Самое необходимое

Стивен Кинг

НЕОБХОДИМЫЕ ВЕЩИ
(NEEDFUL THINGS)

ПОСВЯЩАЕТСЯ КРИСУ ЛЭВИНУ
КОТОРЫЙ ЗНАЕТ ОТВЕТЫ
ДАЛЕКО НЕ НА ВСЕ ВОПРОСЫ,
А ЛИШЬ НА ТЕ,
ЧТО В НИХ НУЖДАЮТСЯ.


Дамы и господа,
уважаемое собрание!
Подойдите ближе
и попрошу внимания.
Я расскажу вам байку -
платить не придется,
Зато, кто поверит -
от души рассмеется.


Стив Ирл, "Змеиный Яд".


Я слышал о тех, кто способен
заблудиться в трех соснах, если, конечно,
тьма такая, что, как говорится,
хоть глаз выколи.


Генри Дэвид Торо "Леший"


Ты уже бывал здесь...

Ну, конечно, бывал. Не может быть сомнений. У меня прекрасная память на лица.

Ну так иди же скорее сюда, давай пожмем друг другу руки. Знаешь, я тебя узнал по походке, еще до того, как разглядел в лицо. Ты выбрал как нельзя более удачное время для возвращения в Касл-Рок. Не правда ли, он неподражаем? Скоро откроется охотничий сезон, и по лесу станут бродить всякие безмозглые идиоты и палить во все живое, что движется и не мелькает оранжевым пятном [Имеются ввиду лесники в опознавательных жилетах или кепи оранжевого цвета (прим. пер.).], а потом выпадет снег, и под ногами развезет и захлюпает, но это случится позже. А сейчас пока стоит октябрь, и мы позволяем своему городу задержать эту пору так долго, как ему заблагорассудится.

Спроси меня, и я отвечу - это самое лучшее время года. Весна здесь, конечно, тоже неотразима, но что до меня, так я любой май на октябрь, не задумываясь, променяю. Западный Мэн - это часть штата, которая на исходе лета превращается в глухомань, отдыхающие покидают свои коттеджи на берегу озера и в верховьях Вью и возвращаются в Нью-Йорк и Массачусетс. Местные уже давно привыкли к их бесконечным приездам и отъездам, два раза в год - привет, привет, привет, пока, пока, пока. Я вовсе не против того, что они приезжают, потому как они привозят с собой накопленные за зиму зелененькие, но и не стану печалиться при расставании, ведь помимо долларов они привозят дурные городские привычки.

Вот об этих дурных привычках я как раз и хотел поговорить - может, присядешь со мной на пару минут? Вот здесь, на ступеньках эстрады нам будет с тобой неплохо. Солнышко пригревает и отсюда, из самой сердцевины Общинной Площади, мы сможем любоваться центром города, он раскинется перед нами как на ладони. Только смотри, не засади занозу, эти ступеньки давно пора бы отциклевать и свежевыкрасить. Это работа Святоши Хью, но он никак за нее не примется. Пьет горькую, видишь ли, и это ни для кого не секрет. Секреты в Касл-Рок хранить умеют и хранят, если очень постараются, а ради Святоши Хью стараться не стоит, так как всем давно известно, что он и работа с давних пор не в ладах друг с другом. О чем это я?

Ах, да. Ты только взгляни на ту штуку - вот это я понимаю, мастерская работа. Такие листовки по всему городу развешаны. Думаю, Ванда Хемфилл (супруг ее, Дон, владелец Супермаркет Хемфилл) сама почти все расклеивала. Сорви-ка вон ту и передай мне, дружище. Да не стесняйся, чего там, кому какое дело будет на эстраде Общинной Площади болтаться такая бумаженция или нет.

Вот это да, здорово закручено! Нет, ты только взгляни! На самом верху пропечатано "ИГРАЛЬНЫЕ КОСТИ И ДЬЯВОЛ". Буквы здоровые, красные, и, глянь-ка, из них дымок крючком завивается. Как будто эту писульку заказным письмом прямехонько из геенны огненной доставили. Ха! Тот кто не знает этого болота, и впрямь решит, что мы все в очереди стоим, чтобы к чертям на сковородку пристроиться. Но ты ведь наверняка знаешь, как все иногда в таких городишках с ног на голову встает. А к Преподобному Вилли сейчас какая-нибудь птичка под одеяло залетела. Можешь не сомневаться. Церкви в таких городишках... да чего там, ты и так все прекрасно сам понимаешь. Они друг за дружку цепляются - как будто - а на самом деле никогда не бывают счастливы вместе. Поначалу все тихо и мирно, а потом вдруг перебранка, и все разбегаются в разные стороны.

На этот раз перебранка была будь здоров, должен тебе сказать. Обиженных тьма-тьмущая. Понимаешь какое дело - католики задумали запустить ночное казино в Доме Рыцарей Колумба, это на другой стороне города. В каждый последний четверг месяца, если я правильно понял, а всю прибыль пустить на ремонт церковной крыши. Ты эту церковь знаешь, мы ее называем Собор Царицы Святой Водицы, наверняка проезжал мимо нее по дороге в город, если, конечно, добираться со стороны Касл-Вью. Симпатичная церквушка, правда?

Идея казино пришла в голову Отцу Брайаму, но дочери Изабеллы подберут все, что плохо лежит. Особенно Бетси Виг. Она, можешь мне поверить, тут же представила себе, как ходит в каком-нибудь из своих черных платьев, из которых все наружу так и прет, жульничает напропалую или рулетку крутит, приговаривая: "Делайте ваши ставки, дамы и господа, делайте ваши ставки". Да все они, я уверен, чуть не полопались от этой идеи. Дел-то на грош, безобидная игрушка, но им кажется, что они всех перехитрят.

А вот Преподобному Вилли это безобидным вовсе не кажется, и считают они все это огромной хитростью" он то есть н его конгрегация. Он истинный Преподобный Вильям Роуз, и всю жизнь недолюбливал Отца Брайана, да и тот, впрочем, к нему никогда целоваться не лез. (Кстати, именно с легкой руки Отца Брайама Преподобного Роуза прозвали "Пароход Вилли", и тот в курсе.)

Короткое замыкание произошло между двумя этими духовными целителями еще раньше, но история с Казино Найт уже походила скорее не на замыкание, а на смертельную схватку. Когда Вилли прослышал о том, что католики собираются провести ночь за игорными столами, он едва крышу не пробил своей крохотной остромакушечной головенкой. Он раскошелился и из собственного кармана заплатил Ванде Хемфилл и ее симпатичному табунчику из кружка кройки и шитья за то, чтобы они поразвесили повсюду эту дребедень насчет игральных костей и дьявола. С тех самых пор наши католики и баптисты чесали друг с другом языками лишь в разделе писем нашей еженедельной газетенки, лязгали зубами, брызгали слюной и посылали друг друга куда Макар телят не гонял.

Вон, посмотри туда и сразу поймешь о чем я толкую. Видишь, бабенка из банка выходит? Это Нэн Робертс, хозяйка закусочной. Нэн самая богатая в нашем городе, с тех пор как старик Поп Меррил приторговывает барахлишком на блошином рынке в небесах. Она была баптисткой еще в те времена, когда Гектор [Герой троянцев в "Илиаде" Гомера (прим. пер.).] пешком под стол ходил. Теперь смотри дальше, навстречу ей шагает верзила Аль Жендрон. Этот парень такой истый католик, что по сравнению с ним сам Папа кошерным покажется. Ирландец Джонни Брайан у него в лучших друзьях. Ну, теперь не пропусти представление! Видал, как они носы вздернули, когда друг дружку узрели? Ха! Разве не умора? Ставлю доллар, что на том самом месте, где они пересеклись, мороз грянул градусов в двадцать. Как говорила моя покойная мамаша, чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не плакало.

Теперь глянь вон туда. Видишь колымагу у входа в видеосалон? Эта машина шерифа, а в ней засел Джон Лапонт. Считается, что он следит за водителями, здесь, в центре города, зона движения с ограниченной скоростью. Школы, дети и все такое прочее. Но я советую тебе прищуриться и приглядеться повнимательнее. Этот тип вовсе не делом занимается, на фотографию зенки пялит. Достал ее из бумажника и любуется. Хоть отсюда и не видать, мне эта картинка известна лучше, чем девичья фамилия матери. Зуб даю, это снимок, который Энди Клаттербук сделал с Джона и Сэлли Рэтклифф на Национальной Ярмарке во Фрайбурге год назад. Джон обнимает Сэлли за плечи, а она держит плюшевого медвежонка, которого он заработал в качестве приза в тире. Они оба на этом снимке так счастливы, что вот-вот лопнут. Но это было тогда, а теперь все иначе. Теперь Сэлли помолвлена с Лестером Праттом, учителем физкультуры в колледже. Этот ярый баптист, впрочем, как и она. Джон еще не оправился после разлуки. Смотри, смотри, вздыхает. Душу себе наизнанку выворачивает. Только человек, который все еще по уши влюблен (или, по крайней мере, так думает), может этакие тяжкие вздохи из себя выдавливать.

Ты никогда не замечал, что неприятности и дурные привычки обычно возникают из ничего? На пустом месте. Могу и пример привести. Вон паренек поднимается по ступенькам к зданию суда. Да нет, не этот, в костюме. Этот - Дэн Китон, наш городской голова. Ты на другого смотри, чернявого, в рабочем комбинезоне. Это Эдди Уорбертон, ночной сторож в нашей мэрии. Понаблюдай за ним и увидишь, что он будет делать. Во! Остановился на верхней ступеньке, оглянулся. Ставлю два доллара, что он глазеет на станцию техобслуживания Саноко. Владелец этой станции Сонни Джекет, и между ними черная кошка пробежала с тех пор, как два года назад Эдди взял у него машину.

Эту машину я хорошо помню. "Хонда Сивик", ничего особенного для любого другого, но не для Эдди, потому как это была первая и единственная новехонькая машинка, которая оказалась у него в руках. Сонни повел себя как последний негодяй и взял за нее гораздо больше того, что она стоила - так говорит Эдди. Уорбертон раздел меня с этой машиной догола - это уже мнение Сонни. Ну, ты знаешь как это бывает...

Короче, Сонни Джекет потащил Эдди Уорбертона в суд, и сначала они поскандалили в зале заседаний, где разбираются жалобы граждан, а потом продолжили уже в коридоре. Эдди кричал, что Сонни обозвал его пустоголовым ниггером, а Сонни вопил, что мол, черта с два, ниггером я его не обзывал, зато все остальное чистая правда. В конце концов оба остались ни с чем. Судья заставил Эдди выложить еще пятьдесят зеленых, и тот верещал, что это чересчур много, а Сонни кричал, что это все равно что ничего. Кончилось все тем, что в новой машине Эдди загорелась проводка и "хонда Сивик" оказалась на свалке, что на Таун Роуд, 5, а Эдди теперь ездит "олдсмобиле" 89-го года, у которого подтекает масло. Эдди уверен, что Сонни известно о пожаре в "хонде" гораздо больше, чем кому-либо другому.

О, господи, грехи наши тяжкие! Вот уж воистину, чем бы дитя ни тешилось...

Ну, кажется в такую жарищу, как сегодня, с тебя хватит. В общем, такова жизнь в маленьком провинциальном городе, будь это Пейтон Плейс, Гроверз Корнерз или Касл-Рок. Люди жуют, пьют и судачат за глаза друг о друге. Живет здесь Слоупи Додд, который всегда держится особняком, потому что ребята дразнят его, несчастного заику. Есть еще Миртл Китон, и если она кажется несколько одинокой и застенчивой, как будто не совсем понимает, на каком свете находится и что вокруг происходит, то только из-за своего мужа (тот самый, которого ты заметил у здания суда позади Эдди), который последние полгода или около этого не в себе. Смотри, какие у нее красные глаза, и веки припухли. Наверняка плакала или плохо спала, а, может, и то, и другое, как думаешь?

А вон идет Линор Поттер, одета, как всегда, с иголочки. Наверняка намылилась в Вестерн Ауто, чтобы узнать, не пришел ли ее заказ - специальное органическое удобрение. У этой женщины вокруг дома растет цветов больше, чем у Картера в аптечке запас печеночных таблеток. Ты бы знал, как она ими гордится! Наши дамы ее недолюбливают, считают гордячкой. Из-за этих ее цветов, валерьянки и нюхательных солей, из-за того, что ей из Бостона каждый месяц присылают семьдесят долларов. Они считают ее гордячкой, и поскольку мы тут с тобой сидим рядышком на этой занозистой ступеньке, я скажу тебе по секрету: я думаю, они правы.

Ничего необычного, скажешь ты, все как у всех. И все же некоторые неприятности у нас в Касл-Рок не такие уж необычные. Сейчас объясню. Все до сих пор помнят Фрэнка Додда, регулировщика, который двенадцать лет назад спятил и стал убивать женщин; не забыли и собаку, которая взбесилась и до смерти искусала Джо Кеймбера и старого бродягу на дороге. Искусала она и нашего доброго старину шерифа, Джорджа Баннермана. Теперь на его месте работает Алан Пэнгборн, и работает на совесть, но в глазах города он никогда не станет тем, кем был для него Верзила Джордж.

Необычно было и то, что случилось с Реджинальдом Мериллом, "Папашей", старьевщиком, который держал магазин, подержанных вещей. Назывался этот магазин очень громко - Центр Изобилия и располагался вон там, напротив, где теперь пустое место. Изобилие это сгорело давненько, но есть люди, которые были тому свидетелями (или во всяком случае так утверждают), и, вылив в себя несколько кружек пива в Мудром Тигре, расскажут, что пожар, который уничтожил Центр Изобилия и унес жизнь самого Папаши Мерилла, был далеко не случаен.

Его племянник Туз говорит, что с дядюшкой незадолго до пожара происходило нечто загадочное - ну, вроде как в "Сумеречной Зоне" [Название кинофильма (прим. пер.).]. По правде говоря, Туз и в глаза не видел как Папаша калоши отбросил, потому как в это время четвертый год барабанил в шошенкской тюряге за грабежи в ночное время. Кстати сказать, у нас тут всегда поговаривали, что Туз плохо кончит. Он еще в школе учился, а уже был самым задиристым из всех мальчишек в городе. Когда он шел по улице в своей кожаной мотоциклетной куртке, обвешанной всякими бряцающими молниями и клепками, и сапогах, подбитых железными подковами, добрая сотня ребятишек, завидев его, перебегала на другую сторону. И все-таки, знаешь, теперь ему верят. Кто знает, может, и вправду что-то странное происходило в тот день с Папашей, а, может, тут больше болтовни за чашкой кофе и куском яблочного пирога у Нэн.

Наверняка здесь все так же, как и там, где ты вырос. Есть люди религиозные, есть светлые личности, есть такие, кого хлебом не корми, дай посплетничать, а кому - поворчать... Да, наверное, и такого сорта таинственная история, которая произошла с Папашей в тот день, когда он расстался с жизнью в своем магазинчике, тоже не редкость, и повсюду будут болтать от чего да почему это случилось. И все-таки, как говорит указатель при въезде в город, Касл-Рок вполне уютное местечко для тех, кто желает здесь родиться и состариться. Солнышко обогревает воду в озере и листья на деревьях, а в ясный день с вершины Касл-Вью вся дорога на Вермонт прямо как на ладони. Летние приезжие поднимают бучу насчет того, что написано в воскресных газетах, и изредка по вечерам в пятницу или субботу происходят рукопашные стычки на стоянке перед Мудрым Тигром (иногда, правда, не или, а и в пятницу, и в субботу), но летние приезжие всегда, в конечном счете, возвращаются домой, и стычкам приходит конец. Рок, как говорится, приличный городок, и когда кто-нибудь оскаливает зубы и навостряет когти, знаешь, что мы говорим? Мы говорим: у него это пройдет. Или: у нее это пройдет.

Генри Бофор, например, бесится, когда Святоша Хью нападает на Рок-Ола, а он это всегда делает, как только напьется... Ну, у Генри это пройдет. Вильма Ержик и Нетти Кобб терпеть не могут друг друга, просто бесятся... У Нетти это пройдет (возможно), а для Вильмы бешенство вообще нормальное состояние. Шериф Пэнгборн все еще скорбит по своим безвременно ушедшим жене и ребенку, что уж, конечно, настоящая трагедия, но у него это тоже пройдет со временем. Артрит Полли Чалмерс не пройдет ни за что на свете, наоборот, он со временем все больше дает себя знать, но она к нему привыкнет и научится с ним жить. Живут же другие.

Мы все время сталкиваемся друг с другом то там, то сям, по поводу и без него, но в целом жизнь течет спокойно. Во всяком случае текла до сих пор. Но я тебе, дружок, должен поведать настоящую тайну, из-за которой я и подозвал тебя, когда увидел, что ты вернулся. Мне кажется, неприятности - настоящие неприятности - у нас впереди. Я их нюхом чую, наплывают с горизонта, словно весенняя гроза, когда небо раскалывается от грома и молний. Дрязги между католиками и баптистами по поводу Казино Найт, жестокость ребятишек, которые дразнят несчастного заику Слоупи, святость Джона Лапонта, горе шерифа Пэнгборна... мне думается, все это покажется детскими забавами по сравнению с тем, что предстоит.

Видишь дом напротив, через Мэйн Стрит? Через три после того места, где когда-то Центр Изобилия стоял? Экий ты, да вон тот, с зеленым тентом над входом. Ну да, верно. "НУЖНЫЕ ВЕЩИ", написано. Черт его знает, что это значит. Ты понимаешь? И я - нет. Но селезенкой чувствую, что беда оттуда грядет. Точно говорю.

Теперь взгляни вон туда. Видишь мальчонку? Вон того, с велосипедом? У него такой вид, как будто ему самый сладостный сон снится из тех, какие когда-либо посещали мальчишек. Вглядись в него повнимательней, парень. Зуб даю, с него все и начнется.

Нет, говорю тебе, я не знаю что именно... И все-таки запомни этого мальчонку. А еще советую тебе побродить по городу, понаблюдать, прислушаться. Сразу поймешь - что-то не так, вот-вот все завертится, и это так же точно, как будто кто-то пообещал.

Я знаю этого паренька, того, что велосипед вперед толкает. Ты тоже, наверное. Его зовут Брайан и как-то там еще. Папаня его ставит рамы и двери то ли в Оксфорде, то ли в Южном Париже.

Не спускай с него глаз, говорю тебе. И вообще, держи ухо востро. Ты уже бывал здесь раньше, но скоро все изменится.

Я это знаю.

Я ЧУВСТВУЮ.

Гроза надвигается.


* * *


Часть первая. Премьера

Глава первая

1

В маленьком городке открытие нового магазина всегда большое событие.

Брайан Раск не придавал этому такого значения, как другие, например его мать. Он слышал, как она чирикала (ты не думай, что я сплетничаю. Говорила она сыну, сплетни - грязное занятие, и я никогда в жизни такого не допущу) по телефону со своей лучшей подругой Майрой Иванc, и происходило это в течение месяца, а то и больше. Первые рабочие появились в старом здании, в котором раньше помещалась контора "Недвижимость и Страхование Западного Мэна" в начале учебного года, и с тех пор там работали. Мало кто доподлинно знал, чем они занимаются; первой их задачей было установить большое витринное стекло, а второй - замазать его мелом.

Две недели назад на входной двери, прямо над пластиковым прозрачным глазком, появилось объявление:

СКОРО ОТКРЫТИЕ!

гласило оно.

"НУЖНЫЕ ВЕЩИ"
НОВЫЙ ТИП МАГАЗИНА
"Вы не поверите своим глазам!"

- Это всего лишь очередной антикварный магазин, - мать Брайана говорила Майре. Кора Раск делала три дела одновременно - сидя на дИванс держала одной рукой трубку, второй то и дело подносила ко рту конфету, вишня в шоколаде, и при этом не отрывала глаз от экрана телевизора, по которому демонстрировали очередную серию "Санта Барбары". - Говорю тебе, обычная антикварная лавчонка, где будут продавать дурацкую американскую мебель начала века и старые никому ненужные телефонные аппараты. Вот увидишь.

Этот разговор происходил сразу после того, как было вставлено и забелено витринное стекло, и в голосе матери звучала такая непоколебимая уверенность, что Брайан решил, будто вопрос полностью закрыт. Ее размышления и предположения казались настолько же бесконечными и неиссякаемыми, как проблемы телевизионных героев "Санта Барбары" и "Городской Больницы".

На прошлой неделе первую строчку объявления на двери поменяли:

ГРАНДИОЗНОЕ ОТКРЫТИЕ!
ПРЕМЬЕРА СОСТОИТСЯ 9 ОКТЯБРЯ!
ПРИВОДИТЕ СВОИХ ДРУЗЕЙ И ЗНАКОМЫХ!

Брайан не так был увлечен событием, как его мать (и кое-кто из учителей; он слышал, как они обсуждали этот вопрос в учительской средней школы Касл-Рок, где он учился), но все же ему было всего одиннадцать лет, а любой здоровый одиннадцатилетний ребенок всегда проявляет интерес ко всему новому. Кроме того, он был совершенно заинтригован названием. "НУЖНЫЕ ВЕЩИ"... Что бы это значило?

В прошлый вторник, возвращаясь домой из школы, он прочитал новую строку объявления, появившуюся взамен старой. По вторникам во второй половине дня он был занят. Дело в том, что Брайан родился с заячьей губой и, хотя благодаря хирургической операции, проведенной когда ему исполнилось семь лет, внешний вид губы был исправлен, все же ему приходилось посещать логопеда. На расспросы взрослых он всегда упрямо твердил, что терпеть не может эти занятия, но на самом деле кривил душой. На самом деле он был глубоко и безнадежно влюблен в мисс Рэтклифф и всю неделю с нетерпением ждал, когда наступит час урока. Вторник в школе тянулся бесконечно, и последние два часа Брайан начинал со сладостным замиранием сердца прислушиваться к тому, что творилось у него в душе. А там в это время уже начинали трепетать крыльями разноцветные нежные бабочки.

С ним вместе исправлением дикции занимались еще четверо детей, и никто из них не жил в том же районе города, что Брайан. Он был этому чрезвычайно рад. После того, как он в течение часа находился в классе с мисс Рэтклифф, компания ему была ни к чему. Он любил ранним вечером брести домой в одиночестве, не спеша толкать велосипед, а не ехать на нем верхом, и мечтать, мечтать о ней, не замечая, как плавно, скользя в воздухе, падают к его ногам желтые осенние листья, позолоченные косыми лучами октябрьского солнца.

Его путь проходил тремя кварталами выше Общинной Площади, по Мэйн Стрит, и в тот день, увидев объявление о предстоящей премьере, он сплющил нос о стеклянную поверхность двери в надежде увидеть, что явилось на смену массивным столам и тоскливо-желтым стенам Недвижимости и Страхования Западного Мэна. Любопытство его не нашло удовлетворения. И дверь, и витрина были наглухо затемнены шторой. Брайан увидел лишь отражение собственной физиономии и сложенных чашечкой ладоней.

В пятницу, 4-го числа, объявление об открытии нового магазина было помещено в еженедельной газете "Призыв", издающейся в Касл-Рок. Объявление было занесено в рамку, а ниже текста были нарисованы ангелочки, стоящие спиной друг к другу и дующие в длинные трубы. Там ничего не говорилось такого, чего нельзя было прочитать в объявлении, прикрепленном к двери магазина присоской: название магазина - "НУЖНЫЕ ВЕЩИ", открытие состоится в десять часов утра 9-го октября и, конечно, "Вы не поверите своим глазам!" Ни единого намека на ассортимент товаров, которыми владелец или владельцы магазина собираются удивлять публику.

Это, похоже, полностью вывело из себя Кору Раск, во всяком случае настолько, что она позвонила подруге Майре утром в субботу, что случалось нечасто.

- Можешь не сомневаться, глазам своим я поверю, - сказала она. - Когда увижу никелированные кровати, которым якобы двести лет, а на самом деле, любой, кто не поленится заглянуть под оборку покрывала, увидит клеймо Рочестер, Нью-Йорк, яснее ясного пропечатанное на раме, я вполне поверю своим глазам.

Майра что-то на это ответила. Кора слушала, вылавливая из консервной банки горошины, по одной или по две, и тут же клала их себе в рот. Брайан и его маленький братишка Шон сидели в гостиной на полу и смотрели по телевизору мультики. Шон был полностью погружен в мир гномов, да и Брайан, по справедливости говоря, не был абсолютно равнодушен к компании маленьких голубых человечков, но ушки он при этом держал на макушке и ни одного слова из телефонного разговора не пропустил.

- То-о-очно! - завопила Кора Раск с еще большим возбуждением и уверенностью, чем обычно, выслушав, видимо, особо острое замечание Майры. - Цены выше крыши и телефоны-перестарки!

Вчера, в понедельник, Брайан катался по центру на велосипеде со своими двумя-тремя приятелями и видел, как над витриной нового магазина подняли темно-зеленый навес, через все поле которого белыми буквами красовалось название "НУЖНЫЕ ВЕЩИ". Полли Чалмерс, директриса пошивочного ателье, стояла на тротуаре, уперев руки в свои восхитительно стройные бока и разглядывала этот тент с выражением то ли восторженного удивления, то ли удивленного восторга.

Брайан, который знал толк в навесах, сам удивлялся и восхищался. Этот навес был новехонький, единственный подобного рода на Мэйн Стрит, и придавал магазину свою особую индивидуальность. Словарный запас Брайана был пока лишен слова "элегантный", но тем не менее он сразу понял, что во всем Касл-Рок подобного магазина еще не было. Навес делал его похожим на какой- нибудь магазин из тех, что показывали по телевизору. Салон "Западные авто" через улицу напротив казался по сравнению с этим новичком аляповатым и провинциальным.

Когда он пришел домой, мама сидела на дИванс, наслаждалась пирогом со взбитыми сливками Литтл Дебби, потягивала диетическую колу и смотрела "Санта Барбару". Его мама всегда пила диетическую колу, когда смотрела послеполуденные сериалы. Брайан не мог понять, зачем она это делает, терялся в догадках, предполагая, что она хочет таким образом смыть впечатление, чтобы оставить место для нового, но спросить в открытую не решался. Она могла раскричаться на него, а когда его мама начинала шуметь, надо было срочно искать надежное укрытие.

- Привет, ма! - сказал он, бросил портфель на полку и достал из холодильника молоко. - Знаешь что? Над новым магазином навес повесили.

- Кто повесился? - послышался ее голос из гостиной. Брайан налил себе молока в стакан и подошел к двери в гостиную.

- На-вес по-ве-си-ли, - повторил он по слогам. - Над новым магазином.

Мама выпрямилась, нашла пульт дистанционного управления и нажала кнопку, убрав звук. На экране Эл и Коринна продолжали обсуждать свои проблемы Санта Барбары в своем излюбленном ресторане "Санта Барбара", но теперь только глухонемой мог догадаться по губам, какие именно проблемы возникли в этот момент.

- Что? - переспросила мама. - В магазине Нужные Вещи?

- Угу, - промычал Брайан, допивая молоко.

- Не глотай слова, - сказала мама, запихивая в рот последний кусок пирога. - Это звучит ужасно. Сколько раз я тебе говорила.

"Столько же раз, сколько объясняла, что разговаривать с полным ртом неприлично", - подумал Брайан, но вслух ничего не сказал. Он с малых лет научился держать язык за зубами.

- Прости, мамочка.

- Что за навес?

- Зеленый.

- Парусиновый или алюминиевый?

Брайан, чей отец торговал отделочными материалами в фирме Дика Перри Обшивка и Двери в Южном Париже, прекрасно понимал о чем речь, но если бы этот навес был выполнен из тех материалов, которые назвала мать, он вряд ли вообще обратил бы на него внимание. Алюминию и парусине грош цена, половина населения Касл-Рок вывешивает такие над своими окнами.

- Ни то, ни другое, - сказал он. - Это какая-то дорогая ткань. Полотно, думаю. И выступает наружу так, что тень оказывается прямо под ним. Круглый, вот такой. - Он показал руками аккуратно, чтобы не разлить молоко, обведя полукруг. - А на краю название написано. Потрясающе, честное слово.

- Ну, черт меня дери!

Именно этой фразой Кора чаще всего выражала самые крайние чувства, охватившие ее, возбуждение или возмущение. Брайан сделал предусмотрительный шаг назад на тот случай, если чувство возникло последнее.

- Как ты думаешь, мама, что это такое? Может быть, ресторан?

- Понятия не имею. - Она потянулась к телефону. Для этого надо было отодвинуть кошку Шипучку, газету с программой телевидения и банку с диетической колой. - Но что-нибудь вульгарное, - это наверняка.

- Мам, а что значит нужные вещи? Может быть это... - Не мешай мне, Брайан, видишь, мамочка занята. В хлебнице есть слоеные языки, возьми, если хочешь, но только один, а то аппетит испортишь.

Она уже набирала номер телефона Майры. И минуту спустя они с превеликим энтузиазмом обсуждали зеленый навес.

Брайан языка не хотел (он очень любил свою маму, но при виде ее вечно жующих челюстей частенько терял аппетит) он сел за кухонный стол, открыл учебник математики и принялся решать заданные на дом задачи. Он был очень способным и трудолюбивым мальчиком, а математика оказалась единственным предметом, по которому он сегодня не успел приготовить задание в школе. Методично передвигая точки в десятичной дроби, а затем производя действие деления, он прислушивался к разговору, который вела по телефону мама. В который раз она говорила Майре, как они приобретут еще один магазин, торгующий пузырьками из-под столетней давности духов и фотографиями чьих-то никому не нужных родственников, и какой это стыд и позор, и как только такие вещи продают и покупают. Слишком много развелось людей, говорила Кора, у которых девиз всей жизни "сделал дело, убегай смело". Когда она говорила о навесе, можно было подумать, что кто-то вознамерился ее обидеть и чрезвычайно в этом преуспел.

Наверное, она предполагала, ей должны были доложить, думал Брайан водя карандашом, отбрасывая и округляя. Точно, так и есть. Ее мучило любопытство, это, во-первых. А на ее любопытство положили, это, во-вторых. Такая комбинация ее может до инфаркта довести. Ладно, скоро она все узнает. А когда это случится, может быть, она и с ним поделится величайшей тайной. А если она снова будет очень занята, тогда он сам поймет из одного из ее послеполуденных телефонных переговоров с Майрой.

Но вышло так, что Брайан получил кучу сведений о Нужных Вещах раньше, чем его собственная мать или кто-либо другой в Касл-Рок.

* * *

2

Он едва ли вспомнил бы весь путь от школы до дому в тот день, накануне открытия нового магазина; он был погружен в мечты, о которых не рассказал бы и под самыми страшными пытками - жги его раскаленными углями или напусти ядовитого паука. В этих мечтах он предложил мисс Рэтклифф пойти с ним на Окружную Ярмарку и она дала согласие.

"Спасибо тебе, Брайан, - говорит мисс Рэтклифф, и он видит, как в ее синих глазах сверкают слезы благодарности, а глаза из синих превращаются в темно-лиловые, совсем как предгрозовое небо. - Я последнее время... мне очень грустно. Видишь ли, я рассталась со своей любовью".

"Я помогу вам забыть его, - говорит Брайан, и голос его звучит уверенно и в то же время нежно. - Но мне бы хотелось, чтобы вы называли меня... Брай".

"Спасибо, - шепотом повторяет она и наклоняется так близко, что он вдыхает аромат ее духов, тонкий и сладостный, как запах полевых цветов. - Спасибо... Брай. И с этих пор, по крайней мере этим вечером, мы будем с тобой просто мальчиком и девочкой, а не учеником и учительницей, и ты можешь называть меня... Сэлли".

Он берет ее руки в свои. Заглядывает в глаза. "Я не ребенок, - говорит он. - Я помогу тебе забыть его... Сэлли".

Она как будто потрясена таким глубоким пониманием, таким неожиданным проявлением мужественности. Пусть ему всего лишь одиннадцать, думает она, но он настоящий мужчина, не то, что Лестер. Она стискивает его пальцы. Их лица сближаются... ближе... еще ближе...

"Нет, - шепчет она и глаза ее теперь так близко и так широко распахнуты, что он вот-вот утонет в них. - Ты не должен, Брай, так нельзя..."

"Можно, крошка", - говорит он и прижимается губами к ее губам.

Проходит минута, две, она отнимает свои губы и нежно шепчет...

- Эй, парень, раскрой зенки, не видишь, куда прешь?!

Вырванный из своих грез, Брайан увидел, что чуть не попал под грузовичок Святоши Хью.

- Прошу прощения, мистер Святоша, - рычит Брайан и лицо его багровеет от ярости. Кто такой этот Хью, чтобы орать на него? Он работал в Департаменте Общественного Труда и считался самым отъявленным грубияном в Касл-Рок. Брайан, прищурившись, смотрел на него в упор. Если только Хью откроет дверцу грузовика, чтобы вылезти, он тут же вскочит на свой велосипед и понесется по Мэйн Стрит с такой скоростью, что только его и видели. Нет никакой охоты проводить целый месяц на больничной койке лишь из-за того, что он размечтался, как пойдет вместе с мисс Рэтклифф на Окружную Ярмарку.

Но у Святоши Хью в этот момент содержимое выпитой бутылки пива уже бултыхалось где-то ближе к выходу, а Хэнк Вильямс Младший пел по радио "Я люблю тебя, я хочу тебя", - поэтому он решил, что не стоит себя утруждать выбиванием какашек из этого пацаненка в такой превосходный день, во вторник.

- Гляди в оба, - только и сказал он, свернув головку второй бутылке и отхлебнув из горлышка. Но взгляд у него при этом был грозный. - В следующий раз и не подумаю тормозить, раздавлю как козявку. Вот тогда узнаешь, сопля зеленая.

Он завел мотор и умчался. Брайан почувствовал непреодолимое (но, к счастью, кратковременное) желание крикнуть ему вслед мамино любимое "Ну, черт меня дери!", - но он только дождался, пока оранжевый, дорожно- ремонтный грузовик свернет на Линден Стрит, и пошел дальше. Мечты о мисс Рэтклифф, увы! были рассеяны до конца дня. Святоша Хью снова вернул его к реальности. Никакой ссоры на самом деле у мисс Рэтклифф с ее женихом Лестером Праттом не было; она по-прежнему носила на пальце небольшое обручальное колечко с бриллиантом и по-прежнему ездила на синем "мустанге" Лестера, пока ее собственный автомобиль находился в ремонте.

Не далее как вчера вечером Брайан видел мисс Рэтклифф и мистера Пратта. Они и их друзья расклеивали листовки насчет игральных костей и дьявола по всем телефонным будкам. И еще они распевали гимны. Правда, католики пришли сразу после того, как они закончили работу, и все сорвали. В общем-то это забавно, некотором роде... но будь Брайан постарше, он бы сумел уберечь листовки, которые мисс Рэтклифф расклеивала своими святыми руками.

Брайан вспомнил ее темно-синие глаза, длинные стройные как у танцовщицы ноги и ощутил то мрачное предчувствие, которое его всегда посещало, когда он вспоминал, что наступит январь, и она поменяет имя Сэлли Рэтклифф, такое замечательно нежное, на Сэлли Пратт. Когда Брайан произносил это сочетание вслух или мысленно, ему сразу представлялась толстая тетка, падающая со ступенек короткого и крутого лестничного пролета.

"И все-таки, - думал Брайан, поднимая велосипед на другой тротуар и направляясь вниз по Мэйн Стрит, - может быть, она еще передумает. Не так уж это невозможно. А Лестер Пратт может попасть в автомобильную катастрофу или у него образуется опухоль мозга, или что-нибудь вроде этого. А то вдруг окажется, что он наркоман, а мисс Рэтклифф ни за что не выйдет замуж за наркомана".

Такие мысли приносили некоторое призрачное умиротворение, но никоим образом не могли изменить тот факт, что появление Святоши Хью прервало мечты на самой высшей точке (он целовал мисс Рэтклифф и уже почти дотронулся до ее правой груди, а происходило это все в Тоннеле Любви на ярмарке). Нет, идея, конечно, была безумная - одиннадцатилетний мальчишка ведет свою учительницу на Окружную Ярмарку. Мисс Рэтклифф, конечно, очень хороша, но ведь и очень стара. Она как-то сама говорила ребятам, которые берут у нее уроки речи, что в ноябре ей исполнится двадцать четыре.

Итак, Брайан аккуратно свернул свои мечты, как сворачивают внимательно прочитанный и очень ценный документ, и положил их на заднюю полку своего сознания, туда, где им положено храниться. Он уже занес ногу, чтобы сесть на велосипед и остаток пути проехать...

Но в это время он как раз проходил мимо нового магазина и его внимание привлекло объявление. Он задержался и прочитал:

ГРАНДИОЗНОЕ ОТКРЫТИЕ!
ПРЕМЬЕРА - 9 ОКТЯБРЯ!
ПРИВОДИТЕ СВОИХ ДРУЗЕЙ И ЗНАКОМЫХ!

Вот именно этого текста, который он уже видел раньше, больше не было. Вместо него висела маленькая табличка и на ней красными буквами по белому было написано:

ОТКРЫТО

Вот только это и было написано:

ОТКРЫТО

Брайан стоял, не сходя с места, зажав между ног велосипед, и чувствовал, как сердце его начинает биться чуть быстрее обычного.

Ты ведь не зайдешь туда, правда? - спрашивал он себя. То есть, если даже он действительно открылся на день раньше, ты все равно туда не зайдешь, так или нет? А почему, собственно, не зайти? - продолжался разговор. Ну... потому, что витрина все еще забелена, а дверь зашторена. И если ты туда пойдешь, с тобой все, что угодно может случиться. Все, что угодно.

Конечно. Например, владельцем этого магазина может оказаться Норман Бэйтс [Герой фильмов ужасов (прим. пер.).] или кто-нибудь вроде него, переоденется в платье собственной матери и будет резать своих клиентов. То- о-оч-но!

Слушай, забудь об этом, говорила часть его сознания, но говорила как- то не слишком уверенно, как будто безнадежно. Как интересно?

А потом вдруг Брайан подумал как скажет об этом маме. Как он скажет? А вот так, между прочим: "Кстати, ма, насчет этого нового магазина Нужные Вещи. Так вот, он открылся на день раньше. Я зашел и посмотрел там все".

Она тогда как нажмет кнопку на дистанционном управлении! Как вырубит звук! Это уж можете поверить. Уж она будет его слушать во все уши!

Эта мысль победила все остальные. Он подставил опору под колеса велосипеда, медленно вошел в тень навеса и ему показалось, что там градусов на десять прохладнее.

Но, взявшись за большую старинного фасона медную дверную ручку, он вдруг подумал, что, может быть, объявление - ошибка. Его скорее всего приготовили на завтрашний день, а кто-нибудь случайно перевернул табличку текстом наружу. Из-за штор не доносилось ни, звука, казалось, там все вымерло.

Но уж раз он зашел так далеко, отступать некуда, и Брайан слегка повернул ручку... а она тут же поддалась. Защелка вышла из паза, и дверь магазина Нужные Вещи открылась.

* * *

3

Внутри было сумрачно, но не темно. Брайан заметил, что установлены лампы дневного света (один из видов работ, которые выполняла Компания Обшивка и Двери Дика Перри), но горели только некоторые из них. Они освещали несколько стеклянных ящиков, расставленных по всему большому валу. Но ящики по большей части были пусты. Лампы высвечивали только немногие, в которых что-то лежало.

Пол, голый и деревянный в бытность Недвижимости и Страхования Западного Мэна, теперь был по всей площади от стены до стены покрыт толстым ковром цвета бургундского. Стены выкрашены белой краской и похожи своей поверхностью на яичную скорлупу. Призрачный свет, такой же белый, как и стены, сочился из замазанного витринного окна.

И все же это ошибка, думал Брайан. Они даже товар еще не завезли. Кто бы ни повесил табличку ОТКРЫТО, сделал это по случайности и так же случайно оставил незапертой дверь. При таких обстоятельствах приличнее всего было бы выйти, закрыть за собой дверь, сесть на велосипед и поехать своей дорогой.

Но уходить ему совсем не хотелось. Он ведь уже находился внутри. Он все видел собственными глазами. Мама будет с ним весь вечер разговаривать, когда узнает об этом. Но самое невероятное было в том, что он не понимал, что именно он видит. Там было полдюжины предметов в витринных ящиках, и лучи света были направлены непосредственно на них - нечто вроде выставки- продажи - но что именно выставлялось на продажу он определить был не в состоянии. Правда, он мог вполне определенно сказать, чего он тут не видел: никелированных кроватей и старых телефонов.

- Алло... - неуверенно произнес он продолжая стоять на пороге. - Есть здесь кто-нибудь?

Он уже собирался покинуть эту чертовщину и захлопнуть за собой дверь, но в этот момент на его оклик отозвался голос:

- Я здесь.

Высокая фигура - на первый взгляд показалось невероятно высокая - появилась в дверном проеме за одной из коробок. Проем был задрапирован темного цвета бархатной гардиной. В одно мгновение Брайана охватил чудовищный страх. Но тут луч света от одной из ламп пролился на лицо пришельца и страх Брайана улетучился. Человек был пожилой, и лицо у него оказалось добрым. Он смотрел на Брайана с интересом и дружелюбием.

- Дверь была незаперта, - начал Брайан, - и я подумал...

- Конечно, незаперта, - сказал высоченный старик. - Я решил провести нечто вроде генеральной репетиции. Вы мой первый посетитель. Входите, друг мой. Входите без страха и умножьте счастливое состояние души, которое вы принесли с собой.

Он улыбнулся и протянул руку. Улыбка оказалась заразительной. Брайан мгновенно почувствовал необъяснимое расположение к владельцу Нужных Вещей. Для того, чтобы пожать протянутую стариком руку, ему пришлось переступить порог и войти внутрь, и он сделал это без доли сомнения. Дверь за его спиной захлопнулась и замкнулась сама по себе. Брайан этого не заметил. Он был в этот момент слишком занят, разглядывал глаза высокого человека, а глаза эти оказались такого же темно-синего цвета, как у мисс Рэтклифф. Они вполне могли быть отцом и дочерью.

Пожатие старика оказалось крепким и уверенным, но не болезненным. И в то же время было в нем что-то не совсем приятное. Нечто... приторное. Даже слишком, пожалуй.

- Очень рад познакомиться, - сказал Брайан. Темно-синие глаза казались подвешенными к лицу старика, словно привокзальные фонари под колпаками.

- Я тоже несказанно рад нашему знакомству, - сказал он, и вот таким образом Брайан Раск познакомился с владельцем магазина Нужные Вещи раньше всех в городе Касл-Рок.

* * *

4

- Меня зовут Лилэнд Гонт, - сказал старик. - А вас?

- Брайан. Брайан Раск.

- Прекрасно, мистер Раск. Поскольку вы мой первый покупатель, я считаю своим долгом установить для вас самую низкую цену на все, что бы вам ни приглянулось.

- Очень вам благодарен, - сказал Брайан, - но боюсь, едва ли смогу что-нибудь приобрести в таком магазине, как ваш. Во-первых, я получу очередную выплату содержания не раньше пятницы, а, во-вторых... - он растерянно огляделся по сторонам, - мне кажется, что ваш товар еще не поступил.

Гонт расплылся в улыбке. Зубы у него были кривые и казались совсем желтыми в тусклом освещении, но все же его улыбка понравилась Брайану. Он, помимо своей воли, ответил на нее.

- Вы абсолютно правы, - сказал Лилэнд Гонт. - Большая часть моего товара, как вы изволили выразиться, поступит не раньше вечера. И все же кое-что любопытное у меня и теперь найдется. Взгляните, мистер Раск, и, может быть, если даже ничего не приобретете, хотя бы выразите свое мнение. Кроме того, у вас наверняка есть мама. Ну, конечно, такой приятный молодой человек, каким являетесь вы, не может быть сиротой. Разве не так?

Не в силах согнать с лица улыбку, Брайан кивнул.

- Верно. Моя мама сейчас дома.

И вдруг ему пришла в голову блестящая мысль.

- Хотите, я приведу ее?

Но в тот момент, когда это предложение слетело с его губ, он уже об этом пожалел. Ему вовсе не хотелось тащить сюда мать. Завтра мистер Лилэнд Гонт будет принадлежать всему городу. Завтра мама вместе со своей распрекрасной Майрой Иванс нападут на него как тигрицы, да и все остальные дамы Касл-Рок не будут стоять в сторонке. Брайан подумал о том, что мистер Лилэнд Гонт уже не будет казаться таким странным и непохожим на других к концу месяца, да какой там, к концу недели. Но теперь он остается таким, какой он есть, и всецело принадлежит ему, Брайану Раску, и Брайану вовсе не хотелось терять эту привилегию.

И поэтому он был невероятно доволен, когда мистер Гонт поднял руку (пальцы у него были очень тонкие, и очень длинные, Брайан даже заметил, что указательный и средний почти одной длины) и отрицательно покачал головой.

- Ни в коем случае, - сказал он. - Именно этого мне бы совсем не хотелось. Ведь она наверняка привела бы с собой подругу, не так ли?

- Да, наверняка, - пробормотал Брайан, вспомнив о Майре.

- А может быть, двух подруг, а то и трех. Не стоит, Брайан, ... можно, я буду вас так называть?

- Конечно! - Брайан был невероятно рад такому взаимопониманию.

- Благодарю. А вы называйте меня мистером Гонтом, только потому, что я гораздо старше, а ни в коем случае не потому, что лучше вас. Согласны?

- Согласен, - Брайан не совсем понял слова насчет "лучше" и "старше", но ему ужасно нравилась сама манера вести разговор, присущая старику. И глаза у него... что за глаза?! Брайан не в силах был оторвать от них взгляда.

- Ну вот и ладненько, - мистер Гонт потер друг о друга свои длиннющие руки, произведя при этом некоторое шуршание. Это шуршание, производимое ладонями мистера Гонта, Брайана чуть с ума не свело, так оно было похоже на змеиное шипение - вот-вот высунет свой ядовитый язык и укусят. - Вы можете рассказать своей маме все, что увидели и показать то, что купили, если, конечно, купите...

Брайан хотел было сообщить мистеру Гонту, что карман его оттягивает огромная сумма в девяносто один цент, но передумал.

- ...она расскажет своим друзьям, - продолжал старик, - а те своим... вы понимаете о чем я, Брайан? Вы будете для меня рекламой гораздо лучшей, чем та, которую может дать местная газета. Это будет даже эффективнее, чем если бы вы ходили по улицам города с бутербродным плакатом [Двусторонний плакат, который перебрасывается через плечи и висит одной стороной на груди, другой - на спине (прим, пер.).], а я бы вам деньги за это платил.

- Ну, раз вы так считаете... - Брайан не имел представления, что такое бутербродный плакат, но решил, что никто и никогда в жизни не заставит его ходить с подобной штуковиной. - С удовольствием посмотрю, что тут у вас есть.

Хоть тут и не на что смотреть, подумал он, но был слишком хорошо воспитан, чтобы произнести это вслух.

- Ну, так смотри, - мистер Гонт широким гостеприимным жестом обвел свои стеклянные коробки. Только тут Брайан заметил, что старик одет в длиннополый красный бархатный пиджак, и подумал, что это, наверное, смокинг, про который он читал в рассказах о Шерлоке Холмсе. Мистер Гонт выглядел в нем очень подтянуто и опрятно. - Добро пожаловать, Брайан.

Брайан медленным шагом двинулся к ящику, ближайшему от двери, и на полпути оглянулся, не сомневаясь, что мистер Гонт следует за ним по пятам, но тот по-прежнему стоял у входа и с кривой усмешкой смотрел ему вслед. Как будто рылся в мозгу у Брайана и обнаружил там недовольство по поводу того, чтобы хозяин ходил за ним хвостом, пока он будет осматривать товар. Большинство хозяев магазинов всегда так поступают, как будто боятся, что ты что-нибудь стибришь или сломаешь, или и то, и Другое.

- Не торопитесь, Брайан, - говорил тем временем мистер Гонт. - Делать покупки - очень приятное занятие, когда не надо торопиться и, наоборот, чрезвычайно раздражает, когда времени в обрез.

- Вы, вероятно, иностранец? - спросил Брайан. Его заинтересовали некоторые обороты его речи, типа "делать покупки" и "в обрез" и напомнили ему одного толстого дурака, ведущего телевизионной программы "Шедевры театрального искусства", которую иногда смотрела мама, когда в программе сообщали, что спектакль будет о любви. - Я из Эйкрона, - сообщил Гонт.

- Это в Англии?

- Это в штате Огайо, - мрачным тоном объяснил он, но тут же обнажил в улыбке свои крепкие неровные зубы.

Брайану стало так смешно, как бывало, когда он смотрел по телеку какие-нибудь юмористические передачи типа "Улыбнитесь". И вообще вся эта история больше смахивала на телевизионное шоу, с оттенком мистики, но отнюдь не страшное. Он расхохотался вслух.

И тут же испугался, что мистер Гонт сочтет его грубияном (скорее всего оттого, что мама вечно ругала его за грубость, так что в результате Брайану стало казаться, что он существует в огромной, невидимой но крепкой, паутине гигантского паука, имя которому "этикет"), но старик рассмеялся вслед за ним. И вот они так от души смеялись дуэтом, и мало-помалу Брайан стал приходить к выводу, что никогда у него еще не было такого интересного и приятного дня, каким должен был стать нынешний.

- Продолжайте свой осмотр, - сказал мистер Гонт, махнув рукой, - мы с вами потом обменяемся впечатлениями.

И Брайан продолжил. В коробке, которая, по его мнению, была достаточно объемной, чтобы выставить напоказ экспонатов двадцать, а то и тридцать, лежало всего пять предметов. Одним из них была трубка. Вторым - фотография Элвиса Пресли в его излюбленном белом спортивном костюме с изображением тигра на спине и в красном шарфе. Король, как его называла мама Брайана, держал у самых своих пухлых губ микрофон. Третьим предметом была камера Поляроид. Четвертым - отшлифованный камень с углублением в самой середине, сверкающей кристаллическими осколками. Пятый предмет - кусок деревяшки - был размером не более указательного пальца Брайана. Он кивнул на кристалл.

- Это кусок застывшей лавы, да?

- Вы очень образованный молодой человек, - похвалил Гонт. - Именно так. У меня есть этикетки к большинству из экспонатов, но они еще не распакованы, как впрочем и большая часть товара. Мне придется работать в поте лица, чтобы успеть к завтрашнему открытию.

Но, судя по тону, его это обстоятельство вовсе не волновало, и он оставался на своем месте, не сдвинувшись с него ни на шаг, и вполне уверенный в себе.

- А это что такое? - Брайан указал на деревяшку. Ему казался такой предмет достаточно странным даже для маленького провинциального магазина. Ему все больше и больше нравился Лилэнд Гонт, но с таким товаром он едва ли долго сможет продержаться в Касл-Рок. Если уж вы решились заняться торговлей такими предметами, как трубки, фотографии Короля и куски дерева, вам надо это делать в Нью-Йорке, так считал Брайан... во всяком случае в этом его убедили многие просмотренные кинокартины.

- А, это очень интересный предмет, - сказал мистер Гонт. - Разрешите мне вам его показать. Он пересек комнату, обошел стеклянный ящик с обратной от Брайана стороны - и, достав из кармана брюк огромную связку ключей, выбрал из нее нужный, даже не удосужившись взглянуть. Открыв ящик, он осторожно вынул оттуда деревяшку. - Дайте вашу руку, Брайан.

- А, может быть, не стоит? - с сомнением пробормотал он. Родившись и получив воспитание в городе, существовавшем за счет туризма, он побывал во многих сувенирных лавках и запомнил стишок, который там любили писать на ярлыках товара, наизусть:

Подержите, если хотите

Полюбуйтесь, - но набалуйтесь,

А если разбили, - значит, купили.

Он представил себе разгневанное мамино лицо, когда он сломает эту деревяшку, или, как там она называется, и сообщит, что она стоит пятьсот долларов, о чем не преминет доложить мистер Гонт с уже не столь дружелюбным выражением лица.

- Почему не стоит? - брови старика удивленно поползли вверх и слились в одну прямую пушистую линию над переносицей.

- Я очень неловкий, знаете ли.

- Ерунда, - уверенно заявил мистер Гонт. - Мне приходилось встречать неловких юношей, вы не из той породы. - И он уронил деревяшку в подставленную ладонь Брайана. Брайан разглядывал странный предмет у себя в руке и не понимал, как он там очутился. Он не помнил, чтобы протягивал руку.

На ощупь предмет не был похож на дерево, он скорее напоминал...

- Как будто камень, - с сомнением произнес он вслух и поднял глаза на Гонта.

- И дерево, и камень одновременно, - сказал старик. - Окаменевшее дерево.

- Окаменевшее, - повторил Брайан и, пристально разглядывая предмет, осторожно провел по нему пальцем. Он был гладкий и заскорузлый одновременно. Прикосновение к нему было не слишком приятные. - Он, наверное, очень старый.

- Более двух тысяч лет, - хмуро буркнул мистер Гонт.

- Ничего себе! - воскликнул Брайан, подпрыгнул и чуть не выронил деревяшку. Тогда он крепко стиснул кулак, чтобы не позволить ей выпасть... и тут же почувствовал болезненную ломоту в суставах. Нет, не ломоту... а что? Как будто в глазах темнеет? сознание пропадает? Нет, гораздо хуже. Как будто часть его самого отделилась и умчалась в неизвестном направлении.

Он видел, что мистер Гонт с интересом наблюдает за ним, и глаза его увеличиваются до размера блюдца. Но все же состояние прострации, охватившее Брайана, нельзя было назвать пугающим. Оно было скорее волнующим и уж гораздо более приятным, чем ощущение, появившееся от прикосновения к гладкой поверхности предмета.

- Закройте, глаза, Брайан, - предложил мистер Гонт. - Закройте глаза и скажите мне, что вы чувствуете.

Брайан закрыл глаза и стоял несколько мгновений неподвижно, вытянув правую руку с зажатым в кулаке куском непонятно чего. Он не видел, как верхняя губа мистера Гонта приподнялась, обнажив желтую полоску кривых зубов, и на лице появилось выражение удовлетворения и предвкушения. Он почувствовал слабое движение, нечто вроде вращения штопора. А потом возник звук, быстрый и легкий: плюх... плюх... плюх... Ему знаком этот звук. Это...

- Лодка! - воскликнул Брайан, счастливый от собственной догадки, и широко распахнул глаза. - Я как будто в лодке!

- Неужели? - спросил мистер Гонт, но Брайану показалось, что голос его доносится издалека, из невероятно далекого далека.

Ощущение усиливалось; теперь ему казалось, что он взмывает и опускается вместе с волнами. Высоко в небе кричат птицы, а гораздо ближе - животные: мычат коровы, кукарекают петухи, рычит какая-то огромная кошка, но рычит не от ярости, а от тоски. В одно единственное мгновение он почувствовал себя в лесу (в том самом лесу, частью которого, он теперь в этом не сомневался, была когда-то деревяшка, зажатая в его руке), ему показалось, что он ступает по мягкому мху, и ноги его обуты не в кроссовки фирмы Конверс, а в нечто вроде сандалий и...

А потом все исчезло, оставив небольшую яркую точку, какая возникает на экране, когда выключаешь телевизор, но вскоре и она пропала. Он открыл глаза, дрожащий и возбужденный.

Он с такой силой сжимал кулак, что теперь, когда надо было отдать деревяшку, пальцы разжимались с огромным трудом, и суставы скрипели словно ржавые дверные петли.

- Ну и ну! - скорее выдохнул, а не произнес Брайан.

- Неплохо, правда? - весело откликнулся мистер Гонт и ловко вытянул своими тонкими пальцами деревяшку с ладони Брайана, как опытный хирург вытаскивает занозу. Он вернул предмет на место и снова запер стеклянный ящик.

- Неплохо, - тихим эхом откликнулся Брайан не в силах вернуть полный голос. Он наклонился, чтобы еще разок внимательно разглядеть деревяшку. Ладонь, только что сжимавшая ее, все еще покалывало. Что это были за ощущения? Раскачивание палубы, плеск волн о борт, мох в лесу под ногами... Все это осталось с ним, хотя он догадывался (и это было на, самом деле грустно), что скоро все пройдет, как проходят сны.

- Тебе известна история Ноя и его ковчега? - спросил мистер Гонт.

Брайан нахмурился. Он, конечно, знал, что это из Библии, но не твердо, так как частенько смывался с воскресных служб, да и с вечерних занятий Закона Божьего тоже.

- Кажется, это что-то вроде лодки, которая обошла весь мир за восемьдесят дней? - неуверенно произнес он. Мистер Гонт усмехнулся.

- Что-то вроде, Брайан, очень даже вроде. Так вот, этот кусок деревяшки - предположительно обломок Ноева ковчега. Безусловно, я не могу так заявить во всеуслышанье, потому что люди скажут, что я самый гнусный жулик из всех. Сейчас в мире сыщется четыре тысячи человек, пытающихся продать подобные куски дерева, настаивая на том, что они с ковчега, а еще столько же уговаривают доверчивый люд, что их деревяшки прямиком с креста, на котором распяли Иисуса. Но я могу утверждать, что моей деревяшке, действительно, две тысячи лет, потому как ее подвергли химическому анализу, и я могу с полным правом настаивать на том, что она появилась у нас со Священной земли, хотя обнаружили ее на горе Арарат, а не на горе Борам.

Большая часть этого монолога прошла мимо ушей Брайана, но осталось одно:

- Две тысячи лет! - прошептал он. - Вот это да! Вы уверены?

- На сто процентов, - ответил мистер Гонт. - У меня есть справка из лаборатории, где этот кусок дерева был подвергнут химическому анализу. Но, знаешь, по секрету скажу, я в самом деле уверен, что это обломок Ноева ковчега. - Он еще раз пристально посмотрел на деревяшку за стеклом, а потом перевел взгляд своих блестящих синих глаз на Брайана. И, в который раз, Брайан словно к полу прирос под этим взглядом. - В конце концов гора Борам находится всего в тридцати километрах от горы Арарат, ворона долетит" а относительно последней стоянки корабля, какой бы большой он ни был, всегда делается много исторических ошибок, поскольку рассказы передаются из уст в уста в течение многих поколений, пока один из них не осядет окончательно на бумаге. Разве я не прав?

- Да-а-а, - протянул Брайан. - Вполне логично.

- И, кроме того, он дает удивительные ощущения, когда оказывается в руке, правда?

- Это точно.

Мистер Гонт улыбнулся и взъерошил волосы на голове Брайана, разрушив напряженную обстановку.

- Ты мне нравишься, Брайан. Вот бы все мои посетители были так готовы к чудесам, как ты. Жизнь была бы куда проще для бедных торговцев, подобных мне, если бы так был устроен мир.

- Сколько... сколько будет стоить такая вещь как эта? - спросил Брайан. Он показал на деревяшку пальцем, который все еще не слишком легко сгибался. Только теперь он стал осознавать, насколько глубоким оказалось впечатление. Так бывает, когда приложишь к уху раковину и слушаешь шум прибоя... но на этот раз ощущение было гораздо сильнее и объемнее. Ему страстно хотелось, чтобы мистер Гонт разрешил еще раз подержать деревяшку, но он не осмеливался попросить, а тот не предлагал.

- А вот это, - сказал мистер Гонт, подперев пальцами подбородок Брайана и глядя ему в глаза, - это будет зависеть от покупателя. Сколько захочет дать за эти прекрасные товары, а именно такие они и есть, покупатель? Сколь бы ты дал, Брайан?

- Н-не знаю, - промычал Брайан, думая о девяносто одном центе, мирно отдыхавшем в его кармане. И вдруг выпалил: - Много!

Мистер Гонт откинул назад голову и от души расхохотался. И тогда Брайан понял, что ошибся насчет этого человека. На первый взгляд, когда он только вошел в магазин, ему показалось, что мистер Гонт седой. Теперь же он увидел, что серебрятся лишь виски. "Видимо, он тогда стоял под одной из ламп", - подумал Брайан.

- Ну что ж, наша беседа была чрезвычайно увлекательной, но, к сожалению, у меня действительно много дел, которые нужно успеть переделать до десяти утра...

- Безусловно, - Брайан был все же достаточно хорошо воспитан, чтобы понять намек. - Мне тоже пора идти. Простите, что отнял у вас столько времени...

- Нет, нет, нет, ты меня не понял! - мистер Гонт положил свою длинную узкую кисть на плечо Брайану. Тот сразу же сбросил ее, взмолившись в душе, чтобы такое поведение не показалось хозяину невежливым. Но даже если оно и было таковым на самом деле, он все равно бы так поступил. Это было сильнее его - рука мистера Гонта показалась ему необычайно жесткой и неприятной. Вернее, она была до удивления похожа на поверхность той самой деревяшки, то ли обломка Ноева ковчега, то ли еще Бог знает чего. Но мистер Гонт был в этот момент настолько озабочен тем, чтобы его самого не сочли невоспитанным, что не заметил неприязненного жеста Брайана. - Я просто хотел сказать, что, вероятно, нет смысла показывать тебе все остальные товары, которые уже выставлены на продажу. Ты видел из них все самое интересное. Зато у меня есть много других предметов, которые я еще не успел разложить по местам, но прекрасно знаю и помню наперечет, даже без помощи списка. Может быть, у меня найдется что-нибудь такое, что могло бы тебе прийтись по душе. Чего бы ты хотел Брайан?

- Мотоциклетные очки, - сказал Брайан. Вот так всегда, как только его просят сказать, чего бы ему хотелось больше всего, он не может вспомнить. А ведь если подумать как следует, желаний у него пруд пруди.

- Не надо долго думать, - сказал мистер Гонт. Голос его звучал непринужденно, но во взгляде колких глаз непринужденности не было и следа. Напротив, он пристальнее обычного изучал лицо Брайана. - Итак, я спрашиваю: Брайан Раск, чего бы тебе хотелось больше всего на свете в данный момент? Отвечай немедленно и не задумываясь.

- Сэнди Куфэкс, - как и требовалось, не задумываясь, брякнул Брайан. Когда незапамятная деревяшка оказалась зажатой у него в кулаке, он не мог вспомнить, чтобы протягивал к ней руку, так и теперь, он не представлял себе, что ответит на вопрос мистера Гонта, но как только ответ сорвался с его губ, он уже был абсолютно уверен в том, что выбрал его правильно и точно.

* * *

5

- Сэнди Куфэкс, - задумчиво повторил мистер Гонт. - Надо же, как интересно.

- Ну, не самого Сэнди Куфэкса, - сказал Брайан. - А его бейсбольную карточку.

- Когда он был с командой "Везунчиков" или "Насмешников"?

Брайану и присниться не могло, чтобы этот день стал еще удачнее, чем оказался, но он таким стал. Мистер Гонт разбирался в бейсбольных карточках так же замечательно, как в деревяшках и камнях. Потрясающе, просто потрясающе.

- С "Везунчиками".

- Значит, тебя интересует его карточка, когда он был среди начинающих, - в голосе мистера Гонта явно прозвучало разочарование. - Боюсь, что не в силах тебе в этом помочь, но...

- Нет, - торопливо перебил Брайан. - Не 1954 года, а пятьдесят шестого. Мне именно такую хотелось бы иметь. У меня коллекция бейсбольных карточек 1956 года. Папа увлек меня. Это ужасно интересно, но среди них есть всего несколько действительно ценных - Эл Кэлайн, Мел Парнелл, Рой Кампанелла, вот такие ребята. У меня уже их больше пятидесяти. Включая Эл Кэлайна. Он мне обошелся в тридцать восемь долларов. Мне пришлось в такие долги залезть, чтобы его получить...

- Могу себе представить, - сказал мистер Гонт с улыбкой.

- Так вот, как я уже говорил, большинство карточек пятьдесят шестого года не слишком дорогие - пять долларов, семь, иногда десять. Но с Сэнди Куфэксом да еще в хорошем состоянии стоит девяносто а то и сто долларов. Он тогда еще не был звездой, но должен был ею стать наверняка, и это случилось, когда еще "Проныры" играли в Бруклине. Их тогда называли "Бомжами". Так, во всяком случае, папа говорит.

- Твой папа прав на все двести процентов, - сказал мистер Гонт. - Мне кажется, среди моих товаров найдется кое-что, что бы могло тебя осчастливить, Брайан. Подожди-ка.

Он скрылся за шторой и оставил Брайана у ящика с деревяшкой, камерой Поляроид и фотографией Короля. Переминаясь с ноги на ногу, он сгорал от надежды и нетерпения. При этом сам себя уговаривал: даже если у мистера Гонта действительно окажется карточка Сэнди Куфэкса, когда он играл за "Везунчиков" в пятидесятых годах, то наверняка это будет какой-нибудь пятьдесят пятый или пятьдесят седьмой. А даже, предположим, и та, которая ему позарез необходима, датированная пятьдесят шестым годом? Что из того? Что это ему даст, если в кармане позвякивает всего девяносто один цент?

Ну и что ж, я ведь могу хотя бы на нее посмотреть, разве нет, думал Брайан. Ведь за "посмотреть" денег не берут, правда? Это было еще одно любимое выражение мамы.

Из соседней комнаты, вход в которую был завешан шторой, доносился шорох переворачиваемых картонных коробок и глухой стук, когда они падали на пол.

- Еще минутку, Брайан, - послышался слегка задыхающийся голос мистера Гонта. - Я прекрасно помню, здесь где-то была коробка из-под ботинок...

- Не стоит так из-за меня беспокоиться, мистер Гонт, - крикнул в ответ Брайан, моля в душе всех богов, чтобы мистер Гонт беспокоился ровно столько, сколько это было необходимо.

- Может, эта коробка среди тех, которые еще не доставили? - размышлял вслух хозяин магазина. Сердце Брайана упало. - Да не может этого быть, - размышления вслух продолжались. - Я ведь точно помню... Стоп! Вот она!

Сердце Брайана подскочило, нет, какой там, взвилось. Оно парило высоко-высоко и сладостно замирало.

Мистер Гонт появился из-за шторы. Волосы его были взлохмачены, и один из лацканов смокинга запачкался. В руках картонка из-под кроссовок фирмы Эйр Джордан. Он сел на прилавок и снял крышку. Брайан стоял по его левую руку и заглядывал внутрь. Коробка была доверху заполнена бейсбольными карточками, аккуратно упрятанными каждая в свой целлофановый пакетик так же, как в Магазине Бейсбольных Карточек в Северном Конвее, Нью Хемпшир, где он неоднократно покупал свои сокровища.

- Я думал найти список товаров, но, к сожалению... - говорил в это время мистер Гонт. - И все же мне достаточно хорошо известно, что имеется в наличии - это ключ к тому, чтобы шли дела, когда продаешь всего понемногу. И я был абсолютно уверен, что видел...

Он замолчал на полуслове и стал быстро перебирать карточки.

Брайан безмолвно, словно окаменев, смотрел, как они мелькали. У того типа, который держал Магазин Бейсбольных Карточек, была, по выражению папы, настоящая "ярмарка", но там не было и сотой доли того, что хранилось в этой маленькой картонке из-под кроссовок. Этикетки от жевательного табака с фотографиями Тай Кобба и Пай Трэнора, этикетки от сигарет со снимками Бейба Рута и Дома Димаджио и Большого Джорджа Келлера и даже Хирама Диссена, однорукого питчера, который играл за команду "Белых Носков" в сороковые годы. "ЛАКИ СТРАЙК ГРИН УШЕЛ НА ВОЙНУ", было написано на большинстве из сигаретных этикеток. И там же, одного лишь взгляда достаточно, чтобы узнать, широкоскулое надменное лицо над вырезом питтсбургской форменной футболки...

- Господи, да ведь это Хонус Вагнер, - Брайан чуть не задохнулся. Сердце трепыхалось, как маленькая птичка, случайно попавшая в горло и застрявшая там. Редчайшая бейсбольная карточка во всей вселенной!

- Да, да, - рассеянно бормотал мистер Гонт. Его длинные пальцы с невероятной скоростью перебирали карточки, и лица из другой эпохи одно за другим возникали под пластиковой оболочкой; люди, которые забивали мячи, отбивали мячи, прикрывали базу, герои великой, канувшей в лету золотой эпохи, нити от которой протянулись к душе ребенка и сплели веселую паутину мечты. - Всего понемногу, вот как можно добиться успеха в бизнесе, Брайан. Разнообразие, удовольствие, удивление исполнение желаний... вот из чего складывается счастливая жизнь... Я не даю советов, а если бы и давал, едва ли стоило бы им следовать, Брайан... так, сейчас посмотрим... где-то... где-то... А!

Он вытянул из самой середины карточку таким изысканно-легким движением, каким чародей показывает свои фокусы, и вложил ее с победоносным видом в руку Брайану. Это был Сэнди Куфэкс. Это были "Везунчики-56". И там был автограф.

"Моему доброму другу Брайану с наилучшими пожеланиями, Сэнди Куфэкс", - прочел Брайан замогильным шепотом. Больше он уже ничего не мог сказать.

* * *

6

Он смотрел на мистера Гонта, беззвучно шевеля губами.

Старик улыбнулся.

- Я ничего не подстраивал, Брайан. Это просто совпадение... но очень приятное совпадение, правда?

Не в силах вымолвить ни слова, Брайан лишь коротко кивнул. Пластиковый конверт с бесценным грузом сверхъестественной тяжестью оттягивал ему руку.

- Вытаскивай, - предложил мистер Гонт. Когда Брайан усилием воли заставил себя заговорить, голос его изменился до неузнаваемости. Такой голос мог скорее принадлежать тяжело больному старику.

- Я не смею... - пробормотал он.

- Ну ладно, я сам, - сказал мистер Гонт, забрал у Брайана карточку и вынул ее из конверта, подцепив своим тонким пальцем с тщательно наманикюренным ногтем.

Он положил карточку Брайану на раскрытую ладонь, и тот увидел царапины, которые, несомненно, принадлежали перу Сэнди Куфэкса, которым он расписывался. Там было два имени. Одно напечатано полностью - Сэнфорд Куфэкс, а второе - его личное, живое, Сэнди Куфэкс. И, конечно, оно было в тысячу раз лучше, потому что оно было настоящее. Сэнди Куфэкс держал эту карточку в руках и собственноручно поставил свой автограф. Собственноручно - это значит собственной рукой, а автограф - это значит свое собственное имя. Волшебное имя.

Но там было еще одно имя - имя Брайана. Какой-то мальчик, его тезка, стоял перед началом игры на Эббетс Филд и всамделишный Сэнди Куфэкс, молодой и сильный, когда все его подвиги и слава были еще впереди, взял в руки эту карточку, может быть, еще хранившую приторный запах розовой жвачки, и поставил на ней свое имя... и мое тоже, подумал Брайан.

И тут неожиданно вернулись ощущения те, которые он испытывал, когда сжимал в кулаке окаменевшую деревяшку. Только на этот раз ощущения были гораздо глубже. Гораздо! Аромат свежеподстриженного травяного газона. Сочный шлепок биты по бейсбольному мячу. Вопли и гогот болельщиков.

- Здравствуйте, мистер Куфэкс, не могли бы вы подписать мне карточку?

Узкое лицо. Карие глаза. Темные волосы. Рука взлетает вверх, сдирает с головы бейсбольное кепи и почесывает козырьком голову прямо над тем местом, откуда начинают расти волосы, у самого лба. Затем кепи водворяется на место.

- Конечно, малыш. - Он берет карточку. - Как тебя зовут?

- Брайан, сэр. Брайан Сигин.

Скрип, скрип, скрип пером по карточке. И вот чудо: на бумаге расцветают волшебные слова.

- Хочешь стать бейсболистом, Брайан? - вопрос звучит как поэма, а говорит он, не поднимая головы от карточки; держит ее своей огромной правой ручищей и пишет левой, той самой левой, которая очень скоро станет великой и знаменитой.

- Да, сэр.

- Тогда тренируйся, - и он возвращает карточку.

- Да, сэр.

Но он уже уходит, а потом пускается ленивой рысцой в сторону, к раздевалке, и его тень трусит рядом...

- Брайан, Брайан?

У него под носом щелкают пальцы, пальцы мистера Гонта. Брайан возвращается в действительность и видит, что мистер Гонт с любопытством наблюдает за ним.

- Ты где был, Брайан?

- Простите, - бормочет Брайан и неотвратимо краснеет. Он понимает, что карточку надо вернуть, вернуть немедленно и сразу уйти, но не в силах этого сделать. Мистер Гонт смотрит прямо ему в глаза, нет, еще глубже, в самый мозг, и Брайан не в силах отвести взгляд.

- Итак, - мягко произнес мистер Гонт. - Будем считать, Брайан, что ты покупатель. Сколько бы ты заплатил за эту карточку?

Отчаяние тяжелым каменным надгробием опустилось на его душу.

- У меня всего...

Левая рука мистера Гонта взлетела крылом.

- Шшш! - строго произнес он. - Прикуси язык! Покупатель никогда не должен сообщать продавцу, сколько у него денег. Это то же самое, что вывернуть перед ним бумажник наизнанку или высыпать на пол содержимое карманов. Если не можешь соврать, молчи. Это первое правило честной торговли, Брайан, мой мальчик.

Глаза его - такие огромные и темные! Брайану казалось, что он плавает в них.

- Оплата за эту карточку делится пополам, Брайан. Половинка, еще половинка. Одна из них - это наличные. Другая - услуга. Ты меня понимаешь?

- Да, - прошептал Брайан. Ему снова казалось, что он очень далеко. Далеко от Касл-Рок, от магазина Нужные Вещи, вдали от самого себя. И единственное, что походило на реальность в этом далеком мире, были глаза мистера Гонта, огромные и темные.

- Цена наличными за эту фотографию Сэнди Куфэкса с его автографом - восемьдесят пять центов, - сказал старик. - Как ты считаешь, это справедливо?

- Да, - сказал Брайан, и собственный голос тоже показался ему отдаленным и неестественно тонким. Он чувствовал, как постепенно уменьшается в росте, удаляясь, удаляясь... и приближаясь к тому месту в пространстве, где любые воспоминания о реальности рассеиваются.

- Хорошо, -произнес ласковый голос мистера Гонта. - Наш торг идет в нужном направлении. Теперь, что касается услуги... Тебе знакома женщина по имени Вильма Ержик, Брайан?

- Вильма? Конечно, - ответил он из своей сгущающейся тьмы. - Она живет в том же квартале, что и мы, только с другой стороны.

- Верно, так оно и есть, - согласился мистер Гонт. - А теперь слушай внимательно, Брайан. - Вероятно, он продолжал говорить, но Брайан не мог понять что именно.

* * *

7

Когда Брайан пришел в себя, мистер Гонт его уже самым вежливым образом выпроваживал за дверь, на Мэйн Стрит, неустанно повторяя, как он был рад знакомству и как он надеется, что Брайан непременно сообщит маме и всем своим друзьям, что он нашел здесь теплый прием и порядочное отношение.

- Конечно, - отвечал Брайан. Он чувствовал некоторую растерянность, но вместе с тем такую приятную легкость, как будто только что проснулся после освежающего полуденного отдыха.

- Приходи еще, - были последние слова мистера Гонта перед тем как захлопнулась дверь. Брайан смотрел на нее. На табличке, висевшей на двери, было написано ЗАКРЫТО.

* * *

8

Брайану казалось, что он провел в Нужных Вещах долгие часы, но циферблат на фасаде банка показывал лишь десять минут четвертого. То есть он пробыл там всего двадцать минут, даже меньше. Он уже занес ногу, чтобы оседлать велосипед, но передумал и, прислонив руль к животу, запустил руки в карманы штанов. Из одного он выудил шесть сверкающих медных монет. Из другого - бейсбольную карточку с фотографией Сэнди Куфэкса него автографом.

Значит, они действительно совершили сделку с мистером Гонтом, но никакие силы Господние не могли его заставить вспомнить, как это все произошло. Единственное, что всплывало в памяти - имя Вильмы Ержик.

"Моему доброму другу Брайану с наилучшими пожеланиями, от Сэнди Куфэкса".

Какова бы ни была совершенная им сделка, она того стоила. Карточка вроде этой стоила всего на свете. Брайан аккуратно вложил ее в рюкзак, чтобы не дай Бог не помялась, и, сев на велосипед, помчался домой. Всю дорогу он улыбался.


* * *


Глава вторая

1

Когда в маленьком городке Новой Англии открывается магазин, жители, какими бы наивно-провинциальными они ни были, неожиданно проявляют такую широту взглядов, какой не снилась их братьям, населяющим крупные столичные города. В Нью-Йорке и Лос-Анджелесе новая галерея может привлечь небольшую группу потенциальных спонсоров и нескольких зевак, которые соберутся, чтобы поглазеть, как перережут ленточку у входа, открытие нового клуба, возможно, даже образует очередь любопытных и баррикады из полицейских с рациями и дубинками наготове, а также отряда суетливых репортеров со своей громоздкой фототехникой. Будет возбужденное обсуждение среди театралов и киноманов перед и после премьеры на Бродвее, вне зависимости от того, вызовет ли она бурю восторженных аплодисментов или дождь из гнилых помидоров и тухлых яиц.

Если же новый магазин открывается в провинциальном городе, вы не увидите перед входом ни нетерпеливой толпы, ни стройной молчаливой очереди. Жалюзи подняты, двери открыты, но посетители приходят и уходят поодиночке или парами и с таким выражением лиц, которое можно определить только как полное безразличие (если, конечно, судьей станет сторонний наблюдатель), а соответственно и посулить крушение всех планов и надежд на скорейшее обогащение незадачливому владельцу.

Но кажущееся равнодушие лишь прикрывает живейшее нетерпение и безграничный интерес. Кора Раск и Майра Иванс были не единственными женщинами в Касл-Рок, проводившими долгие часы у телефонных аппаратов, обсуждая предстоящее открытие Нужных Вещей задолго до самого события. Но такой интерес и нетерпение ни в коей мере не нарушают общепринятой манеры поведения. Некоторые вещи Делать Не Принято, во всяком случае не в рамках тесного общинного существования, которое присуще янки, проживающим к северу от Бостона. Подобное общество девять месяцев в году варится в густой вязкой каше созерцания собственного пупа, и считается неприличным проявлять слишком большой интерес, тем более сразу, или каким бы то ни было способом обнаружить свои эмоции, если они переходят грань, скажем, мимолетного любопытства.

Посещение нового магазина в маленьком городе и великосветского приема в большом требует от желающих принять в этих событиях участие одних и тех же усилий, для того и другого существуют правила - негласные, суровые и на удивление одинаковые. Первое и основное - ни в коем случае не приходить первым. Безусловно кому-то приходится нарушать это правило, иначе вообще никто бы не пришел, но новый магазин обречен оставаться безлюдным в течение минут двадцати после того, как табличка на двери с надписью ЗАКРЫТО повернется своей обратной стороной, и любой, кто пожелает, прочтет на ней слова противоположного значения: ОТКРЫТО. Осведомленный наблюдатель может смело держать пари, что первыми посетителями окажется группа женщин - они появятся дуэтом, трио, а скорее всего квартетом.

Второе правило - первооткрыватели должны, демонстрировать такую изысканность манер, которая будет граничить с ледяным равнодушием. Третье - ни в коем случае не рекомендуется при первом посещении впрямую расспрашивать владельца магазина о его происхождении и личной жизни, а тем более требовать документального подтверждения ненароком полученных фактов. Четвертое - непозволительно приносить с собой и дарить традиционных сувениров, обозначающих гостеприимство, а именно, пирогов и печенья домашнего приготовления. И, наконец, последнее, пятое правило, должно соблюдаться с той же неукоснительностью как и первое - категорически воспрещается приходить последним.

Величественный гавот - который можно было бы назвать Танцем Маленьких Первооткрывательниц - охватывает период от двух недель до двух месяцев и ни в коем случае не исполняется, если новое дело открывает кто-либо из постоянных жителей города. Последнего рода событие будет скорее походить на обязательный семейный ужин - вполне свойский, доброжелательный и невероятно скучный. Но если торговец прибыл Оттуда (это слово употребляется всегда и произносится так, чтобы отчетливо слышалась заглавная буква). Танец Маленьких Первооткрывательниц будет исполнен настолько же неизбежно, как неотвратима сама смерть, и безусловен закон всемирного тяготения. Как только церемония испытания на прочность завершается (причем в газетах об этом не сообщают, но каким-то образом все в курсе), случается одно из двух: или процесс торговли нормализуется и удовлетворенные покупательницы торопятся принести запоздалые дары своего кулинарного искусства вместе с устными приглашениями Заходите, Будем Рады, или новый магазин прекращает свое существование. В таких городах, как Касл-Рок, о небольшом вновь открытом деле начинают говорить как о безнадежном на недели, а то и месяцы до того, как сам злополучный Бизнесмен сообразит что к чему.

И все же была в Касл-Рок одна женщина, которая не следовала таким неукоснительным, как они всем казались, правилам. Это Полли Чалмерс, заведующая пошивочным ателье Шейте Сами. От нее вообще трудно было ожидать общепринятого поведения. Полли Чалмерс женское население Касл-Рок (и часть мужского тоже) считало Эксцентричной Особой.

Полли не оставляла без работы добровольных общественных обвинителей Касл-Рок. Во-первых, никак не удавалось решить наиважнейший вопрос: наша Полли или не наша, то есть Отсюда или Оттуда. Родилась и выросла она в Касл-Рок, что правда, то правда, но восемнадцати лет от роду упорхнула, выпекая в своей духовке булочку, замешанную Дюком Шиеном. Это случилось в 1970 году, и с тех пор она приезжала лишь однажды вплоть до 1987, когда решила вернуться окончательно.

Кратковременное возвращение произошло в 1975 году, когда ее отец готовился отправиться на тот свет от рака прямой кишки. Похоронив мужа, Лоррейн Чалмерс слегла с инфарктом, и Полли осталась еще на некоторое время, чтобы ухаживать за матерью. В начале весны 1976 года у Лоррейн случился второй инфаркт, который она уже не пережила. Предав мать родной земле, Полли (так ничего и не поведав местным дамам к их вящему неудовольствию о своей таинственной жизни) снова уехала.

На этот раз навсегда, так было решено большинством голосов, и когда последняя из оставшихся в живых Чалмерсов, старая тетя Иви, отдала Богу душу в 1981 году, и Полли не приехала на похороны, решение утвердилось окончательно и бесповоротно. И все же, несмотря на все решения, четыре года назад Полли вернулась и открыла свою мастерскую. Никому не было известно доподлинно, но считалось само собой разумеющимся, что она открыла свое дело на деньги покойной тети Иви. Кому еще эта чокнутая старая кляча могла их оставить?

Наиболее типичные городские представители Человеческой Комедии (а таковыми являлось большинство из них) были глубочайшим образом уверены, что если дела у Полли пойдут хорошо, и она окончательно обоснуется, все ее тайны, которые их столь страстно волновали, со временем выплывут наружу. Но с Полли этот номер не прошел, ничего тайного в ее жизни так и не стало явным. И это, конечно, доводило любопытствующих до белого каления.

Несколько лет из всего периода странствий Полли провела в Сан- Франциско - вот то немногое, что стало известно. Покойная Лоррейн Чалмерс, словно дьявол во плоти, стояла на страже интересов своей блудной дочери. Может быть, Полли там училась, а, может быть, и нет, может быть, училась, но вовсе не там. Дело свое она вела с таким умением, как будто окончила курс бизнесменов и окончила с отличием, но так это или нет, никому не было известно доподлинно. Вернулась она в одиночестве, а была ли замужем в Сан- Франциско (или Бог еще знает где) в период своей жизни, который прошел между Там и Здесь, кто знает? Никто. Известно только, что она не связала свою судьбу с Шиеном. Он пошел служить добровольцем в Военно-Морской Флот, отбарабанил там несколько лет и теперь торговал недвижимостью где-то в Нью- Хэмпшире. Почему же все-таки она через столько лет вернулась?

Но самый болезненный вопрос оставался один - что случилось с ребенком. Может быть, хорошенькая Полли Чалмерс сделала аборт? Или отдала кому-нибудь на усыновление? А если ни то и ни другое, то где он? Умер? А вдруг он или она (в данной ситуации, скорее оно - Господи, кошмар какой!) жив и здоров, учится где-нибудь и время от времени пишет любящие письма маме? Никто ничего не знал и чаще всего обсуждался вопрос насчет того самого "оно". Девочка, которую словно ветром сдуло, когда в ее духовку поместили для выпекания булочку, превратилась в сорокалетнюю женщину, вернулась, живет и работает в городе уже четыре года, а ни один человек не знает даже, какого пола был ребенок, заставивший ее сняться с насиженного места.

Совсем недавно Полли Чалмерс дала городу еще один пример собственной эксцентричности, если в таковом была нужда: она

завела дружбу с Аланом Пэнгборном, шерифом округа Касл, а шериф Пэнгборн всего с полгода, как похоронил жену и сына. Не то что бы этот поступок можно было назвать скандальным, но уж эксцентричным наверняка, поэтому собственно никто и не удивился, когда увидел Полли Чалмерс, шагающую как ни в чем ни бывало по Мейн Стриг от двери своей мастерской в сторону к магазину Нужные Вещи в две минуты одиннадцатого утра 9 октября. Даже при виде того, что она держала в руках, затянутых в перчатки, никто не задохнулся от потрясения. А в руках она держала пластмассовую коробку, в которой не могло быть ничто иное как пирог.

Это вполне, как сказали местные жители, обсуждая впоследствии увиденное, в ее духе.

* * *

2

Витрина магазина Нужные Вещи была вымыта до блеска и расцвечена десятком или около того предметов, выставленных на продажу: часы, серебряные оправы, картины, изящная рамка-триптих, которая, казалось, так и ждет, чтобы кто-нибудь вставил в нее дорогие сердцу фотографии. Окинув одобрительным взглядом эти вещицы, Полли подошла к двери. На ней висела табличка с надписью ОТКРЫТО. Доверившись объявлению, Полли взялась за ручку и тут же услышала мягкий заливистый звон колокольчика у себя над головой. Вероятно, он был повешен сразу после посещения Брайана.

В магазине пахло новым ковровым покрытием и свежей краской. Помещение было залито солнечным светом. Оглядевшись с любопытством, Полли сразу и окончательно поняла: Это успех. Еще ни один покупатель не переступал порога - если, конечно, меня не считать - а успех налицо. Замечательно. Поспешные выводы были отнюдь не в ее характере, как, впрочем, и безоговорочное одобренние, но в данном случае вывод казался неоспоримым.

Высокий человек стоял, склонившись к одному из стеклянных ящиков. Услышав звон колокольчика, он оглянулся и с улыбкой поздоровался:

- Здравствуйте.

Полли была женщиной практичной и трезвой, то что она здесь видела ей в общем нравилось и поэтому растерянность, охватившая ее при встрече глаза в глаза с этим человеком, оказалась настолько внезапной, что заставила ее смутиться и растеряться еще больше.

Я его знаю - вот первая мысль, которая посетила Полли, когда туман рассеялся. Я его уже видела, но где?

Нет, не видела, не знаю - эта мысль пришла второй по счету, но почти одновременно с первой. Скорее всего это deja vu, обманчивое ощущение, будто то, что происходит, уже было когда-то, и оно свойственно всем людям и возникает время от времени, полностью дезориентируя, словно сон наяву.

Ей понадобилась минута, а то и две, чтобы преодолеть нахлынувшие чувства, и только тогда, с большим запозданием, она заставила себя улыбнуться в ответ. Затем пошевелила левой рукой, чтобы покрепче ухватить коробку с пирогом, и тут же почувствовала острую боль, винтом вонзившуюся в тыльную сторону ладони, и двумя молниеносными ударами, один за другим, отдавшую в запястье. Артрит, черт бы его побрал, напомнил о себе, но во всяком случае помог сосредоточиться. Она заговорила, почти не замешкавшись... но он все равно все понял, как ей показалось. Такой у этого человека был проницательный взгляд, что вряд ли мимо него хоть что-то может пройти незамеченным.

- Привет, - сказала она. - Меня зовут Полли Чалмерс. Я держу пошивочную мастерскую через два дома от вас и, поскольку мы соседи, решила зайти и сказать - добро пожаловать в Касл-Рок до того, как толпа нахлынет.

Он улыбался, и улыбка освещала все лицо. Полли почувствовала, как губы сами по себе растягиваются в ответную улыбку, хотя рука в этот момент дьявольски болела. Если бы я уже не была влюблена в Алана, думала она, то тут же упала бы к ногам этого человека без единого всхлипа. ("Ведите меня в спальню, хозяин, и можете не сомневаться, я не окажу сопротивления".) Полли усмехнулась своим мыслям - сколько еще городских дам заглянут сюда до конца дня и вернутся домой с поселившимися в душе хищными намерениями по поводу этого мужчины. Она успела, заметить отсутствие обручального кольца на его пальце; ну что ж, тем более, это только подольет масла в огонь.

- Счастлив с вами познакомиться, мисс Чалмерс, - сказал он, подойдя поближе. - Меня зовут Лилэнд Гонт. - Он протянул ей правую руку и тут же слегка нахмурился, так как Полли в ответ сделала шаг назад.

- Простите меня, - сказала она. - Я не жму рук, и ради Бога не считайте меня нахалкой. Страдаю от артрита. - Она поставила коробку с пирогом на ближайший стеклянный ящик и продемонстрировала свои руки, затянутые в перчатки. Ничего особенно уродливого в них не было, но искривление бросалось в глаза, на левой чуть больше чем на правой.

Были в городе женщины, которые считали, будто Полли кичится своим недугом, иначе зачем ей всегда и с такой охотой его демонстрировать. На самом деле все было совсем наоборот. Как истинная женщина, она придавала огромное значение своей внешности а несчастные, больные и некрасивые руки приносили ей немало огорчений. Она и в самом деле показывала их всем и каждому при первом же знакомстве и так быстро, что даже не успевала заметить мысль, всегда сопровождавшую такой поступок. А мысль была такая: "Смотрите скорее, вот такие они, и уж какие есть. А теперь давайте покончим с этим и перейдем к делу".

Люди частенько ощущали неловкость, когда она демонстрировала им свои руки. Но с Гонтом ничего подобного не произошло. Он схватил своей необычайно сильной, как показалось Полли, кистью ее руку выше запястья и пожал ее. Этот жест должен был показаться ей чересчур фамильярным для первого знакомства, но не показался. Он был короткий дружественный и даже забавный. И все же она была рада, что он сделал это так быстро. Прикосновение его руки, даже сквозь рукав легкого пальто, показалось сухим, жестким и неприятным.

- Должно быть, нелегко заведовать швейной мастерской при такой болезни, мисс Чалмерс. Как же вы справляетесь?

Мало кто задавал ей такой вопрос и уж никто, кроме Алана, с такой прямолинейностью.

- Я шила сама и подолгу до тех пор, пока была в силах, - объяснила она. - Скучное занятие, наверное, сказали бы вы. Но теперь на меня работает с десяток девушек, а я в основном только крою и моделирую. Но бывают и у меня просветления. - Это была ложь, но Полли решила, что ничего страшного не случится, если она так скажет, поскольку это была ложь во благо.

- Знаете, я очень рад, что вы пришли. Сказать по правде, я просто трясусь от страха - тяжелый случай предпремьерной лихорадки.

- Правда? Но почему? - Полли была еще менее тороплива в суждениях насчет людей, чем относительно событий и тех мест, где они происходили, именно поэтому теперь она была несколько ошарашена - даже скорее встревожена - как легко и естественно она чувствовала себя в обществе человека, с которым познакомилась всего несколько минут назад.

- Теряюсь в догадках как поступить, если никто не придет. Представляете, никто за целый день.

- Придут, - успокоила его Полли. - Наверняка захотят взглянуть на ваш товар, ведь никто даже представления не имеет, чем может торговать магазин под названием Нужные Вещи. Но что самое главное, они захотят посмотреть на вас. В таком маленьком городке, как наш Касл-Рок, никто...

- ... не торопится, - закончил он за нее. - Я знаю, у меня уже был опыт торговли в маленьких городах. Мой рациональный ум подсказывает, что ваши слова - истинная правда, но есть еще один голос, который продолжает занудствовать: - Они не придут, Лилэнд Гонт, о-о-о нет, они не придут, будут обходить тебя стороной, - вот погоди, сам увидишь.

Полли рассмеялась, вспомнив свои собственные и точно такие же опасения, когда она открывала мастерскую Шейте Сами.

- А это что такое? - спросил он, дотронувшись до коробки. И Полли заметила то, на что в свое время обратил внимание Брайан Раск: указательный и средний пальцы на его руке были одной длины.

- Это пирог, - сказала она. - И если бы вы знали этот город хотя бы наполовину так хорошо, как я, вы были бы уверены, что это единственный пирог, который вы сегодня получите.

Он улыбался, явно довольный ее словами.

- Спасибо, большое спасибо, мисс Чалмерс... я чрезвычайно тронут.

И она, которая никогда в жизни не позволяла называть себя по имени первым встречным и даже знакомым (она, которая с подозрением относилась ко всем - торговцам недвижимостью, страховым агентам продавцам автомобилей - кто присваивал себе такую привилегию без спроса), она, не веря собственным ушам, предложила:

- Раз уж мы с вами соседи, называйте меня запросто, Полли.

Пирог был "пальчики оближешь", как сразу понял и высказал вслух Лилэнд Гонт, сняв с коробки крышку и потянув носом. Он попросил ее задержаться и разделить с ним трапезу. Полли скромно отказывалась. Гонт настаивал..

- Вы кого-нибудь наверняка оставили вместо себя в мастерской, а у меня посетители появятся не раньше чем через полчаса, таковы правила хорошего тона. Мне хотелось бы поговорить с вами, порасспросить о городе.

И она согласилась. Он исчез за шторой в глубине зала и, судя по легкому скрипу, Полли поняла, что он поднимается наверх за тарелками и вилками. Видимо, там располагалось его жилье, во всяком случае временное. Пока он отсутствовал, она разглядывала выставленные на продажу вещи. Вывеска на стене у входной двери гласила, что магазин будет работать с десяти утра до пяти вечера по понедельникам, средам, пятницам и субботам. По вторникам и четвергам он будет закрыт, кроме тех случаев, о которых "будет объявлено дополнительно", и вплоть до конца весны (Полли понимающе усмехнулась - вплоть до того момента, когда город наводнит толпа оголтелых туристов и отдыхающих, размахивающих пачками долларов.)

Нужные Вещи, решила она, редкий магазин, редкостный даже, по высшему классу. Этот вывод был сделан при беглом осмотре, но приглядевшись повнимательнее к товарам, она стала сомневаться, что его можно так просто определить.

Предметы, которые видел Брайан накануне - камень, деревяшка, камера Поляроид и фотография Элвиса Пресли, по-прежнему лежали на своимх местах, но к ним добавилось еще десятка четыре наименований. Небольшой ковер, стоимостью, по всей видимости, в небольшое состояние, висел на белой стене - без сомнения турецкий и без сомнения старинный. В одном из стеклянных ящиков выстроилась коллекция оловянных солдатиков, вполне возможно антикварных, но Полли было известно, что все оловянные солдатики, даже те, которые сделаны в Гонконге неделю назад, в прошлый понедельник, выглядят как антикварные.

Ассортимент товаров был невероятно широк. Между фотографией Элвиса, одной из тех, что продают во всех привокзальных киосках на масленницу по 4 доллара 99 центов за штуку, и давно наскучившим типично американским флюгером в виде орла, пристроился стеклянный абажур, цена которому должна быть не меньше восьмисот, а вполне вероятно, и пяти тысяч долларов. Старый и несимпатичный чайник соседствовал с парой великолепных poupees, и Полли терялась в догадках, сколько могут стоить эти очаровательные французские куколки с румяными щечками и ножками в подвязках.

Там был набор бейсбольных карточек и табачных этикеток, масса разложенных веером журналов тридцатых годов ("Сверхъестественное и Непонятное", "Поразительные Истории", "Ужасы и Кошмары"), репродуктор пятидесятых годов того отталкивающе розового цвета, которому отдавали предпочтение в те времена, если дело касалось бытовых приборов, а не политических убеждений.

Большинство - хотя и не все - предметы были снабжены этикетками: ОСКОЛОК КРИСТАЛЛИЧЕСКОГО МИНЕРАЛА, АРИЗОНА написано было на одной, БЫТОВОЙ НАБОР ГАЕЧНЫХ ключей - на другой. Этикетка перед деревяшкой, которая так поразила воображение Брайана, гласила: ОКАМЕНЕВШИЙ КУСОК ДЕРЕВА СО СВЯЩЕННОЙ ЗЕМЛИ. На этикетке, пристроившейся подле карточек и журналов, было написано: ДРУГИЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ ПРЕДЪЯВЛЯЮТСЯ ПО ТРЕБОВАНИЮ.

Но все предметы, как заметила Полли, будь то хлам или истинная ценность, имели одно общее свойство - на них не стояла цена.

* * *

3

Гонт вернулся с двумя небольшими тарелками простого старого корнуэльского фарфора, ничего особенного, ножом для пирога и парой вилок.

- Там такое творится, сам черт ногу сломит, - сообщил он, сняв крышку с коробки и отложив ее в сторону вверх дном, чтобы она не оставила следа на буфете, где он разделывал пирог. - Как только немного разберусь тут, буду подыскивать себе дом, а пока поживу над магазином. Все в коробках. Господи, как я ненавижу коробки. Представьте себе...

- О, не так много, - воскликнула Полли. - Куда мне столько?!

- Ладно, - согласился Гонт, отложив отрезанный кусок шоколадного пирога на одну из тарелок. - Этот останется мне. Кутить так кутить! А вам такой?

- Даже еще меньше.

- Меньше отрезать не могу, - сказал он и положил на тарелку узкий кусок пирога. - Ах, как пахнет. Еще раз спасибо, Полли.

- Не стоит благодарности, я очень рада. Аромат от пирога поднимался действительно великолепный, и на диете она не сидела, но отказ от большого куска не был вызван необходимостью соблюдения правил при первом знакомстве. Последние три недели в Касл-Рок стояло прекрасное бабье лето, но в понедельник похолодало и от этой резкой перемены погоды больше всего страдали ее руки. Пройдет некоторое время, и суставы приспособятся к холоду, и боль поутихнет (во всяком случае об этом она молила Бога и так было раньше, хотя Полли не в силах была закрыть глаза на прогрессирующий характер болезни), но сегодня с самого утра было из рук вон плохо. Когда так случалось, она не бралась предсказать, что смогут, а чего не смогут делать ее несчастные руки, поэтому и отказывалась - от беспокойства и опасений.

Она сняла перчатки и пошевелила пальцами для проверки. Боль пронзила от кисти до самого локтя. Она снова пошевелила, сжав зубы. Боль вернулась, но не столь сильная на этот раз. Она слегка расслабилась. Все в порядке. Процесс поедания пирога будет не так прекрасен, каким он должен быть, но все же. Она осторожно взяла вилку, стараясь не слишком сжимать пальцы. Поднося первый кусок ко рту, она заметила сочувственный взгляд Гонта. Сейчас он выразит соболезнование, подумала Полли, и расскажет, как от такой болезни страдал его дедушка, или бывшая жена, или еще кто-нибудь.

Но Гонт не стал выражать соболезнований. Он сам положил в рот кусок пирога и закатил глаза, изобразив восхищение.

- Бросьте свою кройку и шитье. Вам надо немедленно открывать ресторан.

- О, этот пирог не я пекла, - призналась Полли. - Но я передам ваши слова Нетти Кобб, моей домработнице.

- Нетти Кобб, - задумчиво повторил он, кладя в рот второй кусок.

- Да... вы с ней знакомы?

- Едва ли. - Он произнес это с видом человека, которого вернули из мира воспоминаний. - Я никого не знаю в Касл-Рок. - Он лукаво скосил на нее глаза. - Никак нельзя ее у вас переманить?

- Никак. - Полли рассмеялась.

- Я хотел порасспросить вас об агентах по продаже недвижимости. Кого бы вы порекомендовали как наиболее надежного?

- Все они воры, но уж если с кем связываться, то с Марком Хоупвеллом.

Он поперхнулся от смеха и зажал рот рукой, чтобы не полетели крошки, а потом закашлялся, и если бы руки у нее не болели, Полли наверняка бы дружески хлопнула его по спине несколько раз. Первое это знакомство или нет, он ей в самом деле пришелся по душе.

- Простите, - сказал он все еще покашливая. - Так, значит, они все воры?

- Все до единого.

Будь она женщиной другого сорта и не оберегай так тщательно факты собственной биографии, Полли наверняка стала бы задавать Лилэнду Гонту наводящие вопросы. Зачем он приехал в Касл-Рок? Где был до этого? Останется ли надолго? Есть ли у него семья? Но она не принадлежала к такого сорта женщинам и поэтому была вынуждена отвечать на его вопросы... что и делала с большим удовольствием, поскольку они не касались лично ее. Он расспрашивал о городе, о том, какое движение бывает но Мейн Стрит зимой, и есть ли поблизости продовольственный магазин, где бы он мог покупать продукты в таком количестве, в каком их можно приготовить в маленькой микроволновой печке, и каковы налоги и еще сотни подобных вопросов. Он достал из кармана темно-синего клубного пиджака узкую записную книжку в чернокожаном переплете и педантично заносил туда все имена, которые она называла.

Полли взглянула на свою тарелку и только тут заметила, что полностью расправилась со своим куском пирога. Руки все еще болели, но гораздо меньше, чем в тот момент, когда она здесь появилась. Она вспомнила, что с утра даже сомневалась идти ли сюда, так страдала. А теперь радовалась, что все-таки решилась.

- Мне пора, - сказала она, взглянув на часы. - Розали решит, что я умерла.

Они ели стоя. Теперь Гонт сложил обе их тарелки, сверху пристроил вилки и нож, а коробку тщательно закрыл крышкой.

- Я вам верну ее, как только доем пирог. Можно?

- Конечно.

- Тогда вы получите ее к вечеру, - серьезно добавил он.

- Не стоит так спешить, - сказала Полли по дороге к выходу. - Очень было приятно познакомиться.

- Спасибо, что навестили, - сказал он. На мгновение ей показалось, что он хочет пожать ей локоть, и насторожилась в предчувствии его прикосновения. Глупо, конечно, но он не сделал этого. - Вы превратили самый болезненный для меня день в самый целебный.

- У вас все будет в порядке. - Полли открыла дверь, но задержалась. Она не задала ни единого вопроса, касавшегося его лично, но был такой, без ответа на который она просто не в силах была уйти.

- У вас очень много интересных товаров...

- Благодарю.

- Но ни на одном не проставлена цена. Почему?

Он улыбнулся.

- Это моя маленькая особенность, Полли. Мне всегда казалось, что хорошо только та сделка, ради которой можно и стоит поторговаться. Мне думается, я в своем предыдущем воплощении торговал восточными коврами. Скорее всего в Ираке, хотя... в наши дни лучше не произносить этого слова.

- Так, значит, вы будете исходить в ценах от спроса? - Полли слегка поддразнивала.

- Можно и так сказать, - ответил он вполне серьезно. И снова Полли была потрясена глубиной его глаз, его прекрасных глаз. - Вернее, именно так. Ведь спрос рождает предложение.

- Понятно.

- Вам, действительно, это понятно?

- Ну... мне так кажется. Во всяком случае это объясняет название магазина. Он улыбнулся.

- Может быть. Скорее всего.

- Ну что ж, желаю вам удачи, мистер Гонт...

- Зовите меня Лилэнд, прошу вас. Или просто Ли.

- Тогда Лилэнд. И не беспокойтесь относительно покупателей. Уверена, что к пятнице вам придется нанять вышибалу, чтобы закрывать за ними дверь в конце дня.

- Вы и впрямь так думаете? Это было бы чудесно.

- До свидания.

- Ciao [До свидания (исп.).], - сказал он и закрыл за ней дверь. А потом еще долго смотрел ей вслед, как она шла по улице, расправляя перчатки на своих искривленных пальцах, так разительно несоответствовавших всему остальному ее облику, стройному, очаровательному, если не сказать больше - прекрасному. Улыбка Гонта расплывалась все шире. По мере того, как губы расползались, обнажая желтые кривые зубы, эта улыбка становилась неприятной и хищной.

- Все будет в порядке, - тихо произнес он в пустом магазине. - У тебя все будет в порядке.

* * *

4

Предсказание Полли сбылось. В тот же день, к закрытию, почти все женщины Касл-Рок - из тех, кто заслуживает внимания, конечно, - и несколько мужчин побывали в Нужных Вещах. Все оказались настолько заняты, что убеждали Гонта будто заглянули лишь на минутку по дороге в другие места.

Стефани Бонсэйн, Синдия Роуз Мартин, Барбара Миллер и Франсин Пеллетьер появились первыми; Стеффи, Синди, Бэбз и Фрэнси прибыли тесной, сплоченной компанией спустя десять минут после того, как из магазина вышла Полли. (Весть о ее уходе распространилась организованно и четко как по телефону, так и посредством устного телеграфа, исключительно эффективного и действующего в Новой Англии на достаточно далекие расстояния.)

Стеффи с подругами глядели во все глаза. Охали и ахали. Но тут же хором заявили, что к большому сожалению они не в состоянии задержаться подольше, так как именно сегодня, вот именно сегодня, тот самый день, ну представьте себе тот самый, когда они играют в бридж (какое неприятное совпадение). При этом они ни словом не обмолвились, что еженедельный роббер никогда раньше двух пополудни не начинается. Фрэнси спросила, откуда он родом, и Гонт ответил, что из Эйкрона, штат Огайо. Стеффи поинтересовалась, издавна ли он занимается антиквариатом, на что Гонт признался, что никогда свой род деятельности не связывал с понятием антиквариата... впрочем... Синди не терпелось узнать, с каких пор мистер Гонт обитает в Новой Англии.

- Некоторое время, - ответил неразговорчивый, - некоторое время...

Четыре дамы, обсудив позднее все в подробностях, пришли к выводу, что магазин довольно любопытный (столько удивительных вещей), а вот интервью прошло без особого успеха. Этот тип такой же молчун как Полли Чалмерс, если не хуже. На что Бэбз заметила (хотя все это и так знали, или думали, что знали): подумать только. Полли первой переступила порог магазина и принесла пирог! Может быть, размышляла вслух Бэбз, она знакома с мистером Гонтом... с того самого времени, когда... ну вы сами понимаете... еще там.

Синди Роуз высказала интерес к китайской вазе и спросила мистера Гонта (который находился тут же, поблизости, но не вертелся под ногами, что все отметили с одобрением), сколько она стоит.

- А как вы сами думаете? - с улыбкой ответил он вопросом на вопрос.

Она тоже улыбнулась и, надо сказать, довольно кокетливо.

- О, мистер Гонт, так вот, значит, как вы намерены вести свои дела.

- Да, именно так я их и веду, - согласился он.

- Тогда боюсь, вам грозит потерять больше, чем заработать, имея в виду нахальных янки. Так сказала Синди Роуз, в то время как ее приятельницы следили за происходящим с неменьшим азартом, чем болельщики за теннисистами на Уимблдонском турнире.

- А это мы еще посмотрим. - Голос его по-прежнему звучал приветливо, но на этот раз с некоторой долей вызова.

Синди Роуз посмотрела на вазу еще раз, теперь гораздо пристальнее. Стеффи Бонсейн шепнула ей что-то на ухо, и та согласно кивнула.

- Семнадцать долларов, - сказала она наконец. Ваза тянула никак не меньше чем на пятьдесят, и Синди предполагала что в Бостоне, в антикварной лавке, она потянет на все сто восемьдесят.

Гонт подпер пальцем подбородок тем самым жестом, который сразу бы узнал Брайан Раск.

- Боюсь, что я вынужден ее продать никак не меньше чем за сорок пять, - произнес он с сожалением.

Глаза Синди Роуз разгорелись: здесь таились немалые перспективы. На эту вазу она обратила внимание случайно, и особого интереса она у Синди не вызвала, так, лишний предмет для разговора с таинственным мистером Гонтом. Теперь же она смотрела на вазу и так и этак, поняв, что вещь прекрасной работы и будет неплохо смотреться в ее гостиной. Цветочный венок, выписанный вокруг длинного горлышка, удивительно гармонировал по цвету с ее обоями. До того самого момента, когда Гонт назвал цену, которая была ей не совсем по карману, Синди даже не представляла, как жаждет иметь эту замечательную вазу. Она пошепталась с подругами. Гонт смотрел на них, приветливо улыбаясь. Колокольчик над дверью снова зазвенел и вошли еще две дамы.

В магазине Нужные Вещи начался первый полный рабочий день.

* * *

5

Когда Бридж Клуб с Эш Стрит покинул Нужные Вещи десятью минутами позже, в руках у Синди Роуз Мартин болталась хозяйственная сумка, а внутри нее лежала китайская ваза, обернутая в папиросную бумагу. Синди приобрела ее за тридцать один доллар плюс налог, что составляло почти всю сумму, остававшуюся у нее на карманные расходы, но она была так довольна, что чуть ни мурлыкала себе под нос.

Обычно после такой спонтанной покупки она чувствовала сомнение в душе и стыдилась своего порыва, предполагая, что ее слегка обхитрили, если вообще не обвели вокруг пальца. Но не сегодня. Сегодня она совершила свою самую выгодную сделку. Мистер Гонт пригласил ее заглянуть еще, сказав, что у него есть подобная ваза в пару, и что ее доставят вместе с остальным товаром в течение недели, может быть, даже завтра. Эта будет очаровательно смотреться на кофейном столике в гостиной, а если у нее будет две, то она поставит их по обе стороны каминной полки, то-то будет красота!

Подруги тоже считали, что она сделала замечательное приобретение, и, несмотря на некоторую неудовлетворенность от излишней замкнутости мистера Гонта и нежелания поведать о своем прошлом, они все остались о нем достаточно высокого мнения.

- Какие у него изумительные зеленые глаза, - мечтательно произнесла Фрэнси Пеллетьер.

- Разве? - небрежно переспросила Синди. Ей-то казалось, что они серые. - А я и не заметила.

* * *

6

Тем же днем, ближе к вечеру Розали Дрейк, мастерица из ателье Шейте Сами, воспользовавшись своим законным перерывом на чашку кофе, остановилась подле Нужных Вещей в компании Нетти Кобб, домработницы Полли. В магазине копошилось несколько женщин, а в дальнем углу двое мальчиков, учащихся Окружного Касл Колледжа, перебирали картотеку комиксов, возбужденно переговариваясь полушепотом - удивительно, сколько здесь было экземпляров, которыми они могли пополнить свои богатые коллекции. Одна надежда, что цены будут не слишком высокими. Оставалось лишь надеяться, так как никаких ценников не былой в помине.

Розали и Нетти поздоровались с Гонтом и тот еще раз попросил Розали передать Полли свою благодарность за пирог. При этом он провожал взглядом Нетти, которая после обмена приветствиями бродила по магазину и задержалась у небольшого набора изделий из цветного стекла. Оставив любоваться портретом Элвиса, соседствовавшего с деревяшкой, обозначенной как ОКАМЕНЕВШЕЕ ДЕРЕВО СО СВЯЩЕННОЙ ЗЕМЛИ, он подошел к Нетти.

- Вам понравились калейдоскопы, мисс Кобб? - любезно осведомился он.

Она вздрогнула - у Нетти Кобб была внешность и манеры женщины, которая непременно вздрогнет, кто бы и каким приветливым тоном ее ни окликнул - и несколько нервно улыбнулась.

- Я миссис Кобб, мистер Гонт, хотя мой супруг, упокой Господь его душу, покинул меня.

- Приношу свои искренние соболезнования.

- Не стоит. Тому уже четырнадцать лет. Давно это было. Да, я видите ли коллекционирую изделия цветного стекла. - Она чуть ни дрожала, как дрожит мышь, заметив приближение кошки. - Но о таких мне и мечтать не приходилось. Изумительные. Дивная работа.

- Я должен вам признаться, - сказал он. - Эти я получил, когда у меня уже был небольшой запас, и они не такие дорогие, какими могут показаться. Есть другие, гораздо красивее. Если желаете, загляните завтра, и я вам их покажу.

Она снова вздрогнула и даже сделала шаг назад, как будто он предложил ей прийти завтра не для того, чтобы посмотреть товар, а затем, чтобы снять штанишки и получить по заднему месту пару увесистых шлепков... а может и не пару, а гораздо больше, так что ей придется горько плакать.

- О, я не знаю... в среду у меня тяжелый день... у Полли... мы видите ли по четвергам генеральную уборку делаем.

- Так вы не придете? А, может быть, все же попытаетесь? - настаивал Гонт. - Полли говорила, что вы испекли тот пирог, который она принесла сегодня утром.

- Вам понравился мой пирог? - обеспокоенно спросила она, и в глазах ее при этом появилось такое выражение, как будто она ожидала, что он немедленно скажет: - Нет, не понравился, Нетти, он был отвратителен, меня от него тошнило, а потом понос прохватил, и поэтому я тебя должен наказать, Нетти, вот придешь, затащу тебя в подсобку и буду мучить и колотить, и щипать, пока у тебя глаза на лоб не полезут.

- Пирог был превосходный, - ласково произнес Гонт. - Он напомнил мне те пироги, которые когда-то пекла моя мама... а это было очень давно.

Гонт затронул наиболее слабую струнку Нетти - она очень любила свою мать, хотя и получала от нее побои, которыми всегда заканчивался вечер, проведенный досточтимой леди в пивнушке за углом, а это случалось нередко. Тем не менее Нетти слегка успокоилась.

- Вот и хорошо, - сказала она. - Я очень рада, что он оказался вкусным. Но идея, конечно, принадлежала Полли. Она самая добрая женщина в мире.

- Да, - согласился Гонт. - После знакомства с ней я готов в это поверить. - Он оглянулся на Розали, но та все еще увлеченно разглядывала товары. Тогда он снова повернулся к Нетти. - Знаете, я чувствую себя в некотором роде вам обязанным...

- О, нет, - Нетти снова затрепыхалась. - Вы абсолютно ничем мне не обязаны. Поверьте, мистер Гонт, ничем...

- И все же заходите. Я вижу, вы знаете толк в цветном стекле, и к тому же я вам верну коробку из-под пирога.

- Ну... тогда я, наверное, загляну... во время перерыва. - Глаза Нетти говорили о том, что ее уши не верят тому, что слетает с губ.

- Замечательно, - сказал Гонт и тут же отошел, как будто опасаясь, что она вот-вот передумает. Он подошел к мальчикам и спросил, как у них обстоят дела. Они с тайной надеждой, которая слишком явно высвечивалась на лицах, показали ему несколько номеров "Удивительного Рядом" и "Мистера X". А еще несколько минут спустя вышли из магазина не веря собственному счастью и держа под мышками целую кипу вожделенных комиксов.

Не успела дверь за ними закрыться, как ей пришлось открываться снова. На пороге появились Кора Раск и Майра Иванс. Они огляделись вокруг, и взгляд у них был такой блестящий и алчный, какой бывает у белок в сезон созревания орехов. Первым делом они направились к ящику, где красовалась фотография Элвиса. Наклонившись к интересующим их предметам, они выставили напоказ свои зады шириной в два топорища. Гонт с улыбкой наблюдал за ними.

И снова прозвонил колокольчик над дверью. Вновь прибывшая, как и Кора Раск, была крупной женщиной, но Кора заслуживала определения "толстая", а эту скорее надо было назвать "крепышкой", каким кажется могучий лесоруб с пузом, разбухшим от чрезмерного пристрастия к пиву. К блузке ее был приколот большой белый значок, на котором красными буквами было начертано призывное сообщение:

КАЗИНО НАЙТ - СПЕШИТЕ!

Лицо дамы обладало всем очарованием, присущим снежной бабе. Тусклые бесцветные волосы были покрыты платком, завязанным тугим узлом под широким подбородком. Минуте две она разглядывала обстановку магазина, и ее маленькие глубоко посаженные глазки шныряли по залу как глаза ковбоя, оценивающего положение вещей, прежде чем ворваться в салон, через разлетающиеся крылья дверей, похожие на летучую мышь, и устроить там Варфоломеевскую ночь. Итак, она вошла.

Мало кто из присутствующих в магазине женщин удостоил ее взглядом, зато на лице Нетти Кобб, обращенном к новой посетительнице, появилось выражение откровенного отвращения и ненависти. Она тут же отошла от стенда с калейдоскопами, чем и привлекла внимание вновь прибывшей.

Колокольчик над дверью пропел свою песенку, когда Нетти вышла.

Мистер Гонт наблюдал за происходящим с большим интересом.

Он подошел к Розали и сказал:

- Должен вас предупредить, что миссис Кобб уже ушла.

Розали удивилась:

- Но почему... - и тут ее взгляд упал на новую покупательницу со значком Казино Найт, демонстративно водруженным меж грудей. Она разглядывала висевший на стене турецкий ковер с видом студента художественного училища в картинной галерее. Руки ее при этом упирались в необъятные бока. - О, - сказала Розали. - Боюсь, что мне тоже пора.

- Похоже, между этими двумя дамами взаимопонимания не наблюдается, - сказал мистер Гонт. Розали уклончиво улыбнулась. Гонт снова посмотрел на женщину в платке. - Кто это?

Розали сморщила нос.

- Вильма Ержик... Простите, мне надо догнать Нетти. Она очень беспокойная, знаете ли.

- Конечно, - сказал он и проводил Розали к выходу, а про себя подумал: "Кажется никто из нас крепкими нервами не может похвастать".

В этот момент его похлопала по плечу Кора Раск.

- Сколько стоит портрет Короля? - Гонт обратил к ней свою блистательную улыбку.

- Давайте, обсудим этот вопрос. Назовите вашу цену.


* * *


Глава третья

1

Новый коммерческий центр Касл-Рок был уже два часа как закрыт, когда Алан Пэнгборн медленно катил по Мейн Стрит в сторону здания муниципалитета, где размещалась контора шерифа и Полицейское управление Касл-Рок. Он сидел за рулем ничем не примечательного автомобиля - большой "форд" выпуска 1986 года. Семейная машина. Настроение у него было сумрачное. Он был пьян, выпил всего три кружки пива, а так подействовало...

Проезжая мимо Нужных Вещей, он окинул восхищенным взглядом зеленый навес, далеко выдававшийся на улицу, как это в свое время сделал Брайан Раск. Он не так хорошо разбирался в подобных вещах, поскольку не имел родственников, работающих на фирме Обшивка и Двери Дика Перри в Южном Париже, но признал, что эта штука, несомненно, облагораживает Мейн Стрит, где большая часть торговцев пользуется всяческими синтетическими заменителями и считает это в порядке вещей. Он не знал, чем торгует этот магазин. Полли, видимо, уже в курсе, если ходила туда сегодня с утра как планировала, но он напоминал Алану один из тех уютных французских ресторанчиков, куда следует повести девушку своей мечты, прежде чем завести сладкоречивые разговоры, рассчитанные на то, чтобы прямо из-за столика попасть под одеяло.

Стоило ему проехать чуть дальше, как мысли о магазине исчезли. Он проехал еще два квартала и свернул в узкий проулок между приземистым кирпичным зданием муниципалитета и дощатым белым, где квартировал районный Комитет водных ресурсов. На табличке было обозначено: СТОЯНКА ТОЛЬКО СЛУЖЕБНОГО ТРАНСПОРТА.

Здание муниципалитета своей конфигурацией напоминало букву Г, поставленную вверх углом, а внутри нее располагалась автомобильная стоянка. Три секции принадлежали КОНТОРЕ ШЕРИФА. Видавший виды жучок-"фольксваген" Норриса Риджвика уже притулился в одной из них. Алан припарковал свою машину в другой, выключил фары, заглушил мотор и потянулся к дверной ручке.

Тоска, бродившая кругами с тех пор, как он покинул Голубую Дверь в Портленде, такими безнадежными но настойчивыми кругами, какими бродят волки вокруг костров в приключенческих романах, которыми Алан зачитывался в детстве, обрушилась на его душу. Он так и не раскрыл дверцу машины и остался сидеть за рулем, прислушиваясь к тому, что происходило внутри него в надежде, что скоро пройдет.

Он проторчал весь день в районном суде Портленда, где выслушал свидетельские показания по четырем процессам подряд. Район включал четыре округа: Йорк, Камберленд, Оксфорд и Касл, и из всех четверых поверенных, которые служили в этих округах, дальше всех приходилось добираться Алану Пэнгборну.

Трое остальных присяжных делали все возможное, чтобы проводить судебные заседания по тяжбам его истцов в один день и чтобы ему не приходилось приезжать больше одного-двух раз в месяц. В результате таких стараний с одной стороны. Алан мог четыре дня в неделю всецело посвятить себя защитам интересов своего округа, в чем он в свое время дал клятву, но с другой стороны, в конце того дня, который был заполнен судебными делами, он вываливался из зала выпотрошенный, словно выпускник школы, который, едва передвигая ног, покидает аудиторию, где проходил экзамен на аттестат зрелости. Ему бы сообразить, что заливать такую усталость пивом не стоит, но, как назло, Гарри Кросс и Джордж Кромптон направлялись в Голубую Дверь и чуть ни силком заставили его присоединиться. Причина для такого решения казалась вполне подходящей: в подведомственных им районах появилась сеть тесно и взаимосвязанных взломщиков. Но это, безусловно, была скорее отговорка, а настоящая причина куда проще и естественней - в тот момент кружка пива казалась необходимой и желанной, как глоток воздуха.

И вот теперь он сидел за рулем колымаги, служившей когда-то семейным автомобилем, и пожинал плоды собственных необдуманных поступков. Голова настойчиво гудела. Тошнота подступала к горлу. Но самой большой неприятностью оказалась эта навалившаяся тоска, как будто собственная душа мстила телу за легкомыслие.

Привет, кричала она откуда-то из темных закоулков сознания. Ку-ку, Алан, я тут! Здорово живешь! Знаешь что? Длинный тяжелый день подошел к концу, а Энни и Тодд по-прежнему в могиле. Помнишь субботний денек, когда Тодд пролил свой молочный коктейль на переднее сидение? Именно туда, где теперь лежит твой портфель, я не ошибаюсь? А ведь ты тогда накричал на него! Эх, ты. А теперь не можешь этого себе простить. Или забыл? Тогда я тебе напомню, так и быть. Я тебе напомню! Напомню! Напомню!

Алан приподнял свой портфель. Пятно, оставшееся с тех самых времен, было на месте. А ведь он, действительно, тогда кричал на сына. "Ну почему ты такой растяпа, Тодд?" В общем-то ерунда, ничего особенного, но разве бы позволил себе такое, если бы только знал, что ребенку остался всего месяц жизни?

Ему внезапно пришла в голову мысль, что выпитые три кружки пива вовсе ни при чем, всему виной эта машина, которую так и не вымыли дочиста с тех пор. Целый день он мотался в сопровождении теней своих покойных жены и сына.

Алан нагнулся и открыл "бардачок", чтобы достать книжку штрафных талонов. Это стало привычкой, он возил его с собой всегда, даже если предстояло весь день провести в суде в Портленде. Рука наткнулась на какой- то цилиндрический предмет, он выпал, издав глухой стук при соприкосновении с полом автомобиля. Алан положил книжку на портфель и нагнулся, чтобы поднять то, что выпало из "бардачка". Подняв предмет, он поднес его к свету и долго смотрел на него, чувствуя, как душу сковывает до боли знакомое горестное ощущение безвозвратной потери. Артрит Полли засел в ее руках, а его артрит - в сердце, и кто скажет, чья болезнь тяжелее?

Банка, без сомнения, принадлежала Тодду - малыш наверняка дневал бы и ночевал в Магазине Забавных Новинок, если бы ему только позволили. Он совсем помешался на всяческой дешевой мишуре, которую там продавали - мешки смеха, чихательный порошок, рюмки-непроливайки, мыло, которое покрывало беднягу, решившего им воспользовался, угольно-черным слоем грязи, пластиковый собачий помет.

Эта вещь все еще здесь. Девятнадцать месяцев они мертвы, а она еще здесь. Как же, черт побери, я ее не заметил? О, Господи! Алан вертел банку в руках и вспоминал, как мальчик умолял разрешить ему купить именно эту вещь на свои карманные деньги и как Алан ворчал, цитируя собственного отца, который любил говорить, что дурак очень быстро расстается со своими деньгами, и как Энни мягко его переубеждала.

Только послушайте, как этот фокусник-любитель изображает пуританина! Ведь тебе самому всегда нравились такие штуки. Откуда, как думаешь, твоему сыну досталась страсть ко всякого рода дразнилкам? Говоришь, ни один человек в твоей семье не любовался вывешенной на стене фотографией Гудини [Гарри Гудини - знаменитый артист-искейпист (прим. пер.).]? То есть ты хочешь меня убедить, что не покупал рюмок-непроливаек в далекие горячие денечки своей юности? И не замирал от желания обладать чертиком в табакерке, когда видел эту игрушку в витрине магазина?

Так говорила Эмми, а он, хмыкая и кхекая, все явственнее начинал себя ощущать словно надутый пустозвон, и, наконец, ему пришлось прикрыть рукой рот, искривившийся в растерянной неловкой ухмылке. И все же Энни ее заметила. Она всегда все замечала, таков уж был ее дар... и в этом он чаще всего находил свое спасение. Ее чувство юмора и интуиция были развиты гораздо лучше, чем у него. Острее.

- Пусть он получит эту игрушку. Алан - ему недолго еще оставаться ребенком. Пусть порадуется.

И он получил игрушку. А...

...а три недели спустя он пролил на сидение молочный коктейль и еще через четыре недели после этого был уже мертв. О-о-о! Только представьте себе! Время и в самом деле летит, правда. Алан? Но ты не беспокойся. Не стоит беспокоиться, я всегда буду тебе напоминать! Да, сэр. Постоянно стану напоминать, таково мое предназначение, и я не в праве им пренебрегать.

На банке была надпись: ПРЕКРАСНОЕ ЛАКОМСТВО - ОРЕШКИ АССОРТИ. Алан снял крышку и длиннющая зеленая змея под давлением сжатого воздуха взвилась вверх и, стукнувшись о лобовое стекло, упала к нему на колени, свернувшись клубочком. Глядя на нее. Алан услышал веселый смех своего мертвого сына и заплакал. Он плакал без всхлипов, тихо и горько. Эти слезы были тесно связаны с тем, что принадлежало когда-то его любимым. Эти вещи никогда не исчезнут. Их было очень много и когда начинает казаться, что не осталось ни одной и можно расслабиться, кладовка пуста и мусорные баки вывезены, ты находишь еще одну вещицу. А потом еще одну. И еще.

Почему он позволил Тодду купить эту чертову игрушку? И каким образом она оказалась в этом чертовом "бардачке?" И зачем, прежде всего, он поехал в этой чертовой машине?

Он достал из заднего кармана брюк носовой платок и вытер слезы. Медленно свернул змею - дешевая поделка из бумажной ткани с пружинкой внутри - и запихнул ее обратно в банку. Затем плотно закрыл крышкой и задумчиво взвесил на ладони. Выбросить проклятую?

Пожалуй, он не в состоянии будет это сделать. Во всяком случае не сегодня. И Алан спрятал веселую игрушку - последнюю из тех, что купил Тодд в магазине, который считал самым замечательным на свете, - в "бардачок" и захлопнул крышку. Только тогда он снова взялся за дверную ручку и, прихватив портфель, вышел из машины.

Он глубоко вдыхал прохладный воздух раннего вечера, надеясь, что это поможет. Не помогло. Вместо свежести в легкие проникал запах распиленного дерева и химических препаратов, аромат не из приятных, который постоянно доносился со стороны целлюлозно-бумажной фабрики, расположенной в Румфорде, в тридцати милях к северу. Наверное, надо позвонить Полли и напроситься в гости, это может помочь.

Лучшего и придумать невозможно, энергично поддержал эту мысль внутренний голос. А, кстати. Алан, помнишь как он радовался этой змее? Всем демонстрировал. Норрис Риджвик за сердце схватился от испуга, а он смеялся так, что чуть не описался. Помнишь? Разве не чудесный это был ребенок? Разве не самый замечательный? А Энни, помнишь, как она смеялась, когда ты ей рассказал? Она была такая жизнерадостная, помнишь, Алан? Правда, в последнее время она уже слегка порастратила свою жизнерадостность и не так великолепно выглядела, как раньше, но ты ведь этого не замечал, не так ли? У тебя голова была другими делами забита. Например, происшествием с Тэддом Бомонтом - оно ни на секунду не оставляло тебя в покое. Что произошло в их доме, на берегу озера, и каким образом, когда все было кончено, он напился до чертиков и позвонил тебе? А потом его жена забрала близнецов и ушла от него... Это и многое другое из повседневной городской суеты отнимало все твое время, правда? Ты был слишком занят, чтобы заметить, что творится в твоем собственном доме. А жаль. Если бы ты отвлекся от дел и обратил внимание на семью, кто знает, может быть, они были бы теперь живы? Вот этого ты тоже не должен забывать и я, можешь не сомневаться, буду тебе все время напоминать... и напоминать... и напоминать, О'кей? О'кей.

По боку автомобиля протянулась длинная царапина ближе к тому месту, где располагался бензобак. Когда это случилось? После смерти Энни и Тодда? Он не мог припомнить, да это и не имело особого значения. Он провел пальцем по царапине и мысленно, в который раз, пообещал себе отвезти машину для починки к Сонни Саноко. А с другой стороны, зачем? Может быть, лучше отвезти ее к Гарри Форду в Оксфорд и обменять на что-нибудь поменьше? Километраж на счетчике оставался все еще сравнительно небольшой и можно было бы выручить вполне приличную сумму...

Но ведь Тодд пролил молочный коктейль на сидение, тут же возмущенно перебил внутренний голос. Он сделал это, когда был еще ЖИВ, ах ты старый осел, Алан! А Энни...

- Заткнись, - сказал Алан вслух.

Он подошел к зданию и остановился. Припаркованный к самой двери конторы, так близко, что если распахнуть ее настеж, можно задеть, стоял большой красный "кадиллак" Сиваль. Алану не требовалось смотреть на номерную табличку, он и так знал, что там написано - КИТОН 1. Он задумчиво провел ладонью по гладкой поверхности красного бока и вошел в контору.

* * *

2

Шейла Брайам сидела в застекленной диспетчерской кабине, читала журнал "Пипл" и потягивала из стакана коктейль Ю-Ху. В помещении, объединявшем Контору шерифа и Полицейское управление Касл-Рок не было ни души, если не считать Шейлу и Норриса Риджвика.

Норрис сидел за старой электрической машинкой Ай-Би-Эм и работал над отчетом с тем самоотверженным вдохновением, которое только Норрис вкладывал в бумажную работу. Он долго и сосредоточенно смотрел прямо перед собой, затем внезапно сгибался пополам, как человек, которого ударили кулаком в живот, и набрасывался с жадностью на клавиатуру, колотя по ней как помешанный. И снова затихал ровно настолько, чтобы успеть прочитать написанное. Потом глубоко вздыхал, и раздавалось некое ШРРР... ШРРР... ШРРР... это Норрис замазывал орфографические ошибки. В среднем он опорожнял по пузырьку замазки в неделю, и только тогда Норрис выпрямлялся. Наступала многозначительная пауза на срок беременности и после родов весь цикл повторялся сначала. Через час такой кропотливой и всепоглощающей работы Норрис относил отчет Шейле в будку и клал в специальную корзину. Однажды или дважды в неделю эти отчеты даже оказывались вразумительными.

Подняв голову, Норрис с улыбкой смотрел на Алана, пока тот шел через небольшой предбанник.

- Привет, босс. Как дела?

- Ничего, скинул Портленд еще на две-три недели. А что тут творится?

- Ничего особенного, как обычно. Слушай, Алан, у тебя глаза красные. Ты что опять курил свой жуткий табачище?

- Ха-ха, - кисло усмехнулся Алан. - Я пропустил пару кружек с ребятами, а потом тридцать миль ехал и глазел по сторонам. У тебя, случаем, нет под рукой аспирина?

- Всегда с собой, ты же знаешь, - в нижнем ящике стола у Норриса была своя аптека. Он выдвинул его, порылся и достал огромный пузырек кеопектата в клубничной облатке. Несколько секунд рассматривал его, запихнул обратно, еще покопался и, наконец, вытащил пузырек с аспирином общего действия.

- Извини за беспокойство, - сказал Алан, вытряхивая на ладонь две таблетки. Вместе с таблетками из пузырька вылетело облачко белой порошковой пыли, и Алан мысленно, в который раз, удивился: отчего это в аспирине общего действия порошок сыпется, а с обезболивающего - нет. А потом его посетила еще одна мысль: может быть, он сходит с ума?

- Слушай, Алан, мне еще два отчета под шифром И-9 составлять, а я...

- Остынь, - Алан подошел к автомату для охлаждения воды, вытащил из цилиндрической подставки на стене бумажный стаканчик. Буль-буль-буль, проворчал автомат, наполняя стакан. - Единственное, что тебе сегодня предстоит еще сделать это пересечь комнату, подойти к двери, через которую я только что сюда проник, и открыть ее. Так просто, что даже ребенок справится, правда?

- Что...

- Только не забудь свою штрафную книжку, - напомнил Алан и проглотил аспирин. Норрис Риджвик тут же насторожился.

- Твоя лежит на столе рядом с портфелем.

- Знаю. Там она и останется, во всяком случае до завтра.

Норрис задумчиво смотрел на него некоторое время, потом спросил:

- Умник?

Алан кивнул.

- Точно. Снова припарковался в неположенном месте. Я уже в прошлый раз говорил ему, что устал предупреждать.

Городского голову Касл-Рок Дэнфорта Китона III называли Умником все, кто был с ним знаком... но муниципальные служащие, кто держался за свою работу, если знали, что он поблизости, называли его Дэном или мистером Китоном. Только Алан, занимая выборную должность, отваживался бросать кличку ему в лицо, и то такое случилось всего пару раз, когда Алан был вне себя от гнева. Но он в глубине души понимал, что ему предстоит еще разок, а то и несколько вспомнить вслух это прозвище. Дэн "Умник" Китон был из тех людей, которые, по мнению Алана, могут запросто вывести из равновесия.

- Слушай, Алан, - сказал Норрис, - давай, ты это сделаешь.

- Не могу. У меня запланирована на следующей неделе очередная встреча с членами городского управления.

- Он меня уже и так терпеть не может, - захныкал Норрис.

- Я знаю.

- Умник терпеть не может всех, кроме своей жены и матери. Кстати, я и насчет жены не слишком уверен. Факт тот, что я его за последний месяц уже раз пять предупреждал, чтобы он не парковался в том единственном месте, которое для этого не приспособлено. Больше предупреждать не намерен. Пора прижучить.

- Ты прижучишь не его, а меня. Я тебе точно говорю, Алан. - Норрис Риджвик теперь походил на живой пример тому как Неприятности Происходят С Хорошими Людьми.

- Держи хвост морковкой, - сказал Алан. - Тебе и дел-то всего - пришлепнуть ему штрафную квитанцию на ветровое стекло. Он ведь все равно ко мне придет требовать тебя уволить.

Норрис застонал.

- Я откажусь. Тогда он потребует, чтобы я порвал квитанцию. Это я тоже откажусь сделать. Тогда завтра днем, когда он уже вдоволь покипит и попузырится, я сдамся, и во время следующей встречи с членами городского управления он пойдет мне навстречу и сделает одолжение.

- Это понятно, а мне он что сделает?

- Норрис, ты хочешь новый радарный пистолет или нет?

- Ну...

- А как насчет факса? Мы уже по крайней мере два года говорим об этом.

Да, наигранно весело вскрикнул внутренний голос. Ты заговорил об этом впервые, когда Энни и Тодд были еще живы. Помнишь? Помнишь, когда они были живы?

- Все понятно, - сказал Норрис таким загробным тоном, как будто его уже уволили, и потянулся к своей книжке.

- Хороший мальчик, - произнес Алан с искренностью, которую на самом деле не чувствовал. - Я некоторое время буду у себя в кабинете.

* * *

3

Он закрыл дверь и набрал номер телефона Полли.

- Алло? - ответила она, и Алан сразу понял, что не станет ей жаловаться на жестокую тоску, которая так безжалостно обрушилась на его душу. У Полли сегодня вечером своих проблем хватало. Достаточно было этого короткого слова, чтобы он все понял. Звуки "л" в слове слегка подрагивали. Это случалась лишь когда она принимала перкодан, а принимала она лекарство только когда боль становилась невыносимой. Хоть она никогда не говорила этого впрямую, Алан знал, что Полли существует в страхе перед тем моментом, когда перкодан перестанет действовать.

- Как поживаете, милая дама? - спросил он, откинувшись на спинку стула и прикрыв ладонью глаза. Аспирин, похоже, не желал облегчать головную боль. Может быть, попросить у нее перкодан, подумал он.

- Хорошо поживаю, - он явственно слышал, с какой осторожностью она произносит слова, нанизывая их одно на другое, словно женщина, нетвердо ступающая с камня на камень при переходе через ручей. - А ты как? Голос усталый.

- Судебные заседания всегда так на меня действуют, - он обдумывал идею поехать к ней или нет. Она наверняка скажет "Конечно, Алан", и будет рада его видеть так же, как и он ее, но его визит лишь усугубит напряжение, в котором она пребывает сегодня вечером. - Наверное, я пойду домой и лягу пораньше. Ты не возражаешь, если я сегодня не навещу тебя?

- Нет, милый. Так даже, вероятно, будет лучше, откровенно говоря.

- Плохо сегодня?

- Бывало хуже.

- Ты не ответила на мой вопрос.

- Ничего, не страшно, - она все также осторожно произносила слова.

Твой голос выдает тебя с головой, моя милая, подумал он.

- Я рад. А что насчет ультразвуковой терапии, о которой ты мне говорила? Выяснила?

- Было бы неплохо провести месяца полтора в Мэйо Клиник, но я не могу этого себе позволить. И не говори мне, что ты сможешь. Алан, потому что я уже устала уличать тебя во лжи.

- Но ты, кажется, говорила про Бостонскую клинику...

- В следующем году. - сказала Полли. - Там собираются ввести курс ультразвуковой терапии в следующем году. Может быть.

Возникла пауза ион уже собирался попрощаться, когда она снова заговорила. На этот раз голос прозвучал чуть веселее.

- Я сегодня утром заходила в новый магазин. Попросила Нетти испечь пирог и прихватила его с собой. Неосмотрительно, конечно. Дамам не пристало носить пироги на открытия. Непреложный закон.

- Ну и что это за магазин? Чем торгует?

- Всем понемногу. Под дулом пистолета я бы сказала, что это магазин для коллекционеров и любителей редкостей, но это не совсем так. Определение подыскать невозможно. Тебе самому стоит посмотреть.

- С хозяином познакомилась?

- Да. Мистер Лилэнд Гонт из Эйкрона, штат Огайо, - Алан отчетливо услышал в ее ответе намек на улыбку. - В это году он будет в Касл-Рок гвоздем сезона, могу поспорить. - Ну, а сам-то он как тебе показался?

Когда она заговорила. Алан чуть ни воочию увидел, как она улыбается.

- Знаешь, Алан, должна признаться... ты конечно, мой самый любимый, и я твоя, надеюсь тоже, но...

- И ты моя тоже, - перебил он. Головная боль понемногу отпускала и он сомневался, чтобы этому маленькому чуду помог аспирин Норриса Риджвика.

- ... и все же он заставил мое сердце екнуть. Надо было видеть Розали и Нетти, когда они оттуда вернулись.

- Нетти? - он даже сбросил со стола ноги и выпрямился. - Нетти, которая боится своей собственной тени?

- Представь себе. Розали уговорила ее пойти с ней вместе. Ты ведь знаешь, бедняжка в одиночку из дома носу не показывает. Я спросила Нетти ее мнение о мистере Гонте, когда вечером вернулась домой. Алан, только подумай, ее маленькие тусклые глазки прямо засветились. "У него есть калейдоскопы, - сказала она. - Прекрасные калейдоскопы! И он даже пригласил меня зайти завтра еще раз и посмотреть другие". Мне кажется, этот монолог был дли нее всех, которые я от нее слышала за четыре года. Тогда я сказала: "Как это мило с его стороны, Нетти". Она говорит: "Да, и знаете что?" Ну я, конечно, спрашиваю: "Что?" А она заявляет: "Наверное, я и в самом деле пойду". Алан рассмеялся громко и от души.

- Ну раз Нетти решилась пойти к нему без сопровождающей, значит, он действительно чего-то стоит. Надо мне взглянуть.

- Знаешь, странно, он вовсе не красив, во всяком случае не кинокрасавчик, но у него потрясающие глубокие выразительные глаза. Все лицо освещают.

- Прикусите язычок, дама. - угрожающе проворчал Алан. - Моя ревность может взыграть.

Она рассмеялась.

- Думаю, тебе вряд ли стоит беспокоиться. Есть тем не менее одна заминка.

- То есть?

- Розали сказала, что пока там была Нетти пришла Вильма Ержик.

- Что-нибудь случилось? Перебранка?

- Нет. Нетти только посмотрела на Ержичиху, а та губы поджала, во всяком случае так выразилась Розали, а потом Нетти ушла. Вильма Ержик последнее время не звонила тебе насчет собаки Нетти?

- Нет, - сказал Алан. - Нет причин. Я уже месяца полтора после десяти вечера патрулирую дом Нетти. Собака больше не лает. Так часто случается со щенками, Полли. Он вырос и у него хорошая хозяйка. Может быть. Нетти еще и ковер на пол положила, но во всяком случае она сделала для своей собаки все возможное. Как там она ее назвала?

- Налетчик.

- Ну что ж, Вильме придется искать другие точки приложения своей сквалыжности, потому что Налетчика не слышно - не видно. И она найдет, можешь мне поверить. Такие, как она, специально их выискивают. Да и с самого начала причина была не в собаке, во всяком случае, не главная причина. Вильма единственная из соседей, кто жаловался. Дело в самой Нетти. Такие, как Вильма, нюхом чуют слабинку. А от Нетти слабостью за версту несет.

- Да, - ответ прозвучал печально и задумчиво. - Ты знаешь, Вильма однажды позвонила Нетти и сказала, что если она не заткнет своей собаке глотку, то она, то есть Вильма, придет и сама прирежет ее.

- Да, - спокойно ответил Алан. - Я знаю, так тебе рассказала Нетти. Но мне также известно, что Вильма напугала Нетти до смерти и что у Нетти были кое-какие проблемы раньше. То есть я не хочу сказать, что Вильма Ержик не способна позвонить и брякнуть такое, но не исключаю, что у Нетти этот разговор мог состояться в воображении.

То, что у Нетти были кое-какие проблемы, упоминалось вскользь, но уточнять не приходилось, они оба знали, что имеется в виду. После нескольких лет ада, прожитых с негодяем-мужем, который оскорблял Нетти, как только может мужчина оскорблять женщину, она однажды ночью всадила ему в горло вилку, пока он спал. После этого она провела пять лет в психиатрической клинике Джунирер Хилл, неподалеку от Августы. На работу к Полли она поступила в ходе курса лечения, который предусматривая трудотерапию. Алан не сомневался, что в лучшие условия Нетти и мечтать не могла попасть, положительные сдвиги в состоянии ее психики были тому подтверждением. Два года назад Нетти переехала в собственную небольшую квартиру на Форд Стрит, в шести кварталах от центра.

- Что и говорить, проблемы у Нетти были, но ее реакция на мистера Гонта просто поразительна. Она вся расцвела.

- Надо мне посмотреть на этого типа, - сказал Алан.

- И обязательно расскажи мне о своих впечатлениях. Не забудь обратить внимание на его глаза.

- Сомневаюсь, чтобы они меня потрясли так же, как тебя, - сухо заметил Алан.

Она снова рассмеялась, но на этот раз ее смех показался Алану несколько принужденным.

- Попытайся заснуть, - сказал он.

- Обязательно. Спасибо, что позвонил.

- Не за что, - он помолчал. - Я люблю вас, милая дама.

- Спасибо, Алан... Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Он положил трубку, отвернул лебединую шею настольной лампы так, чтобы свет падал на стену и, снова водрузив ноги на стол, сложил руки на груди как будто в молитве. Он вытянул указательные пальцы, и на стене появились очертания настороженных кроличьих ушей. Алан протянул большие пальцы между вытянутыми указательными, и кролик задвигал носом. Потом он заставил кролика прыгать по радиусу светового круга, а вслед за ним затопал неуклюжий слон, размахивая хоботом. Руки Алана двигались легко и ловко. Он почти не смотрел на зверей, которых создавал. Такая у него была привычка, манера сосредоточиться на кончике собственного носа и время от времени произносить неясное "угу".

Он думал о Полли. О Полли и ее несчастных руках. Что же делать с Полли?

Если бы дело было только в деньгах, он бы заставил ее поселиться в отдельной палате Мэйо Клиник завтра же вечером. Он сделал бы это, если бы даже пришлось надеть на нее смирительную рубашку и напичкать снотворным.

Но дело было не только в деньгах. Ультразвук мог оказаться эффективным при лечении дегенерирующего артрита только в его начальной стадии. Он мог оказать такое же воздействие как вакцина Салька или даже экстрасенсорное лечение. Теперь же это все как мертвому припарки. Шансы тысяча к одному, что все окажется впустую. Алану было жаль не потерянных денег, а несбывшихся надежд Полли.

Ворона - гибкая и живая, как в диснеевских мультфильмах - медленно пролетела по заключенному в рамку диплому выпускника Полицейской академии, крылья ее вытянулись, и она превратилась в доисторического птеродактиля, который, по мере продвижения в сторону к канцелярским шкафам, все выше поднимал свою маленькую треугольную головенку, а потом исчез окончательно, вылетев за пределы светового пятна.

Дверь открылась. В проеме показалось лицо Норриса Риджвика, похожее на морду собаки из породы бассетов.

- Я сделал это, - сказал он, как будто признавался в убийстве сразу нескольких малолетних детей.

- Спасибо, Норрис, - сказал Алан. - И я обещаю, что ты не вляпаешься из-за этого в дерьмо.

Норрис еще некоторое время внимательно смотрел на него своими влажными собачьими глазами, потом неуверенно кивнул и перевел взгляд на стену.

- Сделай Умника, Алан.

Алан усмехнулся, покачал головой и потянулся к лампе.

- Давай, - настаивал Норрис. - Я оштрафовал его дурацкую машину и заслужил это. Сделай Умника, Алан, прошу тебя, облегчи мою душу.

Алан взглянул за плечо Норриса, не увидел там никого и стиснул руки. По световому пятну заковылял тучный мужчина с вываливающимся пузом. На мгновение он остановится, чтобы подтянуть свои штаны и поплелся дальше, качая головой из стороны в сторону.

Норрис смеялся заливисто и звонко, как ребенок. На мгновение в памяти Алана снова возник Тодд, но он отмахнулся от наваждения. О, Господи, хватит с меня на сегодня.

- Ой, сейчас умру от смеха, - Норрис чуть ни икал. - Алан, ты слишком поздно родился. Тебе была бы обеспечена карьера в Театре Теней Эда Салливана.

- Ладно, - сказал Алан. - Проваливай.

Все еще смеясь, Норрис закрыл за собой дверь. Алан изобразил Норриса - тощего, но с заметным чувством собственного достоинства - и заставил его прошагать через все пятно на стене, потом свернул лампе шею в другую сторону и достал из заднего кармана брюк записную книжку. Пролистав, он обнаружил чистую страницу и записал: Нужные Вещи. А ниже добавил: Лилэнд Гонт, Кливленд, Огайо. Так или нет? Нет. Он вычеркнул Кливленд и вписал сверху Эйкрон. Может быть, я действительно теряю рассудок, думал он. Строчкой ниже он пометил: Проверить.

Вернув книжку на место, он несколько секунд размышлял: пойти домой или нет, а потом все же снова повернул лампу к стене, и снова по световому пятну маршировал парад - львы, тигры, медведи. Бог мой, кого там только не было. Из-за туманной завесы упрямо выглядывали хищные глазки немилосердной тоски. И вновь внутренний голос заговорил об Энни и Тодде. Через некоторое время Алан Пэнгборн стал к нему прислушиваться. Он делал это помимо своей воли... но с постепенно возрастающим вниманием.

* * *

4

Полли лежала в постели и, поговорив с Аланам, повернулась на левый бок, чтобы повесить трубку. Но она выскользнула из ее руки и со стуком упала на пол. Аппарат пополз по тумбочке, намереваясь слететь туда же. Она попыталась его удержать, но ударилась рукой об угол. Острая боль пронзила мышцы и сухожилия и с убийственной силой взорвалась в нервах, отдавая в плечо. Она до крови прикусила губу, чтобы не закричать.

Телефон все же полетел на пол сопроводив падение коротеньким жалобным "дзынь". Полли лежала и слушала настойчивый идиотский гудок свободной линии. Этот звук был похож на жужжание целой тучи разъяренных комаров, транслируемое на коротких волнах.

Она раздумывала, не поднять ли его тем, что раньше называлось руками, а теперь лежало скрюченное на груди, не обхватывая пальцами, а зажимая, как женщина, играющая на аккордеоне - сегодня ночью ее пальцы вообще уже не согнутся. Но тут же поняла, что и это ей не под силу, даже такая простая штука, как поднять упавший на пол телефон, и она горько заплакала.

Боль уже окончательно проснулась и яростно разрывала на части ее руки, особенно ту, которую она ударила. Она лежала, смотрела в потолок сквозь пелену слез и плакала, плакала...

О, я отдала бы все на свете, чтобы только освободиться от этого, думала она, все на свете отдала бы, все на свете, все.

* * *

5

В осенний будний вечер, часам к десяти Мейн Стрит становится безлюдной. Уличные фонари образуют на тротуарах и фасадах административных зданий круги белого света, тускнеющего за пределами этих кругов, и делают центр города похожим на подмостки театральной сцены перед началом спектакля. Вот-вот, кажется вам, появится долгая фигура во фраке и цилиндре - Фред Астер или, может быть, Джин Келли - и станет плавными танцевальными па перемещаться от одного круга к другому, напевая о том, как одиноко человеку, которому дала от ворот поворот его любимая девушка, а все бары при этом закрыты. Тогда на другом конце Мейн Стрит возникнет еще одна фигура - Джинджер Роджерс или, скажем, Сид Черрис, - облаченная в вечернее платье. Она, также грациозно пританцовывая, направится навстречу Фреду (или Джину), распевая об одиночестве девушки, которую бросил любимый. Увидев друг друга, они станут танцевать в паре напротив бара или перед входом в ателье Шейте Сами.

Но вместо них откуда ни возьмись появляется Святоша Хью. Он ни капли не похож ни на Фреда Астера ни на Джина Келли, и нет на другом конце улицы девушки, плывущей навстречу в романтическом танце, да и сам он скорее всего танцует как корова на льду. Зато он от души нализался, поскольку занимался этим в Мудром Тигре с четырех часов пополудни без перерыва. В таком приподнятом состоянии души и тела даже идти было затруднительно, не то что выделывать замысловатые танцевальные па. Он двигался медленно, ныряя из одной световой лужи в другую, а его длинная тень трусила за ним по фронтонам парикмахерской, западных авто, салона видеопроката. Он слегка покачивался, сосредоточив взгляд красных глаз прямо перед собой, огромное брюхо при этом не выдержав напряжения, вырвалось из-под насквозь пропотевшей голубой футболки, на груди которой красовалось изображение гигантского комара с подписью под ним, оповещавшей, что это ПТИЦА ШТАТА МЭН.

Грузовичок, принадлежавший коммунальной службе Касл-Рок, остался на замусоренной стоянке позади Тигра. Святоша Хью был не слишком счастливым обладателем нескольких предупреждений, штрафов и наказаний вследствие нарушений дорожных правил и, судя по результату последнего, когда его на полгода лишили водительских прав, скотина Китон, его приятели - бараны Фуллертон и Сэмуэльс и друг козел Вильямс, окончательно потеряли терпение. Следующий штраф наверняка выльется в лишение водительских прав. а, следовательно, и потерю работы.

Это не заставило Хью бросить пить - нет таких сил на свете, которые могли это сделать, но зато привело к твердому решению - пьянство и баранка - две вещи несовместны. Ему уже стукнул пятьдесят один год, когда поздновато менять работу, в особенности, принимая во внимание длиннющий список нарушений, преследующий его как консервная банка, привязанная к собачьему хвосту.

Вот поэтому он и шел сегодня домой пешком, ну и долгий же это путь, мать его так; а еще, одному служащему коммунальной службы по имени Бобби Дагас придется завтра давать очень длинные и подробные объяснения, если он надеется вернуться домой с тем же количеством зубов, с каким явится на работу.

Когда он проходил мимо закусочной у Нэн ко всему прочему пошел мелкий моросящий дождь, что отнюдь не улучшило дурного настроения Хью.

Он спросил Бобби, который каждый вечер по дороге с работы проезжал мимо дома Хью, заглянет ли он к Тигру, чтобы пропустить пару кружечек. Бобби Дагас сказал, о чем речь, Хьюберт (Бобби всегда называл его Хьюбертом), а не Хью - таким идиотским именем. Короче, он сказал, о чем речь, Хьюберт, буду как штык около семи, как обычно.

Поэтому Хью, уверенный, что его подвезут вечером до дому, если он будет слегка не в себе, завалился в Тигр без пяти минут четыре (он бы пришел гораздо раньше, часа на полтора как минимум, но вот черт, Дика Брэдфорда никак не мог найти), и приступил прямо к делу. Так что бы вы думали, пробило семь и никакого Бобби Дагаса! Ах ты, так твою, растактак! Восемь, девять, полдесятого, и что дальше? А ничего, все то же. Господь свидетель.

Без двадцати десять Генри Бофорт, бармен и хозяин Мудрого Тигра предложил Хью оторвать задницу от стула, сделать так, чтобы от него одно воспоминание осталось, чтобы можно было забыть, как его звали - короче, выкатываться. Хью вскипел. По справедливости надо признать, что он уже и в самом деле был на бровях, но в этот момент все еще играла пластинка с записью недоноска Родни Крауэлла.

- Что я должен делать, по-твоему? - задал он Генри вполне естественный и справедливый вопрос. - Сидеть тут и слушать? Ты обязан снять эту пластинку! Снять и все, к чертовой матери! Этот ублюдок завывает так, как будто у него эпилепсия.

- Я вижу, ты получил тут не все на что рассчитывал, - сказал Генри. - Но можешь не сомневаться, больше не получишь. Все остальное доберешь из собственного холодильника.

- А если я скажу нет?! - настаивал Хью.

- Тогда я позову шерифа Пэнгборна, - спокойно пообещал Генри.

Остальные посетители Тигра, а их было немного в этот поздний субботний вечер, следили за перебранкой с огромным интересом. Со Святошей Хью все старались обходиться вежливо, в особенности когда он стоял на бровях, но победить в конкурсе на Самого Популярного Парня Касл-Рок он был не смог ни за что на свете.

- Мне бы не хотелось, - продолжал Генри. - Но придется. Я уже сыт по горло тем, как ты колотишь мои пластинки.

Хью хотел было сказать, тогда мне придется поколотить тебя самого, ты, лягушачий ублюдок. Но тут он подумал о том, как жирная скотина Китон сунет ему уведомление об увольнении за драку в местной пивной. Спору нет, если его и в самом деле уволят, уведомление придет по почте, так всегда бывает (свиньи вроде Китона ни за что не рискнут запачкать свои руки или потерять зуб в личном поединке), но мысль об этом тут же утихомирила Хью. Кроме того, у него дома и в самом деле хранилась дюжина банок в холодильнике и еще дюжина в кладовке.

- Ладно, - сказал он. - Разойдемся с миром. Давай ключи.

Он отдал их Генри на случай необходимости.

- Не дам, - сказал Генри, вытирая руки о край полотенца и глядя на Хью в упор.

- Не дашь? Какого дьявола это значит - не дам?

- Это значит, что ты слишком пьян, чтобы садиться за руль. Я это понимаю теперь, а ты поймешь, когда проснешься завтра утром.

- Слушай, - терпеливо сказал Хью. - Когда я отдавал тебе эти чертовы ключи, я думал, меня подвезут домой. Бобби Дагас обещал зайти на пару кружек. Не моя вина, что чувак меня на понт взял.

Генри вздохнул.

- Я тебе сочувствую, но ничего не могу поделать. Меня потянут в суд, если ты кого-нибудь задавишь. Вряд ли это волнует тебя, зато мне не все равно. Мне нужно обезопасить свою задницу. парень. В этом мире никто больше ей помочь не сможет.

Хью почувствовал, как обида, жалость к себе, несчастному, и отчаяние начинают сочиться из него, словно смрадная жидкость из давно забытой канистры с токсическими отходами. Он переводил взгляд с ключей, висевших позади стойки бара рядом с табличкой, гласившей: ЕСЛИ ВАМ НЕ ПО ДУШЕ НАШ ГОРОД, ВЗГЛЯНИТЕ НА РАСПИСАНИЕ ПОЕЗДОВ, на Генри и обратно. Он с удивлением и страхом понял, что вот-вот ударится в слезы.

Генри посмотрел поверх его головы на остальных клиентов, пребывающих все в том же выжидательном созерцании.

- Эй, вы, кто-нибудь едет по Касл Хилл?

Мужчины опустили глаза к столам и промолчали. Один или двое лишь похрустели суставами пальцев. Чарли Фортин нарочито замедленным шагом направился к мужскому туалету. Никто не вымолвил ни слова.

- Вот видишь, - сказал Хью. - Придется тебе отдавать мои ключи.

Генри решительно покачал головой.

- Если ты хочешь еще хоть раз зайти сюда и выпить пива, отправляйся на своих двоих.

- Ну что ж, так и быть.

Он говорил тоном обиженного ребенка, готового разрыдаться; он направился к выходу, опустив голову и стиснув кулаки; он ожидал, что кто- нибудь рассмеется; он даже надеялся на это; тогда бы он разнес эту забегаловку в пух и прах, пусть бы при этом работа отправилась к чертям собачьим. Но стояла полная тишина, если не считать бессвязного бормотания Рибы Макинтайра насчет Алабамы или чего вроде этого, в общем какого-то вздора.

- Можешь завтра забрать ключи, - крикнул Генри. Хью промолчал, поскольку в этот момент собирал все силы, чтобы не засандалить по пути своим тяжелым желтым рабочим башмаком по паршивой музыкальной машине, столь любезной сердцу Генри Бофорта. Справившись с этой задачей и так и не подняв головы, он вышел в ночь.

* * *

6

Морось постепенно перешла б дождь, и Хью догадывался, что к тому времени, когда он доберется до дому, может разразиться ливень. Ему всегда не везет. Он шел теперь достаточно прямо, не качался как раньше, видимо, свежий воздух помог проветриться, и беспокойно глазел по сторонам. В голове у него была сумятица, и он надеялся, что хоть одна живая душа подойдет и даст повод разрядиться. Сегодня сгодился бы любой повод, даже самый ничтожный. Он с сожалением вспомнил мальчонку, которого отпустил безнаказанным вчера днем. Сегодня уж он бы размазал его по мостовой. И не был бы виноват. В его времена сопляки смотрели, куда шли.

Он прошел мимо пустыря, на котором раньше красовался Центр Изобилия до того, как сгорел, потом мимо Шейте Сами, мимо скобяной лавки... и вот подошел к Нужным Вещам. Взглянул походя на витрину, посмотрел вперед но Мейн Стрит, мысленно прикинул, что вполне еще может успеть до того, как польет по настоящему... и вдруг замер как вкопанный.

Ноги пронесли его к этому времени мимо Нужных Вещей, и пришлось возвращаться. Над витриной горела всего одна лампочка, мягко освещая три предмета, ночующие там. Свет пролился и на лицо Хью и чудесным образом преобразил его. Он стал похож на маленького уставшего мальчика, пересидевшего свое время ложиться в кровать и неожиданно увидевшего то, что он хотел бы получить в качестве рождественского подарка, то, что он должен был получить, так как ничто другое на всей цветущей земле не могло бы этого заменить. По бокам стояли узкие, высокие, похожие на флейты бокалы цветного стекла (те самые, которые так дороги были сердцу Нетти Кобб, но Хью этого не знал, а если бы даже и знал, то ему было бы тридцать раз наплевать), а между ними...

Между ними лежал лисий хвост. И вдруг снова вернулся 1955 год, он только что получил свое водительское удостоверение и катил на Школьный Чемпионат Западного Мэна - Касл-Рок против Гринзиарк - в отцовском "форде" выпуска 1953 года. Стоял не по сезону теплый ноябрьский денек, достаточно теплый, чтобы опустить старый брезентовый верх (если вас целая компания веселых заводных подростков, то такой ерунды вполне хватит, чтобы устроить сумасшедший дом), а их было в машине шестеро. Питер Дойон захватил с собой флягу виски Лог Кэбин, Перри Комо возился с радио, Хью Прист сидел за белым рулем, а привязанный к антенне, развивался длинный роскошный лисий хвост, именно такой, на который он теперь любовался в окне витрины.

Он вспомнил, как мечтал, что когда у него будет собственный кабриолет он привяжет на радиоантенну такой же хвост.

Еще он вспомнил, как отказался от предложенной фляги, когда подошла его очередь. Он ведь был за рулем, а когда ведешь машину, пить нельзя, поскольку ты в ответе за жизнь своих пассажиров. И еще кое-что он вспомнил: уверенность в том, что это самый счастливый час самого счастливого дня в его жизни.

Воспоминание удивило его ясностью и живостью ощущения - дымный терпкий аромат сжигаемых листьев, ноябрьское солнце подмигивающее в витринах, и теперь, глядя на лисий хвост, он внезапно понял, что тот далекий день и в самом деле оказался самым лучшим днем во всей его жизни, одним из последних перед тем, как он очутился в цепких, вязких обволакивающих объятиях алкогольных паров, превративших его силой злого рока в уродливую пародию на Короля Мидаса [Согласно легенде все, к чему прикасался Мидас, превращалось в золото.] - к чему бы он с тех пор ни прикасался, казалось, обращалось в зловонное дерьмо. И вдруг его осенило: я могу измениться. Идея тоже оказалась заманчиво ясна. Я могу начать все сначала. Разве такое возможно?

Да, думаю, иногда возможно. Я могу купить этот лисий хвост и привязать его к антенне своего "бьюика".

Все, конечно, будут смеяться. Ребята отведут душу, будьте покойны.

Какие ребята? Генри Бофорт? Этот маленький засранец Бобби Дагас? Ну и что? И черт с ними. Купи этот хвост, привяжи к антенне и вперед... Куда вперед?

А что, если для начала на встречу А.А. [Анонимные алкоголики - общество, (прим. пер.)] в Гринзпарк? На мгновение эта мысль так его взволновала, как может взволновать заключенного ключ, случайно забытый охранником в замочной скважине тюремной камеры. Он воочию представил себе, как получает сначала белую карточку, потом красную, потом синюю, становится все трезвее день ото дня, из месяца в месяц. Правда, больше не будет Мудрого Тигра. Это плохо. Но не будет и страха, с которым он каждый раз вскрывает конверт с зарплатой - а вдруг там расчет, а это уже совсем плохо.

В тот момент, глядя на лисий хвост в витрине Нужных Вещей, Хью увидел свое будущее. Впервые за долгие годы он заглянул в свое будущее и увидел там развевающийся, словно знамя полка, прекрасный рыжий хвост с белым пушистым кончиком.

А потом вернулась реальность, и она, реальная жизнь, пахла дождем, промозглой сыростью и грязной одеждой. Не видать ему рыжего лисьего хвоста, не будет у него встречи А.А., разноцветных карточек, не видать ему будущего. Ему, блин, уже пятьдесят один год, а пятьдесят один год, блин, это чересчур много для того, чтобы мечтать о будущем. В пятьдесят один ты просто бежишь для того, чтобы ускользнуть от снежной лавины своего прошлого.

Если бы сейчас было рабочее время, он бы все-таки заглянул сюда. Будь он трижды проклят, если бы не заглянул. Он бы вошел, такой большой ребенок, и спросил, сколько стоит лисий хвост в витрине. Но было десять часов вечера, и все магазины на Мейн стрит замкнуты так плотно, как пояс целомудрия на снежной королеве, а когда он проснется завтра утром с осколком кривого зеркала в глазах, он забудет начисто об этом великолепном хвосте такого трепетно-рыжего цвета.

И все же он не мог отойти от витрины, водя по стеклу своими грязными заскорузлыми пальцами, как ребенок у магазина игрушек. Слабая улыбка тронула углы его губ. Улыбка была нежная и совсем неуместная на лице Святоши Хью. И тогда где-то на Касл-Вью несколько раз тормознула машина, пронзив тяжелый от дождя воздух острыми как выстрел взвизгами, и Хью пришел в себя.

К черту. О чем я мечтаю?

Он отвернулся от витрины и обратился лицом к дому, если только двухкомнатную берлогу с забитой хламом кладовкой, можно назвать домом. Но, проходя под навесом, он искоса взглянул на дверь... и снова застыл.

На двери, конечно же, было написано ОТКРЫТО. Словно во сне, Хью протянул руку и дотронулся до дверной ручки. Она легко повернулась. Над головой дзинькнул серебряный колокольчик. Звук, казалось, доносился с какого-то невероятно далекого расстояния.

Посреди магазина стоял человек. Он смахивал пыль со стеклянных витринных стоек перьевой метелкой и напевал что-то себе под нос. Услышав звон колокольчика, он повернулся навстречу Хью. И следа удивления не возникло у него на лице при виде человека, появившегося в магазине в десять минут одиннадцатого вечера в среду. Уж если кто и был удивлен так это Хью, но только глазами хозяина магазина - они были такими темными, как глаза индейца.

- Ты забыл повернуть свою табличку, приятель, - сказал Хью. Вернее, не сказал, а услышал, как произносит эти слова.

- Нет, я не забыл, - вежливым тоном объяснил человек. - Просто плохо сплю по ночам и поэтому иногда до самой ночи не закрываю магазин. Кто знает, когда заглянет посетитель... как вы, например, и, может быть, ему что-нибудь приглянется. Входите и посмотрите, если желаете.

Святоша Хью вошел и закрыл за собой дверь.

* * *

7

- Там лисий хвост. - начал Хью. но замолк, чтобы откашляться и начать сначала. Слова с огромным трудом пробирались наружу и представляли из себя невнятно-хриплое бормотание. - У вас в витрине лисий хвост.

- Безусловно, - сказал хозяин магазина. - Красивый, правда? - Он держал метелку прямо перед собой, скрывая нижнюю часть лица, а его черные индейские глаза смотрели на Хью с нескрываемым интересом. Не видя губ. Хью все же предполагал, что они растягиваются в улыбке. Обычно он чувствовал себя не в своей тарелке, если люди, особенно незнакомые, смеялись над ним. У него сразу руки начинали чесаться и хотелось лезть в драку. Но теперь, как ни странно, это его вовсе не трогало. Может быть оттого, что он все еще находился под впечатлением воспоминаний.

- Да, - сказал он. - Прямо-таки красавец. - У моего отца был кабриолет и к его радиоантенне я привязывал такой же. Это было давно, в детстве. В нашем дешевом городишке наберется целая куча народу, которая не верит в то, что я когда-то был ребенком. Но я был им так же, как и все остальные.

- Безусловно, - глаза хозяина были по-прежнему прикованы взглядом к глазам Хью и, странное дело, они, казалось, увеличивались в размере. Хью не в силах был отвести взор. Слишком пристальный интерес был обычно второй причиной, по которой у него сжимались кулаки. Но в эту ночь на него ничто не действовало.

- Мне всегда казалось, что лисий хвост нервы успокаивает, - продолжал Хью. - Именно успокаивает, так мы тогда говорили, а не то, что теперь - стализиби... стазилиби... ста-би-ли-зи-ру-ет - вот, тьфу, черт, не выговорить, не то что понять. А вы понимаете?

Но хозяин Нужных Вещей все так же стоял и смотрел своими индейскими глазищами поверх перьевой метелки.

- Ну все равно, это неважно, я хочу его купить. Продадите?

- Безусловно, - сказал Лилэнд Гонт в третий раз. Хью почувствовал облегчение и внезапное необъяснимое счастье. Он вдруг решил, что все будет очень хорошо - все. Мысль представлялась невероятной - он был должен всем и каждому в Касл-Рок и еще в трех соседних городках, последние полгода он был на грани потери работы, его "бьюик" ездил на одном честном слове - но мысль казалась вполне реальной.

- Сколько? - спросил Хью. У него в голове пронеслось отчаянное предположение, что он просто не сможет оплатить такую шикарную вещь, и возникло состояние, близкое к панике. Что если так случится? А вдруг еще хуже - он в течение завтрашнего дня наберет денег, а этот парень уже продаст хвост.

- Ну что ж, это зависит...

- От чего это зависит?

- От того, сколько вы намерены за него заплатить.

Словно во сне Хью вытащил из заднего кармана потрепанный бумажник.

- Убери его, Хью.

Разве я называл свое имя?

Хью не помнил, чтобы представлялся, но бумажник послушно вернул на место.

- Выверни свои карманы, прямо сюда, на эту стойку.

И снова Хью сделал, как ему велели. Выложил перочинный нож, рулон папиросной бумаги, зажигалку и огромную сумму приблизительно в полтора доллара мелочью, обсыпанной табачными крошками.

Монетки звякнули упав на стекло.

Человек наклонился и пристально изучил образовавшуюся кучку.

- Я, думаю, этого достаточно, - сказал он наконец, и прошелся по кучке метелкой. Когда он ее убрал, нож, папиросная бумага и зажигалка остались на месте, а мелочь исчезла.

Хью смотрел на все это без всякого удивления. Он оставался стоять безмолвно и неподвижно, словно детская игрушка, у которой иссякли батарейки, а хозяин магазина направился к витрине и, вернувшись с лисьим хвостом, положил его настойку рядом с кучкой жалкого имущества Хью.

Он медленно протянул руку и погладил хвост. Он был холодный на ощупь и густой, от него сыпались искры статического электричества. Гладить его было все равно, что гладить ночное звездное осеннее небо.

- Красивый? - спросил Гонт.

- Очень. - Голос Хью как будто доносился издалека. Он хотел забрать хвост.

- Не трогай, - резко приказал Гонт, и рука Хью мгновенно упала. Он смотрел на Гонта с такой глубокой обидой, что она скорее походила на горе. - Мы еще не до конца рассчитались.

- Да, - согласился Хью и снова потянулся за бумажником. Я под гипнозом, думал он, будь я проклят, если этот тип не загипнотизировал меня, но все равно это очень приятно... как ни странно.

Рука его тянулась к карману медленно, как это бывает под водой.

- Оставь в покое свой бумажник, кретин, - нетерпеливо произнес мистер Гонт и отложил метелку в сторону. И снова рука Хью бессильно повисла.

- Почему люди считают, что ответы на все вопросы таятся в бумажниках? - голос Гонта звучал раздраженно.

- Не знаю, - ответил Хью. На самом деле он никогда не задумывался над этим. - Но это и вправду глупо.

- Хуже, - рявкнул Гонт. Голос его слегка дрожал как у человека, который устал или сердится. Он и в самом деле устал: день был длинный и утомительный. Многое сделано, но работа еще только в самом начале. - Это хуже, чем глупо, это преступно! Знаешь, Хью, мир полон нищих, которые не подозревают, что все вокруг них идет на продажу... если только ты готов заплатить сполна. Они следуют привычному порядку и тешат себя собственной гордостью и непродажностью. А такая гордость - самообман, Хью, самообман, не стоящий выеденного яйца.

- Яйца... - эхом отозвался Хью.

- За то, что людям действительно необходимо, деньгами расплачиваться нельзя. Самый толстый бумажник в этом городе не стоит капли пота из-под мышки рабочего человека. Бумажник! Какая чушь! А души? Души, Хью? Если бы у меня был всего лишь гривенник, веря каждому на слово, кто готов продать душу за то-то и то-то, я бы уже давно купил Импайр Стэйт Билдинг. - Он подался вперед, и губы его искривились в хищной усмешке, обнажив желтые кривые зубы. - Скажи мне, Хью, что бы я, клянусь всем живым, ползающим под землей, делал с твоей душой?

- Ничего, наверное, - голос его по-прежнему доносился издалека, как будто из глубины огромной темной пещеры.

- Мне, думается, твоя душа, Хью, теперь не в самой лучшей форме.

Мистер Гонт внезапно успокоился и выпрямился.

- Хватит лжи и полуправды, Хью, тебе знакома женщина по имени Нетти Кобб?

- Дурочка Нетти? Все в городе знают дурочку Нетти. Она убила своего мужа.

- Так говорят. А теперь послушай меня, Хью, и слушай внимательно. И тогда ты сможешь забрать свой лисий хвост и отправиться домой.

Святоша Хью слушал очень внимательно. На улице уже шел сильный дождь и свистел ветер.

* * *

8

- Брайан! - резко окликнула мисс Рэтклифф. - Брайан Раск! Ну, я от тебя этого не ожидала. Подойди-ка сюда! Быстро!

Он сидел в заднем ряду класса, где проводились уроки логопеда, и сделал что-то не так, нечто ужасное, судя по тону мисс Рэтклифф, но он не понимал, что именно до тех пор, пока не встал. И только тогда он понял, что раздет донага. Жар, как волна стыда захлестнула его, но и возбудила одновременно. Взглянув вниз и заметив, как пенис постепенно напрягается, он почувствовал смешанное чувство тревоги и гордости. - Ты слышал, что я сказала? Подойти сюда!

Он медленно прошел на середину комнаты, а остальные - Сэлли Мейерс, Донни Френкель, Нонни Мартин, и бедняжка придурочный Слоупи Додд - хихикали над ним.

Мисс Рэтклифф стояла у своего стола, руки в боки, глаза мечут искры, потрясающий ореол угольно-черных волос над головой.

- Ты - плохой мальчик, Брайан, очень плохой.

Он стыдливо потупил голову, зато головка его пениса приподнялась, так что стала казаться, будто это единственная часть его тела, которая стыда не испытывает, потому что она не плохая вовсе, а совсем наоборот - очень хорошая. В том, чтобы быть плохим, вероятно, тоже есть своя прелесть.

Она вложила в его руку кусок мела. Он почувствовал короткий электрический разряд, когда их пальцы встретились.

- А теперь, - сурово произнесла мисс Рэтклифф. - Ты напишешь предложение: Я РАСПЛАЧУСЬ СПОЛНА ЗА КАРТОЧКУ СЭНДИ КУФЭКСА, пятьсот раз на доске.

- Да, мисс Рэтклифф.

Он начал писать, поднявшись на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней части доски, и чувствовал дуновение теплого воздуха на своих ягодицах. Он написал еще только Я РАСПЛАЧУСЬ СПОЛНА, когда рука мисс Рэтклифф обхватила его пенис нежными пальцами и начала тихонько теребить. Это было так приятно, что ему показалось он вот-вот свалится без чувств прямо под доску.

- Продолжай писать, - суровым тоном приказала мисс Рэтклифф, - а я буду продолжать делать вот это.

- М-мисс Рэ-Рэ-Рэт-тклифф, а как же мои уроки речи? - обиделся Слоупи Додд.

- Заткнись, не то я тебя выгоню на автомобильную стоянку, - сказала мисс Рэтклифф. - Ты у меня поверещишь, сопляк.

Разговаривая с заикой, она продолжала теребить штуковину Брайана. Он уже стонал. Это было дурно, он хорошо все понимал, но зато так приятно. Это было прямо то, что доктор прописал, ни больше ни меньше, как раз тык в тык.

А потом она обернулась, и это уже была не мисс Рэтклифф, а Вильма Ержик, со своим огромным круглым рыхлым лицом и маленькими глубоко посаженными карими глазками, как две изюминки, вдавленные в тесто.

- Он заберет ее у тебя, если не расплатишься, - сказала Вильма. - И это еще не все, сопляк. Он...

* * *

9

Брайан Раск проснулся так резко, что подскочил в кровати и едва не полетел на пол. Тело было покрыто холодной испариной, сердце колотилось как отбойный молоток, а пенис торчал словно твердый багровый сучок в пижамных штанах...

Он сел и обхватил себя руками, стараясь унять дрожь. Возникло желание открыть рот и издать призывный клич, разбудив маму. как он всегда делал в раннем детстве, когда его по ночам будили кошмары. Но потом он вспомнил, что уже далеко не маленький, что ему уже целых одиннадцать лет... и потом такой сон маме, пожалуй, не стоит пересказывать.

Он снова лег и уставился в потолок широко распахнутыми глазами. Стрелки на циферблате будильника, стоявшего на тумбочке подле кровати, показывали четыре минуты первого. Мощные порывы завывающего ветра бросали в оконное стекло его спальни струи дождя, настоящего ливня. Светопреставление какое-то!

Моя карточка, карточка Сэнди Куфэкса исчезла! Она никуда не девалась, и он это знал, но понимал при этом, что не сможет заснуть, пока не проверит, не убедится, что она по-прежнему лежит на своем месте, в скоросшивателе, где он хранил свою постоянно пополнявшуюся коллекцию игроков команды "Везунчики" за 1956 год. Он проверял, все ли на месте вчера утром, перед тем, как отправиться в школу, проверял, когда из школы вернулся и еще раз вечером, после ужина, когда гонял мяч на заднем дворе со Стэнли Досоном. Он тогда сказал Стэнли, что ему срочно понадобилось в туалет. И в последний раз он взглянул на свое сокровище перед тем, как лечь в постель и погасить свет. Он в глубине души понимал, что это какое-то наваждение, мания, но ничего не мог с собой поделать.

Брайан выскользнул из-под одеяла, заметив мимоходом, как кожа от соприкосновения с прохладным воздухом сразу покрылась "гусиными" пупырышками, а пенис съежился. Он подошел к комоду, оставив позади себя на простыне, покрывавшей матрас, влажные очертания собственного разгоряченного тела. Большой альбом лежал на комоде в луже бледного света, разлитого уличным фонарем.

Он придвинул альбом поближе, раскрыл и стал лихорадочно перелистывать страницы из прозрачного пластика с кармашками, куда вставлялись карточки. Промелькнули лица Мела Парнелла, Уайти Форда и Уоррена Спэна - сокровища, которые он когда-то берег как зеницу ока, а теперь даже не задержался ни на секунду. Дойдя почти до самого конца альбома, где оставшиеся страницы были не заполнены, он чуть не задохнулся от ужаса, так и не обнаружив карточки с Сэнди Ку-фэксом, но потом сообразил, что в спешке перевернул сразу несколько страниц. Тогда он вернулся обратно и... да, вот он - узкое улыбающееся лицо, внимательный взгляд из-под козырька бейсболки.

"Моему доброму другу Брайану с наилучшими пожеланиями, Сэнди Куфэкс".

Он провел пальцем по драгоценной надписи, скатывающейся сверху вниз по карточке, словно санки с горки. Губы его беззвучно шевелились. Сердце умерило свой бег, на душу снизошел покой... почти снизошел, но не до самого конца, ведь карточка все еще ему принадлежала не полностью. Это было нечто вроде... задатка. Он должен был еще кое-что сделать, чтобы она перешла всецело в его распоряжение. Брайан точно не знал, что именно придется делать, но был уверен, что это каким-то непостижимым образом связано с тем жутким сном, от которого он только что проснулся, и что он обязательно все узнает, когда придет время (завтра? или уже сегодня?).

Он закрыл альбом - на обложке, аккуратно приклеенная скотчем, красовалась надпись, изображенная каллиграфическим почерком: КОЛЛЕКЦИЯ БРАЙАНА. НЕ ТРОГАТЬ! - и вернулся в постель.

Относительно всего того, что было связано с карточкой Сэнди Куфэкса его больше всего тревожило одно: он не мог ее продемонстрировать отцу. Возвращаясь домой из Нужных Вещей, он так и сяк представлял себе церемонию демонстрации. Он, Брайан, скажет небрежно: слушай, пап, я сегодня еще одну 56-го подцепил в новом магазине. Хочешь взглянуть? Отец скажет: ну ладно, давай, не слишком заинтересованный, но пойдет с Брайаном к нему в комнату, только чтобы доставить удовольствие сыну. Но как сверкнут его глаза, когда он увидит то, что Брайан ему покажет! А когда автограф прочтет...

Да, он, конечно, оценит карточку по достоинству, и будет рад, и даже скорее всего одобрительно похлопает его по спине и покажет большой палец... А что потом?

А потом он станет задавать вопросы, как да откуда... вот в этом-то вся и проблема. Во-первых, он спросит, где купил, а, во-вторых, на какие шиши, поскольку: а) карточка очень редкая, б) в превосходном состоянии и, наконец, в) с автографом. Издательский автограф давал полное имя знаменитого питчера - Сэнфорд Куфэкс, а в его личной подписи значилось Сэнди Куфэкс, что на языке ушлых коллекционеров бейсбольных карточек автоматически обозначало черный рынок, где цена на такой экземпляр могла подпрыгнуть и до ста пятидесяти долларов.

Брайан в уме тренировал один единственный возможный ответ.

Я достал ее в новом магазине, папа, - Нужные Вещи. Продавец отдал мне ее за гроши... и сказал, что покупатели будут привлечены в его магазин низкими ценами.

Объяснение было вполне достойное, но даже ребенку, с которого еще не берут полную плату за билет в кино, понятно, что недостаточное. Когда вы говорите, что кто-то сделал вам большое одолжение, слушателям становится чрезвычайно интересно. Даже слишком интересно.

Ах так? Сколько же он скостил? Тридцать процентов? Сорок? Отдал за полцены? Но ведь все равно, Брайан, тебе пришлось бы заплатить шестьдесят, а то и семьдесят долларов, а мне доподлинно известно, что в твоей копилке, Брайан, таких денег нет. Знаешь, папа... в общем-то это стоило дешевле. Прекрасно, так скажи сколько? Ну... восемьдесят пять центра.

Он продал тебе бейсбольную карточку Сэнди Куфэкса в превосходном состоянии и с личным автографом за восемьдесят пять центов?

Вот тут-то и начнутся настоящие неприятности. Какие же именно? Точно он не знал, но то, что будет густая вонь, был уверен. Насчет отца трудно сказать, но в том, что ее источником станет мама - не сомневался.

Они могут даже потребовать, чтобы он ее вернул, а он никаким способом вернуть ее не может. Ведь на ней стоит подпись - Брайану, не какому-то там Джону или Джеймсу, а Брайану. Нет, выхода из этого трудного положения найти невозможно. Черт, он даже не смог показать карточку Стэну Досону, когда тот пришел поиграть, хотя и собирался - Стэн бы наверняка обкакался от зависти. Но он оставался у них ночевать в этот раз, и Брайан живо представил, как он говорит его отцу: "Как вам нравится карточка Сэнди Куфэкса, мистер Раск? Клевая, правда?" - То же самое было бы и со всеми остальными приятелями. Брайан успел раскрыть в своей жизни множество тайн маленького города и твердо запомнил: секреты, самые важные, доверять никому нельзя. Потому как слово не воробей - вылетит, не поймаешь.

Он оказался в чрезвычайно неловком положении. Ему досталась удивительно редкая вещица, а показать ее, поделиться радостью обладания - нельзя. Это, конечно, должно было испортить удовольствие и испортило, в какой-то мере, но в то же время приносило скрытое удовлетворение Скупого Рыцаря. Он обнаружил, что не столько радуется карточке, сколько злорадствует, вот, мол что у меня есть, а вам не видать как своих ушей; таким образом, он самостоятельно сделал еще одно жизненно важное открытие: тайное обладание тоже приносит своеобразное удовольствие. Ему казалось, будто частичка его души, открытой и доброжелательной, спряталась за неприступной каменной стеной и осветилась таким тусклым светом, при котором ориентироваться мог только он сам, и только чтобы не потерять то, что там спрятано. И Брайан не желал отказываться от этой привилегии. Ни в коем случае, понятно вам, ни за что на свете. А раз так, то лучше бы поскорее расплатиться за сокровище, подсказывал внутренний голос.

Он обязательно расплатится. В этом не может быть сомнения. Он догадывался, что ему предстоит сделать нечто не слишком приятное, но понимал, что и ничего уж совсем гадкого тоже не предполагается. Просто... что-нибудь... какая-нибудь...

Какая-нибудь проказа, подсказал внутренний голос, и Брайан представлял себе глаза мистера Гонта - темно-синие, как море в ясный день, и обволакивающие мягким взором. Вот и все, просто небольшая шалость.

Конечно, шалость, какой бы она ни была. Никаких проблем.

Брайан поплотнее закутался в свое стеганое одеяло на гусином пуху, повернулся на бок, закрыл глаза и сразу стал засыпать.

Какая-то еще мысль посетила его в тот момент, когда собственное забытье уже догоняло глубокий сон младшего брата. Как там сказал мистер Гонт? Ты станешь лучшей рекламой, чем любая, на какую способна местная газета. Вот только он не может никому показать замечательную карточку, которую приобрел. Если такая простая мысль пришла в голову одиннадцатилетнему ребенку, который даже не успевает увернуться на дороге от Святоши Хью, то как же об этом не догадался старый мудрец мистер Гонт. Или догадывался?

Может быть, да. А может быть, и нет. Взрослые мыслят совсем не так, как все нормальные люди. И потом, в конце концов, карточка у него, Брайана, разве не так? Вон лежит, в альбоме, на своем месте. Вот так. Или нет?

Ответ на оба вопроса был положительный, и поэтому Брайан совсем успокоился и позволил сну окончательно затянуть его в свои сети, в то время как за окном лил не переставая и колотил в стекло проливной дождь, и настойчивый осенний ветер исходил душераздирающим воем, забираясь под карнизы.


* * *


Глава четвертая

1

Дождь прекратился к рассвету, а в половине одиннадцатого, когда Полли выглянула из окна ателье и увидела Нетти, тучи уже рассеивались. Нетти шла по Мейн Стрит, подняв над головой раскрытый зонтик и зажав сумочку под мышкой как будто ожидала, что того и гляди снова разверзнутся небеса.

- Как сегодня поживают твои руки, Полли? - Опросила Резали Дрейк.

Полли только вздохнула. Ей еще предстояло ответить на этот вопрос, гораздо более настоятельно заданный Аланом - они договорились встретиться за обедом в закусочный у Нэн, около трех.

Людей, которые знают тебя с незапамятных времен, обмануть трудно. Они видят, как осунулось твое лицо, замечают и тени, залегшие под глазами. А что самое главное, от них не скроешь страх и затравленный взгляд.

- Гораздо лучше, спасибо, - сказала она. Это было, конечно, преувеличение, но не слишком значительное. Рукам действительно стало легче, хотя слово "гораздо" здесь едва ли было уместно.

- Я думала из-за этого дождя и вообще... - Невозможно предсказать, отчего они разболятся. В этом вся загвоздка. Ладно, Розали, Бог с ними, с руками, лучше подойди и выгляни в окно. Скорее. По-моему мы с тобой являемся свидетелями истинного чуда.

Розали присоединилась к Полли как раз вовремя, чтобы успеть увидеть маленькую фигурку с крепко зажатым в руке зонтиком, в данном случае служившим скорее для сохранения равновесия, которая мелкими торопливыми шажками направлялась к магазину Нужные Вещи.

- Неужели это Нетти? Не может быть?! - Розали чуть не задохнулась.

- Представь себе.

- О, Спаситель, она туда собирается зайти.

На мгновение показалось, что Розали сглазила. Нетти подошла ко входу... потопталась... и сделала шаг назад. Она перекладывала зонтик из одной руки в другую и смотрела на фасад Нужных Вещей так, как будто это была змея, которая собиралась ее ужалить.

- Давай, Нетти, - мягко уговаривала не отрываясь от окна Полли. - Ну же, решайся, дорогая.

- Наверное на дверях табличка ЗАКРЫТО, - предположила Розали.

- Нет, внутри висит еще одна, и на ней написано: ПО ВТОРНИКАМ И ЧЕТВЕРГАМ В СЛУЧАЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ДОГОВОРЕННОСТИ.

- Я сама читала, когда была там.

Нетти уже снова приближалась к двери. Коснулась дверной ручки и вновь отпрянула.

- Господи, от этого спятить можно, - нервничала Розали. - Она говорила мне, что хотела бы еще раз туда пойти и я знаю, как она трясется над своим цветным стеклом, но чтобы пойти...

- Она попросила у меня разрешения выйти из дома, чтобы выпить кофе и сказала, что заодно заглянет в "новое место", так она его называет, чтобы забрать мою коробку для пирога, - шепотом поведала Полли.

- Это вполне в духе Нетти, - согласилась Розали. - Она спрашивает разрешения даже сходить в туалет.

- У меня было такое чувство, что она надеялась получить от меня отказ. Но в глубине души ей все же хотелось услышать от меня "да".

На глазах у Поли, не более чем в сорока ярдах, происходил жестокий бой местного значения между Нетти Кобб и Нетти Кобб. Если она все-таки войдет в магазин, будет одержана победа одной из сторон, которую Полли поддерживала всей душой.

Почувствовав горячую тупую боль в руках, Полли взглянула на них и поняла, что бессознательно сжимает и разжимает пальцы. Она заставила себя успокоиться и опустила руки вдоль тела.

- Нетти потащилась туда не из-за коробки и даже не за стеклом, а из-за него, - сказала Розали. Полли коротко взглянула на нее. Розали рассмеялась и слегка покраснела. - Нет, я не хочу сказать, что она влюбилась или что-то вроде этого, просто она показалась мне непохожей на себя, когда мы встретились сегодня. Он был к ней добр, Полли, вот и все. Вежлив и мил.

- Множество людей к ней по доброму относятся, - сказала Полли. - Алан наизнанку выворачивается, чтобы ей помочь, а все же она его боится или во всяком случае стесняется.

- У нашего мистера Гонта доброта особого свойства, - задумчиво произнесла Розали, и как будто в доказательство ее правоты они увидели, как Нетти открыла дверь магазина. Оставшись на пороге, она сложила зонтик с таким отчаянием, с каким улитка может расстаться с своей раковиной. Полли на мгновение показалось, что Нетти сейчас же испугается своей решительности и убежит, и пальцы ее, невзирая на артрит, снова сжались в кулаки. Иди, Нетти. Ну, иди же. Лови удачу. Вернись к жизни. И тогда Нетти улыбнулась, улыбнулась в ответ кому-то, кого не видели ни Полли, ни Розали. Она опустила судорожно прижатый к груди зонтик и... вошла. Дверь за ней закрылась.

Полли обернулась и была тронута, увидев на глазах Розали слезы. Женщины смотрели некоторое время друг на друга, а потом рассмеялись и обнялись. -Доброго пути, Нетти, - сказала Розали. - Еще два очка в нашу пользу, - откликнулась Полли, и солнце в ее душе сбросило в себя грозные тучи на добрых пару часов раньше, чем это произошло в небе над Касл-Рок.

* * *

2

Пять минут спустя Нетти сидела на одном из обитых бархатом стульев с высокой спинкой, которые Гонт расставил вдоль стены в торговом зале. Зонтик и сумочка, забытые, лежали на полу у ее ног. Гонг сидел рядом, держал в своих руках ее руки и сосредоточил свой пристальный взгляд на ее влажных, затуманенных слезами глазах. Абажур из цветного стекла стоял рядом с коробкой из-под пирога на одной из витринных стоек. Абажур был прекрасен и в бостонской антикварной лавке потянул бы на все триста долларов, а то и больше, Нетти Кобб заплатила за него десять долларов и сорок центов, все, что у нее было в сумочке, когда она вошла в магазин. Но как бы красив он ни был, абажур был забыт так же прочно, как и зонтик.

- Как замечательно, - шептала Нетти и была в этот момент похожа на женщину, разговаривающую во сне. Она покрепче сжала руки Гонта, он ответил на ее пожатие, и на лице Нетти появилась счастливая улыбка.

- Да, Нетти, - тихо откликнулся мистер Гонт. - Кстати, у меня к вам небольшое дело. Вы ведь знакомы с мистером Китоном, не так ли?

- Да, Рональд и его сын Дэнфорт. Я знаю их обоих. Кто именно вас интересует?

- Младший, - ответил Гонт, легонько поглаживая ладони Нетти своими длиннющими пальцами. Ногти у него тоже были длинные и желтоватые. - Городской голова.

- Его за глаза называют Умником. - Нетти хихикнула. Смех был резковат и слегка истеричен, но Гонта, казалось, это не обеспокоило. Напротив, ее не совсем естественная реакция скорее доставила ему удовольствие. - Его так прозвали еще мальчишкой.

- Мне бы хотелось, чтобы вы расплатились за абажур, сыграв с Умником невинную шутку.

- Шутку? - Нетти заволновалась.

Гонт улыбнулся.

- Это вполне безобидно. И он никогда не узнает, что это сделали вы. Будет думать на другого.

- О! - Нетти смотрела на абажур, и на мгновение в ее взгляде промелькнуло острое чувство - то ли алчности, то ли просто желания и удовольствия. - Ну...

- Все будет в порядке, Нетти. Никто не узнает... а абажур останется у вас.

Нетти говорила медленно и задумчиво.

- Мой муж частенько подшучивал надо мной. Наверное, было бы весело теперь и мне над кем-нибудь подшутить. - Она перевела взгляд на Гонта и на этот раз что-то в его проницательных глазах ее обеспокоило. - Если только это не причинит ему вреда. Я не хочу причинять ему вреда. Я ведь причинила вред своему мужу, вы знаете?

- Ничего с ним не будет, - мягко уговаривал Гонт, продолжая поглаживать руки Нетти. - Ни один волосок с головы не упадет. Мне просто хотелось, чтобы вы положили к нему в дом кое-какие вещи?

- Как же я могу попасть к Умнику...

- Вот.

Он вложил ей что-то в ладонь. Ключ. Нетти тут же сжала пальцы в кулак.

- Когда? - ее мечтательный взгляд снова вернулся к абажуру.

- Скоро, - он выпустил ее руки и поднялся. - А теперь, Нетти, мне нужно упаковать этот великолепный абажур для вас. Должна прийти миссис Мартин... - Он взглянул на часы. - О, Господи, через пятнадцать минут. Но не могу не признаться как счастлив, что вы пришли. Мало кто в наши дни понимает истинную красоту цветного стекла - большинство людей теперь бездушные коммерсанты, с кассовыми аппаратами вместо сердец.

Нетти тоже встала и смотрела на абажур глазами без памяти влюбленной женщины. Нервозность, с которой она подходила совсем недавно к Нужным Вещам, исчезла как ни бывало.

- Красивый, правда?

- Удивительно красивый, - с готовностью согласился мистер Гонт. - И я не в силах сказать... не могу найти слов... чтобы объяснить, как счастлив, что эта вещь попадает в хороший дом, где с него не будут просто раз в неделю, по средам, стирать пыль, а потом, через несколько лет, уронят по небрежности и выбросят осколки ни секунды не раздумывая.

- Я никогда в жизни так не сделаю! - в ужасе воскликнула Нетти.

- Уверен. И это то, что мне в вас нравится, Нетита.

У Нетти брови поползли вверх.

- Откуда вам известно, мое имя?

- У меня чутье. Я никогда не забываю ни лиц, ни имен.

Он скрылся за шторой в подсобке, а когда вернулся, в руках у него была развернутая картонная коробка и папиросная бумага. Бумагу он положил на витринную стойку и свернул из нее некое подобие корсета (бумага меняла свою форму, производя при этом таинственные звуки типа шр-шр, тс-тс, зек-зек), затем сложил картонную коробку, которая оказалась вполне подходящего размера для абажура.

- Я уверен, вы будете превосходной хранительницей того сокровища, которое приобретаете, - приговаривал Гонг. - Поэтому и продаю его вам и только вам.

- Правда? Я думала... мистер Китон... и шутка...

- Нет, нет, нет! - Гонт полусмеялся-полувозмущался. - Шутку может придумать каждый. Люди не без чувства юмора. Но отдать предмет человеку, который будет его холить и лелеять... это уже совсем другое дело. Мне иногда кажется, Нетита, что я на самом деле торгую счастьем. Вы не согласны?

- Да, - серьезно произнесла Нетти. - Так оно и есть, мистер Гонт. Вы сделали меня по-настоящему счастливой.

Он продемонстрировал свои желтые кривые зубы в широкой улыбке.

- Замечательно! Просто замечательно! - Мистер Гонт поместил папиросный корсаж внутрь коробки, утопил в его белоснежное великолепие абажур, закрыл коробку и заклеил ее скотчем.

- Ну вот и все! Еще один удовлетворенный покупатель нашел себе нужную вещь.

Он протянут коробку Нетти. Нетти приняла ее. И как только ее пальцы коснулись пальцев Гонта, она почувствовала знакомый тревожный озноб, хотя всего пять минут назад крепко и спокойно держала его руки в своих. Но вся эта интерлюдия уже начинала казаться смутной и нереальной. Гонт поставил на коробку с абажуром пластмассовый контейнер для пирога, и Нетти заметила что-то внутри него.

- Что там?

- Записка вашей хозяйке, - признался Гонт.

И снова бедная Нетти разволновалась.

- Обо мне?

- Господи, конечно нет! - Гонт от души рассмеялся, и Нетти сразу успокоилась. Когда он смеялся, мистеру Гонту невозможно было ни отказать ни испытать к нему недоверия. - Позаботьтесь об абажуре, Нетита, и приходите еще.

- Непременно, - это был ответ сразу на оба пожелания. В глубине души у Нетти появилась уверенность (в той самой тайной глубине, где "хочется" и "колется" соседствуют так тесно, как пассажиры в переполненном вагоне метро), что даже если она и придет сюда еще разок, этот абажур будет первой и единственной вещью, которую она приобрела в Нужных Вещах.

Ну и что? Как ни твори, а вещица превосходная, именно такая, о какой она всю жизнь мечтала, чтобы пополнить свою скромную коллекцию. Она хотела сказать мистеру Гонту, что ее муж, вероятно, был бы теперь еще жив, если бы не разбил абажур цветного стекла, приблизительно такой же, как этот, четырнадцать лет тому назад, что и явилось последней каплей, той самой, которая подвела Нетти к самому краю пропасти и сбросила вниз. Он за всю их совместную жизнь переломал ей множество костей и оставался в живых. Но в конце концов он разбил нечто такое, без чего она не в силах была существовать, и тогда она отняла у него жизнь.

Но, пораздумав, Нетти решила не рассказывать этого мистеру Гонту.

Он почему-то был похож на человека, которому все это уже давно известно.

* * *

3

- Полли, Полли, она выходит!

Полли бросила манекен, на котором булавками подкалывала подол платья, и поспешили к окну. Они с Розали, стоя плечо к плечу, не спускали глаз с Нетти, покидавшую Нужные Веши, нагруженная как верблюд. С одной стороны под мышкой сумочка, с другой - зонтик, а в руках она несла принадлежащую Полли коробку для пирога, балансирующую словно цирковая гимнастка на проволоке на большой белой коробке.

- Может быть, пойти ей помочь? - предложила Розали.

- Ни в коем случае. - Полли тронула ее за плечо предупреждающим жестом. - Это ее только смутит.

Они наблюдали, как Нетти шла по улице. Она уже не торопилась в страхе перед разверзающимися небесами, она почти плыла.

Нет, подумала Полли, даже скорее не плывет, а... парит. У нее вдруг родилось такое откровенно-грубое сравнение, что она расхохоталась. Розали с удивлением посмотрела на нее.

- Какое у нее лицо! - воскликнула Полли, продолжая следить за Нетти, замедленной мечтательной походкой пересекавшей Линден Стрит.

- Какое же?

- Она похожа на женщину, которую только что трахнули и она при этом успела три раза кончить.

Розали вспыхнула, еще разок внимательно посмотрела на Нетти и залилась смехом. Теперь они обе, обнявшись и раскачиваясь, хохотали до слез.

- Ну и ну! - послышался голос Алана Пэнгборна. - Дамочки веселится с самого утра. Для шампанского рановато, тогда в чем же дело?

- Четыре раза, - икая от смеха, сказала Розали. - Не три раза, а все четыре.

И они обе, тесно прижавшись друг к другу, тряслись в приступе неудержимого смеха, а Алан стоял посреди комнаты, держа руки в карманах своих форменных брюк, и растерянно улыбался, глядя на них.

* * *

4

Норрис Риджвик появился в Конторе шерифа, в гражданском костюме без десяти минут двенадцать, как раз перед тем, как фабричный гудок оповестил о перерыве на обед. В конце недели у него была первая смена, с двенадцати до девяти вечера, и его это вполне устраивало. Пусть кто-нибудь другой выгребает нечистоты с улиц и переулков округа Касл по ночам, во вторую смену, после закрытия баров; он, конечно, мог и этим заниматься и занимался неоднократно, но его всегда при этом тошнило. Его тошнило даже от одного разговора с нарушителями, когда те поднимали крик, что не станут дышать в дурацкую трубку, что лучше всяких паршивых полицейских знают свои права. И тогда Норриса начинало тошнить, такой уж у него был особенный пищеварительный тракт. Шейла, бывало, поддарзнивала его, говоря, что он точь-в-точь как Сержант Энди в телесериале "Близняшки", но Норрис не соглашался. Сержант Энди всегда рыдал, когда видел мертвецов, а он, Норрис, не рыдал, всего лишь чувствовал желание сблевать на них, и кстати, чуть действительно не сблевал на Хомера Гамаша, когда увидел его в яме на Отечественном Кладбище, избитого до смерти его же собственным протезом.

Норрис взглянул на расписание, убедился, что Энди Клаттербак и Джон Лапонт на дежурстве, потом на доску объявлений - для него сегодня ничего нет, что тоже замечательно. Ко всему прочему вернулась из чистки его вторая форма, в кои-то веки вовремя, что избавляет его от необходимости ехать домой переодеваться.

К полиэтиленовому пакету была приколота записка: "Эй, Барни, - ты должен мне 5 долларов 25 центов. Не вздумай увиливать на этот раз, иначе к заходу солнца забудешь как тебя звали". И подпись: Клат.

Хорошее настроение Норриса не могла испортить даже категоричность записки. Шейла Брайам была единственной сотрудницей Конторы шерифа, которая считала, что он похож на героя передачи "Близняшки", причем Норрис догадывался, что она также единственная, кроме него самого, кто эту передачу смотрел. Остальные - Джон Лапонт, Шот Томас, Энди Клаттербак - называли его Барни, по имени героя, которого играл Дон Ноттс в известной программе Энди Гриффита. Иногда это его бесило, но только не сегодня. Четыре дня дежурства в первую смену, потом три дня отгула. Целая неделя тишины и покоя. Жизнь временами бывает прекрасной.

Он достал из бумажника шесть долларов и положил их на стол Клату. "Эй, Клат, живи и радуйся", написал он, расписался с замысловатой закорючкой в конце на обратной стороне бланка для отчета и оставил его рядом с деньгами. Затем он вытряхнул форму из пакета и направился в мужской туалет. Переодеваясь, он беспечно насвистывал и, поднимая поочередно то одну, то другую бровь, разглядывал себя в зеркало. То, что он там увидел, ему явно понравилось, и он одобрительно кивнул собственному отражению. Ну, сегодня, видит Бог, он в полной форме, в прямом и переносной смысле. Он сегодня в форме на все сто процентов. Пусть все греховодники Касл-Рок поостерегутся, иначе...

Он уловил какое-то движение в зеркале позади себя, но прежде чем успел повернуть голову, был уже сграбастан, сбит с ног и повержен на кафельный пол рядом с писсуарами. Голова бумкнулась о стену, фуражка слетела, и вот он уже смотрит в круглую багровую рожу Дэнфорта Китона.

- Что же это ты такое вытворяешь, Риджвик?!

Норрис к этому времени уже начисто забыл о штрафном талоне, который подсунул под дворник на ветровом стекле китонского "каддиллака" прошлым вечером. Но теперь память к нему вернулась.

- Отпусти меня! - он надеялся, что тон будет возмущенный, но вместо него получилось некое испуганное блеяние, и почувствовал, как щекам становится горячо от прилива крови. Сердился он или пугался, - а в данном случае произошло и то, и другое - он всегда безудержно краснел, как девица на выданье.

Китон, ростом выше Норриса на пять дюймов и весом тяжелее на добрых сто фунтов, хорошенько встряхнул полицейского и как ни странно отпустил. Достав из кармана штанов талон, он помахал им под носом у Норриса.

- Если я еще не ослеп, на этой идиотской бумажонке твое имя стоит! - зарычал он так требовательно, как будто Норрис уже успел отрицать этот факт.

Кому как не Норрису было знать, что на талоне стоит его подпись, отчетливая и заверенная печатью, а сам талон вырван из его книжки?

- Ты припарковался в неположенном месте, - тем не менее сказал он, поднимаясь и потирая ушибленную голову. Будь я трижды проклят, подумал он, если тут не вскочит громадная шишка. Когда первоначальное удивление прошло, Китону все же удалось испортить ангельское состояние дущи Норриса, на смену пришел гнев.

- В каком месте?

- В неположенном, вот в каком! - заорал Риджвик. И более того, это Алан меня заставил пришлепнуть талон, хотел он добавить, но передумал. Зачем доставлять удовольствие этой жирной свинье и демонстрировать свою трусость, прячась за чужой спиной? - Тебя уже неоднократно предупреждали. Ум... Дэнфорт, не впервые слышишь.

- Как ты меня назвал? - зловещим тоном переспросил Дэнфорт Китон. Красные пятна размером с кочан капусты расцвели у него на щеках и скулах.

- Это юридический документ, - гнул свое Норрис, игнорируя последнее замечание. - И я бы советовал тебе заплатить. Считай, что крепко повезет, если я не привлеку тебя к ответственности за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей.

Дэнфорт расхохотался. Эхо запрыгало по кафельным стенам как мячик.

- Я здесь не вижу никакого полицейского, я вижу лишь небольшую кучку дерьма, упакованную так, чтобы выглядела похожей на бифштекс.

Норрис нагнулся и подобрал фуражку. Тошнота подкатывала к горлу - записывать Дэнфорта Китона во враги не стоило - но его гнев уже перерастал в ярость. Руки дрожали, и все же он не забыл проверить насколько ровно посадил на голову фуражку.

- Если желаешь, можешь разобраться с Аланом...

- Я разбираюсь с тобой!

- ... но не думаю, что тебе это поможет. Можешь быть уверен Дэнфорд, что заплатишь штраф в течение тридцати дней, иначе сядешь за решетку. - Норрис вытянулся на всю высоту своих пяти футов шести дюймов и добавил: - Нам известно, где тебя искать.

И пошел к выходу. Китон, лицо которого теперь больше походило на заход солнца в радиактивно-зараженном районе, сделал шаг вперед, чтобы преградить Норрису путь к отступлению. Норрис остановился и выставил вперед указательный палец.

- Если ты до меня дотронешься, Умник, я укатаю тебя за решетку. И будь уверен, я не шучу.

- Ну что ж, очень хорошо, - произнес Китон удивительно невыразительным тоном. - Просто замечательно. Ты уволен. Скидывай форму и начинай подыскивать новую ра...

- Нет, - произнес голос за их спинами, и они оба оглянулись. Алан Пэнгборн стоял на пороге мужского туалета.

Китон так крепко сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели.

- Не твое собачье дело.

Алан вошел и, не торопясь, прикрыл за собой дверь.

- Мое, - сказал он. - Именно я попросил Норриса выписать тебе штрафной талон. И еще сказал, что готов забыть об этом до собрания городского управления. Ведь это всего лишь штраф на пять долларов, Дэн, что с тобой, какой бес в тебя вселился?

Тон у Алана был удивленный и вполне искренний. Умник никогда не мог похвастать хорошими манерами, но такой взрыв даже от него трудно было ожидать. С самого конца лета он был невероятно раздражен, на грани срыва - до Алана частенько доносились его полуистерические вопли во время собраний членов городского управления - и в глазах у него, казалось, прочно поселилось затравленное выражение. Он временами даже задумывался, не болен ли Китон, но решил повременить с окончательными выводами. И вот теперь предположение вернулось.

- Ничего со мной, - буркнул Китон и пригладил взлохмаченные волосы.

Норрис почувствовал некоторое удовлетворение, заметив, что руки у Китона дрожат.

- Я уже просто до ручки дошел от таких самоуверенных ублюдков, как вот этот... - Он кивнул на Норриса. - Делаю все, что в моих силах для этого города... черт побери, я для этого города уже много сделал... и устал как собака, от бесконечных претензий. - Он замолчал, сглотнув слюну, и огромный кадык забегал челноком на жирной шее. А потом завопил: - Он обозвал меня Умником, а тебе прекрасно, известно, как я к этому отношусь!

- Он извинится, - примирительным тоном произнес Алан. - Правда, Норрис, ты ведь извинишься?

- Не думаю, что должен, - сказал Норрис, чувствуя как неослабевающий гнев вызывает все новые приступы тошноты. - Я знаю, что ему это не понравилось, но он сам меня вынудил. Я спокойно стоял вот тут и смотрел в зеркало, поправляя галстук. как он меня сграбастал и швырнул об стену. Я здорово треснулся головой. Слушай, Алан, в такой ситуации не станешь выбирать выражений.

Алан перевел взгляд на Китона.

- Это правда?

Китон потупился.

- Я был вне себя.

Эти слова, в устах такого человека, как Китон, были почти извинением. Он взглянул на Норриса - понял он это или нет. Похоже было, что понял. Ну и хорошо, сделан первый большой шаг к перемирию Алан слегка расслабился.

- Можно считать инцидент исчерпанным? - спросил он сразу обоих. - Будем считать это несчастным случаем и забудем?

- Что до меня, я согласен, - сказал Норрис, подумав. Алан был тронут. Норрис ершист, в патрульных машинах без конца оставляет банки из-под содовой, пустые и полупустые, рапорты его не выдерживают никакой критики, но сердце у него доброе и отзывчивое. Он сдавался теперь не потому, что боялся Китона, и если Городской Голова так предполагает, то сильно ошибается.

- Прошу прощения, что назвал тебя Умников, - сказал Норрис. На самом деле он нисколько не чувствовал себя виноватым и, главное, ни на секунду не жалел о своем поступке, но считал, что, извинившись, ничего не потеряет. Не развалюсь, так думал Норрис.

Алан перевел взгляд на толстяка в спортивной куртке и футболке.

- Ну, Дэнфорт?

- Ладно, замнем, - в голосе Китона прозвучало знакомая высокомерная пренебрежительность, и Алан вновь почувствовал отвращение и брезгливость по отношению к этому человеку. Внутренний голос, засевший в самых глубинах его сознания и принадлежавший скорее всего какой-нибудь одноклеточной амебе произнес коротко и ясно: "Почему бы тебе не сдохнуть от инфаркта, Умник, сдохнуть и освободить всех нас от своего присутствия?"

- Ну что ж, - сказал Алан вслух. - Вот и замечатель...

- Только если... - Китон поднял вверх указательный палец.

- Если что? - Алан поднял не палец, а брови.

- Если мы договоримся насчет талона. - Он протягивал бумажку, зажав се между пальцев, как какую-нибудь грязную, только что использованную тряпку. Алан вздохнул.

- Заходи ко мне в кабинет, Дэнфорт. Там обо всем поговорим. - Он посмотрел на Норриса. - У тебя, кажется, дежурство?

- Да. - Кишки у Норриса были по-прежнему съежены в тугой комок, настроение, такое прекрасное с утра, безвозвратно испорчено, а Алан собирается снять штраф с этой толстой свиньи, из-за которой все и произошло. Он, конечно, все понимал - политика, но от этого не легче.

- Хочешь здесь поболтаться? - задавая этот вопрос. Алан подразумевал - "хочешь обо всем потолковать?", но Китон стоял рядом и не сводил с них обоих глаз, как же тут потолкуешь.

- Нет, - ответил Норрис. - Надо кое-куда зайти, кое-что сделать. Позже поговорим. - Он вышел из туалета, не удостоив Китона прощальным взглядом. И хотя Норрису это было невдомек, Китон едва сдержался, чтобы не наподдать ему сзади башмаком и помочь таким образом убраться поскорее.

Алан еще некоторое время задержался у зеркала, внимательно себя разглядывая, и давая таким образом Норрису возможность удалиться с достоинством, в то время как Китон сгорал от нетерпения. Наконец все церемонии были окончены, и Алан вышел в сопровождении Китона.

Маленького роста, в щегольском, цвета сливочного мороженого костюме, человек сидел у двери в кабинет Алана и читал толстую книгу в кожаном переплете, книгу, которая не могла быть ничем иным кроме Библии. Сердце Алана екнуло. Он надеялся, что ничего более отвратительного, чем уже случилось в это утро, произойти не могло - до полудня оставалось всего две- три минуты, и поэтому он вполне мог рассчитывать, что на сегодня все неприятности закончились, но он ошибался.

Преподобный Уильям Роуз закрыл свою Библию (Алан обратил внимание, что цвет переплета гармонирует с цветом костюма) и встал.

- Ше-иф Пэнгборн, - произнес он по обыкновению всех убежденных баптистов проглатывая половину того слова, которое им не нравилось. - Могу я переговорить с вами?

- Через пять минут, Преподобный Роуз. Мне нужно закончить одно дело.

- Мой вопрос не терпит отлагательств.

- И мой тоже, - ответил Алан проклиная в душе посетителя. - Пять минут.

Он открыл дверь, пропустив вперед Китона, не дав Преподобному Вилли, как любил называть его Отец Брайам, возможности возразить.

* * *

5

- Разговор пойдет о Казино Найт, - сказал Китон, когда Алан закрыл дверь своего кабинета. - Попомни мои слова. Отец Джон Брайам - тоже палец в рот не клади, упрямый ирландец, но все же я его предпочитаю этому типу. Роуз - надутый индюк.

Чья бы корова мычала, подумал Алан.

- Присаживайся, Дэнфорт.

Китон принял приглашение. Алан подошел к столу, взял штрафной талон и, разорвав его в клочки, бросил в корзину для мусора.

- Ну, как, годится?

- Годится, - сказал Китон и собрался встать.

- Посиди еще.

Мохнатые брови Китона сдвинулись под высоким розовым лбом, образовав подобие грозовой тучи.

- Пожалуйста, - добавил Алан и опустился в свое вращающееся кресло. Руки его сами собой сложились в попытке изобразить черного дрозда, но он, вовремя заметив поползновение, пресек такое своеволие и положил руки одну да другую, как школьник за партой.

- На следующей неделе предполагается провести собрание членов городской управы для обсуждения городского бюджета... - начал Алан.

- Точно, - буркнул Китон.

- ...а это тонкое политическое дело, - продолжил Алан. - Я понимаю, и ты тоже. Штрафной талон, выданный тебе на вполне законном основании я разорвал тоже из политических соображений.

Китон криво усмехнулся.

- Ты достаточно долго живешь и работаешь в городе, Алан, чтобы быть в курсе всех дел. Рука руку моет.

Алан поерзал в кресле. Оно тут же отозвалось знакомым поскрипыванием - звуки, которые Алан частенько слышал в своих снах после особенно трудных дней. Таким днем собирался оказаться и нынешний.

- Да, - согласился он. - Рука руку моет. Но не вечно.

Китон снова нахмурился.

- Это еще что значит?

- Это значит, что даже в таких небольших городах, как наш, политика не всесильна. Ты не должен забывать, что у меня должность выборная, я могу осуществлять контроль и дергать за веревочки, но меня могут и переизбрать. Выбирают для того, чтобы я защищал своих избирателей, строго соблюдая букву закона. И если я взялся за гуж, должен быть дюж, как говорится.

- Ты что, угрожаешь мне? Если мол тебя...

В этот момент послышался фабричный гудок. В кабинете за закрытыми окнами он был приглушен, но Китон подпрыгнул так, как будто его оса ужалила. Глаза расширились, а пальцы с такой силой вцепились в ручки кресла, что побелели костяшки.

И вновь Алан удивился. Этот тип нервничает, подумал он, как кобыла в жару. Что с ним такое творится?

И тут он впервые заподозрил, что Дэнфорт Китон, служивший в должности городского головы Касл-Рок с тех времен, когда Алан еще слыхом не слыхивал об этом городе, замешан в каких-нибудь не слишком чистых делишках.

- Я тебе вовсе не угрожаю, - сказал он вслух. Китон уже начал успокаиваться, но взгляд оставался настороженным, как будто он ждал, что фабричный гудок снова напомнит ему о неприятностях.

- Вот и правильно. Потому что дело не только в том, чтобы дергать за веревочки, шериф Пэнгборн. Совет членов городского управления вместе с тремя представителями от округа по-прежнему имеет решающий голос при назначении на должность - впрочем как и в увольнении с нее - помощников шерифа. И это помимо многих других исключительных прав, о которых, я не сомневаюсь, тебе известно.

- Это всего лишь право вето на пользование печатью.

- Ничего себе "всего лишь"! - Китон достал из кармана сигару Рой-Тан и провел по ней пальцами, издав целлофановый хруст. - А если мы этим правом воспользуемся?

Кто кому теперь угрожает, подумал Алан, но вслух не произнес. Он только откинулся на спинку кресла и посмотрел на Китона в упор.

Тот встретился с его взглядом, но почти сразу опустил глаза на свою сигару и продолжал вытаскивать ее из целлофановой упаковки.

- В следующий раз, когда ты припаркуешься в неположенном месте, я пришлепну тебе талон сам, лично, и тогда, обещаю, штраф заплатить придется, - сказал Алан. - А если ты еще хоть раз потянешь на кого-нибудь из моих помощников, я привлеку тебя к уголовной ответственности. И это случится вне зависимости от того, какими бы идиотскими правами не были облечены члены городского управления. Ведь у меня тоже есть права, ты понимаешь?

Китон продолжал разглядывать свою сигару. Когда он снова поднял глаза на Алана, они превратились в крохотные льдинки.

- Если ты взял себе целью проверить мою задницу на прочность, шериф Пэнгборн, валяй, проверяй. - На лице Китона была, очевидно, написана ярость, но кроме нее. Алан не сомневался, из глубины глаз проглядывало еще кое-что. И ему показалось, что это страх. Он видел его? Чувствовал? Трудно сказать, да это и неважно. Гораздо важнее то, чего именно боялся Китон. Вот именно это было важно чрезвычайно. - Ты меня понял? - повторил он.

- Да, - сказал Китон.

Неожиданно резким движением он сорвал наконец целлофан и швырнул его на пол. Сунув сигару в рот, промычал:

- А ты меня понял?

И снова заскрипело кресло, когда Алан подался вперед. Он смотрел на Китона не мигая.

- Я понял то, что ты сказал, Дэнфорд, но убей меня Бог, если я понимаю что ты делаешь и зачем. Мы никогда не были с тобой лучшими друзьями...

- Это уж наверняка, - перебил Китон и откусил кончик сигары. Алану показалось, что он сплюнет на пол и уже заранее приготовился сделать вид, что не заметил - политика есть политика, но Китон сплюнул себе в ладонь, а потом аккуратно сбросил в чистую пепельницу на столе. Огрызок остался там лежать как маленький кусочек собачьего дерьма.

- ...но мы с тобой тем не менее всегда превосходно сотрудничали. А теперь - на тебе. Что-нибудь случилось? Если так, я готов помочь...

- Ничего не случилось, - тут же выпалил Китон, вздрогнув. Он снова разозлился, даже более чем разозлился. Алану казалось, что у него вот-вот пар из ушей повалит. - Просто я уже не в силах выносить бесконечного... преследования.

Во второй раз он употребил это слово. Алану оно казалось совершенно неуместным. Впрочем и весь разговор в целом был несуразен.

- Ну, короче, ты знаешь где меня найти, если что.

- О, Господи, да, - Китон направился к выходу.

- И прошу тебя, Дэнфорт, помни о правилах парковки.

- К чертям собачьим все правила! - Китон захлопнул за собой дверь.

Алан еще долго смотрел на закрытую дверь и на лице его застыло выражение беспокойства. Наконец он встал, поднял с пола целлофановый пакетик и, бросив его в корзину для мусора, пошел звать следующего посетителя - Пароход Вилли.

* * *

6

- Мистер Китон кажется очень расстроился, - сказал Роуз. Он удобно расположился в кресле, которое только что освободил городской голова, брезгливо взглянул на окурок сигары в пепельнице и возложил свою белую Библию на сдвинутые колени.

- Вероятно, озабочен предстоящими собраниями и заседаниями, - небрежно откликнулся Алан. - Это наверняка очень утомительно.

- Да, - согласился Преподобный Роуз. - Господь учил: - Кесарю - кесарево. Богу - богово.

- Угу, - неопределенно промычал Алан. Ему вдруг непреодолимо захотелось закурить что-нибудь покрепче и позанозистей, типа Пэл-Мэл или Лаки. - Чем могу служить Ро... Преподобный Роуз?

Он испугался, что чуть было не назвал посетителя Преподобным Вилли.

Роуз снял круглые очки без оправы, тщательно протер их и водрузил на место, спрятав два красных следа на переносице. Его черные волосы, прилизанные с помощью снадобья, запах которого Алан отчетливо чувствовал, но не мог определить, блестели в свете лампы дневного света, укрепленной на потолке.

- Речь пойдет о гнезде разврата, которое Отец Джон Брайам именует Казино Найт, - соизволил наконец доложить Преподобный Роуз. - Если припомните, шериф Пэнгборн, я уже обращался к вам с требованием не давать санкции на организацию такого мероприятия в свете его в высшей степени аморальности.

- Если вы припомните, Преподобный Роуз...

Роуз театральным жестом поднял одну руку, а другую засунул в карман. Оттуда он извлек небольшую книженцию, размером с дешевое издание в мягкой обложке. С глубоким вздохом, но без всякого при этом удивления Алан увидел, что это сокращенный вариант Свода Законов Штата Мэн.

- И вот теперь я снова обращаюсь к вам, - продолжил Роуз уже на слегка повышенных тонах. - И снова требую, чтобы вы запретили упомянутое мероприятие не только в силу его аморальности, но также во имя Закона!

- Преподобный Роуз...

- Раздел 24, подраздел 9, параграф 2 Свода Законов Штата Мэн, - перебил Роуз. Щеки и скулы его к этому времени уже покрылись красными пятнами, и Алан внезапно подумал, что за последние несколько минут он умудрился сменить у себя в кабинете одного психа на другого. - Где сказано э-э-э, - Преподобный Роуз уже читал, доведя голос до того полуистерического визга, -который вызывал восхищение у его прихода. - Азартные игры, вышеупомянутые в разделе 23 данного э-э-э. Свода, в ходе которых денежные ставки считаются одним из условий, должны быть оценены как противозаконные. - Он захлопнул книжицу и поднял глаза на Алана. Взгляд его метал громы и молнии. - Должны быть оценены как э-э-э противозаконные! - завопил он истошно.

Алан чуть было не воздел руки к небу и не взмолился в фанатическом порыве: "Слава Господу нашему Иисусу!" - Когда желание прошло, он сказал:

- Я знаком с теми разделами Свода, которые связаны с азартными играми. Преподобный Роуз. Я тщательно изучил их сразу же после вашего первого визита и более того, показал Альберту Мартину, который занимается законопроектами штата. Его мнение таково: учреждение Казино Найт не противоречит содержанию указанных разделов. - Он помолчал и добавил: - Должен вам признаться, что таково и мое личное мнение.

-Безобразие! - прорычал Роуз. - Они намерены превратить обитель Господа в притон, а вы утверждаете, что это законно!

- Точно так же законно, как лото, в которое играли в Монастыре Дочерей Святой Изабеллы с 1931 года.

- Это не лото... э-э-э, тут речь идет о рулетке, азартная игра на деньги. Это... - голос Преподобного Роуза задрожал. - Это - грех!

Алан снова вовремя перехватил свои руки, которые собирались изобразить очередную птицу, и на этот раз крепко сцепил пальцы в замок.

- Я просил Альберта сделать письменный запрос Джиму Тирни, Генеральному Прокурору Штата. Ответ был тот же. Мне очень жаль, Преподобный Роуз. Я понимаю, что это вас оскорбляет. Меня, например, возмущает, когда детишки катаются по улицам на роликовых досках, подвергая опасности себя и окружающих, я бы с удовольствием наложил запрет на такое развлечение, - но не в праве. Имея в виду демократическую основу нашего существования, частенько приходится мириться с тем, что нам не по душе.

- Но ведь тут речь идет об азартных играх! - Не унимался Роуз, и в голосе его слышался неподдельный ужас. - Игры на деньги! Как это может быть законным, если в Своде ясно сказано...

- Дело в том, что они организуют это не как игру на деньги. Каждый участник платит за вход. И взамен получает равноценную сумму для участия в игре. А в конце разыгрываются призы... заметьте: не деньги, а призы. Кондиционер, микроволновая печь, фарфоровый сервиз, и тому подобное. - Неожиданно для себя он добавил: - Думаю, со входной платы будут даже браться налоги.

- Грех, разврат, - как заведенный повторял Роуз. Краска сползла с его лица. ноздри трепетали.

- Это вопрос морали, а не закона. - сказал Алан. - И так принято по всей стране.

- Да, - торжественно произнес Роуз, поднимаясь и защищая грудь томом Библии, как щитом. - Да, так принято у католиков. Католики жить не могут без азартных игр. И я намерен положить этому конец, шеф э-э-э Пэнгборн. С вашей помощью или без нее.

Алан тоже поднялся.

- Еще пару замечаний, Преподобный Роуз. Во-первых, шериф Пэнгборн, а не шеф. И, во-вторых, я не могу вам указывать, какие именно проповеди читать с кафедры, не могу и Отцу Брайаму советовать, чем именно заниматься во вверенном ему храме, или запрещать то, что происходит в Монастыре Дочерей Святой Изабеллы, во всяком случае до тех пор, пока все, что там происходит, не ломает рамок закона - вот так. Но зато я могу предупредить вас - будьте осмотрительны. Я имею право вас предупредить и предупреждаю - будьте осмотрительны!

Роуз подозрительно сощурился.

- Что вы имеете в виду?

- Я имею в виду то, что вы расстроены. Листовки, которые ваши люди расклеивают по всему городу опасений не вызывают, письма в газету - тоже, но старайтесь не переходить черту разумного. Мой вам совет - оставьте это дело в покое.

- Когда Иисус увидел блудниц и менял в Храме, он не стал сверяться со Сводом Законов, шериф Пэнгборн. Когда наш Господь увидел этих грешников в доме Божьем, он не задумался переступать черту или нет. Наш Господь сделал то, что считал единственно э-э-э верным.

- Да, - спокойно согласился Алан. - Но вы - не Он.

Роуз снова метнул в него взгляд, да такой испепеляющий, что Алан поежился. Ого, подумал он, этот парень кажется совсем спятил.

- Всего доброго, шеф Пэнгборн, - холодно произнес Преподобный Роуз.

На этот раз Алан даже не стал его поправлять. Он лишь кивнул и протянул руку, понимая, что она останется не пожатой. Роуз повернулся и направился к выходу, по-прежнему прижимая Библию к груди.

- Пусть все будет как есть, правда, Преподобный Роуз? - крикнул ему вслед Алан.

Не оглянувшись и не удостоив Алана ответным словом, Роуз вышел и с такой силой хлопнул дверью, что стекла в окне задрожали. Алан снова опустился в кресло и сжал ладонями виски.

Несколько минут спустя в дверь просунулась любопытная мордочка Шейлы Брайам.

- Алан?

- Он ушел? - спросил шериф, не поднимая головы.

- Проповедник? Да. Вылетел со свистом как мартовский ветер.

- Элвис вышел из дома, - невнятно пробормотал Алан.

- Что?

- Ничего. - Он наконец поднял голову. - Мне срочно нужно принять что- нибудь от головной боли. Лучше всего наркотик и покрепче. Загляни-ка в наш шкафчик с вещественными доказательствами.

Шейла улыбнулась.

- Уже заглядывала. Пусто. Могу предложить лишь чашку крепкого кофе.

Он улыбнулся в ответ. Началась вторая половина дня, и она должна быть лучше, чем первая. Должна быть.

- Идет, - согласился Алан.

- Вот и хорошо. - Шейла закрыла за собой дверь, и тогда Алан выпустил на свободу свои руки. Вскоре по солнечной дорожке, на стене, к окну летела целая стая черных дроздов.

* * *

7

По четвергам вторая половина дня в средней школе Касл-Рок отводилась под общественную работу. Как отличник Брайан Раск был от этой работы освобожден вплоть до того времени, когда должны были начаться репетиции к рождественскому спектаклю "Зимняя Сказка", поэтому он уходил в этот день рано, что компенсировало его длинные вторники.

В этот четверг он вышел из дверей школы еще до того, как отзвенел звонок на шестой урок. Кроме учебников и тетрадей в его рюкзаке лежал свернутый плащ, который заставила с утра взять мама, и теперь он потешным горбом топорщился у него на спине.

Он ехал на велосипеде, как только мог быстро, и сердце бешено колотилось в груди. Ему предстояло сделать очень важное

ДЕЛО

Дело необходимое и при этом в некотором роде забавное. Он теперь точно знал, какое именно. Его осенило, когда он ковыряла носу на уроке математики.

Пока Брайан катил по Школьной улице, сползающей с Касл Хилл, солнце впервые за этот день показалось из-за облаков. Он посмотрел налево и увидел мальчика-тень на велосипеде-тень, торопящегося вслед за ним по влажному асфальту.

Крути колеса, подруга-тень, подумал Брайан, если хочешь за мной угнаться. Мне сегодня надо побывать во многих местах и переделать кучу дел.

Брайан проехал по торговому центру, даже не взглянув на Нужные Вещи, останавливаясь лишь на мгновение на перекрестках, чтобы посмотреть направо- налево и сразу же мчаться дальше. Подъехав к пересечению улиц Понд (на которой он жил) и Форд, вместо того, чтобы поехать дальше по Понд к дому, он свернул направо. На пересечении Форд и Уиллоу он повернул налево. Задние дворы домов на этих улицах примыкали друг к другу, разделенные в большинстве случаев деревянными оградами. Пит и Вильма Бржик жили на Уиллоу Стрит. Здесь надо быть поосторожнее.

Но Брайан знал, как именно, так как по дороге все самым тщательным образом обдумал, и план действий выстраивался легко и свободно, будто всегда был заложен у него в голове вместе с самим мероприятием, которое ему предстояло провести.

В доме Ержиков было тихо и на подъездной дороге пустынно, но это не обязательно означает, что все так уж в порядке. Обычно Вильма в это время работала в магазине Хемфилла на Маршруте 117, он это знал, так как видел ее там за кассовым аппаратом в излюбленном шарфе, повязанном чалмой на голове, но это не значит, что она обязательно там и теперь. Видавший виды маленький "юго", на котором она ездила, мог благополучно стоять в гараже, которого Брайану отсюда не видно.

Он подъехал по дороге к дому, спешился и поставил велосипед на опоры. Сердце колотилось так, как будто собиралось выбраться на волю через уши и горло. Не сердце, а какая-то ритм-группа. Он подошел к входной двери, репетируя про себя фразу, которую скажет в том случае, если Вильма все же окажется дома.

Здравствуйте, миссис Ержик, скажет он, я Брайан Раск из соседнего квартала. Я учусь в Средней школе и мы вскоре собираемся распространять подписку на журнал, чтобы на вырученные деньги приобрести новые костюмы нашим оркестрантам. Вот я и опрашиваю людей, не желают ли они подписаться на журнал. Если хотите, я приду позже, когда у меня на руках будут бланки. Нам обещают премии, если много продадим.

Звучало вполне убедительно и тогда, когда он только составлял этот монолог по дороге и теперь, но все равно Брайан нервничал. Он еще постоял некоторое время на крыльце, прислушиваясь, не донесутся ли из дома какие- нибудь звуки - радио, телевизор (если, конечно, Вильма смотрит что-нибудь кроме "Санта Барбары", а до начала очередной серии еще добрых два часа), пылесос, наконец. Ни звука, полная тишина. Но опять-таки, это означает не больше, чем пустая подъездная дорога.

Брайан позвонил. Где-то в глубине дома он услышал слабое дивь-динь.

Он еще постоял, оглядываясь вокруг, не заметил ли его кто-нибудь из соседей, но Уиллоу Стрит, казалось, вымерла: И еще перед домом Ержиков была изгородь. И это прекрасно. Когда ты собираешься сделать

ДЕЛО

которое вряд ли одобрят люди - папа и мама, например, изгородь, - это предмет первой необходимости.

Прошло не менее полминуты, но никто так и не открыл. Ну что ж, чем дальше, тем лучше. И все же семь раз отмерь - один отрежь. Брайан позвонил снова, нажав при этом кнопку дважды, и поэтому из чрева дома донеслось динь-динь, динь-динь. Ни ответа, ни привета.

Тогда все. Все хорошо. Но, честно говоря, все было очень страшно и еще более неловко.

Брайан еще раз на всякий случай оглянулся, довольно воровато, надо сказать, и повел велосипед, так и не подняв опоры, в небольшое пространство между домом и гаражом, которое весельчаки из Обшивки и Дверей Дика Перри в Южном Париже называли ветродуем. Там он велосипед и оставил, а сам направился на задний двор. Сердце забилось еще сильнее, чем прежде. Обычно, когда он так нервничал, у него дрожал голос, и теперь Брайан молился в душе, если Вильма окажется в саду, мало ли, может быть, цветы какие-нибудь сажает, и ему придется завести свой вызубренный монолог насчет подписки на журнал, чтобы голос дрожал не слишком явно. Если он будет блеять, Вильма Ержик может с успехом заподозрить, что он врет. А эти подозрения могут привести к таким последствиям, о которых даже думать не хотелось.

Завернув за угол, он остановился. Отсюда ему был виден задний двор, но не весь. И вдруг вся эта затея перестала казаться забавной. Теперь она показалась гадкой шуткой, не больше, но и не меньше. Тут ожил и заговорил внутренний голос. Почему бы тебе снова не сесть на велосипед, Брайан? И не поехать домой? Выпьешь стакан молока и все тщательно обдумаешь.

Да, эта идея была чрезвычайно заманчива. Он уже хотел развернуться, но тут перед глазами возникла картина, и гораздо более убедительная, чем прозвучавший голос. Он увидел длинную черную машину - "кадиллак" или "линкольн Марк IV", остановившуюся у его дома. Дверь открылась, и из машины вышел мистер Лилэнд Гонт. Только на Гонте на этот раз не было смокинга, какой носил Шерлок Холме в некоторых рассказах Конан Дойла. Этот мистер Гонт был одет в черный строгий костюм директора похоронного бюро - таким он предстал в воображении Брайана - и лицо его было отнюдь не дружелюбным. Темно-синие глаза еще больше потемнели от гнева, а губы растянулись, обнажив кривые желтые зубы, но не в... улыбке. Длинные худые ноги, словно ножницами, разрезали вдоль дорогу к подъезду дома, и мужчина-тень, приклеенный к каблукам его башмаков, походил на палача из фильмов ужасов. Подойдя к двери, он не остановится и не позвонит в звонок, о нет! Он просто-напросто просочится сквозь нее. Если мама Брайана попытается преградить ему путь, он отшвырнет ее в сторону. Если на его пути встанет папа Брайана, он собьет его с ног. А если младший братишка Брайана, Шон, помешает ему пройти, он запульнет его через всю комнату как футбольный мяч с одиннадцатиметровой отметки. Он станет подниматься по лестнице на второй этаж, бормоча имя Брайана, и розы на обоях завянут в тех местах, где на них упадет его тень.

Уж он меня найдет, думал Брайан, прислонившись к углу дома Ержиков, и лицо его при этом представляло из себя образец уныния. Не будет никакого смысла прятаться. Хоть бы я до самого Бомбея добежал. Он и там меня разыщет. А когда найдет...

Он пытался отгородиться от этого жуткого видения, выключить его, и не мог. Глаза мистера Гонта виделись ему как будто наяву, они росли и росли, превращаясь в синюю бездну, а затем в ужасающе непостижимую вечность цвета индиго. Он ощущал, как одинаково длинные тонкие пальцы мистера Гонта цепкими когтями впивались в его плечи. И он слышал, как трещит и лопается его кожа от этого хищного прикосновения. В ушах клокотал голос мистера Гонта: ты получил от меня то, что хотел, Брайан Раск, и до сих пор не расплатился.

Я все верну, слышал Брайан свой собственный вопль, летящий в искаженное, горящее яростью, лицо. О, прошу вас, пожалуйста, я все верну, все верну, только отпустите меня!

Брайан пришел в себя настолько же потрясенный, как когда-то покинув магазин Нужные Вещи. Но на сей раз потрясение было далеко не такое приятное.

Дело в том, что он ни в коем случае не хотел возвращать карточку Сэнди Куфэкса.

Он не хотел ее возвращать потому, что она принадлежала ему. .

* * *

8

Майра Иванс остановилась под навесом Нужных Вещей как раз в тот самый момент, когда сын ее лучшей подруги наконец отважился ступить на задний двор дома Ержиков. Взгляд Майры, сначала назад, через плечо, потом по обе стороны вдоль Мейн Стрит был еще более вороватый, чем недавний взгляд Брайана на Уиллоу Стрит.

Если бы Кора - на самом деле ее лучшая подруга - узнала, что Майра здесь, а тем более зачем, она больше никогда не посмотрела бы в ее сторону. А все потому, что Кора тоже хотела приобрести эту фотографию.

Ну и пусть, уговаривала себя Майра. Ей в голову пришло сразу две поговорки, подходящие к данному случаю: "Кто первый пришел, тому и суп с лапшой" и "Не пойман - не вор".

И все же, прежде чем выйти из дома, Майра надела огромные темные очки, "Береженого Бог бережет" - еще один неплохой совет.

Теперь она медленно подошла к двери и прочла объявление: ПО ВТОРНИКАМ И ЧЕТВЕРГАМ ТОЛЬКО ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ДОГОВОРЕННОСТИ.

Предварительной договоренности у Майры не было. Она отправилась сюда по молниеносному порыву души, не далее как двадцать минут назад переговорив с Корой.

- Я о ней целый день думаю! Мне просто необходимо ее купить, Майра. Я должна была сделать это еще в среду, но у меня в кошельке было всего четыре доллара, и я решила, что чек он не согласится принять. А знаешь как неловко, когда тебе отказывают. Но с тех самых пор я себя, не переставая, кляну. Представляешь, ночью глаз не сомкнула! Ты наверняка сочтешь это глупостью, но это святая правда.

Майра вовсе не считала это глупостью и полностью верила в правдивость подруги, потому что сама тоже ни минуты не спала прошлой ночью. Зато Кора категорически неправа, если считает, что фотография должна принадлежать ей только потому, что она первая ее увидела - как будто первенство в таких вещах дает особые права.

"Тем более, что я не верю, будто она первая ее увидела, - бормотала Майра. - Я как раз думаю, что все наоборот".

На самом деле вопрос, кто первый увидел эту великолепную фотографию, был абсолютно несущественным, гораздо более существенным было то, как бы почувствовала себя Майра, придя в дом к Коре и увидев фотографию Элвиса над камином как раз между керамическим бюстиком Элвиса и фарфоровой кружкой с изображением Элвиса. Стоило Майре об этом подумать, как кишки сжимались в комок, поднимались к сердцу и повисали там, как выстиранный коврик на веревке. Точно такие же чувства она испытывала в первую неделю войны против Ирака.

Это несправедливо. У Коры была блестящая коллекция вещей, так или иначе изображавших или напоминавших об Элвисе, она даже однажды побывала на его концерте. Концерт проходил в Портленд Сивик Сентер приблизительно за год до того, как Король отправился на небеса, чтобы воссоединиться со своей любимой мамочкой.

"Это фотография должна быть моей" - пробормотала Майра и, собрав всю свое мужество, постучала в дверь.

Дверь открылась до того, как Майра успела опустить руку, и на нее чуть не налетел узкоплечий мужчина, выскочивший оттуда.

- Простите, - промычал он, не поднимая головы, и Майра едва успела узнать в нем мистера Константина, фармацевта из Ла Вердьер Супер Драг. Он чуть не бегом пустился по улице в сторону к Таун Коммон, зажав под мышкой бумажный пакет и не глядя по сторонам.

Когда она снова повернулась к двери, на пороге уже стоял улыбающийся мистер Гонт.

- У меня нет предварительной договоренности, - нерешительно произнесла Майра. Брайан Раск, который все свои одиннадцать лет привык слышать от Майры заявления, произносимые категоричным и уверенным тоном, ни за что бы ни поверил, что перед ним старая знакомая, услышав этот тихий голос.

- Считайте, что она у вас есть, - сказал Гонт, улыбнувшись еще радушнее, и отступил, пропуская Майру. - Добро пожаловать и оставьте здесь хоть частичку радости, которую принесли с собой.

Еще разок оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто из знакомых ее не видит, Майра проскользнула в магазин. Дверь за ней плотно закрылась.

Длиннопалая рука, бледная как сама смерть, протянулась в полумраке к кольцу над дверью, схватилась за него и задернула шторы.

* * *

9

Брайан не осознавал, что не дышит до тех пор, пока не выпустил воздух одним долгим свистящим выдохом. На заднем дворе Ержиков не было ни души. Вильма, несомненно, вдохновленная неуклонно улучшающейся погодой, вывесила для просушки белье перед тем, как идти на работу или куда бы там ни было. Оно трепыхалось и весело хлопало на трех рядах бельевых веревок, искрясь на солнце и освежаясь на ветерке. Брайан подошел к черному ходу и заглянул внутрь через дверное стекло, приставив к лицу с обеих сторон ладони, чтобы лучше видеть. Дверь вела в кухню, и там было пусто. Он хотел постучать, но тут же решил, что этот поступок станет лишь еще одним свидетельством того, что он оттягивает время. Никого там нет. Лучше всего сделать то, зачем пришел и поскорее выкатиться.

Он медленно спустился с крыльца и снова очутился в заднем дворе. Веревки, завешенные сорочками, нижним бельем, простынями, и наволочками, находились слева. Справа располагался огород, где росли всевозможные овощи, за исключением, пожалуй, карликовых тыкв. Дальше тянулась живая хвойная изгородь. По другую его сторону жили, Брайан это знал, Хэйверхиллзы, а еще через четыре дома стоял его собственный.

Дождь, пролившийся ночью, превратил огород в болото, большинство овощей потонуло в вязкой разбухшей земле. Брайан нагнулся, зачерпнул обеими руками пригоршни жирной, мокрой, добросовестно унавоженной огородной почвы и, роняя стекающие между пальцев ручейки бурой жижи, направился прямо к бельевым веревкам.

Ближайшая к огороду веревка была завешена простынями по всей длине. Они были еще сырые, но сохли прямо на глазах, обдуваемые ветерком. И прихлопывали при этом, восхищаясь собственной сверкающей белизной,

Иди, нашептывал в ухо Брайану голос мистера Гонта, давай, Брайан, иди и сделай это. Будь смелым и решительным как Сэнди Куфэкс.

Брайан поднял руки ладонями вверх. Он был несказанно удивлен собственным неожиданным возбуждением, как недавно во сне. Теперь он радовался, что не струсил. Ведь это и в самом деле забавно.

Он вытянул руки вперед разглядывая причудливые, грязные полосы, веером расползавшиеся до локтей. И вот комья грязи полетели на чистые простыни - шлеп-шлеп.

Он вернулся в огород, зачерпнул еще две пригоршни и залепил их на другие простыни, потом еще и еще. Он носился взад и вперед, как помешанный, зачерпывал и швырял, зачерпывал и швырял.

Он бы так весь день безумствовал, если бы не услышал крик. Сначала ему показалось, что кричат на него. Брайан съежился и даже испуганно взвизгнул. Но тут же понял, что кричала миссис Хэйверхилз, подзывая свою собаку.

Так или иначе ему пора было убираться отсюда. И поживее. Осмотрев плоды своего труда, он сразу почувствовал прилив стыда и сожаления.

Простыни некоторым образом защитили остальное белье, но сами превратились в грязные тряпки. Только кое-где остались белые нетронутые островки, как будто для того, чтобы напомнить, какого цвета были когда-то эти несчастные простыни.

Брайан оглядел свои руки, на которых тоже не было живого места, и поспешил за угол дома, где заметил водопроводный кран. Вода не была отключена, и стоило Брайану отвернуть кран, как из него хлынула холодная струя. Он тер руки изо всех сил до тех пор, пока не смыл все до последнего бурого следа, включая полоски под ногтями, не обращая внимания на то, что руки немели от холода. Он даже манжеты сорочки постирал.

Закрыв кран, он вернулся к своему велосипеду, поднял опоры и повел его обратной дорогой. Сердце екнуло, когда он увидел неподалеку желтую небольшую машину, но это оказался "сивик", а не "юго". Водитель проехал мимо, не затормозив и не заметив маленького мальчика с покрасневшими от холода руками, вцепившимися в руль велосипеда, на дороге, ведущей к дому Ержиков, маленького мальчика с лицом, похожим на доску объявлений, где было на писана: ВИНОВЕН!

Как только машина "скрылась из виду, Брайан сел в седло, пригнулся к самому рулю и закрутил педалями. Он не остановился и не снизил скорость до того момента, пока не оказался на подъездной дороге к своему дому. Онемение в руках к этому времени почти прошло, но он все еще чувствовал неприятное покалывание, руки оставались шершавыми и, главное... красными.

Стоило ему войти, как мама окликнула из гостиной:

- Это ты, Брайан?

- Да, мама, - то, что он делал на дворе Ержиков уже казалось далеким и нереальным, как сон. Вне всяких сомнений мальчик, который теперь стоял в залитой солнечным светом чистой кухне, мальчик, который открывал холодильник и доставал оттуда молоко, никак не мог быть тем самым мальчиком, который погружал руки в грязь на огороде Вильмы Ержик, а потом швырял эту грязь на простыни Вильмы Ержик, швырял, и швырял, и швырял. Конечно, нет.

Брайан налил себе молока, разглядывая при этом руки. Они были чистые. Красные, но чистые. Он поставил пакет молока обратно. Сердце уже совсем угомонилось и работало в обычном ритме.

- Как прошел день в школе? - спросила Кора.

- Нормально.

- Хочешь посмотреть со мной телевизор? Скоро начнется "Санта Барбара", а сейчас идет "Поцелуй Херши".

- Конечно, хочу, - сказал Брайан. - Но сначала поднимусь к себе ненадолго.

- Только не оставляй там стакан. Молоко прокисает и начинает вонять, а потом стакан не отмывается в посудомойке.

- Я принесу его обратно, ма.

- Смотри, не забудь.

Брайан поднялся к себе в комнату и провел полчаса в сладостных мечтах над карточкой Сэнди Куфэкса. Когда к нему заглянул младший брат Шон и спросил, не хочет ли он сбегать с ним вместе в угловой магазин, Брайан захлопнул свой альбом бейсбольных карточек и сказал Шону, чтобы тот выметался и не смел возвращаться, пока не научится стучать в дверь, если она закрыта. Он слышал, как Шон еще долго стоял в коридоре и горько плакал, но не чувствовал к нему ни капельки жалости.

Существует же, в конце концов, такая вещь, как хорошие манеры.

* * *

10

Веселая компания попала за решетку - не ради смеха. А там, представь, уже джаз-банд сидел - ну и потеха! Что началось тут - спаси нас Господи Иисусе! Прыжки, ужимки, визги - концерт в тюремном вкусе.

Король стоит, расставив ноги, голубые глаза сияют, обтянутые белым трикотажным костюмом ляжки трясутся. Поддельные бриллианты сверкают в ярком свете люстр. Прядь иссиня-черных волос падает на лоб. Микрофон почти у самого рта, но недостаточно близко, чтобы Майра не смогла разглядеть капризный изгиб верхней губы.

Она видит все. Она сидит в первом ряду. И вдруг, в тот момент, когда настал черед их броситься в бой ритм-группе, он протягивает руку, протягивает руку ЕЙ, таким жестом, каким Брюс Спрингстин (которому никогда не удастся заменить короля, как бы он ни старался) протягивает руку девушке в видеоклипе "Танцуя в Темноте".

В первый момент она слишком потрясена, чтобы поверить, слишком потрясена, чтобы сдвинуться с места, но тут же чья-то услужливая рука подталкивает ее сзади, а ЕГО рука обхватывает ее запястье и тянет наверх, на сцену. Она чувствует, вдыхает его запах - смесь пота, английской кожи, и горячей чистой плоти.

Еще мгновение и Майра Иванс в объятиях Элвиса Пресли. Мягкая ткань его костюма скользит у нее под ладонями. Руки, обнимающие ее, по-мужски сильные. Лицо, ЕГО лицо, лицо Короля в нескольких дюймах от ее лица. Он ведет ее в танце, они - пара, Майра Жозефин Иванс из Касл-Рок, штат Мэн, и Элвис Арон Пресли из Мемфиса, штат Теннесси. Сомкнув объятия в развратном танце, они скользят по всей огромной сцене на глазах четырех тысяч истерически визжащих поклонников, а музыканты наигрывают и напевают знакомый припев пятидесятых годов "Танцуйте рок... все танцуйте рок".

Их бедра извиваются, прижатые друг к другу, она чувствует возбужденную твердость той части его тела, которая располагается как раз напротив ее живота, чуть пониже. Потом он раскручивает ее так, что юбка развевается широким колоколом, демонстрируя всем желающим кружевные трусики от Виктории Сикрет, ее рука вонзается в его ладонь, словно ось в колесо, и он снова привлекает ее к себе, и ладонь его скользит по ее спине все ниже и ниже, стискивает ягодицы и прижимает ее к себе еще теснее. Она на секунду бросает взгляд в беснующийся зал и видит там Кору, ее пронзительный неотступный взгляд. Лицо бледно от злости и озлоблено от зависти.

Тогда Элвис поворачивает ее голову к себе и шепчет своим сиропно- сладким южным выговором:

- Разве не лучше смотреть друг на друга, милая?

Не успевает она ответить, как его пухлые губы прижимаются к ее рту. Его запах и ощущение его самого так близко заполняют весь мир. И вдруг - О, Боже! - его язык протискивается между ее зубов и Король рок-н-ролла целует ее по-французки на глазах у Коры и целого мира - чтоб они все полопались! И вновь он прижимает ее к себе, а когда медь начинают закатываться истерическими синкопами, Майра ощущает горячий прилив возбуждения. Никогда такого ей не приходилось испытывать, даже много лет назад в Касл Лейк с Тузом Мерриллом. Она хочет закричать, но его язык полностью забаррикадировал ей рот и остается только впиться ногтями в шелковистую трикотажную поверхность его спины. А медь уже трубит "Мой Путь".

* * *

11

Мистер Гонт сидел в одном из своих плюшевых кресел и с пристальным вниманием врача-психиатра наблюдал за тем, как Майра содрогается в оргазме. Она истерично тряслась всем телом, руки судорожно стискивали фотографию Элвиса, глаза закрыты, грудь высоко вздымалась, ноги сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Волосы, пропитавшись потом, потеряли тщательность завивки и лежали на голове плотным слипшимся шлемом, не слишком привлекательным для постороннего наблюдателя. Двойной подбородок тоже блестел от пота, как случалось у самого Элвиса, когда он носился кругами по сцене на своих последних концертах.

- Оооооо! - стонала Майра и дрожала, как желе на десертной тарелке. - Ооооо! Ооооо, Господи! Оооооо, мой Боооо! ООООООО...

Мистер Гонт стиснул большими и указательными пальцами стрелки своих черных брюк и резким движением провел сверху вниз, вернув им былую стройность, затем подался вперед и выхватил фотографию Элвиса из рук Майры. Ее глаза тут же распахнулись, обнажив полный ужаса взгляд. Она потянулась за фотографией, но достать ее уже не могла. Тогда Майра стала подниматься со своего места.

- Сядьте, - приказал мистер Гонт.

Майра тут же плюхнулась обратно, как будто за тот короткий миг, когда пыталась подняться, окаменела.

- Если вы хотите еще хоть раз увидеть эту фотографию, Майра, сидите.

Она сидела и смотрела на него тупым бараньим взглядом. Широкие ручья пота стекали из-под мышек и по груди.

- Пожалуйста, - жалобно произнесла Майра, протянув в мольбе руки, и голос вырвался у нее из горла с таким шипением и завыванием, с каким суховей носится по пустыне.

- Назовите цену, - предложил Гонт.

Майра задумалась, округлив глаза. Адамово яблоко двигалось по шее вниз и вверх в такт тяжелой мыслительной работе.

- Сорок долларов, - выкрикнула она. Гонт засмеялся и покачал головой. - Пятьдесят.

- Даже слушать смешно. Видимо, эта фотография не так уж вам нужна, Майра.

- Очень нужна. - В углах глаз у нее заблестели слезинки. Еще мгновение и они покатились вниз по щекам, смешиваясь с потом. - Нужна-а-а-а! - завыла она.

- Хорошо, - сказал Гонт. - Вы хотите ее получить. Готов согласиться с тем фактом, что вы в самом деле хотите ею обладать. Но нужна ли она вам, Майра? Действительно ли так необходима?

- Шестьдесят! Больше у меня нет ни цента.

- Майра, неужели я похож на ребенка?

- Нет...

- Надеюсь. Я человек старый - старше, чем вы можете себе представить, но выгляжу при этом неплохо, если вам мои слова не покажутся нескромными. И все же вам, видимо, я показался совсем несмышленышем, если высчитаете, что я могу поверить будто женщина, проживающая в новехоньком двухэтажном доме менее чем в трех кварталах от Касл-Вью, имеет только шестьдесят долларов на своем счету. - Вы не поняли, мой муж...

Мистер Гонт встал с фотографией в руках. Улыбающийся человек; несколько минут назад радушно приглашавший ее войти, исчез бесследно, испарился.

- У вас, кажется, не было предварительной договоренности, Майра, не так ли? Так. Я пригласил вас только по доброте душевной. Но теперь, боюсь, придется попросить вас покинуть магазин.

- Семьдесят! Семьдесят долларов!

- Вы меня оскорбляете. Прошу вас уйти.

Майра упала на колени. Она рыдала, звучно, со всхлипами. Затем судорожно ухватилась за обшлага брюк.

- Прошу вас! Прошу вас, мистер Гонт. Мне совершенно необходима эта фотография. Просто необходима! Я не смогу без нее жить! Она делает такое... вы не поверите что она делает.

Мистер Гонт взглянул на фотографию, и лицо его на долю секунды исказилось брезгливой гримасой.

- Не думаю, что мне необходимо это знать. От всего этого слишком уж... потом несет.

- Но ведь на сумму, более чем семьдесят долларов, мне придется выписывать чек. Тогда узнает обо всем Чак. И потребует отчета, на что я истратила деньги. А если я ему скажу, он... он...

- Это, - сказал Гонт, - не моя проблема. Я хозяин магазина, а не член совета по бракоразводным делам. - Он смотрел на нее сверху вниз и разговаривал с потной макушкой. - Я уверен, найдется другой покупатель - миссис Раск, например, которая оценит по достоинству эту реликвию - последнюю фотографию мистера Пресли.

При упоминании имени подруги Майра вскинула голову. Глаза у нее запали и сверкали влажными темно-карими точками. Губы искривились, обнажив полоску зубов, и выглядела она в этот момент откровенно безумной.

- Вы продадите фотографию ей?! - прошипела Майра.

- Я сторонник свободной торговли, - заявил мистер Гонт. - Именно такая торговля сделала эту страну великой. Признаюсь вам, Майра, только и жду, чтобы вы оставили меня в покое. Взгляните на свои ладони, они насквозь мокры от пота. Мне придется отдавать брюки в чистку и даже в этом случае не уверен...

- Восемьдесят долларов!

- Я готов продать вам фотографию за сумму, вдвое больше той, которую вы только что назвали, - сказал мистер Гонт. - Сто шестьдесят долларов и ни центом меньше. - Он усмехнулся, продемонстрировав желтые кривые зубы. - И ваша чековая книжка, Майра, меня вполне устроит.

Она издала стон отчаяния.

- Не могу! Чак убьет меня.

- Вполне возможно, - кивнул мистер Гонт. - Но ведь в таком случае вы умрете во имя всепоглощающей любви, разве не так?

- Сто, - взмолилась Майра и снова ухватилась за обшлага его брюк, как только он сделал попытку отступить на шаг. - Прошу вас, сто долларов.

- Сто сорок, - отчеканил Гонт. - И больше никаких уступок. Это мое последнее слово.

- Ну что ж, делать нечего, - вздохнула Майра. - Я заплачу.

- И еще пососать при этом, - ухмыляясь сообщил мистер Гонт.

Глаза Майры стали похожи на две заглавных буквы О.

- Что вы сказали? - прошептала она.

- Пососать! - выкрикнул он ей в лицо. - Сделать мне минет! Открыть свой огромный золотозубый рот и вложить в него мой член.

- О, Господи, - застонала Майра.

- Как хотите, - мистер Гонт пожал плечами и хотел повернуться, чтобы уйти.

Но Майра вцепилась в него до того, как он успел это сделать. Мгновение спустя ее дрожащие пальцы тянули вниз молнию на ширинке его брюк.

Он некоторое время с усмешкой наблюдал ее неловкую возню, а потом отбросил прочь ее руки.

- Расслабьтесь, - произнес он брезгливым тоном. - Оральный секс ввергает меня в депрессивное состояние.

- В какое состояние...

- Не важно, Майра, - он протянул ей фотографию. Она вцепилась в нее и прижала к груди. - И все же вам придется оказать мне кое-какую услугу.

- Какую? - бессильно прошептала она.

- Вы знаете человека, который владеет баром по другую сторону Тин Бридж?

Она уже закрутила было головой, и слезы вновь заблестели на глазах, как вдруг поняла, кого он имеет в виду.

- Генри Бофорт?

- Именно. Кажется, он хозяйничает в заведении, именуемом Мудрым Тигром. Интересное название, кстати.

- Я с ним сама не знакома, но о его существовании знаю, во всяком случае надеюсь, что это тот человек, о котором я думаю. - Майра ни разу в жизни не бывала в Мудром Тигре, но знала о его хозяине все, как впрочем и всех остальных хозяев чего бы то ни было.

- Вы думаете о том, о ком надо. Так вот, мне бы хотелось, что бы вы сыграли с ним небольшую шутку.

- Какую? Какую шутку?

Гонт схватил ее за запястье одной из истекающих потом рук и потянул вверх, помогая встать на ноги.

- А об этом мы поговорим, Майра, пока вы будете выписывать чек. - Он улыбнулся и былое очарование вернулось к его лицу в тот же момент. Глаза сияли, и в них плясали веселые искры. - Кстати, желаете, чтобы я вложил фотографию в подарочную упаковку?


* * *


Глава пятая

1

Алан вошел закусочную Нэн, напротив дома Полдни тут же понял, что она страдает, страдает так, что приняла таблетку перкодана днем, что случалось нечасто. Он понял это еще до того, как она успела открыть рот, чтобы произнести слова приветствия - боль застыла у нес в глазах. Застыла особым блеском, который был ему знаком и всегда не нравился. И не понравится никогда. Не впервые он задал себе вопрос: не пристрастилась ли Полли к наркотикам? При сложившихся обстоятельствах это было бы лишь дополнительным побочным эффектом основной болезни, вполне возможным и даже не удивительным, подтверждающим тот факт, что ей приходится жить с постоянной болью, которую Алан не в состоянии был понять и прочувствовать.

Тем не менее голос ее не выдал внутреннего состояния, когда она ответила на его вопрос:

- Как поживаете, милая дама?

Полли улыбнулась.

- День сложился любопытно. Даже очччень! - как говорил актер в "Пересмешнике".

- Ты слишком молода, чтобы это помнить.

- Вот поди ж ты, помню. Кто это, Алан?

Он повернулся по направлению ее взгляда как раз вовремя, чтобы успеть заметить женщину с прямоугольным пакетом в руках, которая неслась мимо широкого окна закусочной. Немигающий взгляд ее был устремлен прямо перед собой, и мужчине, идущему навстречу, пришлось отскочить в сторону, чтобы избежать столкновения. Алан покопался в памяти, хранившей картотеку имен и лиц, и выудил оттуда то, что Норрис, обожавший полицейскую терминологию, назвал бы "обрывочные данные".

- Иванс, Мэйбл или Мэйвис, или как там ее. Она замужем за Чаком Ивансом.

- У нее такой вид, как будто она только что накурилась до одури Панаманиан Ред, - сказала Полли. - Даже завидно.

Нэн Робертс собственной персоной вышла, чтобы их обслужить. Она была одним из Баптистских Солдат во Христе под началом Уильма Роуза, и теперь на груди, слева, у нес красовался небольшой желтый значок. Уже третий, который Алану приходилось лицезреть сегодня с утра, и он догадывался, что придется увидеть еще немало в ближайшие недели. На значке был изображен игровой автомат, обведенный черным кругом и перечеркнутый красной чертой по диагонали. Никаких лозунгов, рисунок и без слов достаточно красноречиво доводил до сведения желающих отношение владельца значка к Казино Найт.

Нэн была женщиной средних лет с необъятной грудью и пухлым ласковым лицом, напоминавшим всем и каждому кто с ней общался либо собственную любимую мамочку, либо, в крайнем случае, яблочный пирог. Кстати яблочный пирог в закусочной Нэн подавался отменный, о чем доподлинно знал Алан и все его подчиненные, и особенно хороша была горка ванилинового мороженого, водружавшаяся сверху для украшения и соблазнительно тающая так, что слюнки текли. Всем и всегда хотелось провести параллель между внешностью Нэн и ее характером, но большинство деловых людей, в частности агенты по продаже недвижимости, успели удостовериться, что спешить с выводами не стоит. За мягкими доброжелательными чертами лица скрывался безотказно действующий компьютер, а под большой материнской грудью, на том месте где должно располагаться сердце, покоилась кипа чековых книжек и счетов. Нэн опутала своей сетью большую часть Касл-Рок, включая по меньшей мере пять служебных помещений на Мейн Стрит и теперь, когда Поп Мерил покоился в земле, она стала, как подозревал Алан, одной из самых состоятельных персон города.

Она напоминала ему содержательницу публичного дома в Ютике, которую он однажды арестовал. Та попыталась всучить ему взятку, а когда он отказался, чуть не разбила ему голову птичьей клеткой. Проживавший там золотушный попугай, время от времени произносивший одну единственную фразу: "Мать твою растактак, Фрэнк" угрюмым глубокомысленным тоном, в тот момент находился на своем месте, в той самой клетке, которая должна была опуститься на голову Алану. Временами, когда он видел как углубляется вертикальная морщина на переносице Нэн, Алан догадывался, что она способна на нечто подобное. И поэтому он счел вполне естественным то, что Нэн, редко выходившая из-за кассового аппарата, на этот раз оставила свой пост и решила сама обслужить заглянувшего на огонек шерифа округа. Такое внимание дорого стоило.

- Привет, Алан, - сказала она, - Сколько лет, сколько зим. Где пропадал?

- То там, то тут, - уклончиво ответил Алан. - Дела, дела.

- Это не причина, чтобы забывать старых друзей. - Она заливала его с ног до головы своей сияющей материнской улыбкой. - Хоть бы изредка забегал.

"Надо много времени провести бок о бок с Нэн, - подумал Алан, чтобы заметить, насколько редко эта улыбка отражается в глазах".

- А вот он я, тут как тут.

Нэн расхохоталась так громко и весело, что посетители у стойки испуганно оглянулись. А потом они будут рассказывать своим приятелем, как Нэн Робертс и шериф чесали языками, словно старые добрые приятели.

- Кофе, Алан?

- Да, пожалуйста.

- А, может быть, и кусок пирога вдогонку? Домашнего приготовления, яблоки из садов МакШерри в Швеции. Только вчера собирали.

Хорошо хоть она не стала сообщать, что собирала их сама, подумал Алан.

- Нет, спасибо, - сказал он вслух.

- Уверен? А ты как, Полети?

Полли отрицательно покачала головой.

Нэн ушла готовить кофе.

- Ты ее недолюбливаешь, кажется, - тихо спросила Полли. Он ответил не сразу, как-то не приходилось свои ощущения расценивать по схеме любишь-не любишь.

- Нэн? С ней все в порядке. Просто мне всегда хочется знать о людях то, что они представляют из себя на самом деле.

- И чего они на самом деле добиваются?

- Это уж чересчур. - Алан рассмеялся. - Слишком трудно. Меня вполне устраивает, если я хотя бы с первой половиной справлюсь.

Она улыбнулась - Алан всегда старался сделать так, чтобы она улыбалась - и сказала:

- Надо тебя записать в философы, Алан Пэнгборн.

Он дотронулся до ее затянутой в перчатку руки и улыбнулся в ответ.

Вернулась Нэн и поставила перед Аланом толстостенную белую фаянсовую кружку с дымящимся кофе. Одного у нее не отнимешь, думал Алан, она точно знает, когда пора покончить с обменом любезностями и приступить к удовлетворению плоти. Далеко не все, закованные в такие же честолюбивые рамки как Нэн, обладают этим знанием.

- Ну, а теперь, - сказал Алан, отхлебнув кофе. - Начинай рассказ о своем любопытном дне.

Полли в мельчайших деталях рассказала ему, как они с Розали Дрейк видели утром из окна Нетти Кобб, страдавшую на пороге магазина Нужные Вещи, и как она, наконец, собрав в кулак всю свою силу воли, решилась туда войти.

- Замечательно, - сказал Алан и это было вполне искренно.

- Да, но это еще не все. Она там что-то купила! Я никогда не видела ее такой возбужденной, радостно возбужденной. Она была жизнерадостна - вот верное слово. Ты ведь знаешь, какая она всегда вялая.

Алан кивнул.

- Так вот, на щеках у нее играл румянец, волосы растрепались, и она даже несколько раз хихикнула.

- Ты уверена, что они занимались только делом? - округлив глаза спросил Алан.

- Не валяй дурака, - Полли фыркнула, как будто сама не высказала такого предложения Розали. - Так или иначе она дождалась снаружи, пока ты уйдешь - я так и знала, что она будет ждать этого момента на улице - а потом вошла и показала нам то, что купила. Ты знаешь, что у нее коллекция цветного стекла?

- Понятия не имею. В этом городе иногда происходят некоторые вещи без моего ведома, хочешь верь, хочешь нет.

- У нее в коллекции предметов шесть. Почти все из них остались от матери. Она как-то говорила, что было больше, но несколько вещей разбились. Нетти очень любит те несколько вещиц, которые остались, а он продал ей и в самом деле прекрасный абажур из цветного стекла, красивее я, пожалуй, никогда не видела. С первого взгляда мне показалось, что это изделие Тиффани. Конечно, этого быть не может, Нетти не смогла бы заплатить за подлинное стекло Тиффани, и все же вещь прекрасная.

- Сколько же она заплатила?

- Я не спросила. Но уверена, в каком бы чулке она не хранила свои сбережения, на сегодняшний день он пуст.

Алан слегка нахмурился.

- Ты уверена, что ее не надули?

- Ну почему ты всегда так подозрителен? Нетти, конечно, во многом растяпа, но только не в вопросе цветного стекла. Она сказала, что они торговались, а, значит, так оно и есть. И она была счастлива!

- Я очень рад за нее. Ей выпал Выигрышный Билет.

- То есть?

- Так назывался магазин в Ютике, - объяснил Алан. - Много лет назад. Я тогда был еще ребенком. Хорошее название - "Выигрышный Билет".

- А твоего билетика там не было? - поддразнила Полли.

- Не знаю. Никогда туда не заходил.

- Ну что ж, у меня такое впечатление, что мистер Гонт припас и мой билет.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Нетти принесла мою коробку из-под пирога, а туда была вложена записка. От мистера Гонта. - Она придвинула к нему поближе лежавшую на столе сумочку. - Посмотри сам. Я, к сожалению, сегодня не в состоянии расстегивать замки.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

- Плохо, Полли?

- Плохо, - откровенно созналась она. - Бывало и хуже, но, честно сказать, не намного. Всю неделю плохо, с тех пор, как погода изменилась.

- Ты пойдешь на прием к доктору Ван Аллену?

Она вздохнула.

- Пока нет. Ожидаю передышки. Каждый раз, когда случаются такие приступы, облегчение наступает как только начинаешь опасаться что вот-вот свихнешься от боли. Во всяком случае так было всегда. Но я думаю, придет день, и случится так, что ожидаемого облегчения не наступит. Если к понедельнику этого не произойдет, я пойду на прием. Но ведь он может всего лишь рецепт выписать. И все равно пойду, не дура же я, чтобы не испробовать все возможности.

- Но...

- Хватит, - мягко перебила Полли. - Хватит на сегодня, ладно?

- Ладно, - не слишком охотно согласился Алан. - Взгляни на записку. Она очень любезная, и я бы даже сказала... интеллигентная.

Алан расстегнул замок сумочки и сразу увидел конверт, лежавший поверх чековой книжки. Он взял его в руки и ощутил шелковистость сметанно-белой бумаги. Наискосок было написано почерком настолько старомодным, что, казалось, им могли писать только старинные дневники - Миссис Полли Чалмерс.

- Такой почерк, - искренне веселилась Полли, - называется каллиграфией, и ему закончили обучать, я думаю, сразу после завершения ледникового периода.

Он достал из конверта канцелярский бланк. Наверху было отпечатано

"НУЖНЫЕ ВЕЩИ"
Касл-Рок, штат Мэн
Лилэнд Гонт, владелец

Почерк, которым была написана записка уже не казался столь витиеватым, как на конверте, но все же и от почерка и от стиля самого изложения приятно веяло стариной.

"Дорогая Полли,
Еще раз позвольте поблагодарить вас за великолепный пирог. Именно такой я люблю больше всего, и он оказался прекрасен. А также примите мою искреннюю благодарность за безграничную доброту ко мне и неоценимую моральную поддержку - вы наверняка поняли, в каком беспокойстве я пребывал в день открытия и в преддверии премьеры.
Имеется у меня один предмет, хоть еще и не доставленный, но в пути, переправляется вместе с другим товаром, который, надеюсь, мог бы вас заинтересовать. Не хочу говорить большего; вам лучше увидеть своими глазами. Это, безусловно, всего лишь пустячок, но я подумал о нем сразу, как только вы ушли, а за долгие годы я редко ошибался в подобных вещах. Ожидаю товар прибытием не позднее пятницы или субботы. Не откажите в любезности, загляните во второй половине дня в воскресенье. Я весь день буду на месте - предстоит составить каталог - и надеюсь вас увидеть. Повторяю, объяснить в подробностях не имеет смысла, вещица либо скажет сама за себя, либо промолчит. В последнем случае я хотя бы не останусь перед вами в долгу, угостив чашкой чая.
Наденусь, Нетти довольна своим новым абажуром. Она чрезвычайно приятная женщина, как мне показалось, и я рад, если смог доставить ей удовольствие,
Искренне Ваш, Лилэнд Гонт".

- Чудеса! - воскликнул Алан, вкладывая записку обратно в конверт, а конверт в сумку. - Собираешься отправиться на место и провести экспертизу, как говорится на нашем полицейском языке?

- С таким предисловием и после того, как я видела абажур Нетти отказаться невозможно. Да, думаю, зайду... если, конечно, рукам не станет хуже. А ты не хочешь пойти, Алан? Может быть, у него и для тебя что-нибудь найдется.

- Может быть. Но скорее всего придется заняться Патриотами. Кажется, они настроены всерьез.

- У тебя усталый вид. Алан. Под глазами синяки.

- Такой день выдался. Началось с того, что пришлось с самого утра разнимать городского голову и одного из моих служащих, чтобы они не убили друг друга в укромном местечке.

Полли подалась вперед и с беспокойством спросила:

- Что случилось?

Он рассказал ей о стычке между Китоном и Норрисом Риджвиком и о странном слове, которое все время повторял Китон - преследование. Когда он закончил, Полли долго молчала.

- Ну? - не выдержал он в конце концов. - Что ты об этом думаешь?

- Я думаю, что пройдет еще немало лет, прежде чем ты будешь знать о Касл-Рок все то, что должен знать. То же самое касается и меня. Я слишком долго отсутствовала и не рассказываю никому о своей "маленькой проблеме", так что, думаю, многие в городе мне не доверяют. Но ты собираешь сведения. Алан, и запоминаешь их. Знаешь, что я чувствовала, когда вернулась в Касл-Рок?

Он отрицательно покачал головой, не спуская с нее внимательного взгляда. Полли не из тех женщин, кто начнет с бухты-барахты копаться в прошлом, даже наедине с ним.

- Это было все равно, что снова начать смотреть с середины одну из мыльных опер, когда уже много серий пропущено. И людей, и их проблемы ты узнаешь сразу, так как по сути дела ничего не изменилось. Вернуться к просмотру такого сериала, все равно что влезть в старые, давно забытые, но все же очень удобные тапочки.

- О чем ты, я не совсем понимаю.

- О том, что в этом городе идет несколько мыльных опер, которых ты не смотрел с самого начала. Знаешь ли, например, что дядя Дэнфорта Китона лечился в Джунипер Хилл в одно время с Нетти Кобб?

- Нет, не знаю.

Она кивнула.

- Ему было лет сорок, когда у него стали появляться психические расстройства. Моя мама говорила, что Билл Китон шизофреник. Не знаю, так это или мама просто употребляла слово, которое часто слышала по телевизору, но факт остается фактом - Билл Китон был явно не в себе. Я помню, как он хватал людей на улице за грудки и начинал талдычить им о какой-то мучившей его проблеме - о национальном долге или о том, что Джон Кеннеди - коммунист, или еще о чем-нибудь того же свойства. Я тогда была еще ребенком, но помню, что меня все это очень пугало.

- Еще бы, можно понять.

- А иногда он бродил по улицам, опустив голову, и бормотал что-то самому себе, очень громко и в то же время неразборчиво. Мама всегда меня наставляла, чтобы я с ним ни в коем случае не разговаривала, когда он в таком состоянии, даже если мы шли в церковь, и он тоже. Потом он попытался пристрелить свою жену. Во всяком случае так говорили, но ты ведь знаешь, как долгие сплетни могут исказить реальные события. Может быть, он всего лишь размахивал у нее перед лицом своим служебным оружием. Что бы там ни было на самом деле, но этого было достаточно, чтобы посадить его в окружную тюрьму. Потом провели нечто вроде медицинской экспертизы и его переправили в Джунипер Хилл.

- Он и сейчас там?

- Нет, умер. Его психическое состояние ухудшалось стремительно, в особенности с того момента, как его поместили в клинику. Говорят, он умер в состоянии каталепсии.

- О, Господи.

- Но это еще не все. Ронни Китон, отец Дэнфорта Китона и родной брат Билла Китона, провел четыре года в психиатрическом отделении клиники ВА в Тогусе, в середине семидесятых годов. Сейчас он в доме престарелых. А еще была тетка или двоюродная сестра, точно не знаю, которая покончила с собой в пятидесятых после какого-то скандала. Боюсь утверждать, но, кажется, она слишком откровенно предпочитала мужскую компанию.

- То есть, ты хочешь сказать, что это наследственное?

- Я ничего такого не говорила, и не надо делать поспешных выводов, просто я знаю историю города несколько лучше, чем ты, вот и все, мне известно то, о чем не говорят четвертого июля на заседании Городской общины. Я всего лишь констатирую факты, а выводы - дело полиции.

Последнюю фразу она произнесла так торжественно, что Алан не сдержал улыбки, но все же он чувствовал себя неловко. Наследственная болезнь - безумие или нет? Изучая психологию на последних курсах колледжа, он усвоил, что такое утверждение не более чем "одна бабка сказала". Несколько лет спустя в Полицейской академии в Олбани лектор говорил, что так оно и есть в отдельных случаях: некоторые виды психических заболеваний могут карабкаться по семейному древу как, скажем, голубые глаза или гермофродитизм. В качестве примера он также приводил алкоголизм. А вот говорил ли он нечто подобное о шизофрении Алан припомнить не мог. Учеба в академии было делом давно минувших дней.

- Наверное, мне надо поспрашивать кое-кого об Умнике, - сказал он с тяжелым вздохом. - Но знаешь, Полли, идея, о том, что городской голова Касл-Рок мало-помалу превращается в ручную гранату в человеческом облике мне не кажется достаточно основательной.

- Конечно. Это наверняка не тот случай. Мне просто показалось, что тебе стоит быть в курсе. Здешний народ согласится отвечать на вопросы, если... если ты будешь точно знать, какие вопросы надо задавать. А если нет, они будут улыбаться, ходить вокруг да около и в результате ничего не скажут.

Алан усмехнулся. Это была чистая правда.

- Ты еще недослушала, Полли. После Умника меня посетил Преподобный Вилли. Он...

- Шшшш! - Полли так испуганно прервала его, что Алан вздрогнул. Она оглянулась и, - убедившись, что их никто не подслушивает, снова повернулась к Алану. - Ты меня иногда повергаешь в отчаяние, Алан. Если не научишься осторожности, тебя не далее чем через два года переизберут, а ты будешь стоять с глупой ухмылкой и всех спрашивать: "Что случилось?" Надо следить за собой. Если Дэнфорт Китон - ручная граната, то названный тобой человек - фауст-патрон.

Алан пригнулся к Полли и зашептал:

- Он никакой не фауст-патрон. Он самоуверенный напыщенный прыщ, вот он кто.

- Казино Найт?

Он кивнул.

Она прикрыла его руки своими ладонями.

- Бедняжка. А ведь со стороны этот городок кажется таким тихим и сонным, правда?

- Чаще всего он такой и есть.

- Безумствовал?

- О да, - подтвердил Алан. - Это был мой второй разговор с нашим Преподобным относительно Казино Найт, о его законности. Думаю, что предстоит еще несколько, прежде чем католики наконец сделают свое дело.

- Он и в самом деле самоуверенный прыщ. - сказал Полли. Лицо ее оставалось серьезным, но глаза сияли.

- Да, - сказал Алан. - Теперь он изобрел значки. Еще одно предупреждение.

- Значки?

- Игровые автоматы, перечеркнутые наискосок, вместо улыбающихся физиономий рядом с ними, как обычно. Нэн носит такой. Хотелось бы знать, чья это была идея.

- Скорее всего Дона Хемфилла. Он не только правоверный баптист, но и еще член Республиканского Комитета. Он понимает кое-что в том, как проводить те или иные кампании, но уверена, считает, что повернуть общественное мнение в тех случаях, когда замешена религия, весьма затруднительно.

- Она поглаживала его руки.

- Успокойся, Алан. Наберись терпения. Жди. Это те киты, на которых стоит жизнь в Касл-Рок - спокойствие, терпение и ожидание того, что возникнет какая-нибудь случайность. Так?

Он улыбнулся, отнял свои руки и сжал ее пальцы, но очень нежно. О, как нежно он сжал ее пальцы!

- Так. Хотите провести вместе вечерок, милая дама?

- О, Алан, право не знаю...

- Обещаю, никаких резких телодвижений. Я разожгу камин, мы сядем у камелька и ты мне поведаешь еще немало интересного из жизни города для нашего общего веселья.

Полли слабо улыбнулась.

- Мне кажется, ты уже достаточно нагляделся за последние полгода на всех, о ком я могу тебе рассказать. Включая мою собственную персону. Если ты хочешь продолжить свое образование, то стоит завести дружбу с Ленни Партридж... или с ней. - Она указала глазами на Нэн и понизила голос до еле слышного шепота. - Разница между Ленни и Нэн в том, что первый сведения собирает, а вторая - пользуется ими при каждом удобном случае.

- То есть?

- То есть эта леди не слишком добропорядочным путем нажила все свое состояние.

Алан задумчиво смотрел на Полли. Ему никогда еще не приходилось видеть сев таком состоянии: углубленной в себя, разговорчивой и подавленной в одно и то же время. Впервые с тех пор, как они подружились, а потом стали любовниками, он не мог определить: разговаривает он с Полли Чалмерс или с... наркотиками.

- Мне кажутся, сегодня не вполне подходящий вечер для того, чтобы провести его вместе, - вдруг решительно произнесла она. - Я знаю, что не слишком хорошо умею поддержать компанию, когда нахожусь в таком состоянии. И вижу это по твоему лицу.

- Полли, но ведь это неправда.

- Я пойду домой и буду долго лежать в горячей ванне. Кофе больше пить не стану. Отключу телефон, рано лягу спать и есть шанс, что когда проснусь завтра утром, буду совсем другой женщиной. Тогда, может быть, мы сможем заняться... ну ты знаешь. Телодвижениями и довольно резкими.

- Ты меня беспокоишь, - сказал он. Ее пальцы осторожно повернулись в его руках. - Я знаю, - сказала Полли. - Это, к сожалению, не помогает, но я очень твое беспокойство ценю. Больше, чем ты думаешь.

* * *

2

Святоша Хью притормозил, проезжая мимо Мудрого Тигра по дороге домой из автомойки... и, поддав газу, поехал дальше. Подъехав к дому, он припарковал свой "бьюик" на подъездной дороге и вошел в квартиру.

Он занимал две комнаты. В одной спал, в другой делал все остальное. Старый обшарпанный стол, заваленный алюминиевыми мисками (в большинстве из них громоздились кучки окурков) стоял посреди той комнаты, которая служила для всего остального. Он подошел к раскрытому шкафу, поднялся на цыпочки и пошарил на верхней полке. На мгновение ему показалось, что лисий хвост исчез, что кто-то приходил в его отсутствие и стащил драгоценность. Его охватила такая паника, что живот подвело. Но тут же рука нащупала шелковистую пушистость, и Хью с облегчением выдохнул.

Весь день он провел в мечтах о хвосте, о том, как он привяжет его к антенне "бьиюка" и как хвост будет весело развеваться. Он хотел привязать хвост уже с утра, но шел дождь и, представив себе, как рыжий мех намокнет и превратиться в тоскливо-бурую отяжелевшую тряпицу, отказался от этой затеи. Теперь он достал свое сокровище и пошел к выходу, рассеянно отшвырнув попавшуюся под ноги пустую банку из-под пива и поглаживая хвост. О, Господи, как же он хорош!

Хью вошел в гараж, который приблизительно с 1984 года был настолько завален барахлом, что места для машины там уже не оставалось, и, порыскав в завалах, отыскал кусок мягкой проволоки. Он наметил себе план действий: сначала привяжет хвост к антенне, потом перекусит и только после этого поедет в Гринз-парк. А. А. встречались в Американ Лиджен Холл в семь часов вечера. Может быть, и поздновато начинать новую жизнь, но никогда не поздно выяснить так это или нет.

Он сделал на проволоке петлю и натянул ее на толстый конец хвоста. Пальцы его, когда он только начал привязывать другой конец проволоки к антенне, двигались ловко и уверенно, но постепенно стали замедлять свой бег. С каждой минутой уверенность и решительность улетучивались, оставляя позади себя черную пустоту, в которую мало-помалу просачивались сомнения.

Он представлял, как паркует машину у Американ Лиджен и ничего особенного в этом не было. Потом он мысленно смотрел на себя со стороны, как входит внутрь и направляется в зал на собрание. С этим тоже вроде бы все было в порядке. Но потом в сознании неожиданно возник мальчонка, вроде того воробья, который едва не попал недавно под его грузовик. Пока он сам будет входить в зал и представляться собранию как Хью П. и признаваться, что бессилен перед зеленым змеем, этот мальчонка, привлеченный ярко-рыжим пятном на фоне ярко-синего неба, подойдет к его "бьюику" и отвяжет хвост от антенны. Сначала он его просто погладит, восхищаясь необычайной шелковистостью шерсти, потом оглянется по сторонам, не видит ли кто, и направится в ближайший видеосалон. А там будет хвастаться приятелям: "Эй, братва, смотри чего я спер на автостоянке перед Лиджен. Вот это вещь, да?"

Хью почувствовал такую слепую ярость, поднимающуюся в душе, как будто все это случилось не в воображении, а наяву. Он погладил хвост и огляделся вокруг, как будто ожидая, что увидит в надвигающихся пятичасовых сумерках целую толпу малолетних воришек на дальнем конце Касл Хилл Роуд, переминающуюся с ноги на ногу и перешептывающуюся в нетерпении - когда же он войдет в дом, чтобы засунуть в духовку пару упаковок готового обеда под названием "Голодный Мужчина", чтобы в тот же момент стянуть хвост и дать деру.

Нет. Уж лучше никуда не ездить. В наше время дети всякое уважение потеряли к взрослым. Они готовы стянуть все что угодно просто так, для развлечения. Подержат вещь у себя пару дней, а потом за ненадобностью выбросят в канаву. Картина - и картина очень яркая, почти видение - рисовавшая, как его сокровище валяется в сточной канаве, мокнет, теряет цвет среди коробок из-под Биг Мака и пустых банок из-под пива и коки, разрывала Хью душу и вызывала бешеную ярость. Надо быть психом, чтобы так рисковать.

Он отвязал хвост от антенны и, вернувшись с ним в дом, снова спрятал его на верхнюю полку шкафа. На этот раз он постарался закрыть дверь поплотнее, не получилось, оставалась щель.

Надо сделать замок, подумал Хью, сопляки теперь не погнушаются и в дом залезть. Никакого уважения к старшим, ну просто никакого!

Он подошел к холодильнику, достал оттуда банку с пивом, задумчиво посмотрел на нее и вернул на место. Пиво - даже пять банок или шесть - не вернут ему спокойное состояние души. Во всяком случае не сегодня. Тогда он открыл нижнюю дверцу буфета, отодвинул кастрюли и сковородки и достал початую бутылку Блэк Велвет, которую хранил на всякий пожарный случай. Наполнив рюмку наполовину, подумал и налил доверху. Проглотив содержимое и почувствовав горячий взрыв в желудке, наполнил рюмку снова. Затем еще раз, уже несколько успокоенный. Оглянувшись на шкаф, Хью улыбнулся. Там хвост в безопасности, скоро будет совсем недосягаем для всяких сопляков, потому что он, Хью, купит в Вестрен Авто хороший крепкий замок и врубит его в дверцу шкафа. Получится настоящий сейф. Хорошо иметь ту вещь, которая тебе нравится и без сомнения нужна, но еще лучше, когда эта вещь в безопасности. Куда как лучше, лучше не бывает.

Но тут его улыбка слегка увяла.

Но разве ты для этого купил хвост? Чтобы хранить его взаперти на верхней полке шкафа?

Он продолжал мелкими глотками отхлебывать из рюмки. Ладно, думал при этом, может быть это и не совсем то, что надо, но уж ни в какое сравнение не идет с возможностью потерять хвост, чтобы он очутился в руках какого- нибудь грязного вора.

- В конце концов, - произнес он вслух, - сейчас не 1955 год, времена меняются.

И удовлетворенно кивнул сам себе. Но мысль тем не менее не желала исчезать. Какой все-таки смысл хвосту задыхаться в шкафу? А какая радость от этого самому Хью?

Но еще пара-тройка рюмок эту мысль угомонили. Пара-тройка рюмок: подсказали, что на полке в шкафу хвосту все же самое место. Следующее решение было таково - к чертям собачьим обед! И это мудрое решение тоже заслуживало двух-трех рюмочек.

Он снова наполнил рюмку, опустился на кухонный табурет со стальными трубчатыми ножками и закурил. И вот тогда, сидя за столом и стряхивая пепел в одну из грязных алюминиевых мисок, он постепенно расстался с мыслями о лисьем хвосте и стал думать о Нетти Кобб. Дурочка Нетти. Он собирался подшутить над дурочкой Нетти. Сыграть с ней шутку. Может быть, на этой неделе, может быть, на следующей... но эта казалась более подходящей. Мистер Гонт сказал, что Хью не похож на человека, которому свойственно попусту тратить время, и он не хотел мистера Гонта разочаровывать.

Ему уже не терпелось.

Это хоть как-то нарушит однообразие жизни. Он пил рюмку за рюмкой, курил сигарету за сигаретой и к тому времени, без четверти десять, когда он дополз до второй комнаты и повалился на постель со смятыми грязными простынями, на лице его сияла безоблачная улыбка.

* * *

3

В семь часов вечера вместе со звонком на закрытие магазина закончилась и смена Вильмы Ержик в Хемфилл Маркет. В семь пятнадцать она свернула на подъездную дорогу к своему дому. Мягкий свет сочился из-под полуопущенных штор в гостиной.

Она вошла и потянула носом. Макароны с сыром. Неплохо... для начала.

Пит, сбросив туфли, лежал на диване и смотрел по телевизору "Колесо Фортуны". Ноги прикрывал свежий номер портлендской Пресс-Геральд.

- Я читал твою записку, - сказал он, тут же вскочив и отшвырнув газету. - Ужин я засунул в печь. Будет готов в семь тридцать.

Он смотрел на нее открытым взглядом чуть беспокойных карих глаз. Словно собака, которая изо всех сил старается угодить. Пит Ержик привык выполнять домашнюю работу с давних пор и достаточно успешно. У него, конечно, случались и промахи, но прошло то время, когда он мог лечь на диван в башмаках, отваживался закурить в доме трубку, и скорее снег мог выпасть в августе, чем он, пописав, не опустил бы на место сиденье унитаза.

- А белье ты в дом занес?

Внезапно вспыхнувшее выражение вины и испуга отразилось на его добродушном круглом лице.

- Господи, зачитался газетой и совсем забыл. Сию секунду принесу. - Он уже надевал туфли.

- Можешь не беспокоиться. - сказала Вильма, направляясь в кухню.

- Но почему? Я тотчас принесу!

- Не стоит, - проворковала она. - Я не хочу заставлять тебя бросать газету или телепрограмму только потому, что простояла последние шесть часов за кассой. Сиди, дорогой Питер, отдыхай, сделай одолжение.

Ей не надо было оглядываться, чтобы узнать, как он отреагирует; после семи лет супружества она была уверена, что Питер Майкл Ержик сюрприза ей не поднесет. На лице у него, без всякого сомнения в этот момент появилось выражение обиды и досады. Он теперь наверняка будет несколько минут стоять и смотреть в одну точку, как человек, который вышел из туалета и никак не может вспомнить, вымыл после этого руки или нет, а потом вздохнет и начнет накрывать на стол и сервировать ужин. Некоторое время спустя он спросит ее, как прошла смена в магазине и ни разу не перебьет рассказом о собственном рабочем дне в Уильямс-Браун, большом агентстве по недвижимости в Оксфорде. На то были свои причины, поскольку Вильма всегда считала, что работа в агентстве по недвижимости самая скучная, какая только может быть. После ужина он без дополнительной просьбы с ее стороны уберет со стола, а она будет читать газету. Все это он проделает без единой жалобы только потому, что допустил промах - не принес со двора выстиранное белье. Надо сказать, что Вильма вовсе была не прочь сделать это самостоятельно, более того, она даже любила эту работу, так как запах свежевыстиранного, прогретого на солнышке и выветренного белья доставлял ей удовольствие, но не станет же она сообщать об этом Питу. Ни в коем случае, это ее маленький секрет.

У нее было довольно много таких секретов, и хранила она их все по одной и той же причине: на войне как на войне, нужно использовать любое, самое малейшее преимущество. Иногда по вечерам ей приходится выдерживать полутора, а то и двухчасовой бой, прежде чем враг сдастся, и она сможет на карте военных действий сменить булавки с белыми головками, принадлежавшие Питу, на свои, красные. Но сегодня бой был выигран мгновенно и без кровопролития, это был блицкриг к вящему удовольствию Вильмы.

В глубине души она была уверена, что брак - это нескончаемый боевик и что в подобной столетней войне, когда пленников не берут в плен, не сдаются, ни единого белого пятна на поле военных действий не остается, поскольку на них тут же накладывают аккуратную заплату, от таких легких побед можно быстро потерять вкус к сражению. Но до этого было еще далеко, и поэтому она вышла во двор с корзиной под мышкой и с сердцем, трепещущим где-то в области диафрагмы.

Она успела пройти почти полдвора, прежде чем остановилась. словно громом сраженная. А где же, черт побери, простыни?

Она должна была сразу их увидеть в темноте, белые прямоугольники, полощущиеся на ветру. Должна была. но не видела. Может быть, они улетели? Их сдуло? Очень странно. Ветерок, конечно, сегодня был, но не настолько сильный. Тогда, вероятно, их украли?

Но тут легкий порыв ветра донес знакомый хлопающий звук. Так, значит, они здесь... где-то. Старшая дочь огромного католического клана, состоящего из тринадцати детей, не может не знать, как хлопает на ветру белье. А с этим звуком было не все в порядке. Каким-то он казался тяжелым.

Вильма сделала еще один шаг вперед. Ее лицо, лицо женщины, которая подспудно всегда ожидает неприятностей, потемнело. Она уже видела свои простыни... вернее, очертания, которые должны были быть простынями. Но они сливались с вечерней мглой.

Тогда она сделала еще один шаг вперед, и снова прошелестел ветер. Простынные очертания хлопнули на этот раз в ее сторону и, едва она протянула руку, что-то толстое и вязкое шлепнулось ей на щеку, что-то липкое и противное прижалось к ней. Как будто ледяная рука мертвеца пыталась вцепиться в нее.

Вильма была не из тех женщин, кто кричит при любом удобном случае, но теперь она закричала, закричала и выронила свою бельевую корзину. Снова послышалось мерзкое вязкое хлюпанье - хлопанье, и она попыталась увернуться от этого нечто, протягивающего к ней свои сырые, отвратительные клешни. При этом стукнулась лодыжкой о корзину и упала на колени. Только везение и быстрота реакции не позволили ей при этом растянуться во весь рост.

Теперь эта тяжелая сырая штука била ее по спине, хлестала по щекам, по шее. Вильма снова закричала и поползла прочь от бельевых веревок на четвереньках. Пряди волос выбились из-под платка, которым она повязывала голову, и повисли вдоль щек. Она терпеть этого не могла, потому что волосы щекотались. Но отвратительное поглаживание чего-то темного, висевшего на ее бельевой веревке, было еще невыносимей.

Дверь кухни распахнулась, и послышался встревоженный голос Пита:

- Вильма? Вильма, что с тобой?

И снова тяжелое хлопанье за спиной, похожее на причмокивание голосовых связок в распухшем горле. На соседнем дворе залилась истерическим визгливым лаем собачонка Хэйверхиллов, - тяф-тяф-тяф - что никоим образом не придало Вильме бодрости.

Она поднялась на ноги и увидела Пита, осторожно спускавшегося со ступенек крыльца.

- Вильма, ты что, упала? Как ты себя чувствуешь?

- Да, - завопила она что было сил. - Да, я упала! Я прекрасно себя чувствую! Включи же наконец свет, черт тебя подери!

- Ты ушиб...

- ВКЛЮЧИ СВЕТ, ТЕБЕ ГО-ВО-РЯТ! - прорычала она не своим голосом и вытерла руку о куртку. Теперь и куртка была выпачкана липкой грязью. Вильма впала в такую ярость, что перед глазами заплясали красные горошинки в такт стучащей в висках крови. Но больше всего она была зла на себя, за то что испугалась. Хоть и на секунду.

Тяф-тяф-тяф!

Теперь уже заливался кабыздох на другом участке. Господь свидетель, как она ненавидела собак, особенно тех, что лаяли.

Темная фигура Пита поднялась по ступенькам, дверь открылась, рука его просунулась внутрь и, наконец, двор до самого конца залил яркий поток света.

Вильма оглядела себя и увидела жирные мазки грязи по всему фасаду своей новой осенней куртки. Она с силой провела рукой по лицу и поняла, что оно тоже покрыто слоем бурой грязи. Она чувствовала, как липкие холодные ручейки текут по спине.

- Грязь! - Вильма была настолько потрясена, что не верила своим глазам и ощущениям, не понимала что разговаривает вслух. Кто мог такое сделать? Кто осмелился?

- Что ты сказала, дорогая? - переспросил Пит. Он шел ей навстречу и теперь остановился в нескольких шагах. Лицо Вильмы строило такие гримасы, что Питеру Ержику это показалось чересчур опасным: как будто под кожей у нее завелся целый клубок ядовитых змей.

- Грязь! - визжала Вильма, протягивая руки к Питу. Жирные бурые брызги полетели с ее пальцев в его сторону. - Грязь, говорю! Грязь!

Пит смотрел через ее плечо и постепенно до него начинал доходить смысл воплей. Нижняя челюсть у него отвалилась. Вильма обернулась и посмотрела по направлению его взгляда. Поток света, вырвавшийся из кухни, осветил бельевые веревки и с беспощадностью обнажил то; что нужно было скрыть. Простыни, которые она утром вывесила чистыми, теперь спускались с прищепок грязным старым тряпьем; они были не просто облеплены грязью, они ею были покрыты сплошь, они были в грязь закованы.

Вильма обвела взглядом огород и заметила ямы на тех местах, откуда грязь зачерпывали. В траве осталась протоптанная тропинка, по которой носился взад и вперед метатель грязи; носился, зачерпывал, носился, швырял.

- Проклятье! - снова завопила Вильма.

- Вильма... дорогая... вернись в дом и я... - у него просветлел взгляд, как только в голову пришла счастливая мысль: - Я согрею тебе чаю.

- К чертовой бабушке твой чай! - голос Вильмы взвился на самую вершину визга, и тут же захлебнулся лаем пес Хэйверхиллов: Тяф-тяф-тяф! Как она ненавидит собак. Господи, ты видишь, ты слышишь, как я их ненавижу? Проклятые громкоголосые, исчадия ада!

Гнев переполнял Вильму, и, переполненная, она бросилась назад к своим простыням, вцепилась в них и стала срывать. Пальцы натянули первую веревку, вырвавшись, она зазвенела, словно гитарная струна. Простыни сочными шлепками падали на землю. Со стиснутыми кулаками, сверкающим взором, словно ребенок в истерике, Вильма сделала один огромный лягушачий прыжок и оказалась на самой вершине простынной кучи. Куча влажно зашипела, осела и выбросила вверх сноп грязных брызг, окатив ими нижнее белье Вильмы. Это оказалось последней каплей. Она открыла рот и уж тут вылила из него все, на что была способна. Будь она трижды проклята, если не найдет того, кто это натворил! Даа, ООНАА НААЙДЕЕТ! Уж будьте покойны! А когда найдет...

-Что случилось, миссис Ержик? - послышался тревожный голос миссис Хэйверхилл.

- Ах, так вас растактак. Наливаетесь там у себя чаями да кофеями! Телевизоры свои вонючие все никак не насмотритесь! Тогда закрывайте свои охальники, от одного вашего голоса блевать тянет! - орала Вильма.

Она сползла с грязной кучи. Волосы окончательно выбились из-под платка, и Вильма со злостью откидывала пряди с раскрасневшегося лица. Эта ублюдочная собака все-таки доведет ее когда-нибудь, доведет...

На этом мысль оборвалась, как будто отключилась. Собаки. Проклятые кабыздохи!

Кто живет неподалеку от нее, сразу за углом, на Форд Стрит? Минутку, вкралась ошибка: не кто, а какая безмозглая дура живет сразу за углом со своей облезлой вонючей псиной по имени Налетчик?

Как это кто? Нетти Кобб, конечно, вот кто. Собака лаяла всю весну, даже не лаяла, а визжала тем отвратительным щенячьим визгом, откоторого мурашки по коже бегают, и в конце концов Вильма позвонила Нетти и сказала, что если та не заставит своего пса замолчать, то ей, Вильме, придется позаботиться об этом самой. Неделю спустя, после того как никакого положительного сдвига не произошло (во всяком случае такого, который Вильма вынуждена была бы признать), она снова позвонила Нетти и во второй раз предупредила, что та обязана заткнуть своему сучьему ублюдку глотку, не то ей, Вильме, придется обратиться в полицию. И вот, той же ночью, когда проклятое собачье отродье снова раззявило свою пасть и затяфкало, Вильма сдержала обещание.

Приблизительно через неделю после этого Нетти объявилась в магазине. В отличие от Вильмы она была из тех людей, которым свойственно долго ворочать мозгами, прежде чем начать действовать. Она терпеливо стояла в очереди к кассе, где сидела Вильма, хотя не взяла ни единого предмета, за который надо было платить. Когда ее очередь подошла, она произнесла своим дребезжащим тоненьким голосочком:

- Прекратите издеваться надо мной и моим Налетчиком, Вильма. Это хороший, послушный маленький песик и советую вам оставить его в покое и не доставлять нам обоим неприятности.

Вильма, всегда готовая к бою, была нимало не смущена тем, что перебранка состоится на рабочем месте, более того, ей скорее это нравилось.

- Дама, вы даже не представляете себе, что такое настоящие неприятности. Но если вы не заставите свою собачонку замолчать, обещаю вам это подробно объяснить.

Нетти, бледная как мел, резко щелкнула замком своей сумочки и с такой силой вцепилась в нее, что вздулись вены на руках кистей до самых локтей.

- В таком случае и я вас предупреждаю.

- Ой, ой, испугала! Ну я прямо описалась от страха! - крикнула ей вслед Вильма (предстоящий бой всегда приводил ее в прекрасное расположение духа), но Нетти не обернулась, только прибавила шагу.

После этого собака затихла, что несколько разочаровало Вильму, так как весна выдалась в целом скучная. Пит тоже не давал никаких поводов поцапаться, и посему Вильма пребывала в такой тоске, которую не в силах была рассеять даже пробивающаяся первая травка и листва. Расцветить и украсить ее жизнь могла бы только настоящая схватка. И Вильма радовалась, предвкушая таковую даже с таким не слишком достойным противником, как Нетти Кобб. Но после того, как собака замолчала и повела себя благопристойно, Вильма стала задумываться о том, чтобы выстрелить по другой цели.

И вдруг одной майской ночью собака залаяла снова. Продолжалось это совсем недолго, но все же Вильма поспешила к телефону, чтобы позвонить Нетти (она уже давно записала ее номер телефона на видном месте, чтобы в случае необходимости не терять времени).

Без какого-либо вступления и предисловия она приступила прямо к делу.

- Говорит Вильма Ержик, дорогуша. Я ведь тебя предупреждала, что если ты не заткнешь глотку своей собаке, я сделаю это сама.

- Но ведь он уже замолчал, - отчаянно крикнула Нетти. - Я забрала его в дом, как только вернулась и услышала, что он залаял. Оставьте меня и Налетчика в покое! Предупреждаю вас! Не оставите - пожалеете!

- Помни мои слова, - сказала Вильма. - С меня довольно. В следующий раз как только он вякнет, я больше полицию беспокоить не буду. Приду сама и перережу ему глотку.

Она повесила трубку, прежде чем Нетти успела ответить. Основное правило ведения боя с врагом (соседями, родственниками, супругом) - оставить за собой последнее слово.

С тех самых пор собака молчала. То есть может быть и не всегда молчала, но Вильма лая не слышала. Во-первых, на самом деле, если сказать честно, ее никогда этот лай глобальным образом не беспокоил, она вспоминала о нем только от нечего делать, а, во-вторых, дело теперь нашлось, поскольку она отыскала гораздо более достойное применение своим боевым талантам - женщину, которая владела симпатичным ателье в Касл-Вью. И поэтому она почти начисто забыла о существовании Нетти и Налетчика.

Но, может быть, Нетти о ней не забыла? Вильма ее видела накануне в новом магазине. И если бы взгляды могли убивать, думала она, то лежать ей бездыханной на полу того самого магазина.

Стоя теперь над кучей своего испорченного белья, Вильма вспоминала страх и отвращение во взгляде Нетти, вспоминала, какая брезгливая гримаса исказила лицо этой суки, как презрительно искривились ее губы, показав на мгновение полоску зубов.

Вильме было хорошо знакомо выражение ненависти, и именно его она увидела вчера на лице Нетти. Предупреждаю вас... вы пожалеете.

- Вильма, пошли домой, - сказал Пит и осторожно положил ей на плечо руку. Она резким движением сбросила ее.

- Оставь меня в покое.

Пит отступил на шаг.

Может быть, она тоже забыла, подумала Вильма. Во всяком случае до того, как увидела меня вчера в магазине, а, может быть, что-нибудь задумала (я вас предупреждала), что-нибудь выпекала в своих полурасплавленных мозгах и, увидев ее в магазине, приняла решение.

Теперь она была почти убеждена, что только Нетти, из тех, с кем она мельком виделась за последние несколько дней, могла иметь к ней претензии. Были и другие в городе, кто не пылал к Вильме любовью, но такую грязную трусливую шутку могла сыграть только Нетти, и уж очень эта шутка совпадала по содержанию с тем взглядом, который она на нее бросила в новом магазине. Некий затаенный страх и угроза одновременно.

(Вы пожалеете.)

И еще ненависть. Она сама походила на собаку, которая готова укусить, но только когда жертва повернется спиной.

Все, нет никаких сомнений, что это Нетти Кобб. Чем больше она думала об этом, тем более крепла уверенность. И то, что она натворила - непростительно. Не потому, что простыни испорчены. Не потому, что поступок мерзкий и трусливый. И даже не потому, что он мог быть совершен только человеком, у которого с мозгами не все в порядке.

Непростительно потому, что Вильма испугалась. Правда, на одно короткое мгновение, когда нечто липкое и холодное, словно рука чудовища, шлепнула ее по лицу, но и этого мгновения страха было вполне достаточно.

- Вильма? - прошептал Пит, когда она повернулась к нему своим широким плоским лицом. Ему не понравилось выражение на этом лице, освещенном с крыльца, - яркие белые полосы света, перемежающиеся с глубокими черными впадинами теней. Не понравился ему и невидящий взгляд жены. - Милая? Как ты себя чувствуешь?

Она прошагала мимо, как будто его не было рядом. Пит поспешил следом и увидел, как она направилась прямиком к... телефону.

* * *

4

Нетти сидела в своей гостиной с Налетчиком у ног и новым абажуром цветного стекла на коленях, когда зазвонил телефон. Было двадцать минут восьмого. Она вскочила, схватив абажур, и со страхом и подозрением посмотрела на телефонный аппарат. У нее возникла мысль - совершенно необоснованная, конечно, - что звонит кто-нибудь из Высокого Начальства, чтобы сказать, что абажур необходимо вернуть, что он принадлежит другому человеку, что такая прекрасная вещь просто не может оставаться в маленькой коллекции Нетти и что она полная дура, если даже на миг предположила, будто такое счастье возможно.

Налетчик мельком взглянул на нее, как будто спрашивая, собирается она подходить к телефону или нет, а потом снова опустил морду на лапы.

Нетти аккуратно поставила абажур и подняла трубку. Наверняка все гораздо проще: звонит Полли и попросит, чтобы Нетти завтра утром, по дороге на работу, прихватила в Хемфиллз Маркет что-нибудь им всем перекусить во время обеденного перерыва.

- Алло, квартира Нетти Кобб, - уверенно произнесла она. Всю свою жизнь Нетти опасалась Высокого Начальства и считала наилучшим способом свой страх не выказывать - самой говорить начальственным тоном. Страх от этого никуда не девался, но зато оставался под контролем.

- Я знаю, что это ты натворила, чокнутая сука, - прорычал голос в трубке, и прозвучал так неожиданно и мерзко, как удар ножом в спину.

У Нетти перехватило дыхание; на лице застыло выражение ужаса, какое бывает у человека, оказавшегося в ловушке; сердце, затрепыхав, поползло к горлу. Налетчик снова вопросительно взглянул на хозяйку.

- Кто... кто...

- Ты, черт побери, прекрасно знаешь кто, - произнес голос и был абсолютно прав. Кому так разговаривать, как не Вильме Ержик, этой дьявольски страшной женщине?

- Он не лаял! - завопила Нетти так тоненько и визгливо, как может говорить человек, только что вдохнувший целый баллон гелия. - Он уже вырос и не лает больше! Он здесь сидит, прямо у моих ног.

- Хорошо развлеклась, вымазав грязью мои простыни, сволочь? - Вильма окончательно взбеленилась. Эта идиотка собирается притворяться будто речь снова пойдет о собаке.

- Простыни? Какие простыни? Я... я... - Нетти посмотрела на прекрасный абажур и как будто впитала от него силы. - Оставьте меня в покое! Сами вы сволочь! Вот!

-Ну ты у меня получишь за это! - никому не удастся безнаказанно прийти ко мне во двор и вымазать грязью мои простыни в мое отсутствие. Никому. НИКОМУ! Ты поняла? Дошло до твоих заплесневелых мозгов? Ты не узнаешь где, не узнаешь когда и никто не узнает как... но я до тебя доберусь. Поняла?

Нетти крепко прижимала трубку к уху. Лицо ее побледнело и только ярко- красная полоса вспыхнула на лбу, отрезав переносицу от линии волос. Зубы стиснулись сами собой, а щеки раздувались и западали, словно мехи, когда она вдыхала и выдыхала сквозь уголки рта.

- Оставьте меня в покое, не то пожалеете? - снова взвизгнула она своим полуобморочным, насыщенным гелием голосом. Налетчик уже стоял рядом, навострив уши и сверкая тревожным взглядом. Он чувствовал, что в доме сгущаются тучи. И даже разок угрожающе тяфкнул. Но Нетти его не слышала. - Вы пожалеете? Я знакома... у меня знакомства, связи. Начальство! Я очень близко с ними знакома! Я этого так не оставлю!

Тоном вкрадчивым, лишь с намеком на сдерживаемую ярость, Вильма произнесла:

- Та шутка, которую ты со мной сыграла, станет самой большой ошибкой в твоей жизни. Но исправить ее ты уже не успеешь.

И щелчок.

- Вы не осмелитесь, - всхлипнула Нетти. По щекам ее струились слезы. Слезы страха и глубочайшего, бездонного и беспомощного гнева. - Вы не осмелитесь, вы плохая женщина? Я... Я вас...

Послышался еще один щелчок и гудок освободившейся телефонной линии.

Нетти повесила трубку и сидела минуты три неподвижно, глядя в одну точку. А потом она разрыдалась. Налетчик растерянно тяфкнул и, привстав на задние лапы, положил передние на край кресла, в котором сидела Нетти. Она обняла песика и уткнулась мокрым от слез лицом в его шерстку. Налетчик лизнул ее в шею.

- Я не позволю ей обидеть тебя, милый, - шептала Нетти. Она вдыхала уютное чистое собачье тепло и пыталась набраться от него сил. - Я не позволю этой плохой, этой ужасной женщине тебя обидеть... или меня... она пожалеет.

Наконец она выпрямилась, отыскала бумажный носовой платок, засунутый в щель между сиденьем кресла и одной из его ручек, и вытерла глаза. Она была напугана... но при этом ощущала, как негодование, уже давно зародившееся в глубине души, становится все явственнее. Такое же чувство появилось перед тем, как она достала из ящика под мойкой вилку и всадила ее в горло мужа.

Взяв со стола абажур из цветного стекла, Нетти нежно прижала его к груди. "Если она только затеет что-нибудь дурное, то очень, очень пожалеет об этом", - тихо сказала она.

И так, с Налетчиком у ног и абажуром на коленях, она сидела еще очень долго.

* * *

5

Норрис Риджвик медленно ехал по Мейн Стрит в патрульной машине, обозревая здания на левой стороне улицы. Он радовался тому, что скоро заканчивается смена. Какое прекрасное настроение было у него с утра, пока не схлестнулся с этим идиотом, стоял себе преспокойно в мужском туалете, прилаживал перед зеркалом фуражку и получал удовольствие от того, что видел. Все это он помнил, но как-то отстранение и нечетко, как бывает нечеткой выцветшая старая фотография. С того самого момента как его перехватил этот бешеный Китон все пошло наперекосяк.

Обедал он в грильбаре Клак-Клак Тунайт, что на Маршруте 119. Обычно там кормили неплохо, но на этот раз почти сразу после обеда началась сильная изжога, а потом еще понос прохватил. Около трех пополудни он наехал на гвоздь. Это случилось на Таун Роуд неподалеку от старого моста и пришлось менять колесо. Для того, чтобы не скользили пальцы, когда надо было болты закручивать, он, не задумавшись, вытер грязные руки о только что выстиранную форменную блузу, оставив на ней черные жирные полосы. Пока он разглядывал с досадой следы своей нерадивости кишки снова свело спазмом и пришлось бегом бежать в придорожные кусты. Надо было видеть, как он несся туда, чтоб ненароком не наложить в штаны до того, как их спустит. Пробег этот Норрису выиграть удалось, но зато кусты, которые он выбрал для своей не слишком благородной цели, ему вовсе не понравились - это оказался ядовитый колючий шмак, что явилось вполне естественным продолжением неудавшегося с самого начала дня.

Итак, Норрис медленно ехал мимо зданий, построившихся вдоль центральной улицы Касл-Рок: Норвей Бэнк энд Траст, Вестерн Авто, закусочная Нэн, пустырь, на котором раньше стоял Центр Изобилия попа Мерилла, Шейте Сами, Нужные Вещи, Скобяные Изделия Касл-Рок...

Внезапно Норрис ударил по тормозам и остановился. Что-то его поразило в витрине Нужных Вещей... или, может быть, показалось...

Он заглянул в зеркало заднего вида, но Мейн Стрит была пустынна. Светофор на углу делового квартала резко погас, что-то в нем щелкнуло задумчиво - что, мол, дальше? - и, наконец, центральный фонарь вспыхнул желтым мигающим светом. Значит, девять часов вечера.

Норрис дал задний ход и остановился у обочины. Посмотрев на переговорник, решил было сообщить, чтоб 10-22 закончил работу, но передумал. Ему захотелось хоть мельком взглянуть на витрину. Но прежде чем выйти, он поступил по всем правилам: переговорник включил и окно приспустил.

Не может быть, чтобы там было именно то, что показалось, думал он, идя по тротуару и подтягивая на ходу брюки. Просто не может быть. Сегодняшний день предназначен для разочарования, а не счастливых открытий и свершений. Там наверняка лежит чей-нибудь старый спиннинг Зебко.

А вот и нет. Рыболовный спиннинг, красовавшийся в витрине магазина Нужные Вещи, за компанию с сетью и парой высоких желтых резиновых сапог был отнюдь не старый Зебко. Это был Базун. Такого Норрис не видел с тех пор, как шестнадцать лет назад скончался его отец. Ему самому тогда было четырнадцать, и Базун он ценил по двум причинам: за то, чем он был, и за то, для чего служил.

Чем был? Потрясающим, лучшим в мире спиннингом для рыбной ловли в ручьях и озерах.

Для чего служил? Для самого лучшего в мире времяпрепровождения. Самое лучшее время, какое Норрис Риджвик, четырнадцатилетний костлявый подросток, проводил со стариком. Бродили по лесу, пробираясь к какому-нибудь чистому ручейку на окраине города, катались в лодке по Касл Лейк, а потом останавливались посередине и сидели часами, а туман клубами поднимался от поверхности воды, окуная весь мир и их самих в белую дымную сказку. И мир этот становился иным, предназначенным только для настоящих мужчин. В другом мире, где-то далеко, мамы скоро начнут готовить завтраки, и тот мир тоже был не дурен, но совсем не так хорош, как этот. Не было мира столь прекрасного с того момента и до него.

После инфаркта, ставшего для отца смертельным, спиннинг Базун исчез. Норрис помнил, как искал его в гараже, но безрезультатно. Он обшарил весь подвал, заглянул даже в шкаф в спальне мамы и папы (хотя прекрасно знал, что мама скорее позволила бы Генри Риджвику положить туда слона, чем рыболовные снасти), но спиннинга не было нигде. Норрис всегда подозревала исчезновении сокровища дядю Фила. Он несколько раз набирался смелости, чтобы спросить в открытую, но в последний момент не решался.

Теперь, глядя на спиннинг в витрине, такой похожий на тот самый, он впервые за весь день забыл об Умнике Китоне. Перед глазами стояла яркая реальная картина и затмевала все остальное: отец сидит на корме лодки, зажав между ног коробку со снастью, протягивает спиннинг Норрису, а сам наливает в пластмассовую чашку кофе из большого термоса, красного, в серую полосу. Он даже чувствовал аромат того кофе, горячего, вкусного, и еще запах отцовского одеколона, который назывался "Джентльмен С Юга".

Зарубцевавшаяся горечь утраты внезапно ожила в душе Норриса и он снова затосковал об отце. После стольких лет знакомая боль стиснула душу, острая и беспощадная, как в тот день, когда мама вернулась из больницы, взяла его за руки и сказала: "Мы должны быть мужественными, Норрис".

Уличный фонарь освещал витрину, и стальная ручка спиннинга весело поблескивала в его лучах, вызывая к жизни старую любовь, золотистую и глубинную, которая оказывается никуда не исчезала с тех пор. Норрис смотрел на спиннинг и вспоминал запах свежего кофе, поднимавшийся от красного с серыми полосками термоса и скользящий по спокойной гладкой поверхности озера. Он даже ощутил грубоватую твердость самого спиннинга в своей руке и поднял к глазам другую, чтобы смахнуть навернувшиеся слезы.

- Сержант? - послышался тихий голос.

Норрис коротко вскрикнул и отступил на шаг от витрины. Возникла сумасшедшая мысль, что в конце концов он все-таки наложит в штаны - достойное завершение безупречно проведенного дня. Но спазм тут же прошел, и он оглянулся. Высокий мужчина в твидовом пиджаке стоял на пороге магазина и смотрел на него с мягкой улыбкой.

- Я испугал вас? - спросил он. - Простите.

- Нет, - ответил Норрис и тоже заставил себя улыбнуться. Сердце все еще колотилось как отбойный молоток. - Ну... может быть, немного. Я смотрел на удочку и вспоминал старые времена.

- Этот спиннинг поступил только сегодня. - объяснил мужчина. - Он старый, но в прекрасном состоянии. Это Базун, знаете ли. Не слишком широко известный, но высоко ценимый специалистами-рыболовами. Он..

- Японский, - перебил Норрис. - Я знаю. У моего отца был когда то такой же.

- Неужели? - улыбка на лице мужчины - стала еще шире. Обнажившиеся при этом зубы были кривыми, но тем не менее улыбка Норрису пришлась по душе. - Какое совпадение, правда?

- Да, действительно, - согласился Норрис.

- Меня зовут Лилэнд Гонт. Я владелец этого магазина, - мужчина протянул руку.

Непроизвольный озноб содрогнул тело Норриса, когда длинные холодные пальцы Гонта обвили его руку. Но пожатие было кратким, и когда пальцы- щупальцы оставили его руку, ощущение тут же прошло. Норрис отнес такую свою болезненную реакцию за счет очередного спазма в кишечнике, мучительно выталкивавшего всякую дрянь, которую хозяин запихал в него во время обеда. Ну какого черта ему понадобилось брать в грильбаре всяких мерзких моллюсков, а не цыпленка, на котором это заведение специализируется?

- Можем поторговаться насчет спиннинга, - предложил Гонт. - Заходите, сержант Риджвик, поговорим.

Норрис слегка опешил. Он точно помнил, что не сообщал этому старому дятлу своего имени. Открыл было рот, чтобы спросить, откуда тот его знает, но передумал и снова закрыл. У него ведь прямо над полицейским значком на груди приколота небольшая табличка с именем - вот и разгадка.

- Не могу, к сожалению. - Норрис показал большим пальцем за спину, туда, где стояла его патрульная машина. Даже отсюда было слышно, как работает переговорник, хотя доносились только неясные звуки. За весь вечер ни одного вызова. - Дежурство, сами понимаете. Вообще-то смена у меня в девять заканчивается, но пока не верну машину...

- Да мы всего минуту-другую поболтаем, - заверил Гонт. Глаза его весело поблескивали, глядя на Норриса. - Когда мне встречается человек, с которым можно иметь дело, сержант Риджвик, я никогда времени даром не теряю. В особенности, если речь идет о человеке, который по ночам охраняет мой покой и безопасность.

Норрис подумал, что девять часов вечера это еще далеко не ночь, а в таком маленьком городишке, как Касл-Рок, охранять имущество деловых людей и их самих не слишком хитрое дело. Но потом он взглянул на спиннинг, и знакомое желание, такое острое и удивительно сильное, вновь охватило его. Он размечтался даже, как в ближайший выходной рано-рано утром, на заре, отправится на озеро, прихватив с собой коробочку с червями и термос с кофе, заблаговременно купив его в закусочной у Нэн. И снова все будет так, как было раньше, когда был жив отец.

- Ну что ж...

- Заходите, - подзуживал Гонт. - Если я продаю товар в такое позднее время, то почему бы вам его в то же время не купить? И потом, мне почему-то кажется, что вряд ли сегодня кто-нибудь собирается грабить банк, а вы как думаете?

Норрис посмотрел на банк, который то освещался желтым ярким светом, то мерк в ритме мигающего светофора, и рассмеялся.

- Да, не похоже.

- Ну, так в чем же дело?

- Идет. Но должен предупредить, если мы не договоримся в течение пары минут, мне все-таки придется уйти.

Лилэнд Гонт застонал и засмеялся одновременно.

- Я прямо физически ощущаю, как выворачиваются мои карманы. Пойдемте, сержант Риджвик. Обещаю, пару минут - и дело в шляпе.

- Мне на самом деле хотелось бы приобрести этот спиннинг, - пробормотал Норрис и сразу смутился. Не слишком удачное начало для сделки, но он ничего не мог с собой поделать.

- Значит, вы его получите, - сказал мистер Гонт. - Я собираюсь предложить вам самую выигрышную сделку в вашей жизни, сержант Риджвик.

Он пропустил Норриса вперед, вошел сам и закрыл за собой дверь магазина.


* * *


Глава шестая

1

Вильма Ержик знала своего мужа вовсе не так хорошо, как предполагала.

В тот четверг она легла спать с мыслью, что первым делом в пятницу утром отправится к Нетти Кобб и позаботится о том, чтобы выполнить свое обещание. Бывало, что ее мгновенные вспышки проходили сами собой, но в тех случаях, когда они возникали, она оставляла за собой право выбирать оружие. Первое и основное правило ведения боя: мое слово должно быть последним. Второе и столь же значительное - нападать первой. Выполнение угрозы, высказанной Нетти, она не собиралась откладывать в долгий ящик. Она объявила Питу, что намерена проверить, сколько раз придется прокрутить голову этой идиотке, прежде чем она слетит с плеч.

Она боялась, что не сомкнет глаз всю ночь, продолжая кипеть, словно чайник на плите, и звенеть, словно струна, потому что так было всегда. Но как ни странно, она заснула, не пролежав в постели и десяти минут, а, проснувшись, почувствовал себя бодрой и спокойной. Сидя в пятницу утром в халате за кухонным столом, она задумалась, стоит ли так уж торопиться с приведением угрозы в действие. В том, что она вчера по телефону напугала Нетти до смерти, Вильма не сомневалась. Несмотря на весь раж, она помнила каждое свое слово, и не всполошиться мог только глухой.

Почему бы не позволить Мисс Чокнутой 1991 поболтаться в подвешенном состоянии некоторое время? Пусть себе пострадает несколько ночей от бессонницы, теряясь в догадках, откуда свалится возмездие. Проехать несколько раз мимо ее дома, может быть, еще пару раз позвонить по телефону. Потягивая кофе (Пит в это время сидел напротив и, делая вид, что с интересом читает колонку спортивных новостей, незаметно но пристально наблюдал за женой поверх газеты), она даже подумала, что если Нетти и в самом деле настолько психически больна, как говорят, то вовсе ничего делать не придется. Это может оказаться тем редким случаем, когда Все Решится Само Собой. Она пришла в такое распрекрасное состояние духа, что даже позволила Питу чмокнуть себя в щеку, когда он, прихватив портфель, собрался уходить на службу.

Мысль о том, что такая трусливая мышь, как ее супруг, мог напичкать ее снадобьями, была исключена. Тем не менее, именно это и сделал Питер Ержик и уже не впервые.

Вильма знала, что терроризирует своего мужа, но не представляла до какой степени. Он не просто жил в страхе перед ней - он существовал в трепете, в священном трепете, в каком существуют некоторые дикие племена в тропиках перед Великим и Ужасным Богом Горного Огня, который может внезапно разгневаться на них и на многие поколения их соплеменников, проживших в мире под ласковым солнышком, и воспламенить гору, выплеснув из ее чрева расплавленную лаву и направив на них огненный смертоносный поток.

Такие аборигены, существующие или существовавшие, тоже наверняка имели свои особые способы профилактики. Вряд ли они помогали, когда горы и в самом деле теряли покой и выплескивали из себя давно накопленное озлобление, брызгая горячечной слюной геены огненной, но зато способствовали уравновешенному состоянию души в те длительные периоды, когда горы находились в покое. Пит Ержик не считал себя знатоком священных ритуалов, которые можно было бы провести для умиротворения Вильмы, и поэтому решил, что в данном случае помогут и более прозаические меры. Например, кое-какие медикаменты вместо ритуальных плясок.

Он записался на прием к Рэю Ван Аллену, единственному в Касл-Рок практикующему частному врачу, и сказал, что ему необходимо нечто успокоительное, чтобы ослабить состояние тревоги, мучающее его самого в последнее время. Работа, объяснил он, невероятно напряженная и по мере того, как растет процент положенных ему комиссионных, приходится оставаться еще и на сверхурочные, или наоборот, он тут немного запутался, короче, ему необходимо любым доступным способом обтесать заострившиеся края нервов.

Рэю Ван Аллену ничего не было известно о перегрузках агента по торговле недвижимостью, зато он прекрасно понимал, как может расстроить нервную систему семейная жизнь с Вильмой. Он предполагал, что перегрузок у Питера было бы гораздо меньше, если бы он вообще домой с работы не возвращался, но вслух решил об этом не говорить. Он выписал рецепт на занакс, определил дозировку, предупредил о возможных побочных эффектах и отпустил Пита с миром, пожелав здоровья, счастья в личной жизни и успехов в работе. Зная, что этот человек отважился идти по жизненному пути бок о бок с этой кобылой, пожелания ему будут как нельзя кстати, в особенности первые два.

Пит начал принимать занакс, но не злоупотреблял им и уж тем более не сообщал об этом Вильме, так как понимал, что если жена узнает, он может до конца жизни проститься с надеждой на покой. Поэтому он со всеми возможными предосторожностями хранил лекарство в портфеле вместе с деловыми бумагами, к которым, как он знал, Вильма относится с равнодушным пренебрежением. Он принимал несколько таблеток в месяц и в основном накануне и во время месячных Вильмы, когда ее агрессивное состояние усиливалось.

Прошлым летом Вильма сцепилась с Генриеттой Лонгман, хозяйкой Прекрасного Отдыха на Касл Хилл. Предметом схватки была несвоевременная оплата. После первой громкоголосной перебранки последовала вторая, в Хемфилз Маркет на следующий день, и, наконец, соревнование в том, кто кого перекричит неделю спустя на Мейн Стрит. Последнее переросло в невероятный уличный скандал.

Оказавшись после этого дома, Вильма, словно львица по клетке ходила по квартире, шумно дышала и клялась, что достанет эту суку и отправит ее в психушку.

- Ей самой понадобится Прекрасный Отдых после того, как я покажу ей на что способна, - рычала Вильма сквозь стиснутые зубы. - Можешь быть уверен. Завтра же отправлюсь туда. Пойду и наведу порядок.

С возрастающей тревогой Пит понимал, что это не пустая угроза. Вильма на самом деле собиралась сделать то, что обещала. И Бог знает, что она способна натворить. У него перед глазами возникали страшные видения, например, Вильма окунает Генриетту головой в чан с антикоррозийным раствором, и та на всю жизнь остается лысой, как Шон О'Коннор.

Он надеялся на то, что жена передумает, выспавшись, но на утро Вильма разошлась еще сильнее. Он даже не представлял себе, что это возможно, и вот, поди ж ты. Темные круги под глазами возвещали о проведенной ею бессонной ночи.

- Вильма, - нерешительно произнес он. - Мне кажется, это не слишком разумно, идти сегодня в Прекрасный Отдых. Я уверен, если ты подумаешь...

- Я уже ночью подумала, - перебила она, обращая на него свой пугающе- невидящий взгляд. - Я решила, что после сегодняшнего свидания со мной ей придется искать собаку-поводыря, чтобы добираться до собственного сортира. А если ты, Питер, будешь мне действовать на нервы, то такую собаку вам придется покупать обоим от одной и той же немецкой овчарки.

В отчаянии, не уверенный, что средство поможет, но не в состоянии придумать никакого другого для предотвращения грозящей катастрофы. Пит достал из бокового кармана в портфеле пузырек с занаксом и бросил одну таблетку в кофейную чашку Вильмы. А затем ушел на работу.

Некоторым образом этот поступок был Первым Причастием Питера Ержика.

Он провел ужасный день в неведении и вернулся домой, представляя себе одну картину страшнее другой (мертвая Генриетта и Вильма за тюремной решеткой была самая невинная из всех). Он был потрясен застав Вильму в кухне, распевающей песни.

Пит глубоко вздохнул, слегка приспустил свой щит и спросил Вильму, как решился вопрос с Лонгманшей.

- Она сегодня открыла свое заведение только в двенадцать, а к тому времени у меня уже запал иссяк, - спокойно объяснила Вильма. - Я, конечно, все равно туда пошла, нельзя же не пойти раз обещала, и представь: она предложила мне рюмочку шерри и сказала, что вернет деньги.

- Ооо! Здорово? - обрадовался Пит и на этом... закончилось дело Генриетты. Он еще несколько дней присматривался к Вильме, опасаясь, что ее боевой дух воспрянет, но этого не случилось, во всяком случае по отношению к Генриетте.

Он хотел предложить Вильме посетить доктора Ван Аллена и попросить его выписать успокоительное средство ей лично, но, поразмыслив, отказался от этой идеи. Вильма использует его в качестве пушечного ядра или запустит на орбиту земли спутником, если только он предложит ей начать принимать лекарства. Таблетки принимают только слабаки, а транквилизаторы - только слабачки. Она будет встречаться с жизнью лицом к лицу, благодарим покорно. И, кроме того, с грустью вынужден был признаться самому себе Пит, Вильме доставляет удовольствие собственное безумие. Вильма в гневе была Вильмой, выполняющей свой долг, Вильмой, наделенной высокой целью.

И Пит любил ее, как наверняка любят аборигены того самого тропического острова Своего Великого И Ужасного Бога Огненной Горы. Как ни странно, его страхи только усиливали любовь. Вильма это Вильма, сила внутри себя, и он старался свернуть ее с намеченного курса, только когда боялся, что она навредит себе... и... о, пути Господни и пути любви неисповедимы... таким образом ему тоже.

С тех пор он ей подкладывал занакс только трижды. Третий и самый жуткий случай, когда понадобилась таблетка, был днем, а вернее Ночью Испорченных Простыней. Он долго и настойчиво уговаривал ее выпить чашку чая и когда она, наконец, согласилась после долгой и весьма вдохновенной беседы с Нетти Кобб, заварил чай покрепче и бросил туда не одну, а целых две таблетки. Утром он в душе поблагодарил Бога, увидев, что стрелка спидометра указывает на значительное уменьшение оборотов.

Вот чего не знала Вильма, уверенная в своей неограниченной власти над мужем; и именно благодаря этому она в пятницу утром не въехала на своем маленьком "юго" прямо в гостиную Нетти Кобб и не попыталась способствовать ее преждевременному облысению.

* * *

2

Вильма, конечно, не забыла о Нетти и уж наверняка не простила ее; не возникло у нее и мысли о том, что виновником вандализма - надругательства над ее постельным бельем, был кто-то другой, не было такой силы на свете, которая смогла бы ее переубедить.

Вскоре после ухода Пита на службу Вильма села в машину и поехала медленно по Уиллоу Стрит. К заднему бамперу ее маленького желтого "юго" было приклеено объявление, возвещавшее всему миру следующее: ЕСЛИ ВАМ НЕ НРАВИТСЯ, КАК Я ВОЖУ МАШИНУ, ЗВОНИТЕ ПО НОМЕРУ 1-800-НАКОСЯ-ВЫКУСИ. Свернув на Форд Стрит, она совсем уже ползком добралась до уютного домика Нетти Кобб. Ей показалась, что занавеска на одном из окон шевельнулась, и Вильма решила, что для начала неплохо... но только для начала.

Она сделала круг по кварталу мимо дома Расков на Понд Стрит, даже не взглянув на него, затем мимо своего и снова проехала Понд Стрит. На этот раз, прогудев дважды, она остановилась напротив дома Нетти и выключила двигатель.

Занавеска снова шелохнулась. Значит, Вильме не показалось, ошибки быть не могло - хозяйка дома следила за ней из окна. Вильма представила себе, как она там стоит, корчась от страха, и поняла, что эта картина ей нравится даже больше, чем та, которую она себе рисовала вчера вечером, ложась спать - она, Вильма, прокручивает голову жертвы вокруг своей оси до тех пор, пока та не отрывается от шеи, совсем как голова девочки в кинофильме "Изгоняющий Дьявола".

- Не надейся, я тебя вижу, - угрожающе пробормотала она, заметив, как занавеска вернулась на место.

Вильма включила двигатель и, еще раз сделав круг по кварталу, остановилась напротив дома Нетти и погудела, дав знать о своем присутствии. На этот раз она сидела в машине минут пять. Занавеска шевельнулась дважды, и Вильма, удовлетворенная, уехала.

До конца дня, сучья дочь, будет меня дожидаться, думала Вильма останавливая машину у собственного дома и выходя. Побоится нос из квартиры высунуть.

С легким сердцем и летящей походкой Вильма вошла к себе и, взяв со стола каталог, легла на диван. Вскоре она уже заказывала новые комплекты постельного белья - белый, желтый и кремовый.

* * *

3

Налетчик сидел посреди ковра в гостиной и смотрел на хозяйку. Наконец он тихонько взвизгнул, как будто напоминая, что сегодня будний день и Нетти уже на полчаса опаздывает на работу. Сегодня ей предстояло пропылесосить второй этаж в квартире Полли и встретить мастера из телефонного узла, который должен был установить новые аппараты с увеличенными кнопками. Предполагалось, что людям, страдающим артритом, такими телефонами пользоваться легче. Но как же ей выйти?

Эта ненормальная полька наверняка крутится где-то поблизости в своей маленькой машине.

Нетти сидела в кресле, держа на коленях абажур. Она так сидела и держала свою драгоценность с тех пор, как ненормальная полька впервые проехала мимо ее дома. Потом она приехала опять и загудела. Когда она уехала, Нетти решила, что, может быть, это все кончится, так нет, она приехала еще раз. Нетти не сомневалась, что ненормальная полька захочет проникнуть к ней в дом. Она сидела в кресле, вцепившись в абажур одной рукой и поглаживая Налетчика другой, и думала, как ей быть, как защищаться, когда это произойдет. Но придумать ничего не могла.

Наконец она набралась смелости выглянуть в окно, но ненормальной польки уже не было. Чувство облегчения, возникшее в первый момент, почти сразу сменилось ужасом. Она боялась, что ненормальная полька ездит по улицам, ожидая, когда Нетти выйдет из дома. Вот тогда она появится у нее в доме и это будет еще страшнее.

Ведь в таком случае она сразу увидит прекрасный абажур и разобьет его вдребезги. Налетчик снова заскулил.

- Я знаю, - произнесла Нетти голосом скорее похожим на стон. - Я знаю.

Ей надо уходить. У нее есть обязанности, и она знала, какие и перед кем. Полли Чалмерс была всегда добра к ней. Именно Полли написала рекомендательное письмо с просьбой выпустить Нетти из Джунипер Хилл на поруки, и именно Полли поставила свою подпись на банковском бланке, когда Нетти покупала дом в кредит. Если бы не Полли, чей отец был лучшим другом ее отца, жить ей до сих пор в меблированной квартире по другую сторону Тин Бридж. А что если она уйдет, а ненормальная полька вернется? Налетчик не сможет защитить абажур, он храбрый, но это всего лишь маленький песик. Ненормальная полька может и его ударить, если он попробует помешать ей. Нетти, понимая, что не в состоянии решить эту жуткую проблему, совсем растерялась. Она снова застонала.

И вдруг, как будто сжалившись над ней, Бог послал решение. Она встала с кресла и, не выпуская из рук абажур, пересекла гостиную, сумрачную при задернутых шторах. Потом прошла через кухню и открыла дверь в дальнем углу. К этой стороне дома был пристроен сарай. Тени сложенных там дров и всевозможного хлама сразу всполошились от проскользнувшего луча света.

С потолка на тонком проводе свисала единственная лампочка. Выключателя не было, лампочка загоралась, если ее до конца вкрутить в Матрон. Нетти потянулась к ней... и замерла в нерешительности. Если ненормальная полька подъедет с заднего двора, она тут же заметит свет. А если она заметит свет, то сразу поймет, где искать абажур цветного стекла, разве не так?

- Ну нет, меня так легко не проведешь, - прошептала Нетти и стала медленно пробираться мимо старого маминого буфета и маминого старого книжного шкафа к поленнице. - Нет, Вильма Ержик. Не так уж я глупа, знаете ли. Предупреждаю вас.

Прижимая абажур левой рукой к животу, Нетти стала обмахивать запыленную паутину перед единственным узким окном сарая. Прижавшись носом к стеклу, она обвела задний двор внимательным взором. Так она простояла с минуту. Во дворе не было ни души. На одно мгновение ей показалось, будто она увидела, как в дальнем углу мелькнула фигура Вильмы, но потом оказалось, что это всего лишь тень старого дуба, росшего на заднем дворе дома Фиронсов. Нижние ветви дерева свисали к ней на участок. Ветви покачивались на легком ветерке и ввергли Нетти в заблуждение, изобразив собственной плящущей тенью фигуру ненормальной женщины (ненормальной польской женщины, если уж быть точной).

За спиной Нетти снова заскулил Налетчик. Она оглянулась и увидела его темный силуэт на пороге сарая.

- Знаю, - успокаивала его Нетти, - знаю, мальчик. Но нам надо ее перехитрить. Она думает, что мы с тобой совсем дураки. Но мы ее проучим.

Нетти отошла от окна. Глаза уже начали привыкать к темноте, и она окончательно решила не вкручивать лампочку. Поднявшись на цыпочки, она нащупала на книжном шкафу ключ и отперла им дверцу буфета, стоявшего по левую руку. Ключ, отпиравший ящики, был давно потерян, но этот подошел сразу, а другого Нетти было не нужно. Открыв дверь буфета, Нетти поставила на полку абажур вместе с запыленными безделушками и сломанными мышеловками.

- Он, конечно, заслуживает лучшего места, - объяснила она Налетчику, - зато здесь безопасно, а это самое главное.

Она снова повернула ключ в дверце, подергала ее... Дверца была заперта надежно, и Нетти почувствовала, как с души ее свалился тяжелый камень. Она еще разок дернула дверь для пущей верности и, удовлетворенно кивнув, опустила ключ в карман своего домашнего платья. Добравшись до Полли, она повесит ключ на веревочке себе на шею. Это первое что она сделает.

- Ну вот, - сказала она Налетчику, который уже благодушно повиливал хвостом. Вероятно, он тоже понимал, что опасность миновала. - Дело сделано, мальчик, и теперь я должна идти на работу. Совсем опаздываю.

Когда она уже надевала пальто, зазвонил телефон. Нетти сделала к нему два шага и остановилась.

Налетчик коротко тяфкнул, глядя на хозяйку. Разве ты не знаешь, что надо делать, когда звонит телефон, говорили его глаза. Даже мне это известно, а ведь я всего лишь собака.

- Я не буду подходить, - сказала Нетти. Я знаю, что ты наделала, идиотка, знаю, что ты наделала, знаю, что это ты... и ты за это ответишь, вот что ей скажут.

- Я не подойду, - повторила Нетти. - Я ухожу на работу. Она сама идиотка. Я ее пальцем не трогала. Ни одним пальцем ни разу.

Налетчик снова тяфкнул, но на этот раз одобрительно. Телефон перестал звонить.

Нетти слегка успокоилась, но сердце продолжало колотиться.

- Веди себя хорошо. - Сказала она, почесав Налетчика за ухом. - Я вернусь поздно, потому что поздно ухожу. Но я тебя люблю, и если ты будешь об этом помнить, то спокойно дождешься моего возвращения.

Такое наставление произносилось ежедневно перед уходом на работу. Налетчик знал его наизусть и поэтому согласно завилял хвостом. Нетти открыла дверь и, выглянув, посмотрела сначала направо, потом налево, прежде чем выйти. У нее тревожно екнуло сердце, когда она заметила ярко-желтое пятно на дороге, но это оказалась не машина ненормальной польки, а велосипед мальчика-развозчика, работавшего в рыбном магазине.

Нетти заперла ключом входную дверь, потом пошла на задний двор и проверила надежно ли закрыта дверь сарая. Все оказалось в порядке. Нетти отправилась к Полли, повесив сумочку на руку и внимательно оглядываясь по сторонам в поисках желтого автомобиля ненормальной польки. (При этом она решала вопрос: спрятаться, если увидит машину или продолжать свой путь как ни в чем ни бывало.) Она уже почти дошла до конца квартала, когда вспомнила, что не проверила достаточно ли надежно заперта входная дверь. Взглянув на часы, Нетти заторопилась обратно. Проверив и убедившись, что дверь заперта, она вздохнула с облегчением, но потом задумалась и решила еще разок проверить замок на сарае, просто так, чтобы быть полностью спокойной.

"Тише едешь, дальше будешь" - пробормотала Нетти себе под нос и направилась на задний двор.

Взявшись за дверную ручку сарая, она замерла. В доме снова звонил телефон.

"Сумасшедшая, - простонала Нетти. - Что я ей такого сделала?"

Дверь сарая была заперта, но она еще постояла во дворе, пока телефон не перестал звонить. Затем она все же отправилась на работу с сумочкой, висящей на руке.

* * *

4

На этот раз она прошла два квартала, прежде чем возникло подозрение, что входная дверь все же осталась незапертой. Она знала, что заперла ее, но почему-то не была в этом уверена.

Нетти в нерешительности стояла у почтового ящика, что на углу Форд Стрит и Диконс Уэй. Она уже намеревалась отправиться дальше, как вдруг заметила в конце квартала желтую машину. Это не был автомобиль ненормальной польки, это был чей-то "форд", но Нетти поняла случившееся, как предзнаменование. Она чуть не бегом вернулась к своему дому и снова проверила дверь, обе двери. И снова, почти пройдя весь путь до работы, она почувствовала неуверенность теперь в том, надежно ли заперта дверца буфета, а это было самое главное.

Нетти знала, твердо знала, что заперла дверцу, и проверила надежность запора, но по-прежнему была в этом неуверена.

В который раз она вернулась и, отперев входную дверь, вошла в дом. Налетчик подпрыгнул от радости, увидев ее. и завилял хвостом. Она погладила его, но рассеянно, мимоходом. Надо закрыть дверь, ведь ненормальная полька может появиться в любую минуту. В любую.

Она захлопнула дверь, накинула крючок и отправилась в сарай. Буфет, конечно, был заперт. Нетти вернулась в дом и постояла некоторое время в кухне. Ей уже начинало казаться, что она была невнимательна, и буфетная дверца все же осталась незапертой. Может быть, она не слишком сильно подергала дверцу, чтобы быть уверенной полностью, на все сто процентов. А вдруг она просто плотно прикрыта?

Нетти вернулась в сарай. А пока она проверяла надежность замка, в доме зазвонил телефон. Она побежала в гостиную, зажав в потной ладони ключ от буфета. Ударившись лодыжкой о низкий табурет для ног, Нетти вскрикнула от боли.

К тому времени, когда она появилась в гостиной, телефон уже смолк.

"Я не могу сегодня идти на работу. - пробормотала Нетти. - Я должна остаться..."

(сторожить!)

Вот оно! Она должна остаться сторожить. Нетти сняла трубку и набрала номер в то время, как ее сознание жевало и пережевывало то, что произошло, как жевал Налетчик свои резиновые игрушки.

- Алло? - ответила Полли. - Ателье Шейти Сами.

- Здравствуй. Полли, это Нетти.

- Нетти? Что с тобой?

- Все в порядке, Полли, но я звоню из дома. Что-то с желудком, - к этому моменту Нетти говорила правду. - Я хотела попросить выходной день. Я помню насчет уборки второго этажа и телефонного мастера... но...

- Это неважно, - перебила Полли. - Мастер не появится раньше двух, а я все равно сегодня собиралась уйти домой пораньше. Руки все еще слишком болят, чтобы долго работать. Так что я его сама впущу. - Если я не очень нужна...

- Нет-нет, - заверила Полли таким мягким тоном, что у Нетти слезы навернулись на глаза. Как Полли добра!

- У тебя сильные боли, Нетти? Может быть, вызвать к тебе доктора Ван Аллена?

- Нет... просто небольшое расстройство. Все будет в порядке. Если смогу, я приду после обеда.

- Ни в коем случае, - отрезала Полли. - Ты ни разу не брала выходного с тех пор, как работаешь у меня. Ложись в постель и постарайся заснуть. Предупреждаю: явишься - отправлю обратно.

- Спасибо, Полли, - она уже готова была разрыдаться. - Ты так добра.

- Ты заслуживаешь такого отношения. Мне надо идти, Нетти, - клиенты. Ложись. Я позвоню к вечеру, узнаю как ты.

- Спасибо.

- Не за что. Пока.

- Всего хорошего, - сказала Нетти и повесила трубку. Она тут же подошла к окну и отодвинула штору. Улица была безлюдна... пока, во всяком случае. Нетти прошла в сарай, открыла буфет и достала оттуда абажур. Покой и благость снизошли на ее душу, как только он оказался в ее руках. Она отнесла его в кухню, вымыла теплой водой с мылом и насухо вытерла.

Затем открыла ящик кухонного стола, достала оттуда нож и с абажуром в одной руке и ножом в другой перешла в гостиную. Так она просидела все утро - абажур на коленях, кухонный нож зажат в правой руке - прямая и натянутая как струна.

Телефон звонил дважды.

Нетти не снимала трубку.


* * *


Глава седьмая

1

Пятница, 11 октября, оказалась для нового магазина Касл-Рок днем знаменательным, в особенности то время, когда утро перевалило за полдень, и жители города решились потратить полученную за неделю зарплату. Живые деньги будоражили, сыграли свою роль и отзывы тех, кто успел побывать здесь в среду. Были и такие, конечно, кто считал, предосудительным доверять мнению людей настолько вульгарных, что не постеснялись посетить магазин в день его открытия, но их было меньшинство, и серебряный колокольчик над входной дверью Нужных Вещей трезвонил весь день без отдыха.

Со среды прибыли и были распакованы другие товары. Некоторые циники с упрямством, достойным лучшего применения, твердили, что никаких дополнительных поставок быть не могло - никто не видел, как к магазину подъезжал грузовик - но для большинства это не имело никакого значения. Важно было одно - в пятницу в магазине Нужные Вещи появилось много нового товара на продажу.

Куклы, например, и множество прелестных, фигурной выпилки, деревянных вещиц, причем некоторые из них оказались двусторонними. Поражали взор уникальные шахматы - фигурки, вырезанные чьей-то умелой рукой из осколков горного хрусталя, в виде африканских зверей: бегущий жираф в качестве коня, угрожающе склонившие голову носороги - ладьи, шакалы - пешки, львы - короли, элегантный леопард - ферзь. Было там и восхитительное ожерелье из черного жемчуга, такое, должно быть, дорогое, что никто не отваживался осведомиться о цене, но жемчужины поражали такой красотой, что на них больно было смотреть, поэтому некоторые посетители покинули Нужные Вещи в меланхолической задумчивости, лаская мысленным взором поселившееся в самой темной глубине сознания ожерелье, неотразимое, черное на черном. И не все столь потрясенные были женщины.

Продавалась веселая парочка танцующих марионеток, музыкальная шкатулка - старинная и с изысканным орнаментом - про которую мистер Гонт сказал, что она воспроизводит необычную мелодию, когда открывается, но какую, он забыл, и шкатулка была заперта. Покупателю, сказал он, придется сделать ключ на заказ, но, насколько ему известно, в округе достаточно старых мастеров, знакомых с подобными секретами. Несколько раз его переспросили, можно ли будет вернуть шкатулку, если покупателю или покупательнице придется не по вкусу мелодия, на что мистер Гонт только улыбался и указывал на объявление на стене:

НИ ОБМЕНУ, НИ ВОЗВРАТУ КУПЛЕННЫЙ ТОВАР НЕ ПОДЛЕЖИТ.
БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ!

- Что это значит? - спросила Люсиль Данэм. Она работала официанткой у Нэн и решила сегодня во время перерыва сюда заглянуть вместе с приятельницей Роуз Эллен Майерс.

- Это значит, что если ты покупаешь кота в мешке, то остаешься с этим котом, а он остается в своем мешке, - объяснила Роуз Эллен. Заметив, что мистер Гонт слышал ее слова (а ведь могла бы поклясться, что лишь минуту назад он находился совсем в другом конце магазина), она густо покраснела. Но мистер Гонт лишь рассмеялся.

- Вы абсолютно правы, - сказал он. - Это означает именно то, что вы сказали.

В витринах были выставлены: длинноствольный револьвер, кукла-мальчик с рыжими волосами из стружек и веснушками на улыбающемся лице, письменные приборы, довольно изящные, но ничем особенно не примечательные, накидки и покрывала, набор старинных открыток, пеналы, чучела животных. Товар был, казалось, на любой вкус, и при этом ни единого ценника.

День для мистера Гонта прошел успешно. Большинство проданных вещей были прелестны, каждая по своему, но ни одну из них нельзя было назвать единственной в своем роде. Произвел он и несколько "особых" сделок, но случалось это только в тот момент, когда в магазине находился всего один покупатель, хотя таких моментов было немного.

- Когда торговля продвигается медленно, я начинаю нервничать, - признался он со свойственной ему дружелюбной улыбкой Сэлли Рэтклифф, учительнице Брайана Раска. - А когда нервничаю, теряю бдительность. Плохо для продавца, и редкая удача для покупателя.

Мисс Рэтклифф была одной из верных прихожанок баптистской церкви Преподобного Роуза, там она познакомилась со своим женихом, Лестером Праттом, и помимо значка, взывавшего к непримиримой борьбе с Казино Найт, носила на груди еще один: Я СПАСЕНА! А ТЫ?

Ее внимание тут же привлекла деревяшка, обозначенная как ОКАМЕНЕВШЕЕ ДЕРЕВО СО СВЯЩЕННОЙ ЗЕМЛИ, и она не возражала, когда мистер Гонт достал этот предмет с витрины и вложил ей в руку. Она купила предмет за семнадцать долларов и обещание вполне беззлобно подшутить над Фрэнком Джуэтом, директором Средней школы Касл-Рок. Ушла она из магазина ровно через пять минут после того, как туда вошла, и на лице ее при этом витало выражение мечтательной отрешенности от всего земного. Мистер Гонт предложил ей завернуть покупку, но она категорически отказалась, сказав, что предпочитает ощущать прикосновение этого удивительного предмета. Не сводя глаз с деревяшки, она вышла за порог и едва ли посторонний наблюдатель осмелился бы утверждать: ступает она по земле или парит в воздухе.

* * *

2

Зазвенел серебряный колокольчик.

Вошла Кора Раск, намереваясь приобрести фотографию Короля, и была невероятно расстроена, когда мистер Гонт сообщил ей, что вещь продана другому. Кора поинтересовалась, кому именно.

- Весьма сожалею, но леди, купившая фотографию, была из другого штата. На ее машине я заметил оклахомские номера.

- Черт меня подери, - со злостью и раздражением воскликнула Кора. Она даже не представляла себе, как желала иметь эту вещь, пока мистер Гонт не сообщил, что она продана.

В это время в магазине находились Генри Гендрон и его жена Иветт, и мистер Гонт попросил Кору подождать, пока он их проводит.

- У меня, вероятно, найдется другая вещица, - заговорщицки сообщил он, - которая вас заинтересует не меньше, а весьма вероятно, даже больше.

Продав Гендронам плюшевого медвежонка в подарок дочери и проводив их, он попросил Кору подождать еще немного и направился в подсобку. Кора ждала, но не слишком нетерпеливо и без всякого интереса. Настроение у нее было дурное. Она повидала в своей жизни сотни, а, может быть, тысячи портретов Короля, с полдюжины хранила у себя дома, но эта фотография была... была... в общем такой она еще не встречала. Покупательницу из Оклахомы она ненавидела всей душой.

Наконец вернулся мистер Гонт, и в руках у него был футляр для очков из кожи ящерицы. Открыв футляр, он достал очки с затемненными дымчатыми стеклами. У Коры перехватило дыхание, и правая рука потянулась к горлу.

- Это его... - начала она и больше не смогла произнести ни слова.

- Солнечные очки Короля, - понизив голос, закончил за нее Гонт. - Одна из шестидесяти пар. Но меня заверяли, что эти были его любимые.

Кора купила очки за девятнадцать долларов и пятьдесят центов.

- Кроме того, мне бы хотелось получить некоторую информацию, - сказал Гонт глядя на нее поблескивающими глазами. - Будем считать это доплатой, если хотите.

- Информацию? - с сомнением переспросила Кора. - Какую именно?

- Взгляните в окно. Кора, - предложил Гонт. Не выпуская очков из рук, она сделала, как ей было ведено. На другой стороне улицы стояла полицейская патрульная машина N1, а рядом с ней Алан Пэнгборн. Он разговаривал с Биллом Фулертоном.

- Видите этого человека? - спросил Гонт.

- Кого? Билла Фул...

- Да нет же, тупица, - резко перебил Гонт. - Другого.

- Шерифа Пэнгборна?

- Именно.

- Вижу, - Кора была в полусне. Ей казалось, что голос Гонта доносится издалека. Все ее мысли были обращены к удивительным очкам. Ей не терпелось добраться до дому и примерить их... но она не могла этого сделать до тех пор, пока мистер Гонт не позволит ей уйти, потому что сделка будет считаться завершенной только после того, как об этом скажет сам мистер Гонт.

- Он похож на зануду, как говорят люди моей профессии. Что вы о нем думаете, Кора?

- Он умен, - сказала Кора. - Его не сравнить, как считает мой муж, с шерифом Джорджем Бэннерманом, служившим до него, но все равно он чертовски умен.

- Неужели? - в голосе Гонта послышалась недоверчиво-утомленная нотка, глаза превратились в узкие щелочки, но взгляда с Алана Пэнгборна он не сводил. - Хотите знать тайну, Кора? Не люблю я умных людей и терпеть не могу зануд. Более того, они мне отвратительны. Такие всегда будут до бесконечности вертеть в руках вещь и искать дефекты, прежде чем ее купить, вы согласны?

Кора промолчала. Она продолжала неподвижным взглядом смотреть в окно, вцепившись мертвой хваткой в футляр с очками.

- Как вы думаете, Кора, если бы мне понадобился человек, который приглядывал бы за шерифом Пэнгборном, кто бы лучше других справился с этой задачей?

- Полли Чалмерс, - ответила Кора потусторонним голосом. - Она с ним в хороших отношениях...

Гонт покачал головой. Он не спускал глаз с шерифа, пока тот не сел в свой автомобиль и не уехал, бросив при этом мимолетный взгляд на магазин Нужные Вещи.

- Не пойдет.

- Шейла Брайам? - нерешительно предложила Кора. - Она работает диспетчером в конторе шерифа.

- Идея неплохая, но тоже не годится. Еще одна зануда. Таких всегда наберется несколько в каждом городе, Кора, печально, но факт.

Кора рассеянно размышляла.

- Тогда Эдди Уорбертон? - предложила она наконец. - Он работает в муниципалитете.

Лицо Гонта просветлело.

- Дворник! - воскликнул он. - Точно! Потрясающе! Пять с плюсом! - Он наклонился и чмокнул Кору в щеку.

Она дернулась, скривившись в гримасе и с силой растирая место, где был запечетлен поцелуй. Короткий булькающий звук родился у нее в горле, но Гонт, казалось, этого не замечал. Лицо его расплылось в широкой довольной улыбке.

Кора ушла, не переставая тереть щеку ладонью, а вместо нее появились Стефани Бонсэйн и Синди Роуз Мартин из Бридж Клуба на Эш Стрит. Кора в спешке чуть не налетела на Стеффи Бонсэйн. Она мечтала только о том, чтобы поскорее очутиться дома. Прийти и сразу нацепить очки. Но прежде тщательно вымыть лицо, чтобы воспоминания не осталось от мерзкого поцелуя. Он до сих пор лихорадочным жаром горел на коже. Над дверью звякнул серебряный колокольчик.

* * *

3

Пока Стеффи стояла у одной из витрин и разглядывала старомодный калейдоскоп, привлекший ее внимание, Синди Роуз подошла к мистеру Гонту и напомнила ему о том, что он говорил в среду: будто бы у него может появиться ваза в пару той, которую она уже купила.

- Ну что ж, - загадочно улыбаясь, сказал Гонт и понизил голос. - Вполне возможно. А не могли бы вы на пару минут избавиться от своей подружки?

Синди Роуз тут же сказала Стеффи, чтобы та шла к Нэн и заказала им обеим по чашке кофе, что она, мол, скоро придет. Стеффи послушно удалилась, но на лице ее застыло удивленное выражение.

Мистер Гонт вышел в подсобку и вернулся оттуда с вазой. Ваза не просто походила на первую, они были ни дать ни взять двойняшки.

- Сколько? - задохнувшись спросила Синди, поглаживая дрожащими пальцами очаровательный изгиб вазы. Она с раскаянием вспоминала собственный восторг от покупки, совершенной в среду. Теперь ей казалось, что Гонт в тот раз лишь наживил крючок. Теперь уж он ее поймает на удочку. Эта ваза уже не будет стоить тридцать один доллар, за эту она расплатится сполна. Но она была ей совершенно необходима в пару к той, что уже стояла на каминной полке в гостиной. Синди эту вазу желала, вожделела.

Услышав ответ Гонта, она не поверила своим ушам:

- Раз уж эта неделя первая в моей жизни и работе в вашем городе, почему бы нам не считать сумму, выплаченную за первую вазу, достаточной за обе? Берите, дорогая, и радуйтесь.

Синди была настолько потрясена, что чуть было не выронила вазу.

- Что... вы сказали...

- Вы все поняли правильно, не ошиблись, - подтвердил Гонт, и Синди внезапно поняла, что не может оторвать взгляда от его глаз. Фрэнти была неправа, неожиданно для себя самой подумала она, глаза у него не зеленые, а серые, темно-серые.

- Но я должен вас кое о чем спросить.

- О чем же?

- Э-э-э... Знаете ли вы помощника шерифа по имени Норрис Риджвик?

Звякнул серебряный колокольчик.

Эверетт Френкел, фельдшер, работавший с доктором Ван Алленом, купил трубку, на которую в свое время обратил внимание Брайан Раск, за двенадцать долларов и обещание подшутить над Сэлли Рэтклифф. Бедняга Слоупи Додд, заика, ходивший на уроки речи по вторникам вместе с Брайаном, приобрел оловянный чайник в подарок маме на день рождения. Это стоило ему семидесяти одного цента и обещания подшутить над женихом Сэлли, Лестером Праттом. Мистер Гонт пообещал, что когда придет время, он снабдит Слоупи несколькими вещицами, необходимыми для того, чтобы шутка получилась смешная, на что заика беззаботно отвечал: д-да, к-кон-нечно, ззздоррово. Джун Гэвино, супруга одного из самых богатых людей города, торговца молочными продуктами, стала владелицей вазочки с эмалевым покрытием, заплатив за нее девяносто семь долларов и пообещав подшутить над Отцом Брайамом из Собора Царицы Святой Водицы. Вскоре после ее ухода мистер Гонт устроил так, что очередной покупатель согласился подобным образом подшутить над Преподобным Вилли.

День прошел по-деловому плодотворно, а когда к вечеру Гонт вывесил на двери табличку ЗАКРЫТО, он чувствовал усталость, смешанную с удовлетворением. Он за этот день свернул горы и даже сделал первый шаг к тому, чтобы на его пути не встал шериф Пэнгборн. Прекрасно. Работа в дни открытия всегда приносила самые приятные ощущения, но и выматывала, а иногда оказывалась достаточно рискованной ко всему прочему. Может быть, он, конечно, и ошибается относительно Пэнгборна, но Гонт привык доверять своим чувствам в подобных делах, а Пэнгборн весьма смахивал на человека, от которого надо отделаться, во всяком случае до тех пор, пока он не готов будет схватиться с шерифом один на один. Мистер Гонт рассчитывал, что следующая неделя пройдет с успехом и закончится полной победой с праздничным фейерверком. Ох и ослепительный же будет фейерверк!

* * *

4

В четверть седьмого вечера, в пятницу. Алан Пэнгборн подъехал к дому Полли и выключил двигатель. Полли встретила его в дверях и нежно поцеловала. Заметив, что она надела перчатки даже для того, чтобы выйти из дома на такое короткое время, он нахмурился.

- Перестань, - сказала Полли. - Мне сегодня лучше. Цыпленка принес?

Он протянул ей пакет.

- К вашим услугам, милая дама.

Она шутливо поклонилась.

- А я к вашим.

Забрав пакеты, Полли первой прошла в кухню. Алан выдвинул из-за стола стул и, сев на него верхом, задом-наперед, стал наблюдать, как она, сняв перчатки, выкладывает цыпленка на стеклянную тарелку. Он купил его в Клак- Клак Тунайт. Название у заведения было чудовищно провинциальным, зато цыплят там готовили превосходно (если верить Норрису, то с рыбными продуктами дело там обстояло совсем не так хорошо). Единственной проблемой оставалось неминуемое охлаждение продукта, если везти приходится не менее двадцати минут, но на этот случай, как предполагал Алан, и были изобретены микроволновые печи. Они годились только для того, считал он, чтобы разогреть готовый кофе, консервированную кукурузу и освежить цыплят, если везешь их из такого далека, где располагался Клак-Клак Тунайт.

- Тебе в самом деле лучше? - спросил он, когда Полли положила цыпленка в печь и нажала нужную кнопку. Уточнять не приходилось - оба прекрасно знали о чем речь.

- Немного, - призналась она. - Но я почти уверена, что грядет значительное улучшение. Я уже ощущаю покалывание в ладонях, а это первый признак.

Полли подняла руки. Она никак не могла привыкнуть и стеснялась их уродства, но уже давно поняла, что его сочувствие это часть любви. Алану казалось, что какой-то нерадивый мастер сшил перчатки, нацепил их Полли на руки, а потом взял да и приклеил их навеки к ее запястьям.

- Тебе сегодня не нужно принимать лекарства?

- Я приняла одну таблетку. С утра.

На самом деле она приняла три - две с утра и одну в обед, но боль не уменьшалась по сравнению со вчерашним днем. Она догадывалась, что покалывание, о котором говорила, происходило скорее всего в ее воображении. Она не любила лгать Алану и считала, что ложь и любовь несовместны, а если и встречаются, то ненадолго. Но она так долго жила одна и теперь так боялась его потерять. Она верила Алану, но не считала нужным рассказывать ему все до конца.

Он уже давно твердил насчет Мэйо Клиник, и Полли опасалась, что если он догадается насколько ей худо теперь на самом деле, то станет еще настойчивее. Она не желала, чтобы ее проклятые руки стали самой важной частью их взаимоотношений... и еще она боялась того, что ей могли бы сказать на консультации в больнице. С болью она еще могла жить, но без надежды едва ли.

- Ты не достанешь из духовки картофель? - попросила Полли. - Я хотела позвонить Нетти прежде, чем мы сядем за стол.

- А что с Нетти?

- Расстройство желудка. Она сегодня не пришла. Я хотела убедиться, что это не инфекция. Резали говорит, что сейчас ходит желудочный грипп, а Нетти до смерти боится врачей.

Алан, который знал и понимал гораздо больше, чем Полли могла себе представить, подумал: кто бы говорил о страхе, любимая? Полли пошла к телефону, а Алан продолжал свои наблюдения. Он был полицейским и не мог расстаться со своими профессиональными привычками даже вне службы. Не мог и не желал, и не пытался. Если бы он был бдительнее в последние месяцы жизни Энни, она и Тодд скорее всего были бы живы до сих пор.

Когда Полли направилась к двери, он обратил внимание на перчатки и вспомнил, что Полли стягивала их зубами вместо того, чтобы снять как снимают все люди. Он видел, как она выкладывает на тарелку цыпленка, и от его внимания не ускользнула гримаса боли и закушенная губа, когда она приподняла тарелку, чтобы поставить ее в печь. Это все признаки плохие. Он встал и подошел к двери, ведущей из кухни в гостиную, чтобы пронаблюдать, достаточно ли легко или с усилием Полли будет снимать телефонную трубку. Это один из самых верных способов определить ее состояние. Но именно тут он увидел улучшение или ему, во всяком случае, так показалось.

Полли набирала номер Нетти быстро и уверенно, но поскольку стояла в дальнем конце комнаты, он не смог разглядеть, что аппарат, как и все остальные аппараты в доме, был другой конструкции - кнопки огромного размера. Алан вернулся в кухню, продолжая прислушиваться к тому, что происходило в комнате.

- Алло, Нетти?... Я уже собиралась повесить трубку. Я тебя разбудила?... Да... Ага... Как ты себя чувствуешь?... Ну хорошо... Я думала о тебе... Со мной все в порядке. Алан принес на ужин цыпленка из Клак-Клак Тунайт... Да, спасибо.

Доставая деревянное блюдо с полки над кухонным столом, Алан раздумывал: врет она все насчет своих рук. Неважно, как она орудует с телефоном, все равно рукам не лучше, чем в прошлом году, а, может быть, и хуже. Ее ложь Алана не удивляла, он так же как Полли понимал смысл лжи во благо. Вспомнить хотя бы историю с младенцем. Она родила в начале 1971 года, приблизительно через семь месяцев после того, как покинула Касл-Рок на автобусе, направляющемся в Грейхаунд. Алану она поведала, что ребенок - мальчик, Полли назвала его Келтоном - умер в Денвере в возрасте трех месяцев. Задохнулся во время приступа астмы, кошмар, который пришлось пережить молодой матери. История была вполне реальна, и Алан ни секунды не сомневался, что Келтон Чалмерс в самом деле умер. Проблема с версией, выдвинутой Полли, состояла лишь в том, что она была неправдой. Алан, как профессиональный полицейский, ложь от правды мог отличить всегда

(исключение составляло только вранье Энни)

Да, подумал Алан, это было единственное исключение из правила, и оно обошлось дорого.

Что подсказывало ему, что Полли обманывает? Мимолетное подрагивание век над широко распахнутыми глазами, чересчур прямой взгляд. Пальцы левой руки, теребящие мочку уха. Переступание с ноги на ногу, крест-накрест как в детской игре, когда надо предупредить - я подвираю.

Все это и ничего из этого. Главное - внутренний звонок. Звонок наподобие того, какой звучит в аэропорту на пропускном пункте, когда через него проходит кто-нибудь с металлическими коронками во рту.

Ложь Алана не злила и не беспокоила. Есть люди, лгущие из корысти, люди, лгущие дабы избежать боли, и те, которые лгут только потому, что правдивость им чужда по сути... но есть и такие, кто лжет, чтобы выиграть время до того момента, когда придется сказать правду. Алану казалось, что вранье Полли насчет Келтона было как раз из последней категории, и он собирался ждать правды столько, сколько понадобится. Пройдет время, и она решится поведать ему свою тайну. К чему спешить? Спешки нет, даже сама мысль об этом казалась роскошью. Голос ее - глубокий и спокойный - доносившийся из гостиной, тоже доставлял радость, незаслуженную. Он еще не отделался от чувства вины за то, что находился здесь и знал, где, в каком ящике, на какой полке стоит та или иная кухонная утварь, за то, что знал, в каком ящике гардероба Полли держит свою нейлоновую ночную сорочку, и даже на каком уровне закрепляются летние оконные жалюзи, но все это сразу же переставало мучить, как только он слышал ее голос. Смысл во всем этом простой и единственный - звук ее голоса становился звуком дома.

- Если хочешь, я могу попозже зайти, Нетти... Ты отдыхаешь? Ну, конечно, отдых самое лучшие лекарство. Завтра?

Полли рассмеялась. От ее смеха, такого раскованного и мелодичного, всегда веяло весной, свежестью. Алан думал, что готов до скончания века ждать, когда она решится сказать правду, если только она будет почаще так смеяться.

- О, Господи, нет! Завтра суббота! Я собираюсь валяться в постели и грешить.

Алан улыбнулся. Выдвинув один из ящиков под плитой, он достал оттуда пару рукавиц и открыл духовку. Одна картофелина. Две картофелины. Три... Четыре... Как им вдвоем удастся поглотить четыре таких огромных печеных картофелины? Но он был заранее готов к тому, что всего будет много, потому что таков был кулинарный стиль Полли. В этих картофелинах тоже наверняка скрыт свой тайный смысли, может быть, когда Алан будет знать ответы на все "почему?", растает и мучительное чувство вины.

Секунду спустя после того, как Алан достал картофель, запищала микроволновая печь.

- Я должна идти, Нетти...

- Все в порядке, - крикнул Алан из кухни. - У меня все под контролем. Не забывай, что я полицейский, милая дама.

- ... но ты мне позвони, если что-нибудь понадобится. Ты уверена, что лучше себя чувствуешь?... А ты скажешь, если станет хуже?... Обещаешь?... Ладно... Что?... Нет, я просто спросила... И тебе тоже... Спокойной ночи, Нетти.

Когда она вошла в кухню. Алан уже выложил на блюдо цыпленка и занимался картофелем.

- Алан, милый, тебе вовсе не надо было все это делать самому.

- Я весь к вашим услугам, милая дама. - Алан хорошо понимал и то, что когда руки Полли болели, вся жизнь для нее становилась бесконечной битвой; самые простейшие обыденные мероприятия превращались в труднопреодолимые препятствия, а наказанием за неудачу - растерянность и боль. Загрузить посудомоечную машину. Положить поленья в камин. Работать ножом и вилкой, чтобы очистить печеную картофелину от кожуры.

- Садись к столу, - сказал Алан, - и давай лопать.

Она расхохоталась и обняла его. Она гладит мне спину не ладонями, а запястьями, подметил все тот же наблюдатель внутри Алана. Но другая часть, менее наблюдательная, зато более чувственная, обратила внимание на то, как тесно прижалось к нему ее тело и как приятно пахнет шампунь, которым она пользовалась.

- Ты мой самый дорогой, - тихо произнесла Полли. Он целовал ее сначала осторожно, нежно, потом настойчивее, а руки скользнули со спины к округлым ягодицам. Ткань старых джинсов под его ладонями была мягкая и гладкая, как кротовая шкурка.

- Расслабься, парень, - шепнула Полли. - Сначала танцы, потом обжиманцы.

- Не обманешь? - в шутку спросил Алан и подумал, что если ее рукам и в правду не стало легче, она найдет отговорку.

Но Полли сказала:

- Зуб даю, - и Алан уселся за стол довольный.

Временно.

* * *

5

- Эл приедет домой на выходные? - спросила Полли, когда они убрали со стола после ужина. Старший сын Алана учился в Милтонской академии на юге Бостона.

- Не-е, - промычал Алан, отмывая тарелки. Полли продолжала наигранно небрежно.

- Я думала раз в понедельник тоже свободный день по поводу Дня Колумба...

- Он едет к Дорфам в Кейп Код, - перебил Алан. - Карл Дорфман, его сосед по комнате, он называет его Дорфом. Эл позвонил во вторник и спросил, можно ли ему поехать туда на три дня. Я сказал - валяй.

Она тронула его за руку и заставила повернуться к себе лицом.

- Насколько я в этом виновата, Алан?

- Насколько ты виновата в чем? - он был искренне удивлен.

- Ты знаешь, что я имею в виду. Ты хороший отец и не дурак к тому же. Сколько раз Эл приезжал домой с тех пор, как начался учебный год?

Тут Алан понял, на что она намекает, и ободряюще усмехнулся.

- Всего раз и то лишь потому, что ему надо было переговорить с Джимми Кэтлином, со старым приятелем по компьютерному классу из школы. Одна из новых программ, которые он составлял, не выходила на новом Коммодоре-6, который я подарил ему на день рождения.

- Вот именно, Алан. Он считает, что я слишком быстро влезаю на место его матери, и...

- Бог мой, - вздохнул Алан. - Долго ты еще будешь мучиться, будто Эл считает тебя злой мачехой?

Полли хмуро сдвинула брови.

- Я думаю, ты извинишь меня, если я не считаю этот вопрос таким забавным, каким считаешь его ты.

Он осторожно взял ее за запястья и поцеловал в уголок губ.

- Я вовсе не считаю этот вопрос забавным. Иногда случается и я как раз недавно об этом думал - что я сам чувствую себя не в своей тарелке рядом с тобой. Кажется, что это случилось слишком скоро. На самом деле это не так, но иногда кажется. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Она кивнула. Нахмуренные брови слегка расправились, но не окончательно.

- Конечно, понимаю. Герои кинофильмов и телесериалов гораздо дольше ходят вокруг да около, правда?

- В самую точку. В кино тебя вдоволь напичкают переживаниями. Но это не горе. Настоящее горе слишком реально. Горе это... - Он отпустил ее руки, взял тарелку и принялся ее вытирать. - Горе жестокое, беспощадное.

- Поэтому временами у меня появляется чувство вины, это правда. - Алан был удивлен тем, как сам того не желая, защищался. - Иногда потому, что кажется слишком скоро, хотя на самом деле не слишком, иногда потому, что слишком легко через это прошел, хотя и это совсем не так. Мысль, что я еще недогоревал, частенько посещает, не буду отрицать, но в глубине души я понимаю, что мысль пустая... потому что часть меня и часть очень большая, все еще горюет.

- Ты всего лишь человек, - мягко произнесла Полли, - а судьбу не переспоришь, какие бы гадости она не подкидывала.

- Да, наверное, ты права. Что касается Эла, то он справляется с этим по-своему. Его способ хорош, во всяком случае достаточно хорош, чтобы вызывать мое уважение. Он все еще тоскует по матери, но если и горюет, - а я думаю, что так оно и есть, хотя не стал бы утверждать, - то горюет по Тодду. Но твои подозрения, что он не приезжает, потому что осуждает тебя или нас обоих, ни на чем не основаны.

- Я рада, если это так. Ты не представляешь, какой камень снял с моей души. Но все равно кажется...

- Что все неправильно, да?

Она кивнула.

- Я понимаю тебя. Поведение детей, даже если оно такое же нормальное, как температура тридцать шесть и шесть, все равно кажется взрослым не таким, каким должно быть. Мы забываем, как легко они излечиваются, иногда, и почти всегда не учитываем, как быстро они меняются. Эл уходит. Уходит от меня, от своих старых товарищей, таких как Джимми Кэтлин, от Касл-Рок. Уходит - вот и все. Улетает, как ракета, когда включается двигатель третьей ступени. С детьми всегда так происходит, а для родителей это всегда неожиданность.

- И все-таки мне кажется рановато, - задумчиво пробормотала Полли. - Семнадцать лет еще не тот возраст, чтобы улетать.

- Конечно, рано, - в голосе у Алана появилась суровая нотка. - Он потерял мать и брата в идиотской аварии. Его жизнь раскололась, моя жизнь раскололась, и мы существуем таким образом, каким мне, кажется, существуют все отцы и сыновья, оказавшиеся в подобной ситуации и пытающиеся собрать осколки. Нам это вполне удается, но я был бы слепцом, если бы не видел, что все меняется. Моя жизнь здесь, Полли, в Касл-Рок, его - нет, уже нет. Я надеялся, что все еще можно вернуть, но увидев его глаза, когда предложил перевести сюда, в колледж, понял, что былого не вернешь. Он не хочет сюда возвращаться, Полли, потому что здесь слишком много воспоминаний. Может быть... когда-нибудь... - теперь я не хочу на него давить. Ни к тебе, ни к нам с тобой вместе это не имеет никакого отношения. Договорились?

- Договорились. Алан?

- Ну?

- Ты скучаешь по нему?

- Да, - сразу признался он. - Все время, каждый день. - Он вдруг почувствовал, что вот-вот расплачется и, отвернувшись, открыл створку буфета, чтобы выиграть время и взять себя в руки. Самым простым способом сделать это было поменять тему разговора и как можно быстрее. - Как Нетти? - спросил он и к своему облегчению заметил, что голос не выдает его состояния.

- Говорит, что лучше, но очень долго не подходила к телефону. Я уже представляла себе, что она лежит на полу без сознания.

- Может быть, она спала.

- Говорит - нет, и по голосу не похоже. Знаешь, какой у людей голос, когда они подходят к телефону со сна?

Он кивнул. Это тоже входило в сферу обязанностей полицейского. Частенько приходилось телефонным звонком поднимать людей с постели.

- Она сказала, что рылась в старых материнских вещах в сарае, но...

- Если у нее действительно желудочный грипп, то ты вполне могла позвонить, когда она была в уборной, а признаться в этом ей не хотелось. - назидательно заметил Алан.

Она обдумала такой вариант и рассмеялась.

- Бьюсь об заклад, что так оно и было. Это вполне в ее духе.

- Конечно, - Алан заглянул в раковину и закрыл кран. - Любимая, мы уже все вымыли.

- Спасибо, Алан, - она погладила его по щеке.

- Эй, смотри-ка, что я нашел, - он вытащил у нее из-за уха пятидесятицентовик. - Ты всегда тут деньги хранишь?

- Как это у тебя получается? - Полли с искренним восхищением смотрела на монету.

- Что получается? - монетка так же незаметно и быстро исчезла меж полусогнутых пальцев. Он зажал ее между средним и безымянным пальцами, и когда повернул руку ладонью к Полли, в ней уже ничего не было. - Как думаешь, может быть, мне броситься вслед за странствующим шапито и попроситься на работу? Она улыбнулась.

- Нет, оставайся здесь, со мной. Алан, ты считаешь, что глупо так беспокоиться по поводу Нетти?

- Конечно, - он засунул левую руку в карман, предварительно незаметно переложив в нее монетку и, освободившись от нее, схватил посудное полотенце. - Ты вытащила ее из дурдома, дала работу и помогла с покупкой дома. Ты считаешь себя ответственной за нее, и я думаю, что в некотором роде так оно и есть. Если бы ты не беспокоилась о ней, я думаю, мне бы пришлось беспокоиться за тебя.

Она сняла с сушки последний стакан. Алан понял по ее внезапной болезненной гримасе, что она того и гляди уронит этот стакан, хотя он уже был почти сухой. Он сделал быстрый шаг вперед, слегка согнув колено, и подставил руку. Движение получилось настолько грациозным, что походило на танцевальное па. Стакан упал прямо в его подставленную ладонь не более чем в восемнадцати дюймах от пола.

Боль, промучившая Полли всю ночь, и стремление во что бы то ни стало скрыть от Алана, насколько она в действительности сильна, внезапно сменились желанием, таким страстным и неожиданным, что Полли была потрясена, даже более того - испугана. Она тут же смутилась от собственного порыва, устыдилась его, поскольку больно первобытна была его природа, называемая похотью.

- Ты двигаешься, как кошка, - сказала она, когда Алан выпрямился. Голос ее прозвучал глухо и хрипло. Она не могла избавиться от впечатления: стройные мужские ноги в изящном коленопреклонении, сильные и мускулистые бедра.

- Как тебе удается, здоровенному мужику, так быстро и легко двигаться?

- Не знаю, - Алан смотрел на нее с недоумением. - Что случилось, Полли? У тебя такое странное лицо. Тебе дурно?

- Мне дурно, потому что я вот-вот кончу.

Тогда до него дошло. Вот как. Ничего не было в этом плохого или хорошего. Все нормально.

- Посмотрим, так это или нет, - сказал он и шагнул ей навстречу с тем удивительным изяществом, какого невозможно было заподозрить в этом мужчине, встретив его на улице. - Сейчас проверим. - Он левой рукой поставил стакан на стол, а правую просунул меж ее ног так молниеносно, что она не успела понять как это произошло.

- Что ты делаешь, Ал... - но тут его палец упругим и в то же время нежным движением прижал ее клитор и последний слог его имени превратился в выдох: "аааан". В тот же момент она очутилась у него на руках. Он поднял ее легко, как пушинку.

Она обняла его за шею, даже в такой момент не забывая о своих руках и прикасаясь к нему только запястьями. Руки ее застыли у него за спиной, как неуклюжая вязанка хвороста, но только эта часть ее тела теперь оставалась неуклюжей и застывшей, все остальное существо таяло.

- Алан, поставь меня на место.

- Даже не собираюсь, - он поднял ее еще выше. Поддерживая за спину между лопаток он с силой прижал к себе ее тело и слегка опустил, насадив на свой палец как стебель декоративного цветка на подставку. Теперь она качалась на его руке словно девочка на лошадке-качалке, а он помогал ей качаться, и Полли казалось, что она парит на чудесных качелях, ногами в воздухе, волосами в звездах.

- Алан...

- Держитесь крепко, милая дама, - сказал он, смеясь так легко, как будто в руках у него была не женщина, а пуховая перинка. Она откинулась назад, почти не ощущая его руки между ног, поглощенная собственным растущим возбуждением, но уверенная в том, что он не позволит ей упасть. Потом он снова притянул ее к себе, поглаживая по спине одной рукой и вытворяя чудеса другой. Что именно он делал с ней, Полли не пыталась определить, она лишь парила на этих удивительных качелях, вверх-вниз, вверх-вниз, и неустанно, словно в бреду, без конца повторяла его имя.

Оргазм накинулся на нее разрывной пулей, от самого сердца и во все стороны. Ноги раскачивались в шести дюймах от пола (один из шлепанцев слетел, проскользив по полу от кухни до дальней стены гостиной), голова откинулась назад, и волосы, пушистым искрящимся потоком проливались на руку Алана. А когда она взвилась на самую вершину удовольствия, он поцеловал ее в белую выгнутую шею.

Потом он поставил ее... и тут же поддержал, заметив, как дрожат ее колени.

- О, Господи, - сказала Полли бессильно улыбнувшись. - О, Господи, Алан, я отныне никогда не буду стирать эти джинсы.

Он расхохотался, как безумный, повалился на стул, вытянув ноги, и смеялся чуть не до коликов, схватившись за живот. Полли сделала к нему шаг. Он схватил ее, усадил к себе на колени, а потом встал с ней на руках.

Полли снова почувствовала прилив желания, но на этот раз оно было гораздо явственнее, определеннее. Я хочу этого мужчину, думала Полли, я его желаю, всей душой, всем телом.

- Неси меня наверх, - прошептала она. - Если не можешь так далеко, донеси до дивана, если это не под силу, возьми меня прямо здесь, в кухне, на полу.

- Я думаю, до гостиной доволоку, - сказал он. - Как ваши руки, милая дама?

- Какие руки? - прошептала Полли, закрыв глаза. Она жила теперь только счастливым ощущением этого момента, летя сквозь пространство и время в его объятиях, нежась в темноте, подвластная его силе. Она прижалась лицом к его груди, а когда он опустил ее на диван, она притянула его к себе... и на этот раз своими руками.

* * *

6

Они провели около часу на диване, потом неизвестно сколько времени в ванне, пока вода не стала остывать и не выгнала их оттуда. Полли повела его в спальню и уложила к себе в постель, где они от усталости и изнеможения, уже ничего не в состоянии были делать.

Полли предполагала сегодня вечером заниматься любовью с Аланом, но скорее, чтобы доставить удовольствие ему, а не по воле собственного влечения. Того, что случилось, она никак не ожидала... и теперь была счастлива. Она чувствовала, как боль в руках постепенно возобновляется, но понимала, что сегодня заснет без помощи перкодана.

- Ты фантастический любовник, Алан.

- Ты тоже.

- Это у нас общее. - Она положила голову ему на грудь. Сердце его билось ровно и спокойно, как бы предупреждая - такой нагрузки на сегодня мне вполне достаточно, впрочем, как и моему хозяину. Она снова вспомнила - и воспоминание отозвалось эхом недавнего возбуждения - как ловок и силен был Алан, главное, как ловок. Она знакома с ним с того самого дня, когда Энни пришла к ней в ателье работать, последние пять месяцев была его любовницей, но вплоть до нынешнего вечера не предполагала, как быстро он двигается. Движения его тела повторяло мастерство рук при манипуляциях с монетками и картами, при изображении людей и животных, о чем знал каждый младенец в Касл-Рок и при встрече умолял продемонстрировать. Это было удивительно... и прекрасно.

Полли чувствовала, что засыпает. Надо бы спросить, собирается ли он остаться на ночь и если да, подсказать, чтобы поставил машину в гараж - в Касл-Рок полно длинных языков, как, вероятно, в любом маленьком городе - но это усилие казалось теперь невыполнимым. Алан сам обо всем позаботится. Алан, думала теперь Полли, всегда обо всем заботится.

- Есть свежие новости от Умника или Преподобного Роуза? - сонно проборомотала она.

Алан улыбался.

- Без перемен на обоих фронтах, во всяком случае пока. Я всегда выражаю уважение и восхищение обоими при встрече и сегодня доказал это лишний раз.

- Хорошо, - прошептала Полли.

- Да, но я еще кое-что знаю.

- Что.

- Норрис снова в хорошем расположении духа. Он купил у твоего приятеля мистера Гонта спиннинг и теперь говорит только о том, как пойдет в ближайшие выходные на рыбалку. Я думаю, что он там отморозит свою задницу - какая бы маленькая она у него ни была - но если Норрис счастлив, я счастлив за него. Мне вчера было ужасно его жаль, когда Китон испортил его парадный вид. Над Норрисом все потешаются за его тщедушность и костлявость, но он за последние три года стал вырисовываться в очень неплохого профессионального полицейского, вполне годного и даже полезного в провинциальном городе. А чувствует он так же, как и все люди. Не его вина, что он выглядит двойником Дона Ноттса.

- Угуууу.

Сон. Сон в той сладостной тьме, где нет места боли. Полли позволила себе туда удалиться и когда заснула окончательно, на лице ее постепенно появилось выражение того сытого удовлетворения, которое временами возникает у кошек, вдоволь нализавшихся сметаны.

* * *

7

К Алану сон приходил медленнее.

Внутренний голос вернулся, но из него исчезла нотка насмешливой вкрадчивости. Теперь он звучал вопросительно, задумчиво и почти растерянно. Где мы, Алан? спрашивал он. Разве это наша комната? Наша постель? Наша женщина? Кажется, я перестаю понимать, что происходит.

Алан неожиданно осознал, что сочувствует голосу. Именно ему, а не самому себе, потому что голос как никогда раньше казался посторонним. Ему почудилось, что голосу совсем не хочется говорить, а его собственное естество - Алан, существующий в настоящем, и Алан, строящий планы на будущее - желало прислушиваться к нему. Это был голос долга, голос горя. И еще это был голос вины.

Чуть более двух лет назад Энни Пэнгборн стала страдать головными болями. Они были не слишком сильными, во всяком случае, так говорила она сама; она столь же неохотно распространялась о них, как Полли о своем артрите. Однажды, бреясь в ванной. Алан заметил, что на пузырьке с аспирином, стоявшем на раковине нет крышки. Он нашел ее и хотел закрыть пузырек... но остановился. Еще неделю назад в нем было двести двадцать пять таблеток, а теперь он вытряхнул на ладонь всего две. Неделю назад - полный, теперь - почти пустой. Он смыл с лица остатки мыла и направился в ателье Шейте Сами, где работала Энни с тех пор, как Полли его открыла. Он пригласил жену в кафе на чашку кофе и... задал несколько вопросов. Он спросил ее насчет аспирина. И помнит, что слегка испугался тогда.

(именно "слегка", не преминул поддакнуть внутренний голос)

И все-таки испугался, потому что ни один человек на свете не принимает за одну неделю двести двадцать три таблетки аспирина. Ни один. Энни посмеялась над ним. Она мыла раковину и случайно смахнула пузырек. Пробка была закручена недостаточно плотно, и большая часть таблеток высыпалась в раковину. Они сразу стали таять, и она смыла их. Так она сказала.

Но он был полицейским и даже во внерабочее время не мог отделаться от привычки пристального наблюдения. Он не мог выключить детектор лжи. Если ты наблюдаешь за людьми, которые отвечают на твои вопросы, действительно наблюдаешь, то всегда отличишь ложь от правды. Алану однажды пришлось допрашивать человека, который всякую высказанную ложь отмечал постукиваниям ногтем большого пальца по зубам. Рот произносил ложь; тело, казалось, сигнализировало правду. Поэтому он протянул руки через стол в закусочной у Нэн, где они сидели, взял пальцы Энни, нежно пожал их и попросил сказать правду. И, когда после некоторой заминки, она призналась, что да, действительно, головные боли несколько усилились в последнее время, да, она принимала по нескольку таблеток аспирина в день, но нет, не все, остальные и в самом деле высыпались в раковину, он ей поверил. Он попался на старинный крючок, зафиксированный в учебниках юриспруденции, который один знакомый остряк называл "поймали карася": если ты соврал и тебя раскусили, начни сначала и скажи полуправду. Если бы он был повнимательнее, заметил бы, что Энни так и не была до конца откровенной. Он должен был заставить ее сказать правду, которая в то время казалась ему слишком невероятной, а теперь стала такой очевидной: головные боли были настолько мучительны, что вынуждали ее принимать по двадцать таблеток в день. Если бы она в этом призналась, он до конца недели отвел бы ее к невропатологу в Портленде или Бостоне. Но Энни была его женой, а в те дни он во внерабочее время становился все же недостаточно бдителен.

Он тем не менее заставил ее проконсультироваться у Рэя Ван Аллена. и Энни послушалась. Но Рэй ничего не обнаружил, и Алан не судил его за это. Рэй проверил рефлексы, посмотрел глазное дно, проверил зрение - нет ли двоения в глазах - и отослал Энни в районную поликлинику на рентген. Он не потребовал сделать томограмму, и когда Энни сказала, что головные боли уменьшились, он ей поверил. Алан предполагал, что Рэй чувствовал себя вправе ей верить, врачи так же чувствительны к вранью, как и полицейские. Пациенты, в свою очередь, также склонны к нему, как и подозреваемые, и по одной и той же причине - страх. Рэй разговаривал с Энни в свое рабочее время, и скорее всего в период между разговором с Аланом и консультацией у Рэя, головные боли Энни в самом деле прошли. Возможно прошли. Рэй рассказал впоследствии Адану за стаканом бренди в своем доме в Касл-Вью, что симптомы частенько появляются и исчезают в случае, если опухоль расположена в верхней части ствола головного мозга.

- Спазмы часто характерны для опухолей ствола, - сказал он. - Если у нее случился спазм... - и пожал плечами. Да. Может быть. А может быть и так, что невыявленным дополнительным виновником смерти жены и сына Алана был человек по имени Тэд Бомонт. Но Алан не находил в своей душе обвинений и для Тэда.

Не все, что происходит в провинциальных городах, известно их жителям вне зависимости от того, насколько чутки их уши и говорливы языки. В Касл-Рок знали о Фрэнке Додде, спятившем и убивавшем женщин еще во времена шерифа Бэннермана, знали и о Куджо, Святом Бернарде, который "развлекался" на Городском Шоссе N3, известно было и то, что дом на берегу озера, принадлежавший Тэду Бомонту, писателю и вообще местной знаменитости, сгорел дотла летом 1989 года, но неизвестны были обстоятельства, при которых произошел пожар, и то, что Бомонта преследовал человек, которого и человеком трудно назвать, скорее чудовищем, которому нет имени. Алан Пэнгборн, в отличие от остальных, все это знал, и страшные видения время от времени мучили его ночами. Все эти события закончились так или иначе к тому моменту, когда Алану стало известно о головных болях Энни... если не считать того обстоятельства, что на самом деле закончилось далеко не все. В результате нескольких телефонных звонков напивавшегося до чертиков Тэда, Алан стал невольным свидетелем разрыва брачных уз Бомонта, и постепенного но необратимого крушения его здоровья. Одновременно и параллельно с этими событиями встало под угрозу и состояние нервной системы самого Алана. Однажды ему случилось прочесть статью в журнале, который он взял в руки в ожидании приема у врача. Статья была посвящена черным дырам - огромным пустым небесным пространствам, которые, как писали, являлись средоточием антиматерии и алчно всасывали в себя все, что попадалось им на пути. Конец лета и осень 1989 года, посвященные делу Бомонта, стали личной черной дырой Алана. Были дни, когда он задавал себе самые простейшие вопросы и затруднялся на них ответить. Были ночи, когда он лежал без сна до самого рассвета, брезжившего на востоке, и заставлял себя бодрствовать, боялся заснуть - на него несся с огромной скоростью черный "торонадо", а за рулем этого черного "торонадо" сидел разлагающийся труп, а к заднему бамперу черного "торонадо" была приклеена табличка с надписью: СУЧИЙ ЩЕГОЛЬ. В те дни достаточно было воробью сесть на перила крыльца или пролететь над газоном, как он готов был закричать от ужаса. Если бы Алана спросили, он бы ответил: "Когда Энни прихватило, я был не в себе". Но этот ответ был бы слишком прост. На самом деле в его сознании тогда проходила непримиримая борьба с надвигающихся безумием. Сучий щеголь, вот кто донимал его, вот кто сводил с ума. Он и воробьи.

Не в себе он был и в тот день, когда Энни с Тоддом сели в их старенький "скаут", предназначенный для разъездов по городу, и направились в Хемфиллз Маркет. Алан снова и снова возвращался в памяти к состоянию и поведению Энни в то утро и не мог вспомнить ничего необычного. Он был в кабинете, когда они уезжали. Он выглянул в окно и помахал им на прощание. Прежде чем сесть в машину, Тодд тоже помахал в ответ. В тот момент он видел их живыми в последний раз. Проехав три мили по шоссе 117 и в миле от Хемфиллз Маркет, их "скаут", потеряв управление, свернул с шоссе на большой скорости и врезался в дерево. Прибывший на место происшествия отряд полиции установил по характеру повреждений, что Энни, обычно чрезвычайно внимательная и осторожная за рулем, ехала со скоростью, как минимум семьдесят миль в час. Тодд был пристегнут ремнем. Энни - нет. Она, по всей видимости, скончалась, пробив телом ветровое стекло" одна нога и рука до локтя остались в салоне. Тодд, видимо, оставался жив, пока не взорвался помятый бензобак. Это мучило Алана больше всего остального. То, что его десятилетний сын, писавший шуточные астрологические прогнозы для школьной стенной газеты и живший успехами Малой Лиги, был еще жив. Он, скорее всего, сгорел, пытаясь освободить заклинивший замок пристяжного ремня.

Было произведено вскрытие. Вскрытие показало опухоль мозга. Опухоль, как сказал потом Ван Аллен, была совсем крошечная. С горошинку, так он выразился. Он не сказал, что опухоль была вполне операбельна, если бы ее вовремя диагностировали, это Алан прочел в его ускользающем виноватом и сострадающем взгляде. Ван Аллен сказал, что у Энни скорее всего произошел спазм, который, случись он раньше, навел бы медиков на нужный след. Этот спазм сотряс тело Энни, как электрический разряд, заставил ее вдавить педаль в пол и потерять контроль над машиной. Он не рассказал Алану все эти подробности по собственной воле. Он выдавил из себя все это по мере того, как Алан с беспощадным пристрастием допрашивал его, и потому, что Ван Аллен понимал - горе не горе, а Алану необходимо знать правду, или хотя бы часть правды, которую могут знать те, кто не был в этот момент в машине.

- Послушай, - Ван Аллен коротко и осторожно как до раны дотронулся до руки Алана. - Это был несчастный случай, и только он. Ты должен понять. И жить дальше. У тебя есть еще один сын, и ты нужен ему так же, как он нужен тебе. Ты должен жить и работать как прежде.

И Алан пытался. Ужас и страх перед безумием, вызванным делом Тэда Бомонта, ужас перед

(воробьи, воробьи летают)

птицами, начинал постепенно проходить, и он честно пытался склеить свою разбитую жизнь - вдовец, полицейский провинциального городка, отец подростка, взрослевшего и развивавшегося слишком быстро... и не Полли тому причиной, а несчастный случай. Жуткая психологическая травма - сын, я должен тебе сообщить страшную весть, собери все свое мужество... А потом он, конечно, заплакал, и вслед за ним заплакал Эл.

И все же они перестраивали свою жизнь и до сих пор продолжали ее строить. Острые углы стали постепенно сглаживаться, но кое-что оставалось, не желало уступать дорогу.

Во-первых, огромный пузырек аспирина, опустевший за неделю.

Во-вторых то, что Энни не пристегнулась в машине. Энни пристегивалась всегда.

Через три недели бессонных мучительных ночей он все же отправился к невропатологу. Снявши голову, по волосам не плачут... и тем не менее. Он пошел потому, что невропатолог мог дать ответы на вопросы, которые больше некому было задать, и еще потому, что из Ван Аллена ответы надо было вытягивать щипцами, а он от этого устал. Имя доктора было Скоупс, и впервые в жизни Алан спрятался за свою профессию, сказал, что его вопросы связаны со следственной работой. Доктор подтвердил основные подозрения Алана: да, люди, страдающие опухолями мозга, часто бывают рассеяны, а иногда склонны к самоубийству. Когда человек с опухолью мозга совершает самоубийство, он почти всегда делает это импульсивно, после размышлений, продолжающихся не более минуты или даже нескольких секунд. Может такой человек взять с собой кого-нибудь, спросил Алан.

Скоупс сидел за столом, откинувшись на спинку стула и заложив руки со сцепленными пальцами за шею. Он не мог видеть рук Алана, стиснутых до мертвенной бледности и онемения между колен. Да, сказал Скоупс, такие вещи случаются; опухоль мозга может вызвать поведение настолько неадекватное, что здоровому покажется психическим сдвигом. Одному приходит идея, что его несчастья разделяют те, кого он любит, а то и весь мир, другому - будто его самые близкие не пожелают жить после его кончины. Скоупс привел в пример Чарльза Уитмена из команды Игл Скаут, который взобрался на самую вершину Тексас Тауэр и прикончил пару десятков человек, прежде чем самому свести счеты с жизнью; вспомни о школьной учительнице из Иллинойса, застрелившей нескольких своих учеников перед тем как прийти домой и пустить себе пулю в лоб. Вскрытие в обоих случаях показало опухоль мозга. Это только пример, сказал Скоупс, но их немало. Мозговые опухоли иногда являются причиной появления каких-то экзотических, совершенно непредвиденных симптомов, а иногда никаких симптомов не предъявляют. Поэтому наверняка сказать невозможно.

Невозможно, ты понял, Алан, и брось это дело. Совет хорош, но трудно выполним. А виной тому пузырек с аспирином и пристяжной ремень.

Более всего Алана донимал ремень, он висел в его сознании маленькой черной тучкой, которая никак не желала рассеиваться. Энни никогда не вела машину, предварительно не пристегнувшись. Даже если ей приходилось ехать всего до конца квартала и обратно. А Тодд, как всегда, был пристегнут. Разве это ничего не значит? Если бы она решила в тот момент, когда последний раз выезжала со двора, покончить с собой и прихватить Тодда, то зачем она его заставила пристегнуться? Даже больная, убитая горем, она не пожелала бы мучений собственному сыну, разве не так? Наверняка сказать невозможно. Брось это дело. Но даже теперь, в постели со спящей рядом Полли, он не мог последовать этому совету. Его мозг снова и снова возвращался к событиям тех дней, пережевывая их, словно щенок, вцепившийся маленькими острыми зубками в кусок старой кожи.

На этом этапе воспоминаний перед глазами у Алана всегда вставала одна и та же картина, неизбывный кошмар, который в конце концов и привел его к Полли Чалмерс, поскольку именно Полли была более всех других в городе близка Энни, а принимая во внимание раскручивавшееся тогда дело Бомонта и психическое состояние Алана в связи с ним, даже ближе, чем Алан в последние несколько месяцев ее жизни.

Картина возникала следующая: Энни отстегивает свой ремень, давит до отказа педаль газа и снимает руки с руля. Снимает за тем, что им предстоит в ближайшие несколько секунд выполнить другую работу, а именно, отстегнуть ремень Тодда.

Вот оно - их "скаут", неуправляемый, несется со скоростью семьдесят миль в час, сходит с шоссе, направо, в сторону к деревьям, отяжеленным серым, предвещающим дождь, мартовским небом, и Энни лихорадочно возится с ремнем, которым пристегнут Тодд, но мальчик кричит в страхе и отталкивает ее руки. Алан видит, как милое лицо Энни искажается, превращаясь в озлобленную маску ведьмы, видит, как лицо Тодда вытягивается и бледнеет от страха. Множество раз Алан просыпался ночью, покрытый холодной липкой испариной от звеневшего в ушах голоса Тодда: "Деревья, мамочка! Осторожно, ДЕРЕЕЕЕВЬЯ!"

Наконец, однажды, перед закрытием ателье. Алан пошел к Полли и пригласил ее к себе на чашку кофе, а если, сказал он, вы считаете это неудобным, разрешите мне зайти к вам.

Сидя в кухне, в своей кухне, в нашей, подсказывал внутренний голос, приготовив чай для гостьи и кофе для себя. Алан, спотыкаясь на каждом слове, начал повествование о собственных ночных кошмарах.

- Мне хотелось бы знать, - говорил он, - если это, конечно возможно, возникали ли когда-нибудь у Энни периоды тяжелой депрессии, о которых я не знал или не замечал. Я должен знать... - Он замолчал, растерянный и беспомощный. Зная и помня те слова, которые надо произнести, он не в силах был этого сделать. Казалось, будто канал связи между его опустошенным замученным сознанием и голосовыми связками становился все уже и тоньше и даже собирался замкнуться окончательно. Он сделал над собой усилие и продолжал. - Я должен знать, страдала ли она манией самоубийства. Потому что, знаете ли, Энни умерла не одна. С ней умер Тодд, и если были... признаки... я хочу сказать... признаки... которых я не замечал, значит, я в ответе за его смерть. Поэтому мне необходимо это знать.

Он снова замолчал, чувствуя, что сердце готово выскочить из груди. Он провел ладонью по лбу и удивился, обнаружив, что она стала влажной от пота.

- Алан, - сказала Полли и положила руку на его запястье. Ее голубые глаза смотрели на него в упор. - Если бы я замечала подобное и никому об этом не сказала, я была бы в ответе точно так же, как вы сами.

Алан помнит, как был потрясен ее словами. Полли могла заметить нечто необычное в поведении Энни, чего не видел он, для него эта мысль стала вполне естественной и не терпящей дополнительных доказательств, ноте, что свидетельство необычного поведения может повлечь ответственность за результаты, никогда не приходило ему в голову.

- Так вы ничего не замечали?

- Нет. Я множество раз возвращалась к этой мысли, пыталась вспомнить все до малейших подробностей. Я не хочу преуменьшить ваше горе и чувство потери, но должна сказать, что вы не единственный, кто мучается размышлениями о причинах случившегося, кто терзается душевными муками. Последние несколько недель я ложусь спать с этой мыслью и мучаюсь ею, перебирая в памяти все разговоры, намеки, мельчайшие детали поведения, пока сон не сморит. Сравниваю свои воспоминания с результатами вскрытия, сопоставляю. Теперь я делаю это снова, слушая ваш рассказ о пузырьке с аспирином. И знаете, что мне пришло в голову?

- Что?

- Ничего, - она произнесла это слово настолько бесстрастно и невыразительно, что оно странным образом убеждало. - Абсолютно ничего. Бывали моменты, когда я находила ее чересчур бледной. Иногда слышала, как она разговаривала сама с собой, подкалывая юбку или разворачивая ткань. Это, пожалуй, единственное, что можно было бы назвать необычным, и я не устаю корить себя за то, что не обратила на это должного внимания. А вы?

Алан кивнул.

- Но в целом она была такой как всегда, веселой, отзывчивой, доброй... прекрасным другом.

- Но...

Ее ладонь все еще лежала на его запястье и теперь слегка напряглась.

- Нет, Аллан, никаких но. Доктор Ван Аллен занимается таким же самоистязанием. Вы его вините? Вы считаете, что он виноват, пропустив опухоль?

- Нет, но...

- А я? Мы работали с ней бок о бок, каждый день, с утра до вечера; в десять часов утра пили вместе кофе, в полдень обедали, потом в три снова пили кофе. Мы с каждым днем становились все ближе друг другу, говорили все откровеннее. Мне, например, известно, что вы приносили ей в жизни полное удовлетворение, и как друг, и как любовник, я знаю, что она очень любила своих мальчиков. Но приходила ли она постепенно к мысли о самоубийстве вследствие своей болезни... не знаю. Так скажите... вы обвиняете меня?

- И она заглянула своими голубыми глазами в самую душу Алану.

- Нет, но...

Ее рука снова сжалась, не сильно, но достаточно решительно.

- Я хочу задать вам один вопрос. Это очень важно, поэтому подумайте как следует.

Он кивнул.

- Рэй был ее лечащим врачом, и даже он не замечал подобных признаков, если они были. Не замечала их я. Я была ее близким другом и не замечала этих признаков, если они были. Вы были ее мужем и не замечали их тоже, если, конечно, было что замечать. И вы считаете, что на этом все, это конец пути.

- Я не понимаю, о чем вы.

- Был еще человек, близкий ей, гораздо ближе, чем мы с вами, - сказала Полли. - Во всяком случае, я так думаю.

- О ком вы гово...

- О Тодде.

Он смотрел на нее не в силах понять. Как будто она говорила на другом языке.

- Тодд, - терпеливо повторила Полли. - Тодд, ваш сын. Тот самый, кто не дает вам заснуть по ночам. Ведь дело все в нем, разве не так? Не в ней, а в нем.

- Да, - сказал Алан. - В нем. - Он не узнал собственного голоса, а в душе постепенно образовывалось нечто огромное и тяжелое. Теперь, лежа в постели Полли, он вспоминал тот момент, в собственной кухне, с удивительной отчетливостью: ее ладонь на его запястье, проскользнувший через окно луч предвечернего солнца, золотистые волосы, светлые глаза, мягкий голос.

- Она заставила Тодда сесть в машину. Он сопротивлялся, кричал? Боролся с ней?

- Нет, конечно, нет, но она была его ма...

- Чья идея была Тодду поехать в тот день с ней в магазин? Ее или его? Вы не помните?

Он уже хотел сказать нет и вдруг вспомнил. Их голоса доносились из гостиной в то время, как он сидел в своем кабинете, ломая голову над очередными свидетельскими показаниями. "Мне нужно ехать в магазин, Тодд. Хочешь со мной?" "А ты позволишь мне посмотреть новые видеокассеты?" "Почему бы нет? Спроси папу, не нужно ли ему чего-нибудь".

- Это была ее идея, - сказал Алан.

- Вы уверены?

- Да но она его спросила. Не приказывала. Огромное нечто в душе продолжало расти. Оно скоро вырвется, думал Алан, и прольется на землю, и взорвется, потому что оно прорастает корнями во все стороны, вглубь, вширь.

- Он ее боялся?

Она теперь допрашивала его с пристрастием, как он в свое время допрашивал Рэя Ван Аллена, но заставить ее замолчать он не мог. И не был уверен, что хочет. Что-то было во всем этом правильное, то, что не приходило ему в голову во время бессонных ночей. То, что осталось еще живо.

- Тодд боялся Энни? Господи, конечно, нет.

- А в последние несколько месяцев?

- Нет.

- Несколько недель?

- Полли, я был тогда не в состоянии наблюдать. Все из-за Тэда Бомонта, писателя... эти чудовищные события...

- Вы хотите сказать, что были так поглощены работой, что не замечали Энни и Тодда, когда они были поблизости, или просто редко бывали дома?

- Нет... да... то есть я, конечно, был дома, но...

Странное ощущение: оказаться на другом, принимающем конце, этого потока вопросов. Как будто Полли накачала его новокаином, а потом стала колотить как боксерскую грушу. А НЕЧТО продолжало расти и продвигаться к выходу, туда, где силы гравитации заставят его обрушиться на землю.

- Тодд приходил к вам когда-нибудь и жаловался, что боится мамы?

- Нет...

- Он хоть раз пришел и сказал: знаешь, па, мама собирается покончить со собой и меня прихватить для компании?

- Полли, это ерунда какая-то. Я...

- Он говорил такое?

- Нет!

- А говорил ли он, что мама разговаривает или ведет себя странно?

- Нет...

- А Эл в это время был в школе?

- При чем тут Эл?

- Она оставила в гнезде одного сына. Когда вы уходили на работу, они оказывались наедине. Они обедали вместе, она помогало ему делать уроки, смотрела с ним телевизор...

- Читала ему... - эхом откликнулся Алан. Он по-прежнему не узнавал своего голоса, высокого, слабого.

- Она была наверняка первым человеком, которого Тодд видел по утрам и последним - перед сном, - продолжала Полли. Рука ее покоилась на его запястье. Глаза смотрели на него открытым взглядом. - Если был такой человек, кто мог заметить приближение трагедии, то только тот, кто умер вместе с ней. А этот человек никогда не сказал об этом ни слова.

Вот тут странная штука внутри Алана упала. Его лицо стало двигаться. Он чувствовал, как это происходит - как будто к коже в нескольких местах привязали веревки и теперь дергают и тянут в разные стороны, ласково, но в то же время настойчиво. Горло стиснуло и обдало горячей волной. Лицо ошпарило жаром. Глаза наполнились слезами. Полли Чалмерс раздвоилась, растроилась, а затем расплылась, превратилась в игру света и тени. Грудь его вздымалась, но легкие, казалось, не находили достаточно воздуха. Его рука перевернулась в мгновенном порыве и стиснула ее руку с такой силой, что это наверняка причинило ей резкую боль, но она не издала ни звука.

- Я тоскую по ней! - закричал он подняв лицо и тяжелый болезненный всхлип разорвал фразу надвое. - Мне плохо без них обоих! О, Господи, как мне плохо без них!

- Я знаю, - тихо сказала Полли. - Я знаю. Ведь в этом все и дело. Правда? В том, как тебе плохо без них.

Он плакал. Эл плакал каждую ночь две недели подряд, и Алан не отходил от него, успокаивал, как мог, но сам не плакал ни разу. Теперь он дал себе волю. Рыдания охватили все его существо и уносили так далеко, как могут унести только рыдания. Он не в силах был остановить или облегчить их. Он не мог больше сдерживать своего горя и теперь, к собственному удивлению, понял, что делать этого вовсе не надо. Он оттолкнул чашку и слышал откуда- то из своего далека, как она разбилась вдребезги, упав на пол. Он опустил свою измученную, пылающую жаром, голову на стол, обхватил ее руками и рыдал.

В какой-то момент он почувствовал, как Полли приподняла его голову своими прохладными руками, уродливыми, добрыми, ласковыми руками, и прижала к своему животу. Так и держала, а он плакал. Долго, долго, долго.

* * *

8

Полли шевельнулась во сне, и он, как мог, осторожно, чтобы не разбудить, снял ее руку со своей груди. Глядя в потолок, он думал о том, что Полли скорее всего в тот день спровоцировала его слезы. Она, по всей видимости, чувствовала, что ему необходимо дать выход своему горю, скорее, чем получить ответы, коих не существовало в природе.

Это положило начало их сближению, хотя в тот момент Алан вряд ли понимал, что это начало; скорее, все походило на конец чего-то. Между тем днем и другим, когда он в конце концов набрался смелости пригласить Полли на ужин, Алан часто вспоминал спокойный взгляд ее голубых глаз и нежное прикосновение руки к запястью. Думал он и о той осторожной, но настойчивой последовательности, с какой она подводила его к мыслям, которые он игнорировал, намеренно или нет. И тогда он ощутил в себе новые чувства по поводу смерти Энни; как только преграда между ним и его горем оказалась разрушенной, эти новые чувства хлынули потоком. Самым главным и мучительным из них была ярость по поводу того, что Энни скрывала свою болезнь. Болезнь, которую можно было лечить и вылечить... и за то, что она в тот день взяла с собой сына. Об этом и о других своих ощущениях он говорил с Полли в кафе Березы, в апреле, в один из прохладных и дождливых вечеров.

- Ты оставил мысли о самоубийстве и теперь думаешь об убийстве, - сказала она. - Поэтому и злишься, Алан.

Он покачал головой и хотел снова заговорить, но она протянула руку через стол и прижала свой искривленный палец к его губам. Тише, замолчи. Жест так удивил его, что он действительно замолчал.

- Да, сказала она. - Я на этот раз не собираюсь тебя поучать, Алан. Много годы утекло с тех пор, как я в последний раз ужинала наедине с мужчиной, и не собираюсь портить удовольствия, играя роль Миссис Главной Обвинительницы. Но нельзя злиться на людей - во всяком случае так, как делаешь это ты - только за то, что они попали в аварию. Как бы там ни было, но в таком случае всегда большой процент надо класть на случайность и непреднамеренность. Если бы Энни и Тодд погибли по вине отказавших тормозов, ты бы грыз себя за то, что не проверил их, или снес голову Сонни Джекёту за нерадивую работу, когда последний раз привозил ему машину в ремонт. Но ты бы не винил ее. Разве не так?

- Наверное, так.

- Не наверное, а наверняка. Почему ты не считаешь, что это был несчастный случай, Алан? Ты уверен, что произошел спазм потому, что так тебе сказал доктор Ван Аллен. А тебе никогда не приходило в голову, что она могла резко свернуть с дороги, увидев оленя? Разве не могло быть все так просто?

Могло. Олень, птица или, в конце концов, выехавшая на встречную полосу чужая машина.

- Да, но пристяжной ремень...

- Да забудь ты этот ремень! - воскликнула она с такой страстью, что посетители за другими столиками обернулись. - Может быть, у нее тогда болела голова, и она в первый раз в жизни забыла пристегнуться, но это вовсе не значит, что Энни намеренно разбила машину. Та же головная боль - вероятно, одна из самых сильных - могла быть причиной и того, что ремень Тодда оказался пристегнутым. И все-таки это не главное.

- Что же тогда?

- А то, что здесь куча всяких "может быть", - которые питают твое озлобление. Но даже если самое худшее из твоих предположений верно, правды ты никогда не узнаешь.

- Не узнаю.

- А если бы узнал... - Она пристально посмотрела ему в глаза. На столе между ними стояла свеча. Ее глаза в свете пламени казались темнее, и Алан видел, как в каждом плясал огонек. - Знаешь, опухоль мозга тоже несчастный случай. Здесь не может быть обвиняемых. Алан, нет - как вы их называете - преступников. Пока тебе это не станет ясно, шансов нет никаких.

- Каких шансов?

- Наших, - спокойно отозвалась Полли. - Ты мне очень нравишься. Алан, и я еще недостаточно стара, чтобы не рискнуть, но слишком стара, чтобы не иметь неудачного опыта и не знать, куда могут завести чувства, если их выпустить из-под контроля. Я не позволю им теперь разбушеваться до тех пор, пока ты не оставишь Энни и Тодда в покое.

Алан потерял дар речи. Она серьезно смотрела на него, сидя за столом старой загородной харчевни, отблеск оранжевого пламени камина плясал по ее шелковистым щекам и левому виску. А снаружи заунывным кларнетом распевал под карнизами ветер.

- Я слишком много сказала? - спросила Полли. - Если так, то попрошу тебя отвезти меня домой. Я терпеть не могу попадать в двусмысленное положение, но не более того, как что-то задумывать исподтишка. Он протянул руку и дотронулся до ее пальцев. - Нет, Полли, ты сказала совсем не слишком много. Я люблю тебя слушать.

Она улыбнулась, и улыбка осветила все лицо.

- Тогда ты получишь свой шанс.

Так это и началось. У них не возникало чувства вины, когда они встречались, но они ощущали необходимость вести себя осторожно - не только потому, что это был маленький городок, и Алан занимал в нем видную должность, а Полли требовалось поддерживать репутацию в обществе, чтобы продолжать свое дело - но потому, что оба понимали возможность обвинения. Они оба были недостаточно стары, чтобы не воспользоваться шансом, но в достаточно солидном возрасте, чтобы оставаться предусмотрительными. Осторожность никогда не помешает.

Затем, однажды в мае, они стали физически близки, и Полли рассказала ему обо всех годах между Тогда и Теперь... Он не до конца ей поверил и остался в надежде, что наступит день, когда она расскажет всю правду, не распахивая при этом так широко глаза и не теребя слишком часто мочку левого уха. Он понял, что ей было трудно решиться рассказать даже то, что он услышал, и поэтому готов был ждать продолжения. Надо быть терпеливыми. И осторожными. Достаточно и того, вполне достаточно, что он окончательно влюбятся в Полли, когда долгое лето проходило мимо них по Мейн Стрит.

Теперь же, глядя в потолок в спальне Полли, он думал, не настало ли время снова заговорить о женитьбе. Он уже пытался однажды, в августе, но она тогда снова сделала этот жест - шшш, замолчи. Теперь, думал он...

Но длинный состав раздумий стал постепенно разваливаться и сходить с рельсов...

Алан заснул.

* * *

9

Во сне он бродил по какому-то гигантскому магазину, шел вдоль прилавка, длинного, нескончаемого. В магазине было все, все, что он когда- то хотел приобрести, но не мог себе позволить - часы с заводом от взмаха рукой, широкополая мягкая шляпа от Аберкромби и Фитч, восьмимиллиметровая кинокамера фирмы Белл энд Хауэлл, сотни других предметов - но что-то еще оставалось позади, за плечом, то, чего он не видел.

"Мы называем такие вещицы "дразнилками", - старина", - произнес голос.

Этот голос был Алану знаком. Он принадлежал сучьему щеголю, ездившему на "торонадо". Джорджу Старку.

"Мы этот магазин называем Эндсвилль, - сказал тот же голос. - Здесь продается все, что душе угодно".

Алан увидел большую змею, похожую на питона, с головкой как у гремучей, ползающей среди множества компьютеров на приливке с табличкой СВОБОДНО В ПРОДАЖЕ. Он хотел убежать, но рука, без линий на ладони, схватила его за плечо и остановила.

"Не стесняйся, старина"- настойчиво сказал голос. - Бери, что хочешь. Бери то, на что глаза глядят... и плати".

Но какую бы вещь Алан не взял в руки, она тут же превращалась в почерневший, обугленный ремень, которым был пристегнут его сын.


* * *


Глава восьмая

1

У Дэнфорта Китона опухоли мозга не было, но головной болью он страдал жестокой, когда ранним субботним утром сидел в своем кабинете. На столе рядом с кипой налоговых квитанций за 1982-1989 годы лежала корреспонденция - письма из Бюро Налоговой Инспекции штата Мэн и копии писем, которые он посылал в ответ.

Последнее время у него все стало валиться из рук. Китон это понимал, но ничего не мог поделать с собой.

Вчера вечером он ездил в Люистон, возвратился в Рок около половины первого ночи и до утра мерил шагами свой домашний кабинет, пока его жена, выпив снотворное, крепко спала наверху, в спальне. Он обратил внимание, что то и дело косит на небольшой гардероб в углу кабинета. Там, на верхней полке лежали свитера. Большинство из них были старые и тронутые молью. Под ними пряталась деревянная резная шкатулка, смастеренная отцом еще до того, как болезнь нависла над ним грозовой тучей, отняв память и навыки. В шкатулке хранился револьвер.

Китон обнаружил, что все чаще возвращается мысленно к револьверу. Не для себя, нет - во всяком случае до поры до времени. Для Них. Преследователей.

Без четверти шесть он вышел из дома и поехал тихими рассветными улицами к зданию Муниципалитета. Эдди Уорбертон, с метлой в руках и сигаретой Честерфилд в зубах (золотой орден Святого Кристофера, приобретенный им накануне в Нужных Вещах, был надежно спрятан под рабочей синей блузой) провожал его взглядом, пока Китон медленно поднимался на второй этаж. Они не обменялись ни словом. Эдди за последний год успел привыкнуть к появлению Китона в неурочные часы, а Китон вообще давно перестал замечать Эдди.

Китон собрал бумаги, справился с желанием разорвать их на клочки и пустить по ветру, и стал просматривать и сортировать. Письма Бюро Налоговой Инспекции в одну кипу, свои ответы - в другую. Эти письма он хранил в нижнем ящике шкафа и ключ от этого ящика был только у него.

Почти под каждым письмом стояла пометка - ДК/ШЛ. ДК, конечно, обозначало Дэнфорт Китон, а ШЛ - Ширли Лоренс, его секретарша, стенографировавшая и печатавшая корреспонденции. Но инициалы инициалами, а ни одного из ответных писем Китона она тем не менее не видела.

Иногда бывает полезно держать что-то в секрете даже от собственной секретарши.

Просматривая письма, Китон наткнулся на фразу: "... а также мы обнаружили расхождения в квартальном отчете под номером 11 за 1989 год". Он быстро отложил письмо в сторону.

Еще одна фраза: "... у нас возник целый ряд вопросов, связанных с образцом заполнения формуляров по выплате компенсаций за последний квартал 1987 года..."

В архив.

Следующий. "... считаем вашу просьбу об отсрочке ревизии необоснованной на этот раз..."

Они мелькали перед его глазами как, назойливое конфетти на карнавале.

"... вопросы по поводу финансирования лесонасаждений..." "... мы не обнаружили записей о городской..." "... распределение фондов, выделенных на городские нужды, не подтверждено документально..." "... отсутствие расходных чеков должно быть..." "... утечка наличных средств не обоснована..." "... запрос о полном документальном отчете на расходы..." И, наконец, последнее, поступившее вчера. То, что заставило его ехать в Люистон и где, как он поклялся себе вчера вечером, ноги его больше не будет.

Китон смотрел на письмо невидящим взором. В голове стучали отбойные молотки. По позвоночнику отекала струйка холодного липкого пота. Под глазами чернели круги усталости. Застывшая слюна скопилась в углу рта.

БЮРО НАЛОГОВОЙ ИНСПЕКЦИИ
Госдепартамент Ашуста, штат Мэн, 04330

Китону казалось, что заголовок под оттиском печати кричит на него, а обращение - холодное, сухое и угрожающе формальное:

Члену Городской Управы города Касл-Рок. И все. Никаких тебе "Дорогой Дэн" или "Уважаемый мистер Китон". Никаких добрых пожеланий семье в постскриптуме. Письмо дышало холодной ненавистью, словно, острый конец сосульки.

Они делали провести ревизию бухгалтерских книг. Всех.

Налоговых городских отчетов, записи финансовых федеральных поступлений, записи по городским расходам, отчеты по расходам на дорожно- ремонтные работы, сетка муниципального и законодательного бюджета, отчет по доходам и расходам Департамента парков и скверов, даже отчет по расходом и финансированию экспериментальной теплицы.

Они хотели получить все и получить это все 17 октября. До срока оставалось всего пять дней. Они.

Письмо было подписано Государственным Казначеем, Государственным Ревизором и даже, что наводило на еще более грустные размышления. Генеральным Прокурором штата Мэн. Подписи были собственноручные, не копии.

"Они", - прошептал Китон письму. Он стиснул бумагу в кулаке, и она жалобно зашуршала. Китон оскалил зубы и зарычал: "Они-и-и".

Он отшвырнул письмо на кипу уже сложенных. Потом закрыл папку. На обложке было аккуратно напечатано: КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ, БЮРО НАЛОГОВОЙ ИНСПЕКЦИИ ШТАТА МЭН. Китон долго и тупо смотрел на папку. Затем выхватил из письменного прибора ручку (прибор был подарком от сотрудников Окружной Торговой Палаты) и широким росчерком нацарапал БЮРО УБЛЮДКОВ ШТАТА МЭН. Полюбовавшись результатом, написал ниже БЮРО КРЕТИНОВ ШТАТА МЭН. Он держал ручку, зажав ее в кулаке, и размахивал ею, словно ножом. А потом швырнул через всю комнату. Она шлепнулась на пол в углу с легким стуком.

Китон захлопнул папку, потом ту, в которой хранились его собственные ответные письма, подписанные также инициалами секретарши, но уже как положено по рангу, строчными буквами. Эти письма, оказавшиеся в результате бесплодными, он вымучивал долгими бессонными ночами. На лбу у Китона вспухла и пульсировала вена.

Он встал, прихватив папки, подошел к шкафу и вложил их в, нижний ящик. Запер его и проверил, подергав надежность замка. Затем он подошел к окну и, глядя на сонный город, стал глубоко вдыхать утренний воздух, стараясь успокоиться.

Они добрались до него. Преследователи. Он понял, что в который раз задается вопросом, кто натравил Их на него. Если бы он только вычислил этого негодяя, достал бы револьвер, лежащий в шкафу под дырявыми от моли свитерами, и навел бы дуло на мерзавца. Он не стал бы сразу стрелять в сердце или в голову. О, нет! Он стал бы отстреливать у этой грязной скотины по кусочку от его смрадной плоти и заставил бы его при этом распевать Гимн Соединенных Штатов Америки.

Память услужливо подкинула имя тщедушного помощника шерифа Риджвика. Может быть, он? Яркой личностью его не назовешь, хотя... впечатление может быть обманчиво. Пэнгборн сказал, что он приклеил штрафной талон не по собственной инициативе, но это может и не быть правдой. А в туалете, когда Риджвик обозвал его Умником, у него был такой хитрющий, презрительный и всезнающий взгляд. Сшивался ли Риджвик поблизости, когда впервые стали поступать письма из налогового бюро? Китон был в этом уверен. Сегодня же надо посмотреть трудовую книжку этого дистрофика.

А сам Пэнгборн? У него-то уж мозги наверняка на месте, и он терпеть не может Китона (Они все против него! Все его ненавидят), и у него большие связи в Августе. Он хорошо Их знает. Черт побери, он чуть не каждый день с Ними по телефону связывался. Телефонные счета, хоть он и звонил по служебным льготным тарифам, были колоссальные. А, может быть, они оба? Пэнгборн и Риджвик? "Робинзон Крузо и его верный друг Пятница", - прошептал себе под нос Китон и насмешливо хмыкнул. "Если это твоих рук дело, Пэнгборн, ты пожалеешь. А если у вас обоих руки не чисты, пожалеете оба". Он медленным движением стиснул кулаки. "Я не стану всю жизнь терпеть это издевательство".

Тщательно отполированные ногти впились в ладони. Но Китон не заметил, как из порезов показалась кровь. Может быть, Риджвик, может быть, Пэнгборн, или фригидная сука Мелисса Клатербак, городская казначейша, или Билл Фулертон, помощник городского головы (Китон был уверен, что Билл жаждет сесть на его место и не успокоится, пока не добьется своего)... А, может быть, и все вместе взятые. Все скопом.

Китон глубоко вздохнул и длинно выдохнул, образовав небольшой влажный и мутный кружок на оконном зарешеченном стекле. Вопрос заключался в другом - что по этому поводу он должен предпринять? Что он должен сделать за те пять дней, которые остались до 17 октября Ответ был прост: Китон не знал.

* * *

2

Детство и юность Дэнфорта Китона шли черно-белыми полосами, что наложило отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Окончив школу, он, четырнадцати лет от роду, поступил в колледж Касл-Рок и одновременно приступил к работе в частном агентстве по торговле автомобилями, принадлежавшем его семье. Он мыл витрины и надраивал до блеска образцы товаров. Агентство Китонов по торговле автомобилями Шевроле было одним из старейших в Новой Англии и финансовым фундаментом семьи, во всяком случае еще до недавнего времени.

В течение всех четырех лет учебы в колледже он был Умником для всех и каждого. Он посещал коммерческие курсы, учился на "хорошо" и "отлично," возглавлял студенческий совет и самостоятельно вел там почти всю работу, а потом поступил в Бизнес-школу в Бостоне. Там превзошел самого себя и окончил учебу на три семестра раньше положенного срока с красным дипломом. Но, вернувшись в Касл-Рок, он быстро понял, что период Умника подошел к концу.

Тем не менее все шло гладко до тех пор, пока они на пару со Стивом Фрейзером не съездили лет десять-девять назад в Люистон. Тогда и начались неприятности. С тех пор его тщательно располосованная жизнь стала терять свою стройность, и между черным и белым вкропился грязно-серый цвет.

Он никогда не играл - ни Умником в колледже Касл-Рок, ни Дэном в Бизнес-школе в Бостоне, ни мистером Китоном в агентстве Китон Шевроле и Городском Совете. И, насколько Китону было известно, азартными играми не увлекался никто в его семье. Он не помнил даже таких невинных развлечений, как расшибалочка. Не существовало никаких табу на этот счет, никаких Ни В Коем Случае, просто не играли и все. Китон ни разу в жизни не держал пари вплоть до той злополучной поездки в Люистон со Стивом Фрейзером. Никогда он не бился об заклад и не ощущал в этом необходимости. Бега в Люистоне оказались для Дэнфорта Китона началом конца.

Он тогда состоял в должности Третьего Члена Городской Управы. Стив Фрейзер, теперь уж лет пять как покойный, занимал пост городского головы. Китон и Фрейзер отправились в ревизионную поездку (Люистон всегда входил в число тех районов, которые подвергались ревизиям), прихватив с собой Бутча Недо, начальника Социальной Службы Округа, и Гарри Сэмуэльса, служившего в должности члена Городской Управы с тех пор, как себя помнил, и, по всей видимости, собиравшегося сойти в гроб прямо оттуда. Поездка была приурочена к собранию официальных представителей окружных администраций штата. Тема совещания - новые пункты законодательства по финансированию и расходам... и, конечно, именно финансирование и расходы стали основным несчастьем его последующей жизни. Без них он скорее всего копал бы себе могилу киркой и лопатой, а при наличии такой статьи дохода, как финансирование, он теперь мог надеяться на экскаватор.

Совещание было рассчитано на два дня. К вечеру первого Стив предложил выйти в город развлечься. Бутч и Гарри отказались. Китон тоже не горел желанием провести вечер с Фрейзером, старым толстым матерщинником, с салом вместо мозгов. И все-таки пошел. Он должен был пойти, даже если бы Стив предложил прогуляться по сточным канавам ада. В конце концов тот был Городским Головой, прямым начальством. Гарри Самуэльса вполне удовлетворит до конца дней простоять в очереди среди Вторых, Третьих и Четвертых Членов, Бутч Недо уже объявил об уходе в отставку по окончании срока, но Китон имел далекоидущие планы, а Стив Фрейзер, старый матерщинник или нет, был ключом к их достижению.

И они пошли. Сначала заглянули в Глушь. Над дверью гостеприимно светилась вывеска: У НАС В ГЛУШИ - ВЕСЕЛИСЬ ОТ ДУШИ. Фрейзер принял приглашение всерьез и веселился вовсю, накачиваясь виски с содовой в таком количестве, как будто не виски разбавляли содовой, а наоборот. Он свистом выражал одобрение стриптизу, хотя исполнительницы были по большей части старые, толстые и неповоротливые. Китону они все казались похожими на каменные глыбы. Он помнил, что заранее приготовился провести длинный и нудный вечер.

Но потом они пошли в Люистон на скачки, и все волшебным образом изменилось.

Они попали туда к началу пятого заезда, и Фрейзер потащил сопротивляющегося Китона к окошкам, где делались ставки, как тащит овчарка отбившегося от стада ягненка.

- Стив, я ничего в этом не понимаю...

- Это не имеет значения, - возбужденно тараторил Фрейзер, дыша в лицо Китону парами виски. - Нам сегодня должно повезти, Умник. Я чувствую.

Он не знал, как надо делать ставки, а беспрестанная болтовня Фрейзера мешала слушать то, что говорили другие игроки в очереди к двухдолларовому окошку.

Когда дошла его очередь, он сунул в окошко пятидолларовую банкноту и буркнул:

- Номер четыре.

- На победителя, на второе или на третье? - спросил кассир, но в этот момент Китон не смог ответить. За спиной кассира он увидел потрясающую сцену. Трое клерков пересчитывали и раскладывали по пачкам огромное количество банкнот. Таких денег Китону в жизни не приходилось видеть разом.

- На победителя, второе или третье? - нетерпеливо повторил кассир. - Поторопись, парень. Это тебе не публичная библиотека.

- На победителя, - сказал Китон. Он представления не имел, что значит "второе" и "третье", но зато прекрасно знал, что такое "победитель".

Кассир выдал ему билет и три доллара сдачи - один и два. Китон смотрев на двухдолларовую банкноту с огромным интересом. Он, безусловно, знал, что они существуют в природе, но сам никогда не видел. На ней был нарисован Томас Джефферсон. Интересной. Да-да, надо признать, все здесь было интересно - запах лошадей, кукурузных хлопьев, орехов; суетливая толпа; атмосфера нетерпеливого ожидания. Здесь кипела жизнь, на которую тут же, не колеблясь, отозвалась душа Китона. Он и раньше испытывал такую приподнятость духа, но никогда не встречался с ней вне собственных ощущений. Дэнфорт (Умник) Китон, который никогда и ни при каких обстоятельствах не чувствовал и не признавал себя, единственного и неповторимого, частью чего-то, попал теперь именно в такую обстановку и радовался этому...

- Тут будет повеселее, чем в Глуши, - сказал он подошедшему Фрейзеру.

- Да, бега - это вещь! Не сравнить, конечно, с чемпионатом по бейсболу, но тоже здорово, сам увидишь. Пошли, надо пристроиться к барьеру. На какую лошадь ты поставил?

Китон не помнил и заглянул в свой билет.

- Номер четыре.

- Второе или третье?

- Э-э-э, на победителя.

Фрейзер покачал головой, подмигнул дружелюбно и ободряюще потрепал Китона по плечу.

- Это ставка пропащая. Она пропащая всегда, даже если букмекеры говорят обратное. Но ничего, потом научишься.

Прозвучал гонг с таким громкоголосым БОМММ!, что Китон подскочил. Голос диктора объявил: "Старррт!" - И это раскатистое слово пронеслось по всем громкоговорителям. В ответ взревела публика, и Китон почувствовал, как по телу промчался электрический разряд, содрогнувший его. Копыта вытаптывали покрытые грязью дорожки. Фрейзер одной рукой схватил Китона за локоть, а второй стал расталкивать всех, кто мешал им пройти к барьеру. Они подошли туда, где до финиша оставалось не более двадцати ярдов.

Теперь диктор объявлял лошадей, участвовавших в забеге. Моя Девушка, номер семь, лидировала на первом круге, вторым шел номер восьмой. Распаханное Поле, и третьим - номер первый, Как Поживаешь. Номер четвертый носил имя Абсолют - глупейшее имя для пощади, какое когда-либо приходилось слышать Китону, и бежал он шестым. Но Китона это не тревожило. Он смотрел во все глаза на летящих лошадей, на их лоснящиеся под лучами прожекторов шкуры, на круглые пятна колес, сливавшиеся в единое целое с коляской на поворотах, на яркие шелковые комзолы жокеев.

На очередном повороте Распаханное Поле начал вытеснять Мою Девушку. Та сбилась с шага и пропустила приятеля вперед. В это время прибавят ходу и Абсолют. Китон заметил это еще до того, как объявил металлический голос диктора, и до того, как Фрейзер возбужденно схватил его за локоть и завопил на ухо:

- Это твоя лошадь. Умник! Твоя, смотри, у нее появился шанс!

Когда лошади вышли на прямую и полетели к тому месту, где стоял Фрейзер с Китоном, публика уже задыхалась от рева. По телу Китона снова пробежал электрический разряд, но на этот раз уже не искрой, а пламенем. И он тоже заревел. На следующий день он так охрип, что мог разговаривать лишь шепотом.

"Абсолют! - вопил он. - Давай, Абсолютик, скорее, беги! Давай же, тебе говорят, мешок с дерьмом!"

Фрейзер хохотал так, что слезы ручьем бежали у него по щекам "Мешок с д-дерьмом!" - заикаясь повторял он. "Надо же, вот так Умник!"

Но Китон его не слышал. Он пребывал в другом мире. Он посылал флюиды Абсолюту, телепатировал ему свои силы и волю к победе.

"Теперь впереди Распаханное Поле и Как Поживаешь, Как Поживаешь и Распаханное Поле", - распевал в репродукторах голос диктора. "Они выходят на последнюю восьмую мили, а Абсолют все набирает скорость".

Лошади приближались, поднимая тучи пыли. Абсолют несся, выгнув шею, вытянув вперед голову и перебирая ногами, как поршнями. Он обошел Как Поживаешь, а потом и Вспаханное Поле, который бежал, явно выбиваясь из сил, как раз мимо того места, где стояли Китон с Фрейзером. Уже оставив позади финишную линию, он продолжал нестись вперед все скорее и скорее.

Когда на табло высветились цифры, Китон спросил у Фрейзера, что они означают. Фрезейр взглянул на его билет, на табло, снова на билет и снова на табло и тихо присвистнул.

- Я вернул свои деньги? - взволнованно спросил Китон.

- Умник, ты вернул несколько больше. Абсолют шел один к тридцати.

К тому времени, когда поздно вечером они вышли с ипподрома, Китон выиграл более трехсот долларов. Вот так у него и родилась навязчивая идея.

* * *

3

Он снял с вешалки в углу кабинета пальто, надел его, подошел к двери и, взявшись за ручку, замер. Оглянулся. На стене напротив окна висело зеркало. Китон, долго раздумывая, смотрел на него, потом подошел. Он слышал, как Они используют зеркала - не вчера родился. Приблизив лицо к зеркальной поверхности и не обращая внимания на мертвенную бледность кожи и покрасневшие глаза, приставил к щекам с обеих сторон ладони, чтобы не мешал отсвет, и прищурился - нет ли на другой стороне камеры. Нет ли их.

Он не увидел ничего.

Через несколько секунд отступил назад, небрежно смахнул рукавом пальто образовавшееся на зеркале туманное пятно и вышел из кабинета. Ничего и никого. Это не значит, что Они не придут ночью и не заменят его зеркало на стекло с зеркальным напылением. Шпионство - основное занятие Преследователей. Отныне ему придется каждый день проверять зеркало.

"И я не забуду, - сообщил он пустынной лестнице. - Не забуду. Можете не сомневаться".

Эдди Уорбертон мел вестибюль и не поднял головы, когда Китон выходил на улицу.

Его машина стояла с обратной стороны здания, но ему не хотелось теперь садиться за руль. Не то настроение. В таком состоянии того и гляди продырявишь витрину какого-нибудь магазина своим "кадиллаком". Не осознал он и того, что направляется в обратную сторону от дома. Была четверть восьмого субботнего утра, и он оказался единственным прохожим небольшого делового района Касл-Рок.

Он мысленно вернулся к тому первому вечеру на ипподроме в Люистоне. Казалось, поражение ему не суждено, он не сделал ни единой ошибки. Стив Фрейзер проиграл тридцать долларов и заявил, что уходит после девятого заезда. Китон сказал, что, пожалуй, задержится. Он почти не видел Фрейзера и едва ли заметил, как тот ушел. Только подумал, как хорошо, что никто не стоит рядом и не нудит: Умник - то. Умник - се. Он терпеть не мог своего прозвища, и Стив, безусловно, это знал, поэтому твердил все время.

На следующей неделе он приехал уже один и проиграл на шестьдесят долларов больше того, что выиграл впервые. Но это на него не произвело впечатления. Хотя он и вспоминал кипы денег, которые видел во время первого посещения, но дело было не в деньгах, не только в них, во всяком случае. Деньги были всего-навсего символом, который ты уносил с собой, символ того, что ты был здесь, был частью этого грандиозного представления Больше всего его увлекало возбуждение, появлявшееся сразу при звуке гонга, когда раскрывались с сочным скрипом ворота и диктор объявлял: "Старррт!" Его вдохновлял рев толпы, когда лошади заходили на третий круг, мчались на свои дьявольские перегонки и безумный вой трибун, когда шел круг четвертый и финишная прямая. Это была жизнь, о, это была настоящая жизнь! Это была такая жизнь... можно сказать, даже опасная.

Китон решил покончить с этим. Его собственный жизненный курс был тщательно выверен. Он собирался занять должность городского головы, как только Стив Фрейзер даст слабинку, а еще лет через пять-шесть перейти прямехонько в Палату Представителей. А потом, кто знает? Правительственный кабинет не так уж недосягаем для человека честолюбивого, способного и здравомыслящего.

Вот где таилась основная беда ипподрома Он понял это не сразу, но все же понял. Ипподром был местом, где люди платили деньги, брали билет и... теряли здравый смысл. Китон в собственной семье насмотрелся безумств и теперь не слишком хорошо себя чувствовал от перспективы, предлагаемой ипподромом. Это была глубокая яма со скользкими краями, западня, мышеловка, заряженный пистолет со снятым предохранителем. Появившись там, он не мог себя заставить уйти, пока не закончится последний заезд. Он знал это. Уже пытался. Однажды дошел почти до самых турникетов на выходе, как нечто в самой глубине сознания, сильное, властное, непреодолимое и подлое одержало верх и повернуло его обратно. Китон боялся окончательно разбудить эту гнусную рептилию. Уж лучше пусть дремлет.

Так он жил три года. Затем в 1984 году Стив Фрейзер ушел в отставку, и Китон занял его место. Вот тогда и начались истинные несчастья.

Он отправился на ипподром, чтобы отпраздновать свою победу, но остановиться в праздновании вовремя не смог. Задержавшись у двухдолларового окошка, махнул на него рукой, приостановился у пятидолларового, но ненадолго, и направился к десятидолларовому. В тот вечер он проиграл сто шестьдесят долларов (больше, чем то, на что рассчитывал - жене на следующий день сказал, что проиграл сорок - но не более того, что мог себе позволить. Вовсе нет.

Вернувшись через неделю для того, чтобы отыграться и свести концы с концами, почти этого добился. Но почти!

Ах, это каверзное слово - почти. Так же как он, почти дошел до выхода с ипподрома. Еще неделю спустя он проиграл двести десять долларов. Подобная брешь в семейном бюджете не ускользнула бы от внимания Миртл. Поэтому он позаимствовал небольшую сумму из городской казны, чтобы покрыть семейную недостачу. Всего сто долларов. Ерунда.

А потом все покатилось. Стены ямы покрылись скользкой грязью и выбраться из нее, коль уж попал, не представлялось возможным. Это был приговор. Ты мог карабкаться, изо всех сил цепляясь зубами и ломая ногти, но добивался лишь того, что падение замедлялось, а агония затягивалась, усугубляя муки.

Лето 1989 года стало таким периодом, который окончательно замуровал выход из лабиринта. Летом бега работали ежевечерне, и Китон занимал свое место у барьера всю вторую половину июля и август. Миртл поначалу решила, что Китон использует бега в качестве отговорки, а на самом деле завел себе другую женщину. Вот смеху-то! У Дэнфорта не встало бы, если бы сама Диана сошла с небес в распахнутой тоге и с табличкой на шее: "Трахни меня, Дэнфорт". Одна мысль о том, насколько глубоко он залез в государственную казну, заставила его несчастный стручок сморщиться до размера карандашного грифеля.

Когда Миртл в конце концов выяснила, что причиной отсутствия мужа действительно являются бега, она вздохнула с облегчением. Во-первых, его отсутствие освобождало дом от назойливого тирана, коим являлся Китон в халате и шлепанцах, а, во-вторых, денег он проигрывал не слишком много, как решила Миртл, проверяя чековые книжки. Просто Дэнфорт, наконец, в солидном возрасте нашел себя хобби.

Всего лишь лошадиные бега, вспоминал Китон, шагая по Мейн Стрит, руки глубоко в карманах пальто. Он издал короткий, но диковатый смешок, который наверняка заставил бы прохожих, если бы таковые имелись, повернуть головы. Миртл тщательно следила за расходами. Мысль, что Дэнфорт мог посягнуть на их долгосрочный вклад, то есть накопления всей совместной жизни, ей даже в голову не приходила. Как и то, что агентство Китон Шевроле находится на грани краха, поскольку оно было собственностью одного Дэнфорта. Она проверяла чековые книжки и расходные счета. Она была общественным ревизором.

Когда речь идет о растрате, общественный ревизор может оказать даже большую услугу, чем... но сколько веревочка не вейся, конец у нее есть. Конец веревочки, принадлежавшей Китону, показался осенью 199 0года. Он собрал все свои силы и мужество для последнего рывка. И по закромам поскреб, в расчете окупить все на очередных бегах. Он даже букмекера нашел, который помог ему сделать такую ставку, каких не знал ипподром.

Но Фортуна и на этот раз отвернулась от него. И после этого, нынешним летом. Преследователи окончательно распоясались. Раньше они всего лишь играли с ним в кошки-мышки, а теперь замышляли настоящее убийство, и День Возмездия был не за горами - 17 октября.

Я Им не дамся, думал Китон, со мной еще не все кончено. У меня еще имеется в запасе пара козырей.

Но вся беда была в том, что он сам не знал, что это за козыри.

Не дрейфь, выход всегда найдется. Всегда най...

На этом его мысль оборвалась. Он стоял у магазина Нужные Вещи и то, что видел в витрине, затмило все остальное.

Это была прямоугольная, очень красочная коробка с картинкой на крышке. Детская игра, предположил Китон. Но детская - не детская, эта игра была связана с лошадьми, и он мог поклясться, что на картинке с двумя лошадьми, несущимися во весь опор бок о бок, был изображен ипподром в Люистоне. Если там на заднем плане нарисована не главная трибуна, то тогда он сам - обезьяна. Игра называлась ВЫИГРЫШНЫЙ БИЛЕТ.

Китон несколько минут стоял перед витриной, словно загипнотизированный, как ребенок в магазине игрушек перед электрической железной дорогой. А потом медленно шагнул под зеленый навес, чтобы проверить - работает ли магазин в субботу. На двери висела одна единственная табличка и на табличке, вполне естественно, было написано ОТКРЫТО.

Китон разглядывал ее и думал, как когда-то Брайан Раск, что табличку оставили висеть с вечера по забывчивости. Магазины, расположенные на центральной улице Касл-Рок, в семь часов утра не открываются, тем более, если это утро субботнее. И все-таки он взялся за ручку. Она легко повернулась.

Как только он открыл дверь, над головой пропел серебряный колокольчик.

* * *

4

- Это не совсем игра, - пять минут спустя говорил Лилэнд Гонт. - Вы ошиблись.

Китон сидел в плюшевом кресле с высокой спинкой, на котором до него сиживали Нетти Кобб, Синди Роуз Мартин, Эдди Уорбертон, Эверетт Френкель, Майра Иванс и многие другие жители города. Он пил прекрасный ямайский кофе. Гонт, оказавшись чертовски милым и гостеприимным хозяином, настоял на этом. Теперь он, перегнувшись, доставал с витрины коробку. Он был одет в винного цвета смокинг и причесан волосок к волоску, что казалось удивительным ранним утром. Но он заранее объяснил, что частенько открывает магазин во внеурочные часы, поскольку страдает бессонницей.

- Еще смолоду, - добавил он, небрежно махнув рукой. - А это было давным-давно. - Он выглядел свежим как огурчик, если бы не глаза настолько красные, что этот цвет казался натуральным.

Достав коробку, он поставил ее на небольшой столик рядом с Китоном.

- Я обратил внимание на коробку, - сказал Китон. - Похоже, там нарисован ипподром в Люистоне. Я изредка туда заглядываю.

- Любите риск? - спросил Гонт с улыбкой. Китон уже собирался отрицать, что когда-либо делал ставки, но передумал. Улыбка хозяина магазина была не просто дружеская, она была понимающая, сочувствующая, и ему показалось, что он имеет дело с товарищем по несчастью. И тогда он понял, до какого состояния психической неуравновешенности дошел, если, пожав руку этому милому человеку при встрече, ощутил внезапное и глубокое отвращение, спазмом содрогнувшее все его существо. В тот момент ему показалось, что он наконец отыскал своего Главного Преследователя. Надо держать себя в руках, так недолго и вовсе спятить.

- Поигрываю, - признался он.

- К сожалению, не могу не сказать того же о себе, - он смотрел своими воспаленными глазами прямо в глаза Китону, и на мгновение показалось, между ними возникло взаимопонимание... А, может быть, только показалось... - Я играл на всех ипподромах от Атлантического до Тихого Океанов и уверен, что на картинке нарисован ипподром Лонгэйкр Парк в Сан Диего. Бывший, правда, теперь там ведется жилищное строительство.

- А-а-а, - протянул Китон.

- И все же позвольте мне показать эту штуковину. Она весьма любопытна. - Он снял крышку и аккуратно вынул из коробки жестяную модель ипподрома на платформе приблизительно три фута в длину и полтора в ширину. Все это походило на игрушки, которыми в детстве развлекался Китон, японские, дешевые, появившиеся в продаже после войны. Это была точная копия беговой дорожки, рассчитанной на двухмильный пробег. Вдоль нее шли восемь узких прорезей, а в самом начале, у стартовой линии, стояли восемь маленьких оловянных лошадок. Каждая стояла на подставке, припаянной к животу, а другим концом погруженной в прорезь.

- Ух ты, - сказал Китон и улыбнулся. Улыбнулся впервые за долгое время, а восклицание самому показалось странным и неуместным.

- То ли еще будет, как говорят, - с ответной улыбкой пообещал Гонт. - Эта штучка изготовлена в период от 1930 до 35 года, настоящая реликвия. Но в те времена она была не просто игрушкой для любителей бегов.

- Нет?

- Нет. Вам известно, что такое спиритизм?

- Конечно. Задаешь вопросы, некой поверхности, например, столешнице, а она, как предполагается, отвечает голосами вызванных с того света духов.

- Точно. Так вот, в годы Депрессии игроки верили, будто платформа Выигрышного Билета такая спиритическая поверхность, - Гонт снова с улыбкой заглянул в глаза Китона, и тот неожиданно обнаружил, что не в силах отвести взгляд, как когда-то не в силах был уйти с ипподрома, хоть и пытался. - Глупо, правда?

- Да, - ответил Китон, но глупостью это ему вовсе не показалось. Напротив, показалось вполне... вполне... Вполне естественным. Гонт пошарил в коробке и выудил оттуда маленький ключик.

- Каждый раз побеждает новая лошадь. Там внутри расположен какой-то редкостный механизм. Очень сложный, как мне кажется, но безотказно действующий. Теперь смотрите.

Он вставил ключ в боковое отверстие платформы, на которой стояли лошади, и повернул. Послышался легкий скрежет - звук вполне обыденный для заводного механизма. Когда ключ застопорился, Гонт его вынул.

- На кого ставите? - спросил он.

- Номер пять, - Китон подался вперед и почувствовал знакомый возбужденный стук собственного сердца. Глупо, конечно, - и очередной признак болезненно-необратимой страсти - но ощущение в точности копировало то, что возникало на настоящем ипподроме.

- Ладно. Я ставлю на шестую, - сказал Гонт. - Может быть, мы для интереса сделаем небольшую ставку?

- Конечно. Сколько?

- Не деньгами. Времена моих денежных ставок давно кончились, мистер Китон. И, кстати, они менее всего интересны. Скажем так: если ваша лошадь придет первой, я вам делаю небольшое одолжение. По вашему выбору. Если моя - то же самое делаете вы.

- А если выиграет другая - все ставки биты?

- Верно. Готовы?

- Готов, - коротко ответил Китон и напряженно подался еще ближе к импровизированному ипподрому. Стиснутые ладони он крепко зажал между толстых колен. У стартовой линии располагался небольшой рычажок.

- Старт, - тихо произнес Гонт и нажал его.

Заработал механизм, расположенный под платформой, и лошади двинулись вперед, следуя своему предопределенному курсу. Поначалу они шли медленно, дергаясь в пазах, застревая и вырываясь вперед резкими рывками, когда какая-то пружина, а, может быть, и целый комплект пружин, срабатывал в механизме, но по мере того, как они приближались к первому повороту, скорость движения увеличивалась.

Лидировала лошадь под номером два, за ней следовала седьмая, остальные шли вровень друг с другом позади.

- Давай, пятая, - шептал Китон. - Давай скорее, мешок с дерьмом.

Как будто послушавшись, маленький кусочек олова стал отрываться от своего стада и на полпути к повороту догнал седьмую. Шестая - лошадь Гонта - тоже прибавила прыти.

Выигрышный Билет скрежетал и вибрировал на маленьком столике. Лицо Китона нависло над ним как огромная полная луна. Капля пота упала на жокея третьей лошадки. Если бы он был живой, потонул бы вместе со своей коляской.

На третьем повороте седьмая сделала рывок и обошла вторую, но пятая шла за ней по пятам, и шестая от нее не отставала. Все четыре сделали поворот голова к голове, далеко оставив позади остальных и трясясь, как в лихорадке, в своих пазах.

- Вперед, вперед, сучье отродье, - завопил Китон. Он напрочь забыл, что это всего лишь кусочки олова, искусно вылепленные под настоящих лошадей. Он забыл, что находится в магазине человека, которого впервые видит. Родилось знакомое до боли возбуждение. И оно сотрясало его как терьер трясет крысу. - Давай! Вперед! Рви! Жми!

И вот пятая догоняет лидирующую и выходит вперед. Лошадь Гонта бежала у нее во фланге, когда она пересекла финишную линию.

Механизм продолжал работать, но все лошади возвращались к стартовой линии, и Гонт пальцем подталкивал отстающих.

- Ну и ну! - вырвалось у Китона вместе с выдохом, и он утер взмокший лоб. Он страшно устал, но, как ни странно, чувствовал себя гораздо лучше, чем все последнее, долгое время. - Это было здорово.

- Да, ничего не скажешь! - согласился Гонт. - Умели делать в старые времена.

- Точно.

- Кажется, я вам должен, мистер Китон.

- Э-э-э, забудьте, это ведь просто шутка.

- Нив коем случае. Джентльмен всегда платит долги. Дайте мне знать за день-два до того, как наступит час расплаты с маркером, как говорится. Час расплаты с маркером.

Эта поговорка вновь взвалила на него все беды. Его маркер у Них в руках. У Них. В четверг Они созовут к себе всех маркеров... и что тогда? Что тогда?

Перед глазами у Китона плясали заголовки на газетных полосах.

- Хотите знать, как заядлые игроки тридцатых годов использовали эту игрушку? - спросил Гонт.

- Конечно, - рассеянно ответил Китон, но на самом деле ему было все равно, пока... пока он не взглянул вверх. Встретившись с настойчивым проникающим взором Гонта, он снова вспомнил свои ощущения, столь похожие на те, что возникали на ипподроме.

- Так вот, - сказал Гонт. - Они брали свежий номер газеты "Бега" и прокатывали все заезды, один за другим. Прямо на этой платформе. Каждой лошади присваивали имя той, которую упоминали в газете, дотрагивались до нее, знаете ли, и произносили имя вслух, заводили игрушку и... вперед. Прогоняли таким образом все заезды до единого - восемь, десять, двенадцать. А потом отправлялись на бега и ставили на выигрывших лошадей.

- И срабатывало? - спросил Китон. Ему казалось, что собственный голос доносится откуда-то издалека. А еще казалось, что он плавает во взгляде Гонта. Плавает на красной волне. Ощущение было странное, но очень приятное.

- Представьте себе - да. Наверняка совпадения и все-таки... Хотите приобрести игрушку и попробовать?

- Да, - твердо произнес Китон.

- Вы человек, которому необходим Выигрышный Билет, правда, Дэнфорт?

- И не один. Мне необходима целая пачка. Сколько?

Лилэнд Гонт рассмеялся.

- О нет, вы меня не поймаете. Я не забыл, что ваш должник. Вот что - откройте бумажник и достаньте оттуда первую попавшуюся банкноту. Уверен, что она окажется именно той, что надо.

Не сводя глаз с лица Гонта, Китон раскрыл бумажник и выудил оттуда банкноту... безусловно, ту, на которой был нарисован Томас Джефферсон. Ту самую, которая повергла его в пучину бед.

* * *

5

Банкнота исчезла в руке Гонта, словно по мановению волшебства.

- И еще кое-что, - сказал он.

- Что?

Гонт склонился к Китону, заглянул ему в глаза и дотронулся до его колена.

- Мистер Китон, вы знаете о... Них?

У Китона перехватило дыхание, как у человека, которому приснился страшный сон.

- Да, - прошептал он. - О, Господи, да!

- Этот город полон Ими, - продолжал Гонт доверительным тоном. - Просто пропитан. Я всего несколько дней как открыл магазин, а уже это понял. Мне кажется Они будут охотиться за мной. Не кажется, а уверен. И мне может понадобиться ваша помощь.

- Да, - сказал Китон уже гораздо тверже и уверенней. - Вы можете полностью на меня рассчитывать.

- Вы, конечно, только что со мной познакомились и совсем меня не знаете...

Китон, которому уже казалось, что Гонт его самый близкий друг, какой у него когда-либо появлялся за последние десять лет, хотел было возразить, но Гонт поднял руку и протест застрял у Китона в глотке.

- ... и вы не имеете представления, что за вещь я вам продал, сработает ли она или окажется всего лишь очередным крушением надежд... мечтой, превращающейся временами в ночной кошмар. Уверен, что вы во все это поверили, у меня дар убеждения, если позволено так говорить о себе самом. Но я рассчитываю на удовлетворенных покупателей, мистер Китон, и только на них. Я работаю в этой сфере уже многие годы и построил свою репутацию на удовлетворенных покупателях. Так что берите игрушку. Если она сработает - прекрасно. Если нет - отдайте Армии Спасения или выбросите на свалку. Сколько вы задолжали? Несколько долларов?

- Несколько долларов, - словно во сне откликнулся Китон.

- Так вот, если игрушка поможет, и вы облегчите душу, избавившись от мерзких финансовых проблем, приходите ко мне. Мы посидим, выпьем кофе, как сегодня и поговорим... о Них.

- Все зашло слишком далеко, чтобы просто вернуть деньги, - Китон разговаривал, как разговаривает человек во сне. - Слишком много накопилось дерьма, чтобы я смог его ликвидировать за пять дней.

- За пять дней может многое измениться, - задумчиво проговорил Гонт. Он поднялся на ноги, двигаясь с удивительной грацией. - У вас впереди трудный день... и у меня тоже.

- А Они? - встревожился Китон. - Как Же Они?

Гонт положил свою длинную ладонь на плечо Китону и даже в том отрешенном состоянии, в котором он пребывал в тот момент, Дэнфорт почувствовал, как от омерзения его кишки стянулись в тугой комок.

- Я позабочусь о Них позднее, - сказал он. - Пусть вас ничто не тревожит.

* * *

6

- Джон! - воскликнул Алан, увидев, как в кабинет вошел Джон Лапонт. - Рад тебя видеть!

В субботнее утро, в половине одиннадцатого. Контора шерифа была безлюдна. Норрис отправился куда-то рыбачить, а Ситон Томас поехал в Сэнфорд навестить двух своих сестриц - старых дев. Шейла Брайам находилась в приходе собора Царицы Святой Водицы, помогала своему брату стряпать очередное письмо в газету, объясняющее безвредную сущность Казино Найт. Отец Брайам также намеревался в этом письме доказать, что Вильям Роуз глуп, как навозный жук. Конечно, так впрямую выразиться было невозможно, к сожалению, тем более в печатном органе, но Отец Брайам и сестра Шейла старались изо всех сил выразиться как можно точнее. Энди Клаттербак пребывал где-то по воле долга, на дежурстве, как предполагал Алан, но с тех пор как час назад он появился в конторе, Энди еще не звонил. До тех пор, пока не объявился Джон, во всей конторе кроме Алана, находился только Эдди Уорбертон - возился с охладителем воды в углу.

- Как дела, приятель? - спросил Джон, присев на край стола.

- В субботу утром? Какие могут быть особые дела? Зато смотри сюда, - он расстегнул правый манжет своей форменной блузы и закатал рукав. - Следи за рукой, - сказал он.

- Угу, - промычал в ответ Джон, достал из кармана пластинку фруктовой жвачки, сорвал обертку и засунул жвачку в рот.

Алан продемонстрировал раскрытую ладонь правой руки, повернул ее, показав тыльную сторону, и сжал руку в кулак. Затем он сунул в кулак указательный палец и вытащил оттуда уголок шелкового платка. Сдвинув брови домиком, он посмотрел на Джона.

- Неплохо, правда?

- Если это платок Шейлы, она будет не слишком довольна, обнаружив, что он измят и пропах твоим потом. - Джон остался более чем равнодушен к продемонстрированному чуду.

- Я не виноват, что она оставила его на столе, - сказал Алан - и, кстати, от волшебников потом не воняет. А теперь - абракадабра! - Он вытащил платок из кулака полностью и подбросил его в воздух театральным жестом. Тот поплавал некоторое время в воздухе и опустился на пишущую машинку Норриса, словно яркая бабочка. Алан посмотрел на Джона и вздохнул. - Не слишком впечатляюще, да?

- Выполнено вполне профессионально, но трюк старый, и я его уже видел неоднократно. Раз, наверное, тридцать - сорок.

- А ты как думаешь, Эдди? - окликнул Алан. - Неплохо для провинциального полицейского?

Эдди даже не оглянулся из своего угла. Он был занят, переливая из кувшина воду в охладитель.

- Не видел, босс, простите.

- Вы оба безнадежны, - заявил Алан. - Но я теперь работаю над усложнением трюка, Джон, обещаю, что ты клюнешь.

- Угу, Алан, ты все еще хочешь, чтобы я проверил туалеты в том новом ресторане на Ривер Роуд?

- Все еще хочу.

- Ну почему мне всегда достается такое дерьмо? Почему Норрис не может...

- Норрис пронюхал все сортиры в Хэппи Трейлз Кэмпграундв июле и августе, - перебил Алан. - В июне этим занимался я. Перестань канючить, Джонни, очередь твоя. И не забудь взять пробу воды. Захвати с собой пару специальных пакетов, которые прислали из Августы. В шкафу в коридоре еще осталась пачка. Кажется, я видел их за коробкой с нориссовыми любимыми замазками.

- Ладно, - сказал Джон. - Ты их получишь. Но на тот случай, если ты опять сочтешь, что я канючу, должен заметить: проверка воды в сортире на предмет глистов входит в прямую обязанность хозяина ресторана. Я специально интересовался.

- Конечно, - согласился Алан. - Но поговаривают, что Тимми Гэнон ошивается поблизости. Тебе это что-нибудь говорит, Джимми?

- Это говорит мне, что я не куплю гамбургер в Риверсайд ББК Делиш, даже если буду помирать с голодухи.

- Умница? - воскликнул Алан, встал и похлопал Джона по плечу. - Мне кажется, мы успеем удалить этого сукиного сына от дел прежде, чем в нашем городе станет катастрофически уменьшаться количество бездомных собак и кошек.

- Это будет нелегко, Алан.

- Ерунда, не забывай, мы имеем дело с Тимми Гэноном. Возьми сегодня пробы воды, и я отправлю их в Центральную эпидемстанцию в Августе еще до вечера.

- А утром, что собираешься делать?

Алан опустил рукав и застегнул манжет.

- Прямо сейчас я отправляюсь в Нужные Вещи. Хочу познакомиться с мистером Лилэндом Гонтом. Он произвел неизгладимое впечатление на Полли, и по тем разговорам, которые ведутся в городе, можно понять, что и другие не остались равнодушными. Ты с ним знаком?

- Нет еще, - ответил Джон. Они направились к выходу.. - Правда, я несколько раз проходил мимо магазина. Довольно занятные вещицы выставлены в витрине.

Они прошли мимо Эдди, который теперь полировал стеклянный стакан охладителя тряпкой, выудив ее из кармана. Он не взглянул на Алана и Джона, когда они проходили мимо, казалось, полностью погруженный в собственные размышления. Но как только за ними закрылась дверь, он поспешил в диспетчерскую и снял телефонную трубку.

* * *

7

- Хорошо... да... да... я понял.

Лилэнд Гонт стоял у кассового аппарата, прижав к уху трубку радиотелефона. Губы его искривила улыбка, тонкая, как молодой месяц.

- Спасибо, Эдди. Большое спасибо.

Гонт направился к шторе, которая отделяла торговый зал магазина от остального помещения. Он заглянул за штору, нагнулся и вышел оттуда с табличкой в руках.

- Вы можете идти домой, Эдди. Да... можете не сомневаться... Я не забуду. Я никогда не забываю людей, которые оказали мне услугу. И поэтому не люблю, когда мне об этом напоминают. До свидания.

Он нажал кнопку с надписью КОНЕЦ, не дожидаясь ответа, задвинул антенну и положил трубку в карман смокинга. И снова дверь магазина затянули шторы. Гонт просунул руку между шторой и стеклом и снял табличку ОТКРЫТО, заменив ее на ту, которую держал в руке.

А потом стал ждать у витрины появления Пэнгборна. Алан некоторое время разглядывал витрину, за которой стоял Гонт, даже ладони приставил щитом к глазам с обеих сторон и носом к стеклу прижался. Несмотря на то, что шериф стоял прямо напротив Гонта, смотревшего на него в упор, сложив на груди руки, он его не видел.

Мистеру Гонту с первого взгляда не понравилось лицо шерифа. Это его не удивило. Он читал по лицам не хуже, чем запоминал их, а на этом лице красовалась надпись заглавными буквами, и надпись эта ничего хорошего не обещала, более того, она предвещала опасность.

Внезапно лицо Пэнгборна изменилось. Насмешливый рот вытянулся в прямую узкую линию, зрачки слегка расширились. Гонта охватило почти незнакомое доселе чувство страха. Он видит меня? - подумал Гонт, хотя понимал, что это невозможно. Шериф отступил на шаг... и рассмеялся. Гонт, конечно, сразу понял, что произошло, но это не помогло ему сменить гнев на милость и ни на йоту не рассеяло неприязненного отношения к Алану.

- Убирайся отсюда, шериф, - прошептал он. - Убирайся и оставь меня в покое.

* * *

8

Алан довольно долго стоял у витрины. Он пытался понять, вокруг чего поднялся такой шум. Вчера вечером, прежде чем отправиться к Полли, он разговаривал по телефону с Розали Дрейк, и та, захлебываясь от восторга, готова была сравнить Нужные Вещие североамериканским вариантом Тиффани. Но фарфоровый сервиз в витрине не представлял из себя ничего такого, чтобы надо было вскакивать с постели посреди ночи и делиться впечатлениями с матерью в срочном письме. Качество вполне годное, чтобы выставить товар на распродажу. Некоторые тарелки выщерблены, а через все дно одной тянулась паутинная трещина

Хотя, кто знает, думал Алан, может быть этому фарфору тысяча лет, а мне, неучу, и невдомек.

Он прижался носом к стеклу, приставил с обеих сторон ладони, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри, но так ничего и не увидел - свет погашен, в помещении ни души. Но вдруг ему показалось, что нечто, расплывчатое и невещественное стоит, за стеклом и рассматривает его с пристальным интересом. Он отступил на шаг и тогда понял, что его испугало собственное отражение. Алан рассмеялся, несколько растерянный такой ошибкой.

Он подошел к двери. Шторы опущены, к стеклу прикреплена на присоске табличка с написанным от руки текстом:

УЕХАЛ В ПОРТЛЕНД ПОЛУЧАТЬ НОВЫЙ ТОВАР.
ИЗВИНИТЕ ЗА ВНЕУРОЧНЫЙ ПЕРЕРЫВ.
МИЛОСТИ ПРОШУ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ

Алан достал из заднего кармана брюк бумажник, оттуда - визитную карточку и набросал записку:

"Уважаемый мистер Гонт!
Я приходил в субботу утром, чтобы познакомиться и приветствовать Вас в нашем городе. Жаль, что не застал. Надеюсь, вам пришелся по душе Касл-Рок. Зайду снова в понедельник. Может быть, мы выпьем по чашке кофе. Если вам понадобится моя помощь, номера телефонов, домашний и служебный, на обратной стороне визитки.
Алан Пэнгборн."

Он наклонился, подсунул карточку под дверь и выпрямился. Еще раз взглянув на витрину, подумал: кому может понадобиться этот некондиционный сервиз? И вдруг у него возникло странное ощущение, что за ним наблюдают. Алан оглянулся и увидел никого иного как Лестера Пратта. Лестер приклеивал очередной идиотский плакат на телефонную будку и вовсе не смотрел в его сторону. Алан пожал плечами и пошел по Мейн Стрит в направлении к Муниципалитету. В понедельник у него будет достаточно времени, чтобы встретиться с Лилэндом Гонтом, понедельник самый удобный для этого день.

* * *

9

Мистер Гонт смотрел вслед Алану, пока тот не скрылся из виду и тогда достал из-под двери карточку. Прочитав ее с обеих сторон, он улыбнулся. Шериф собирается зайти в понедельник? Ну что ж, превосходно. Мистер Гонт предполагает, что к понедельнику у шерифа появятся в Касл-Рок другие, не менее важные дела. Мистеру Гонту приходилось встречать людей, подобных шерифу Пэнгборну, таких, от которых следовало держаться подальше, Пока организуешь свой бизнес и набираешь клиентуру. Люди, подобные шерифу Пэнгборну, слишком уж прозорливы.

- Что-то случилось с тобой, шериф, - сказал вслух Гонт. - Нечто такое, что сделало тебя опаснее, чем ты есть на самом деле. Это написано у тебя на лице. Что же именно, хотелось бы мне знать. Что-то, что ты сделал или что видел, а, может быть, и то и другое?

Гонт смотрел на улицу, и губы постепенно расползались, обнажая желтые кривые зубы. Он говорил тихо, спокойно так, как разговаривает человек, ставший давно своим собственным наилучшим собеседником.

- Я уже понял, что ты фокусник, мой дорогой служивый, любишь демонстрировать забавные трюки. Так я научу тебя нескольким новым, прежде чем покину этот город. Уверен, они покажутся тебе занимательными.

Он стиснул руку с карточкой Алана в кулак, смяв ее, и тогда между указательным и средним пальцами вырвался язычок синего пламени. Он разжал пальцы и, хотя с ладони еще поднимались струйки дыма, никаких других следов карточки там не осталось, даже горстки пепла.

- Абракадабра, - шепотом произнес мистер Гонт.

* * *

10

Миртл Китон в третий раз за день подошла к кабинету мужа и прислушалась. Когда она проснулась сегодня в девять часов утра, он уже был там, за запертой дверью. Она спросила, не хочет ли он есть, но он ответил глухим голосом, чтобы она уходила, не мешала, он занят.

Она уже приготовилась постучать... и замерла. Насторожилась. Из-за двери доносились скрежещущие, дребезжащие звуки, похожие на те, которые издавали старинные часы с кукушкой, принадлежавшие матери Миртл, в последнюю неделю своего существования, прежде чем испортиться окончательно. И все же она осторожно постучала.

- Дэнфорт?

- Убирайся! - голос у него был взволнованный, но Миртл не взялась бы утверждать, чего в нем было больше - беспокойства или страха.

- Дэнфорт, с тобой все в порядке?

- Да, черт побери! Уходи, говорят тебе. Я скоро выйду.

Скрежет и дребезжание. Дребезжание и скрежет. Как будто в миксер попал песок. Звуки ее пугали. Она боялась, как бы с Дэнфортом не случился удар. Он очень странно себя вел в последнее время.

- Дэнфорт, хочешь, я схожу в булочную и куплю ватрушек?

- Да! - завопил он. - Да! Да! Ватрушек! Туалетную бумагу! Все, что угодно! Иди, куда угодно! Только оставь меня в покое!

Она постояла еще некоторое время, теряясь в догадках. Хотела снова постучать, но передумала. Она уже не была уверена в том, что желает знать, чем занимается за закрытой дверью Дэнфорт. Она не была уверена в том, что вообще хочет, чтобы он эту дверь открыл.

Надев туфли и теплое осеннее пальто - было солнечно, но зябко - Миртл пошла к машине. Поехала в загородную пекарню и взяла там полдюжины ватрушек, глазированных по ее заказу медом, и кокосовые орехи в шоколаде для Дэнфорта. Миртл надеялась, что конфеты помогут ему расслабиться. Они всегда помогали расслабиться ему.

На обратном пути она собиралась заглянуть в витрину Нужных Вещей. То, что она там увидела, заставило ее ударить резко по тормозам. Если бы в этот момент кто-нибудь за ней ехал, не избежать аварии,

В витрине была выставлена потрясающая кукла. Шторы, конечно, были уже снова подняты, а табличка на двери, без всякого сомнения, провозглашала: ОТКРЫТО.

Еще бы! Как могло быть иначе?!

* * *

11

Полли Чалмерс проводила субботний день в совершенно не свойственной ей манере: в безделии.

Она сидела у окна в плетеной качалке и, сложив руки на коленях, смотрела на улицу. Алан, перед тем как отправиться на дежурство, звонил, рассказал, что заходил в Нужные Вещи и не застал мистер Гонта, спросил, как она себя чувствует и не нужно ли ей что-нибудь. Она ответила, что чувствует себя хорошо, что ей абсолютно ничего не нужно, спасибо. Оба заявления были ложью; чувствовала она себя неважно и нужно ей было многое. Прежде всего, лекарство от артрита.

Нет, Полли, прежде всего тебе нужно мужество. Ровно столько, чтобы подойти к любимому мужчине и сказать: Алан, я скрывала правду о том, что произошло со мной в годы, проведенные вне Касл-Рок, я лгала тебе о том, что в действительности произошло с моим сыном. Теперь я хочу перед тобой извиниться и рассказать все, как есть.

Все казалось очень простым, когда разговаривала сама с собой. Труднее становилось, когда надо было смотреть любимому в глаза или когда пыталась подобрать ключ, который откроет сердце, не разорвав его в клочки, болезненные кровоточащие клочки.

Боль и ложь. Ложь и боль. Два обстоятельства, которые в последнее время заполонили жизнь. Как ты себя чувствуешь сегодня, Полли? Прекрасно, Алан. Прекрасно.

На самом деле она пребывала в страхе. Не то, чтобы руки донимали в тот самый момент: она скорее желала, чтобы начали донимать. Боль, как бы ужасна она ни была сама по себе, не столь мучительна, как ожидание ее.

Сразу после полудня она ощутила теплое покалывание в пальцах, почти вибрацию. Вокруг суставов образовались горячие кольца и в основании большого пальца тоже. Покалывание медленно, кругами подбиралось к основаниям ногтей. У нее уже дважды было подобное, и она знала, что это значит. Приближалось то, что тетя Бетти, страдавшая той же болезнью, называла тяжелым приступом. "Когда мои руки начинают дергаться, как от электрического разряда, я понимаю, что пора задраивать люки". - говорила тетя Бетти. Вот теперь Полли пыталась задраить свои люки, но без особых видов на успех.

На противоположной стороне улицы двое мальчишек лениво перебрасывались футбольным мячом. Тот что справа - младший Лоис - дал неожиданный пас. Мяч крутанулся в воздухе и опустился на газон перед домом Полли. Мальчик увидел, что она смотрит на них, и помахал рукой, отправившись за мячом. Полли подняла руку, чтобы махнуть в ответ... и ощутила пронзительную боль, как будто угли в камине вспыхнули, подзадоренные неожиданным порывом ветра. Боль почти сразу утихла, оставив после себя лишь знакомое покалывание. Это покалывание казалось ей похожим на трепет воздуха перед грозой.

Боль придет в свое время. С этим Полли ничего не могла поделать. А вот ложь по поводу Келтона, которую она сообщила Алану... совсем другое дело. И не то, чтобы она считала, будто правда такая страшная, шокирующая. Не надеялась она и на то, что Алан ей поверил или, во всяком случае, не подозревал ее во лжи. Конечно, не поверил и, конечно, подозревал, думала она, я видела это по его глазам. Так что же тебе мешает, Полли. Что?

Частично артрит, предполагала она, частично обезболивающие лекарства, к которым она все больше и больше привыкала - оба эти обстоятельства имели свойство все самое ясное и понятное превращать в труднопреодолимые преграды. Кроме того, существовали еще обстоятельства: боль, которой страдал сам Алан... и откровенность, с которой он ею делился. Без доли сомнения он посвятил в свои переживания Полли.

Чувства, возникшие у него по поводу несчастного случая, унесшего жизни Энни и Тодда, приобрели уродливую, неестественную форму, окруженную и сдобренную неприятными, иногда пугающими, и уж наверняка отрицательными эмоциями, но он все равно поделился ими. Он сделал это, пытаясь выяснить, не известно ли ей о психическом состоянии Энни чего-то такого, чего не знает он сам... но вторая причина, по которой он открылся, состояла в его характере: в неумении и нежелании держать камень на душе. Она боялась, как он отреагирует, если узнает, что подобная откровенность ей чужда, не свойственна, что ее душа так же, как руки, подернута преждевременной изморозью. Она поерзала в кресле.

Я должна ему рассказать - рано или поздно, но должна. И не существует таких отговорок, чтобы этого не сделать, не существует оправдания лжи прежде всего. Таких, предположим, как если бы я убила своего сына...

Она вздохнула - судорожно, как всхлипнула - и снова поерзала в кресле. Потом поискала глазами мальчиков с футбольным мячом, но они уже ушли. Полли откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

* * *

12

Она была не первой и не последней девушкой на свете, забеременевшей после ночной любовной схватки, не первой и не последней, кто в результате жестоко поссорился со своими родителями и другими близкими родственниками. Они требовали, чтобы она вышла замуж за Поля "Дюка" Шайена, парня, который стал виновником ее интересного положения. Она отвечала, что не вышла бы замуж за Дюка, если бы даже он оставался на земле последним и единственным мужчиной. Это была правда, но еще одна правда та, которую ей не позволяла в открытую признать собственная гордость, состояла в том, что Дюк и сам не желал на ней жениться. Одна из ее ближайших подруг сообщила, что он с нетерпением ждет момента и лихорадочно готовится к нему, когда по достижении восемнадцатилетнего возраста сможет пойти служить в военно- морской флот... что должно было случиться не позднее, чем через шесть недель.

- Будем называть вещи своими именами, - заявил Ньютон Чалмерс и этим заявлением разрушил последний узкий мосток между дочерью и собой. - Он вполне годился для того, чтобы тебя трахнуть и никуда не годится, чтобы жениться, так я понял.

Она хотела тогда выбежать из дома, но мать успела ее перехватить. Если она не выйдет замуж за этого парня, сказала Лоррейн Чалмерс своим спокойным, уверенным тоном, который еще с детства выводил Полли из себя, тогда им придется отослать ее к тете Сэйре в Миннесоту. Она сможет оставаться в Сейн Клауд до тех пор, пока не родится ребенок, а потом отдать его в приют или кому-нибудь на усыновление.

- Я знаю, почему вы хотите меня выпроводить, - сказала Полли. - Все из-за знаменитой тети Эвелин. Боитесь, что она узнает о моем грехе и лишит наследства. Все дело в деньгах. Вам наплевать на меня. Вам до меня как до лам...

Спокойный тон Лоррейн Чалмерс всегда скрывал бешеный нрав. Последнюю дощечку моста между собой и дочерью она сломала, влепив Полли пощечину.

И Полли сбежала. Это было очень давно - в июле 1970 года. Бежала она долго и остановилась только, прибыв в Денвер, где и оставалась, устроившись на работу, пока не родила в бесплатной благотворительной больнице, которую пациенты называли Штопкой. Она собиралась отдать ребенка в приемник, но что-то - может быть особое чувство, возникшее, когда нянечка принесла ребенка для кормления и вложила ей в руки теплый сверток - заставило ее передумать.

Мальчика она назвала Келтоном, в честь дедушки по отцовской линии. Собственное решение оставить ребенка напугало Полли, потому что она всегда считала себя практичной, разумной девушкой, но ничто из того, что произошло в последнее время к этому образу не подходило. Во-первых, эта практичная разумная девушка забеременела, не надев предварительно на палец обручального кольца, что практичным и разумным никак не свойственно. Затем эта практичная и разумная убежала из дома и родила ребенка в городе, в котором никогда прежде не бывала и ничего о нем не знала. И в довершение всего практичная и разумная решила оставить ребенка и понести его с собой в будущее, которого сама не знала-не ведала.

Но по крайней мере она решилась на этот шаг не из чувства протеста или неповиновения, в этом ее никто не мог обвинить. Она к собственному удивлению обнаружила в себе любовь, простую, сильную, чистую.

И Полли двинулась дальше. Нет, они двинулись дальше. Она сменила несколько мест прислуги и закончила эту цепь в Сан-Франциско, куда, как выяснилось, подсознательно стремилась. Там в начале лета 1971 года оказалось нечто вроде общего сбора хиппи, безумный карнавал бездомных, наркоманов, голубых и всяческих музыкальных ансамблей под экзотическими названиями типа Моби Грейп и Лифт На Тринадцатом Этаже.

Судя по песенке Скотта МакКензи о Сан-Франциско, популярной в те годы, лето обещало оказаться увлекательным. Дом, в котором поселилась Полли с Келтоном, был переполнен всяким сбродом, носившим на шее плакаты с призывами к миру во всем мире и таскавшим, по всей вероятности, финки за голенищами тяжеленных и грязнющих мотоциклетных сапог. Наиболее частыми гостями в этом вертепе были репортеры и полицейские. Целая куча полицейских. Но над ними смеялись, издевались и не ставили ни в грош.

Полли подала заявление на пособие, но выяснила, что слишком мало времени живет в Калифорнии, чтобы рассчитывать на таковое - она предполагала, что теперь многое изменилось, но оказалось, что в 1971 году матери-одиночке жить в Сан-Франциско так же нелегко, как в любом другом месте. Тогда она подала заявку в Отдел Социальной Поддержки детей- иждивенцев и ждала - надеялась на ответ. Келтон от недоедания не страдал, но сама Полли жила впроголодь и всегда в страхе, худая - кожа да кости -~ молодая женщина, которую едва ли узнал бы кто-нибудь из старых знакомых. Воспоминания, связанные с этими тремя годами жизни на Западном побережье, воспоминания, отложенные в самую глубину сознания, словно старая одежда в кладовку, воспоминания, похожие на уродливые нереальные ночные кошмары.

Может быть, страх перед возвращением в былое, пробуждением этих кошмаров и не позволял Полли откровенно рассказать все Алану? Может быть, она желала оставить их там, где они есть, в темноте? Она была не единственной, кто расплачивался этими кошмарами за непримиримость, упрямое нежелание обратиться за помощью, за жестокое лицемерие того времени, провозглашавшего свободу любви, одновременно выгоняя женщину с незаконнорожденным ребенком из жизни в обществе. Келтон тоже оказался на задворках. Келтон был залогом судьбы его матери, когда она, упрямо стиснув зубы, брела своим убогим жизненным путем.

Хуже всего было то, что положение Полли медленно, но верно выравнивалось. Весной 1972 года она наконец получила социальное пособие, первый чек на денежную сумму и обещание такой же в следующем месяце. И она уже начинала задумываться над тем, чтобы переселиться в более приличное место... тогда произошел пожар.

Звонок прозвенел, когда Полли, погруженная в размышления, находилась на работе, в закусочной. Норвилль, повар, неоднократно пытавшийся в те времена залезть к ней в трусики, несколько раз окликнул ее, держа в руках трубку. Он все повторял:

- Полли, полиция. Они хотят с тобой поговорить. Полли - это звонят из полиции. Тебя спрашивают.

Они и в самом деле хотели с ней поговорить, так как вытащили тела женщины и ребенка из задымленной квартиры на третьем этаже жилого дома. Оба обгорели до неузнаваемости. Что это за ребенок они знали, знали бы и кто женщина, если бы Полли в это время не находилась на работе.

Три месяца после смерти Келтона Полли продолжала ходить на работу. Одиночество, охватившее ее, было настолько мучительным, что она постоянно находилась в полубезумном состоянии; настолько глубоким и всеобъемлющим, что она едва ли понимала до конца, как тяжело страдает. Наконец, она написала письмо отцу с матерью, сообщив, что находится в Сан-Франциско, родила ребенка и что ребенка с ней нет. Даже под угрозой расстрела она не сообщила бы большего. Возвращение домой не входило в ее планы, в сознательные планы, но подспудно она чувствовала, что если не восстановить былые связи, душа начнет отмирать, сохнуть, как сохнет огромное дерево, начиная с верхних молодых ветвей, при недостатке влаги.

Мать ответила сразу на то почтовое отделение, которое указала Полли в конце письма и умоляла ее вернуться в Касл-Рок... вернуться домой. В конверт она вложила чек на семьсот долларов. В меблированной квартире, где жила Полли после смерти Келтона, было душно, и она бросила укладывать чемодан, чтобы глотнуть воды. Утоляя жажду, она вдруг поняла, что собирается возвращаться только потому, что об этом просит - умоляет - мать. Раньше она об этом не думала, что наверняка было ошибкой. Это как раз тот момент, который требовал семь раз промерить, прежде чем отрезать, чего не случилось с Дюком Шайеном, и что повлекло за собой все остальные беды.

Тогда она присела на свою узкую девичью кровать и задумалась. Думала она долго и усиленно. Наконец села к столу и написала матери ответное письмо. Оно было совсем короткое, в полстраницы, но писала его Полли четыре часа кряду.

"Я хотела бы вернуться или во всяком случае попытаться это сделать, - писала она. - Но я не желаю перемалывать старые кости и пережевывать старую жвачку. Не уверена, что чего я хочу - начать новую жизнь на старом месте - возможно в принципе, но согласна проверить. Поэтому предлагаю: давай некоторое время просто переписываться. Мы с тобой, и мы с отцом. Я заметила, что в письмах труднее сердиться и выходить из себя, так что давай побеседуем некоторое время таким образом, прежде чем встретимся лично".

Беседовали они с полгода, пока в один прекрасный день, в январе 1973 года, мистер и миссис Чалмерс не подошли к двери в квартиру Полли. Они устроились в отеле Марк Хопкинс, заявили родители, что без нее из Сан- Франциско не уедут.

Полли обдумывала происшедшее, пройдя через всю географию чувств: гнев, что они такие самоуверенные, насмешку над тем, каким трудом, с потом, выступившим на лбу, и наивностью при этом, дышала их самоуверенность, панику от того, что вопрос, который она так тщательно обходила даже в собственных мыслях, может встать с жестокой неотвратимостью.

Она пообещала пойти с ними пообедать - не более - а остальные решения могут подождать. Отец сказал, что номер в отеле снял всего на одну ночь. Тогда тебе придется продлить резервацию, спокойно посоветовала Полли.

Ей хотелось как можно дольше и обстоятельнее поговорить с ними, прежде чем принять окончательное решение - нечто вроде более тщательного тестирования, чем то, которое она проводила в письмах. Но этот вечер оказался единственным и последним, когда она видела своего отца живым и большую его часть она провела в ярости на него.

Старые предметы спора, которые так легко обходились в письмах, возникли вновь еще до того, как были выпиты предобеденные стаканы вина. Поначалу это были всего лишь вспышки, но по мере того, как отец продолжал пить, вспышки переросли в пожар. Огонь разгорелся после того, как отец сказал, что Полли наверняка получила хороший урок и теперь пора все поставить на свои места. Миссис Чалмерс прекрасно справилась с работой поддувала, задав своим спокойным доброжелательным тоном один единственный вопрос: а где ребеночек, Полли? Скажи нам хотя бы это. Ты, наверное, отдала его в Святой Приют?

Полли с этими голосами была очень давно и очень хорошо знакома. Отец демонстрировал желание восстановить контроль над ситуацией. Любой ценой, но восстановить. Мать демонстрировала любовь и заботу единственным способом, который ей был известен - требуя информацию. Оба голоса, такие знакомые, любимые когда-то, разворошили угомонившееся было негодование.

Они ушли из ресторана не доев горячее блюдо, и на следующий день мистер и миссис Чалмерс отправились назад в Касл-Рок одни.

После трехмесячного перерыва переписка постепенно возобновилась. Мать Полли написала первой, извинившись за неудавшийся вечер встречи. Просьбы вернуться в отчий дом не последовало. Это Полли удивило... в какой-то мере даже обеспокоило. Она почувствовала, что мать готова отказаться от попытки вернуть ее. Впечатление казалось необоснованным, надуманным, но тем не менее не пропадало.

"Наверное, тебе лучше знать, что хорошо, а что плохо для тебя самой, - писала мать. - Для нас с отцом смириться с этим тяжело, поскольку ты остаешься в наших сердцах любимой маленькой доченькой. Мне кажется, отец перепугался, увидев тебя такой взрослой и красивой. Поэтому, прошу, не вини за то, как он себя повел. К тому же он неважно себя чувствовал, снова донимали боли в животе. Врачи говорят, что виной тому желчный пузырь, и если он согласится на операцию, все будет в порядке, но я все равно волнуюсь".

Полли ответила на письмо вполне миролюбиво. Ей было нетрудно это сделать, так как она стала посещать занятия в бизнес-школе и о возвращении домой думала неопределенно, постольку-поскольку. А потом, в конце 1975 года, пришла телеграмма. Жестокая в своей краткости: У ТВОЕГО ОТЦА РАК. ОН УМИРАЕТ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙ. МАМА.

Он был еще жив, когда Полли примчалась в больницу в Брайтоне. Голова у нее гудела после перелета, а воспоминания при виде старых, знакомых мест нахлынули неудержимым потоком. С каждым новым поворотом дороги, когда она ехала от аэропорта в Портленде среди высоких холмов и низких гор штата Мэн, глаза узнавали, и сердце сжималось. Последний раз я все это видела еще ребенком, думала Полли.

Ньютон Чалмерс лежал в отдельной палате, без сознания, с пластмассовыми трубками в носу и многочисленной аппаратурой, полукругом расположенной у его кровати. Умер он три дня спустя. Полли собиралась вернуться в Калифорнию сразу после похорон - она уже привыкла считать те места своим домом - но через четыре дня после погребения отца у матери случился обширный инфаркт.

Полли осталась, ухаживала за матерью три с половиной месяца и почти каждую ночь видела во сне Норвилля - пожара из закусочной К Вашим Услугам. Он снился ей всегда в одной и той же позе - с телефонной трубкой в правой руке, на тыльной стороне ладони красовалась татуировка: орел с распростертыми крыльями и надпись: СО ЩИТОМ ИЛИ НА ЩИТЕ. "Полли, это полиция, - говорил он. - Они хотят с тобой говорить".

Мама поправилась и поговаривала о том, чтобы продать дом и перебраться вместе с Полли в Калифорнию (на самом деле она никогда бы этого не сделала, но Полли не мешала ей мечтать, она к этому времени стала старше и добрее). А потом случился второй инфаркт. И вот, хмурым мартовским днем 1976 года Полли снова оказалась на кладбище Хоумленд. Она стояла рядом с тетей Эвелин и смотрела, как опускают в могилу гроб с телом матери, вырытую рядом с еще свежей могилой отца.

Всю зиму тело отца пролежало в морге Хоумленд, в ожидании, когда оттает кладбищенская земля. По удивительному совпадению, которое не отважился бы придумать и описать ни один романист, тело мужа было предано земле за день до похорон жены. Комья земли еще не были убраны с последнего пристанища отца, могила казалась неухоженной и голой. Полли переводила взгляд с этой тоскливой могилы на гроб матери. Мама, как будто ждала, чтобы отцовскую могилу прибрали, думала Полли.

Когда короткая служба окончилась, тетя Эвелин отозвала Полли в сторонку. Последняя оставшаяся в живых родственница стояла рядом с катафалком от фирмы Хей и Пибоди; худая, как палка, женщина, одетая в черное мужского покроя пальто, в несуразно веселых красных ботах и с сигаретой Герберт Терейтон, зажатой в углу рта. Пока Полли подходила, она чиркнула спичкой и поднесла огонек к кончику сигареты. Глубоко затянувшись, выпустила облако дыма в холодный свежий весенний воздух. Простая камышовая трость (пройдет еще три года, прежде чем ей подарят, как старейшей жительнице города, дорогую трость Бостон Пост) была зажата у нее между ног.

Теперь, сидя в плетеной качалке, которую тетя, несомненно одобрила бы, Полли думала, что старухе в то время было никак не меньше восьмидесяти восьми. Восемьдесят восемь, а курила как паровоз. Впрочем, Полли тогда казалось, что тетка нисколько не изменилась с того времени, когда она знала ее ребенком и постоянно выпрашивала грошовые конфетки, нескончаемый запас которых всегда хранился в кармане ее фартука. Многое изменилось в Касл-Рок за те годы, что Полли отсутствовала, но только не тетя Эвелин.

"Ну вот и все, - сказала тетя Эвви своим хриплым прокуренным голосом. - Они в земле теперь, оба, папа и мама".

И тогда Полли разразилась потоком горьких слез. Ей показалось, что тетка собирается ее успокаивать, и съежилась, приготовившись к прикосновению старушечьих ладоней, не хотела она, чтобы ее успокаивали.

Но она зря беспокоилась. Эвелин Чалмерс была не из тех женщин, которые считают, что горе требует проявления сочувствия. А весьма возможно, думала позднее Полли, даже считала, что любое проявление сочувствия лишь иллюзия. Так или иначе старуха молча стояла, зажав между красных бот палку, и курила, ожидая, когда рыдания сменятся судорожными всхлипами по мере того, как племянница брала себя в руки. Когда слезы высохли, тетя Эвви спросила:

- Твой ребетенок - вокруг которого родители такой шум поднимали - умер, так?

Ревностно охраняя свою тайну от кого бы то ни было, Полли к собственному удивлению неожиданно призналась:

- Его звали Келтон.

- Прекрасное имя, - похвалила тетя.

Затянувшись, выпустила дым изо рта таким образом, что он снова проник внутрь, но теперь уже через ноздри. Этот способ покойная мать Лоррейн Чалмерс называла двойной накачкой. Сморщив нос от нежелания произнести то, что приходилось, она сказала:

- Я поняла это сразу, как только ты ко мне зашла, когда вернулась. Поняла по твоим глазам.

- Случился пожар, - объяснила Полли, глядя на тетку. Она хотела воспользоваться носовым платком, зажатым в руке, но он был настолько влажен, что уже никуда не годился, и, спрятав его в карман, Полли применила собственные кулаки, растирая ими глаза так, как это делает маленькая девочка, упавшая с роликовой доски и рассадившая коленку. - Скорее всего виновницей пожара была женщина, которую я наняла в няньки.

- Понятно, - сказала старуха. - А хочешь, я скажу тебе один секрет, Триша? - Полное имя Полли было Патриция и для всех в Касл-Рок она была Полли. Для всех, кроме тети Эвви.

- Так вот, младенчик умер... а ты нет. - Она отбросила окурок и для путей убедительности ткнула Полли в грудь своим тощим указательным пальнем. - Ты жива. И что ты намерена но этому поводу делать?

Полли задумалась.

- Собираюсь вернуться в Калифорнию. Больше пока ничего не знаю.

- Ну что ж, неплохо для начала. Но недостаточно. - И тогда тетя Эвви произнесла слова, очень близкие по смыслу к тем, что Полли сказала несколько лет спустя Алану Пэнгборну, ужиная с ним в Березах. - Тебя здесь не считают преступницей, Триша. Ты это понимаешь?

- Я... я не знаю.

- Значит, не понимаешь. И пока не поймешь, можешь ехать куда угодно и делать что хочешь. Шансов нет.

- Каких шансов? - удивилась Полли.

- Твоих. Твоих шансов жить своей собственной жизнью. Сейчас ты похожа на женщину, живущую среди привидений. Далеко не все верят в привидения, а я верю. Знаешь, кто они?

Полли покачала головой.

- Это мужчины и женщины, которые не в силах избавиться от прошлого, - сказала тетя Эвви. - Вот кто такие привидения. А не те. - Она махнула рукой в сторону гроба. - Мертвые мертвы. Мы их хороним и захороненными они остаются навсегда.

- Я чувствую...

- Да. - перебила тетя Эвви. - Я знаю, что ты чувствуешь. А они - нет. Твой малыш, который умер, когда тебя не было рядом, тоже не чувствует. Ты понимаешь меня?

Она понимала. Но не до конца.

- Ты права, что не хочешь здесь оставаться, Триша. Во всяком случае теперь, пока. Возвращайся туда, откуда приехала. Или поезжай туда, где еще не бывала, - в Солт Лейк, Гонолулу, Багдад, куда глаза глядят. Это неважно, потому что рано или поздно ты все равно вернешься сюда. Я знаю это. Ты принадлежишь этому городу, и этот город принадлежит тебе. Это написано у тебя на лице, видно по тому, как ты ходишь, как говоришь, даже по тому, как сдвигаешь брови, когда встречаешь незнакомого человека. Касл-Рок был создан для тебя, а ты в нем. Поэтому торопиться ни к чему. Иди, Триша, но иди живая. Не превращайся в привидение. Если ты все же превратишься в него, лучше не возвращайся.

Старая женщина задумчиво и грустно огляделась вокруг.

- Этот проклятый город перенаселен привидениями, - сказала она, покачав головой.

- Я попытаюсь, тетя Эвви.

- Да, я в этом уверена. Попытка - часть тебя: - Она пристально посмотрела на племянницу. - Ты всегда была честным ребенком, прямодушным и дружелюбным ребенком, но, к несчастью, не слишком везучим. Ну что ж, удача для дураков. Это все, на что они могут надеяться, несчастные недоумки. Мне кажется, что ты осталась прямодушной и приветливой, а это очень важно. Думаю, выползешь. - А потом добавила резко и даже сурово. - Я люблю тебя, Триша Чалмерс. Всегда любила.

- Я тоже тебя люблю, тетя.

Тогда с осторожностью, с какой всегда юные и старые проявляют чувства друг к другу, они обнялись. Полли вдохнула запах любимых духов тети, фиалковый, и снова заплакала.

Когда она отступила, старуха полезла в карман пальто. Полли решила, что она достанет платок, удивившись, что ей впервые предстоит увидеть, как тетка плачет, но этого не случилось. Вместо платка тетя Эвви достала засохшую конфетку, такую, какой угощала Полли, когда та ходила в юбочке на бретельках.

- Хочешь конфетку, дорогая? - весело спросила она.

* * *

13

Сумерки постепенно вытесняли день.

Полли выпрямилась в своей качалке, как будто очнувшись ото сна. Ударившись рукой о подлокотник, она сразу сжала зубы от боли, пронзившей от кисти до локтя, а потом сменившейся все тем же надоевшим покалыванием. Значит, все-таки будет хуже. К вечеру или ночью. А, может быть, завтра, но обязательно будет.

Не обращай внимания на то, чего ты не в состоянии изменить, Полли, позаботься о том, что можешь, должна изменить. Ты обязана рассказать Алану правду о Келтоне. Обязана выгнать привидение из своей души.

Но в ответ раздался другой голос - резкий, испуганный. Голос гордости, а, может быть, отвратительной спеси, как подумала Полли. Она была потрясена, настолько громко он прозвучал, требуя сохранить в тайне дела тех дней, той жизни, не эксгумировать их... ни для Алана, ни для кого другого. Ни в коем случае, настаивал голос, несчастная жизнь и смерть твоего ребенка не должны стать достоянием пустобрехов города.

Что за глупость, Триша - спрашивала тетя Эвви. Тетя Эвви, которая ушла из жизни достаточно давно, после очередной "двойной накачки" своим любимым Гербертом Терейтонсом. Какое имеет значение, если Алан узнает, как на самом деле умер Келтон? Неужели ты думаешь, что кого-то до сих пор волнует проблема твоей тайной булочки, выпеченной в духовке? Ах ты, глупая гусыня! Не тешь себя надеждой, все уже давным-давно думать об этом забыли. Эта новость не будет стоить лишней чашки кофе в закусочной у Нэн.

Может быть, и так... Но ведь он принадлежал ей, черт вас всех побери. В жизни своей и смерти он принадлежал только ей. И она сама принадлежит себе - ни маме, ни папе, только себе. Та испуганная одинокая девочка, которая каждый вечер стирала в кухне в заржавленной раковине трусики, потому что у нее их всего было три пары, та девочка, у которой вечно на губе или на носу вскакивала лихорадка от простуды, девочка, которая частенько сидела на подоконнике, глядя в небо, а потом опускала горячий лоб в ладони и плакала, та девочка принадлежала только ей. Воспоминания о том, как Келтон насыщался, стиснув мягкими беззубыми деснами сосок маленькой груди, а она в это время читала дешевое издание романа Д. МакДональда, прислушиваясь к завыванию сирен полицейских машин и карет скорой помощи за окном, эти воспоминания тоже принадлежат ей одной. Слезы, которые она выплакала, молчание, которое сохраняла, длинные туманные дни в забегаловке, где работала, пытаясь ускользнуть от итальянских рук и русских пальцев Норвилля Бейтса, смущение и стыд, с которым в конце концов установила с ним мир, независимость, за которую так боролась и которую так трудно было получить и сохранить... все это принадлежит только ей и не должно достаться городу.

Полли, дело не в том, станет это принадлежать городу или нет, о чем ты сама прекрасно знаешь. Дело в том, что будет принадлежать Алану.

Она отрицательно и упрямо мотала головой, сидя в качалке и даже не осознавая своего жеста. Она считала, что слишком долго и часто просыпалась ночами и оставалась без сна до утра, чтобы поделиться причиной этих мучений без борьбы. Настанет время, и она, безусловно, все Алану расскажет, она даже удивлена, что так долго этого не делает, но, видимо, время еще не настало. Конечно, нет... тем более, что руки подсказывают - ближайшие несколько дней и ночей тебе будет не до чего другого, кроме нас.

Зазвонил телефон. Скорее всего это Алан, вернулся с дежурства и хочет справиться, как она поживает. Полли встала и пошла к телефону. Аккуратно, двумя руками сняв трубку, она приготовилась сообщить ему то, что, как предполагала, он хочет от нее услышать. Голос тети Эвви пытался вмешаться, убедить, что ведет она себя глупо, неразумно, по-детски, и что такое поведение даже чревато опасностью. Но Полли заставила этот голос замолчать, резко и даже грубо.

- Алло? - громко и отчетливо произнесла она. - О, Алан, привет. Как ты? Хорошо.

Она слушала и улыбалась. Если бы она в этот момент взглянула в зеркало, то увидела бы женщину, которая готова закричать... но она не смотрела.

- Прекрасно, Алан. Я чувствую себя замечательно

* * *

14

Уже почти настало время отправляться на ипподром. Почти.

- Давай. - шептал Дэнфорт Китон. Пот ручьями стекал у него по лицу. - Давай. Давай.

Он сидел, согнувшись над Выигрышным Билетом. Все смахнул со стола, чтобы освободить место, и почти весь день потратил на игру. Начал он с номера газеты Блюграсс Хистори: Сорок лет Дерби в Кентукки. Он проиграл десятков заездов, давая оловянным лошадкам имена так, как его учил мистер Гонт. И оловянные лошадки, названные именами победителей, указанных в газете, приходили первыми. Из раза в раз. Это было поразительно, настолько поразительно, что только в четыре часа он обнаружил, что весь день с утра провел за игрой, а предстояло еще опробовать десяток новых имен. участвовавших в сегодняшних бегах в Люистоне.

Деньги ждали, когда их выиграют.

Последний час, свернутый до размера карточки, выдаваемой на ипподроме, слева от Выигрышного Билета лежал свежий номер Дейли Сан. Справа лежал листок, вырванный из записной книжки Китона. На листке его широким размашистым почерком были уже записаны:

1-й заезд - Базука Джоан
2-й заезд - Филли Дельфия
3-й заезд - Чудо Тэмми
4-й заезд - Я Удивлен
5-й заезд - У Джорджа
6-й заезд - Проказник
7-й заезд - Гром Небесный
8-й заезд - Прекрасный Сын
9-й заезд - Тико-Тико

Было всего пять часов вечера, а Китон уже прогонял последний заезд нынешнего дня. Лошадки скрежетали и тряслись в своих пазах. Одна из них, бежавшая по шестой дорожке, перегнала всех остальных и пришла первой.

Китон схватил газету и еще раз внимательно прочитал список лошадей. Лицо его сияло, как лик святого на иконе. "Малабар!" - прошептал он и потряс кулаками. Карандаш вонзился в газетную строку, словно швейная игла. "Малабар! Тридцать к одному! Как минимум! Малабар, Бог тебя храни!"

Тяжело дыша, он сделал запись на листке. Пять минут спустя Выигрышный Билет был убран со стола, сложен в коробку и надежно заперт в шкафу, а сам Дэнфорт Китон мчался в своем "кадиллаке" по дороге в Люистон.


* * *


Глава девятая

1

Без четверти десять утра, в воскресенье, Нетти Кобб надела пальто и быстро застегнулась на все пуговицы. На лице ее застыло выражение угрюмой решимости. Она стояла в кухне. Налетчик сидел рядом и смотрел ей прямо в глаза, как будто допытываясь. намерена ли хозяйка, в конце концов, покончить со всей этой историей.

"Да, намерена", - ответила на его немой вопрос Нетти. Налетчик одобрительно застучал хвостом по полу - так, мол, я и думал.

"Я приготовила замечательную лазанью для Полли, - сообщила Нетти, - и собираюсь ей немедленно отнести. Абажур заперт в шкафу, заперт надежно, и я больше не стану возвращаться, чтобы проверить, поскольку теперь знаю это точно. Ненормальная полька не заставит меня сидеть взаперти в собственном доме. Если я встречу ее на улице - покажу, где раки зимуют, как и обещала".

Нетти необходимо было выйти. Она должна была сделать это. Вот уже два дня, как она косу не показывает из дому, и если откладывать дальше, станет все труднее и груднее решиться. Чем дольше она будет сидеть дома с опущенными шторами, тем затруднительное будет их поднять. В голове у нес копошился беспорядочный ворох мыслей.

Итак, она поднялась очень рано сегодня, в пять утра, и приготовила для Полли лазанью такую, как любила сама - с большим количеством шпината и грибов. Правда, грибы были консервированные, поскольку Нетти вчера не отважилась выйти на рынок, но все же она надеялась, что блюдо от этого хуже не станет. Теперь лазанья стояла на столе в сковородке, покрытая крышкой из фольги.

Нетти взяла сковородку и направилась через гостиную к выходу, "Будь хорошим мальчиком, Налетчик, я вернусь через час. Если только Полли не предложит выпить с ней чашку кофе. Тогда могу немного задержаться. Но все будет в порядке. Мне не о чем беспокоиться. Я не дотрагивалась до простыней этой ненормальной, польки, и если она начнет ко мне приставать - получит отпор".

Налетчик коротко тяфкнул, дав понять, что верит каждому слову.

Нетти приоткрыла дверь и выглянула на улицу. Ни души. Форд Стрит была безлюдна, как может быть безлюдна улица маленького провинциального города в воскресное утро. Издалека доносился звон колокола, призывавшего прихожан баптистской церкви Преподобного Роуза к воскресной службе. Тем же самым занимался колокол прихода Отца Брайама, созывая католиков.

Собрав все свое мужество, Нетти вышла на крыльцо, поставила сковороду с лазаньей на ступеньку и заперла входную дверь. Затем она провела ключом по руке, оставив небольшую красную царапину. Подбирая со ступеньки сквороду. она думала: "Ты теперь пройдешь полпути и решишь, что дверь не заперта и захочешь вернуться. Тогда вспомни, что для того, чтобы запереть ее, ставила сковороду с лазаньей на ступеньку, и еще тебя должна успокоить эта царапина, которую ты нанесла собственным ключом... после того, как заперла дверь. Помни это, Нетти, если в душу закрадутся сомнения".

Мысль успокаивала, а идея поцарапаться ключом вообще была великолепна. Красная царапина конкретна и тем хороша; впервые за последние два дня (и две бессонные ночи) Нетти почувствовала себя гораздо лучше. Она зашагала по тротуару с высоко поднятой головой, и губами, настолько крепко сжатыми, что их почти не было видно. Подойдя к переходу, она посмотрела в обе стороны, не появится ли где-нибудь желтая машина ненормальной польки. Если бы она ее увидела, то подошла бы вплотную и потребовала, чтобы та немедленно оставила ее в покое. Но машиной нигде не пахло. Единственным автомобилем на всей улице оказался оранжевый грузовичок, припаркованный на обочине, да и тот пустой. Прекрасно.

Нетти шла к дому Полли, и когда сомнения все же начали ее одолевать, она вспомнила, что абажур в шкафу под замком. Налетчик на страже и входная дверь заперта. Особенно последнее обстоятельство. Входная дверь заперта, и достаточно взглянуть на тонкую, блекнущую постепенно царапину, чтобы убедиться в этом.

Нетти продолжала свой путь и когда подошла к повороту, завернула, даже не оглянувшись.

* * *

2

Когда юродивая скрылась из виду. Святоша Хью выпрямился за рулем оранжевого грузовика, который вывел сегодня в семь часов утра из безлюдного парка. (Завидев дурочку Нетти он сразу лег на сидение.) Переведя рычаг коробки передач в нейтральное положение, он медленно и бесшумно покатил по небольшому уклону к дому Нетти Кобб.

* * *

3

Дверной звонок вырвал Полли из состояния, которое сном назвать трудно, а скорее из дремотного наркотического забытья. Она села в постели и обнаружила, что спала в домашнем халате. Когда же она его надела? Вспомнить сразу не могла, что настораживало. Наконец, память вернулась. Боль, как она и ожидала, явилась точно по расписанию, самая жестокая из всех артритных болей, которые ей приходилось испытывать. Она пробудила ее в пять утра. Полли пошла в туалет пописать, но обнаружила, что даже не в состоянии оторвать от рулона кусок туалетной бумаги, чтобы вытереться. Тогда она приняла таблетку, накинула халат и села в кресло рядом с постелью в ожидании, когда лекарство подействует. В какой-то момент она, вероятно, почувствовала, что засыпает и улеглась обратно в постель.

Руки ее походили на бракованные керамические изделия, обожженные в печи до такого состояния, что готовы вот-вот рассыпаться. Боль бросала то в жар, то в холод, вцепилась в ее плоть, словно сотни отравленных булавок. Она подняла руки вверх в отчаянии. Руки пугали - бесформенные, уродливые, страшные. В это время внизу снова позвонили. Полли коротко нечленораздельно вскрикнула.

Она вышла на площадку второго этажа и, продолжая держать руки впереди себя. словно собака, севшая на задние лапы и вытянувшая передние, выпрашивая конфетку.

- Кто там? - крикнула она сверху вниз. Голос со сна был хриплый и вязкий, язык сухой и шершавый как наждак.

- Это Нетти, - послышался ответ. - Полли, с тобой все в порядке?

Нетти. Господи милостивый, что тут делает Нетти Кобб в такую рань в воскресенье?!

- Все хорошо, - отозвалась Полли. - Мне нужно одеться. Открой дверь своим ключом, дорогая.

Услышав, как Нетти заскребла ключом в замочной скважине, Полли поспешила обратно в спальню. Она взглянула на будильник на тумбочке у кровати и поняла, что уже вовсе не такая рань, как она предполагала. Надевать что-нибудь на себя она тоже не собиралась - для Нетти и халат сойдет. Зато ей необходимо было принять таблетку. Никогда, никогда в жизни ей так не нужна была таблетка, как сейчас.

Полли до конца не понимала, в каком тяжелейшем состоянии находится, пока не взялась за пузырек с лекарством. Пузырек с таблетками - вернее, капсулами - стоял на каминной изразцовой полке. Забраться в него пальцами она смогла, но обнаружила, что не в состоянии ими захватить капсулу. Они теперь походили на детали машин, заржавевшие от нехватки смазочного масла.

Она собрала все силы для того, чтобы уцепить капсулу, и была вознаграждена коротким конвульсивным движением и острой разрывной болью. На этом все попытки кончились. Полли снова непроизвольно издала короткий крик боли и отчаяния.

- Полли? - послышался встревоженный голос Нетти внизу у лестницы. В Касл-Рок Нетти привыкли считать слабоумной, но когда дело касалось перемен в самочувствии Полли, ум Нетти не подводил. Слишком долго она работала в этом доме. чтобы ее можно было провести... но что самое главное, она любила Полли. - Ты, правда, нормально себя чувствуешь? - настаивала она снизу.

- Уже спускаюсь, - крикнула в ответ Полли, стараясь, чтобы голос звучал весело и беззаботно. Вытащив пальцы из пузырька и склонив к нему голову, Полли взмолилась: "Господи, не позволяй ей подняться сюда и увидеть как я делаю это!"

Она опустила голову совсем низко и просунула в горлышко пузырька язык. как собака, собравшаяся полакать из миски. Боль, стыд, ужас и, самое главное, мрачная тоска, навалились на нее тяжелым грузом. Приклеив к кончику языка капсулу, она тянула ее в рот, проглотила, теперь уже скорее похожая не на собаку, а на муравьеда, лакомящегося любимым блюдом.

Когда капсула проскользнула в горло, Полли мысленно повторила уже знакомую фразу: "Я бы все на свете отдала, чтобы только этому пришел конец. Все на свете. Все".

* * *

4

Святоше Хью сны больше не снились. Последнее время он не засыпал, а скорее терял сознание. Но этой Ночью сон ему приснился: вещий сон. Он подсказал Хью все. что тот должен был знать и что должен был сделать.

В этом сне он сидел за своим кухонным столом и смотрел по телевизору викторину под названием "Аукцион Века". Все предметы, которые выставлялись на продажу, он видел в магазине Нужные Вещи. А у всех участников игры кровоточили уши и глаза. Они смеялись, но выглядели ужасно.

Внезапно его позвал приглушенный голос: "Хью! Хью. выпусти меня".

Голос доносился из шкафа. Хью подошел и открыл дверцы готовый к схватке, кто бы там ни оказался. Но там не было никого - все те же старые башмаки, шарфы, куртки, рыболовная снасть и два дробовика.

"Хью!"

Он поднял голову, так как голос доносился с верхней полки. Это был лисий хвост. Лисий хвост разговаривал. Хью сразу узнал голос. Он принадлежал Лилэнду Гонту. Он достал это пушистое чудо, снова утонув пальцами в его шелковистости, шерстистости или непонятно в чем. скорее, в какой-то тайне.

"Спасибо, Хью, - поблагодарил хвост. - Там так душно! Ты еще старую трубку оставил на полке и она воняет! Фффу!"

"Ты хочешь перелечь на другое место?"

Даже во сне Хью казалось удивительным разговаривать с хвостом.

"Нет, в общем-то я привык. Но мне нужно с тобой поговорить. Ты должен кое-что сделать, помнишь? Ты обещал".

"Дурочка Нетти, - тут же вспомнил Хью. - Я должен подшутить над ней".

"Верно, - подтвердил лисий хвост. - И ты должен это сделать сразу же как проснешься. Так что слушай".

И Хью слушал.

Хвост предупредил, что дома у Нетти никого не будет кроме собаки, но все же теперь, когда Хью уже подошел к двери, он решил на всякий случай постучать. И постучал. Изнутри донесся только цокот когтей по полу, больше ничего. Еще раз постучал - мало ли что. За дверью послышалось короткое "тяф".

"Налетчик?" - спросил Хью. Лисий хвост подсказал ему кличку собаки, и кличка ему очень понравилась, хотя дала ее женщина, глупая как пробка.

Еще одно "тяф", на этот раз не столь взволнованное. Хью достал из нагрудного кармана клетчатой охотничьей куртки брелок с ключами и внимательно его осмотрел. Этот брелок у него был с давних пор, и он уже не помнил, что отпирали некоторые из ключей, висевшие на нем. Но четыре из них были отмычки, легко отличимые по длинным узким бороздкам, они-то и были нужны.

Хью оглянулся по сторонам, удостоверился, что улица так же пустынна, как была с раннего утра, когда он подъехал, и принялся пробовать отмычки.

* * *

5

Когда Нетти увидела лицо Полли, бледное и опухшее, воспаленные глаза, ее собственные страхи, вцепившиеся в душу острыми щучьими зубами, были отброшены, забыты начисто. Ей даже ненужно было смотреть на руки Полли, застывшие на уровне талии (опустить их она была не в силах, наливались тяжелой болью), чтобы понять, что происходит.

Лазанья была бесцеремонно брошена на столик у лестницы. Если бы даже она слетела на пол, Нетти глазом бы не моргнула. Нервная женщина, которую жители Касл-Рок привыкли видеть на улицах, женщина, которая, казалось, боялась собственной тени даже направляясь всего-навсего к почтовому ящику, исчезла. Возникла другая Нетти; Нетти, принадлежавшая Полли Чалмерс всей своей душой.

- Пошли, - коротко бросила она - В гостиную. Я принесу термические варежки.

- Нетти, все в порядке, - слабо возразила Полли - Я только что приняла таблетку и, думаю, через несколько минут...

Но Нетти уже обняла ее за плечи и осторожно вела в гостиную

- Как это случилось? - спрашивала она. - Ты спала на них?

- Нет, это бы меня разбудило. Просто... - Полли рассмеялась. Получился булькающий неестественный звук. - Просто болит. Я знала, что сегодня будет плохо, но не представляла себе насколько. Термические варежки вряд ли помогут.

- Иногда помогают. Ты ведь сама знаешь, что помогают. Садись.

Тон Нетти не подразумевал возражений Она стояла рядом, пока Полли не опустилась в мягкое кресло, и направилась в ванную на первом этаже за варежками. Полли уже с год, как отказалась от них, но Нетти сохраняла в них крепкую, почти сверхъестественную веру. Неттин талисман, назвал их как-то Алан, и они с Полли тогда оба смеялись.

Полли сидела в кресле, положив руки, словно поленья, на подлокотники, и с тоской смотрела на диван, на котором еще в пятницу они с Аланом занимались любовью. Тогда руки совсем не болели, и это, казалось, было так давно, тысячи лет назад. Она подумала, что удовольствие, неважно какое глубокое, призрачная, эфемерная вещь. Любовь, может быть, и заставляет мир крутиться. но вокруг огромной острой оси, убеждена была Полли, сделанной из боли, унижения и скорби.

Ах ты, глупый диван, думала она, глупый пустой диван, зачем ты мне теперь нужен.

Вернулась Нетти с термическими варежками. Они были похожи на стеганые толстые духовки, связанные между собой электрическими проводами Из левой торчал еще один провод с вилкой Полли видела рекламу этих варежек в журнале "Советы Домохозяйке", позвонила по телефону, предлагаемому рациональной Ассоциацией Больных Артритом и выяснила, что варежки действительно в некоторых случаях приносят временное облегчение. Проконсультировавшись с доктором Ван Алленом, она услышала то, что слышала уже неоднократно и по разным поводам в течение последних двух лет: "Ну что ж, хуже во всяком случае, не будет".

- Нетти, я уверена, через несколько минут...

- ...тебе станет лучше, - закончила за нее Нетти. - Конечно, не сомневаюсь. И варежки в этом помогут. Давай руки, Полли.

Полли сдалась и протянула руки. Нетти надела варежки, держа их за края с такой осторожностью, с какой опытный взрывник маскирует заложенную мину. Полли не верила, что варежки помогут, но уверенность Нетти все же сделала свое дело.

Нетти взяла вилку и, опустившись на колени, воткнула ее в розетку рядом с креслом. Варежки тихо и уютно загудели, и первые волны тепла погладили кожу рук.

- Ты для меня просто подарок, - сказала Полли. - Знаешь об этом?

- Какой там подарок! Если бы я хоть что-то могла, - но голос ее задрожал и глаза влажно засветились. - Полли, я конечно не должна совать нос в твои дела, но больше, не могу смотреть на это и молчать. Ты должна чем-то помочь своим несчастным рукам. Должна. Так не может продолжаться дальше.

- Я знаю, дорогая, знаю. - Полли делала над собой сверхъестественное усилие, чтобы справиться с навалившейся жестокой тоской.

- Почему ты пришла, Нетти? Ведь не только же для того, чтобы возиться с моими руками?

Лицо Нетти просветлело.

- Я приготовила тебе лазанью.

- Правда? О, Нетти, зачем ты так себя утруждаешь?

- Зачем? Затем, чтобы тебе сегодня и завтра не пришлось готовить. Я теперь положу ее в холодильник.

- Спасибо. Спасибо тебе огромное.

- Я рада. что хоть чем-то помогла. Вдвойне рада, поскольку вижу тебя. - Она дошла до двери, ведущей в коридор, и оглянулась. На лицо ее лег солнечный луч, и, если бы Полли не была так поглощена собственной болью, она наверняка заметила бы, как измучена Нетти. - Только не шевелись. - предупредила она. Полли так громко рассмеялась, что это удивило их обеих.

- При всем желании не смогу. Я в ловушке.

Полли услышала, как открылась и закрылась дверца холодильника в кухне, когда Нетти упрятала туда лазанью. Потом донесся ее голос:

- Приготовить кофе? Хочешь чашечку?

- Да, - откликнулась Полли. - С удовольствием. - Варежки гудели уже гораздо громче, и внутри стало совсем тепло. То ли они, действительно, помогали, то ли таблетка, которая не помогла в пять часов утра, но стало лучше. Видимо, и то и другое, подумала Полли. - Но если тебе нужно идти, Нетти...

В это время Нетти появилась на пороге. Она уже нацепила фартук, а в руках держала старый медный кофейник. Ей не по душе пришлась новая электрокофеварка Тошиба, и Полли вынуждена была признать, что напиток в старом кофейнике получался гораздо вкуснее.

- У меня нет места лучшего, чем это, куда я могла бы пойти, - сказала Нетти. - Кроме того, дом заперт, и Налетчик на страже.

- Уверена в этом, - сказала с улыбкой Полли. С Налетчиком она была хорошо знакома. Он весил около двадцати фунтов и ложился на пол вверх брюхом, стоило кому бы то ни было - почтальону, полицейскому или коммивояжеру - появиться в доме.

- Я все-таки надеюсь, что она оставит меня в покое, - сказала Нетти. - Я ее предупредила. По дороге я ее не встретила, машины ее не видела, так что, думаю, она всерьез приняла мою угрозу.

- Предупредила кого, о чем? - спросила Полли, но Нетти уже снова удалилась в кухню, а Полли и в самом деле была пригвождена к месту электрическими варежками. К тому времени, когда Нетти вернулась с подносом и кофейными чашками, перкодан уже начинал действовать, и Полли начисто забыла странное замечание Нетти... тем более, что она частенько такие замечания делала.

Нетти подлила в чашку сливок, положила сахар и поднесла ее к губам Полли так, чтобы та могла пить. Они болтали о том, о сем, и, естественно, очень скоро разговор перешел к новому магазину Нужные Вещи. Нетти снова поведала об уникальном абажуре цветного стекла, но не взахлеб, как ожидала Полли, учитывая, что такое приобретение было выдающимся событием в жизни Нетти. Зато она вспомнила о записке, которая была вложена в коробку для пирога.

- Надо же, я чуть не забыла. Мистер Гонт просил меня зайти сегодня во второй половине дня. Сказал, что у него должна появиться вещица, которая меня заинтересует.

- Но ведь ты не пойдешь, правда? С такими руками...

- Надо бы. Рукам лучше. Мне кажется, варежки на этот раз помогли. И потом, мне надо хоть что-то делать... - Полли просительно взглянула на Нетти.

- Ну, тогда... - Нетти внезапно мелькнула идея. - Знаешь, я могла бы по дороге домой зайти к нему и попросить, чтобы он пришел сюда.

- О, Нетти, но ведь это совсем не по дороге!

- Разница всего в два квартала. - Нетти искоса взглянула на Полли. - Тем более, что у него могла появиться еще какая-нибудь вещь из цветного стекла. У меня, конечно, денег еще на одну вещь нет, но ведь он об этом не знает, а посмотреть - денег не надо, правда?

- Но просить его прийти сюда...

- Я объясню ему, что с тобой, - решительно произнесла Нетти и стала собирать посуду на поднос. - Почему бы и нет? Торговцы часто приходят к покупателям на дом. если им есть что предложить.

Полли смотрела на нее с доброй улыбкой.

- Знаешь, Нетти, ты здесь совсем другая.

Нетти посмотрела на нее с удивлением.

- Правда?

- Да.

- Какая же?

- Другая в хорошем смысле. Не обращай внимания на мои слова. Знаешь, все-таки, если не будет повторного приступа, я бы вышла сегодня прогуляться. Но если ты, действительно, намерена заглянуть в Нужные Вещи...

- Намерена, - в глазах Нетти мелькнуло плохо скрытое нетерпение. Теперь, когда идея возникла, она ждала немедленного воплощения. Стоит посмотреть на это, как на одолжение для Полли, все становится на свои места.

- ...и застанешь его, дай ему, пожалуйста, мой номер телефона и попроси позвонить если вещь, которая меня интересует, появилась в магазине. Можешь?

- Сделаю обязательно. - Нетти поднялась и отнесла поднос в кухню. Она сняла фартук, повесила его на место - на крючок в кладовку - и вернулась в гостиную, чтобы снять с Полли варежки. К этому времени она была уже в пальто. Полли поблагодарила ее, и не только за лазанью. Руки все еще болели, но не так остро. Она даже могла снова двигать пальцами.

- Не за что, - сказала Нетти. - А знаешь? Ты, действительно, уже лучше выглядишь. Румянец вернулся. Я испугалась, когда увидела тебя сегодня. Может быть, еще чем-нибудь помочь, прежде, чем уйду?

- Нет, спасибо. - Полли обняла обеими руками, еще горячими после теплой электрической грелки, руку Нетти. - Я ужасно рада, что ты пришла, дорогая.

В тех редких случаях, когда Нетти улыбалась, она делала это всем лицом: как будто солнце вырывалось из-за туч хмурым утром.

- Я люблю тебя, Полли.

Растрогавшись Полли прошептала:

- Я тоже люблю тебя, Нетти.

Нетти ушла. Это был последний раз, когда Полли видела ее живой.

* * *

6

Замок на входной двери в дом Нетти Кобб был не сложнее. чем крышка на консервной банке. Первая отмычка, испробованная Хью, после пары поворотов туда-сюда отомкнула его. Дверь открылась. Маленькая собачка, рыжая с белым треугольником на груди, сидела в коридоре. Солнечный луч проник в дверную щель, а за ним огромная тень Святоши Хью. Собачка приветственно тяфкнула.

"Ты, вероятно, Налетчик", - сказал гость и полез в карман брюк.

Собака радостно взвизгнула и тут же перевернулась на спину, вытянув вверх все четыре лапы.

"Молодчина", - похвалил Хью, и Налетчик застучал хвостом по полу, согласившись с тем, что он молодчина. Хью закрыл дверь и присел рядом с собакой на корточки. Одной рукой он принялся почесывать песика под правой передней лапой, которую тот вытянул вверх во всю длину, радуясь ласке, а другой достал из кармана армейский нож.

"Ах, какой хороший парень, - приговаривал Хью. - Хороший, хороший".

Перестав почесывать Налетчика. Хью достал из грудного кармана листок бумаги. На нем ученически неровным почерком был написан текст, который продиктовал лисий хвост. Едва проснувшись утром, даже не одевшись, Хью сразу записал его, присев к кухонному столу, чтобы не забыть ни слова.

"Никому не дозволено пакостить мои чистые простыни. Я предупреждала, что тебе это так не пройдет!"

Вытянув из одного из широких пазов ножа штопор, Хью насадил на него записку. Затем, перевернув нож, он зажал его в кулаке так, что штопор торчал между указательным и средним пальцем его могучей правой руки. Теперь он снова чесал Налетчика, который все это время продолжал лежать на спине, с веселым интересом наблюдая за действиями гостя. Славный жучок, подумал Хью.

"Симпатяга, - ласково произнес он, продолжая почесывать грудь Налетчика. - Хорошая псина. - Теперь уже обе лапки вытянулись вверх и болтались в воздухе, подставляя ласке все возможные места. Налетчик был похож на собаку, крутящую педали невидимого велосипеда. - Хороший, хороший, - продолжал приговаривать Хью. - А знаешь что у меня есть? У меня есть лисий хвост! Да, лисий хвост!"

Хью направил острие штопора с насаженной на него запиской в белый треугольник на груди Налетчика.

"И знаешь, что я тебе скажу? Я хочу, чтобы этот хвост был моим!"

Он резко, с силой опустил правую руку. Левая, почесывавшая Налетчика, теперь прижала его к полу и крепко держала, пока штопор трижды прокрутился в собачьей груди. Кровь теплым фонтаном вырвалась наружу и залила обе руки Хью. Налетчик конвульсивно дернулся и затих. Больше никто и никогда не услышит его короткое дружелюбное тяфканье, никому не причинявшее вреда.

Хью поднялся, прислушиваясь к громкому стуку собственного сердца. Ему вдруг стало не по себе от того, что он сделал, совсем плохо. Дурочка Нетти или нет, но она была совсем одинока в этом мире, а он уничтожил единственное существо, скрашивавшее это одиночество, вероятно, единственного Друга.

Он вытер окровавленные руки о рубашку. На темной шерстяной ткани кровь была почти не видна. Хью не в силах был отвести взгляд от собаки. Он сделал это. Да, он это сделал, знал, что сделал но не мог поверить. Как будто действовал под гипнозом.

Внутренний голос, тот самый, который время от времени беседовал с ним насчет собраний А. А., внезапно заговорил вновь. "Да, - говорил он, - сейчас ты не веришь, но пройдет время и поверишь, помяни мое слово. И не вешай лапшу на уши, будто был под гипнозом. Дудки, ты знал, что делаешь". И зачем.

Состояние паники охватило Хью. Надо выбираться отсюда. Он пошел к выходу, с трудом переставляя ноги, и вскрикнул, ударившись о запертую дверь. Словно слепой, он нащупывал, дверную ручку и наконец отыскал ее. Открыв дверь, он вышел из дома дурочки Нетти. Остановился на крыльце и диким взором обвел пространство вокруг себя, ожидая увидеть полгорода, сбежавшегося, чтобы просверлить своим осуждением Хью насквозь, как он сам только что просверлил грудь несчастной собаки. Но на улице никого не было, только мальчик проехал мимо на велосипеде. Из корзинки на багажнике велосипеда торчала большая туристическая сумка-холодильник. Мальчик скользнул по Хью равнодушным взглядом и поехал своей дорогой. А когда он исчез из виду, тишину нарушал только звон колоколов, доносившийся теперь уже из Методистской церкви.

Хью пошел по дорожке, ведущей от дома, и все время уговаривал себя не бежать, но шаг сам по себе переходил в рысь по мере приближения к оранжевому грузовичку. Он рывком распахнул дверь, забрался на сидение и повернул ключ в замке зажигания. Раз повернул, другой, третий... проклятая машина не желала заводиться. Хью пришлось перехватить правую руку левой, чтобы унять дрожь. По лбу стекали и застревали в бровях крупные капли пота. Частенько ему приходилось пребывать в затруднительном состоянии, в особенности с похмелья, но это было похоже на приступ какой-нибудь малярии или того хлеще.

Грузовик, наконец, завелся с натужным ревом и выхлопом голубого дыма. Нога Хью соскользнула с педали. Грузовик сделал два прыжка от обочины и застрял. Тяжело, со свистом, дыша открытым ртом, Хью снова завел машину и уехал.

К тому времени, когда он подъехал к стоянке, по-прежнему пустынной, словно лунные горы, и пересел в свой старый "бьюик", он начисто забыл о Налетчике и том ужасном деле, которое натворил с помощью штопора. Теперь ему надо было обдумать другое, гораздо более важное обстоятельство. Пока он ехал к стоянке, в душу закралась совершенно необоснованная, но твердая уверенность в том, что в его отсутствие в его собственном доме тоже побывал некто непрошенный. Побывал и украл лисий хвост.

Хью мчался домой со скоростью никак не меньшей шестидесяти миль в час и остановился, как вкопанный, дюймах в четырех от своего ветхого, расшатанного крыльца, заскрежетав гравием, вылетевшим брызгами из-под колес, и подняв столб пыли. Выскочив из машины, он помчался к двери, перепрыгивая через две ступени. Ворвался, в несколько прыжков добрался до шкафа, распахнул настежь дверцу и, поднявшись на цыпочки, стал шарить дрожащей от нетерпения рукой по верхней полке.

Ощутив под пальцами лишь шершавую деревянную поверхность, он издал полуистерический то ли крик, то ли всхлип. Но тут пальцы полезли глубже и утонули в пушистом, шелково-шерстяном чуде, и по душе сразу разлились покой и умиротворение. Это было. как глоток воды жаждущему, как кусок хлеба голодному, как хинин больному малярией. Тяжелый барабанный бой в груди постепенно стихал. Вытащив лисий хвост из тайного убежища, Хью присел к кухонному столу, разложил сокровище на коленях и принялся его поглаживать обеими руками. Так он просидел не менее трех часов.

* * *

7

Мальчик, которого Хью видел, но не узнал, тот, что проехал мимо на велосипеде, был Брайан Раск. Брайану тоже этой ночью приснился сон, и у него была своя причина выйти из дома с самого утра.

Во сне он ожидал начала седьмой игры Чемпионата Мира - того древнего чемпионата эпохи Элвиса, апофеоза бейсбола: Проныры против Янки. Сэнди Куфэкс играл в защите у Проныр. В промежутках между бросками он разговаривал с Брайаном Раском, стоявшим рядом. Сэнди Куфэкс объяснял то, что Брайан должен сделать. Расставлял все точки над i. Никаких проблем.

И все же проблема оставалась и состояла в том, что Брайан не желал делать того, о чем говорил Сэнди.

Он чувствовал себя полным идиотом, споря с таким асом бейсбола как Сэнди Куфэкс, и все же спорил.

"Вы не понимаете, мистер Куфэкс, - говорил он. - Я должен был сыграть шутку с Вильмой Ержик, и я ее сыграл".

"Ну и что? - спрашивал Сэнди. - На что ты намекаешь, парень?"

"На то, что дело сделано. Я расплатился. Восемьдесят пять центов и один розыгрыш".

"Ты уверен, парень? Уверен, что только один розыгрыш? Разве он произносил такую фразу - всего один розыгрыш?"

Этого Брайан вспомнить не мог, но чувство, что его прихватили, все росло и укреплялось. Даже не прихватили... а попросту поймали. Поймали в ловушку, как мышь на кусок сыра.

"Послушай меня, парень. Уговор..."

Он внезапно замолчал и тут же произнес некое "уууххх", послав сложный высокий мяч. Мяч аккуратно влетел в подставленные рукавицы кэтчера с коротким, отрывистым, словно выстрел, стуком, выбив из рукавиц облако пыли. С разрастающимся беспокойством Брайан понял, что знает, уверен: из-за маски кэтчера за ним наблюдают синие глаза. И глаза эти принадлежат мистеру Гонту.

Сэнди Куфэкс поймал мяч, переброшенный Гонтом, и обратил к Брайану свой темный, пустой, словно из-за дымчатого стекла, взгляд.

"Уговор дороже денег, парень, вот что я хотел сказать".

Тогда же, во сне. Брайан понял, что глаза у Сэнди Куфэкса вовсе не карие. Они были синие, что создавало иллюзию, будто Куфэкс не Куфэкс, а тоже мистер Гонт.

"Но..."

Куфэкс-Гонт поднял руку в рукавице

"Послушай меня, парень. Я терпеть не могу этого слова. Из всех слов в английском языке это самое дурное. Знаешь, что такое "но"? Это нос, из которого сопли текут, это ноги, которые из задницы растут".

Человек в старомодной бруклинской форме команды Проныр, не выпуская бейсбольного мяча из рук, повернулся к Брайану лицом и посмотрел на него в упор. Конечно же, это был мистер Гонт. и Брайан почувствовал, как сердце сжалось в твердый снежок.

"Я, действительно просил тебя подшутить над Вильмой Ержик, это правда, - говорил он. - Но я никогда не говорил, что сделать это придется лишь однажды. Ты передергиваешь, парень. Поверишь на слово или хочешь прослушать магнитофонную запись нашего разговора?"

"Я верю вам. - Брайан был готов вот-вот расплакаться - Я верю, но..."

"Разве ты не помнишь, что я тебе только что сказал по поводу этого слова, парень?"

Брайан опустил голову и с трудом сглотнул. "Тебе еще многому придется научиться, - сказал Куфэкс-Гонт. - Научиться тому, как совершать настоящие сделки. Тебе и всем остальным в Касл-Рок. Для этого я сюда и приехал - провести семинар по искусству совершения сделок. Был у вас в городе один тип, агент по имени Мерилл, который приблизительно представлял, как это делается, но он давно отбыл в далекие края". Человек хищно ухмыльнулся, обнажив желтые кривые зубы Гонта на узком лице Куфэкса. "Сделка, Брайан, сделка - мне придется еще многое объяснять, чтобы до тебя дошел смысл этого слова".

"Но..." слово вылетело изо рта Брайана прежде, чем он успел его поймать и вернуть обратно.

"Никаких "но", - твердо произнес Куфэкс-Гонт. Он наклонился к Брайану и пристально посмотрел ему в глаза из-под козырька бейсбольной шапочки. "Мистеру Гонту лучше знать. Повтори, Брайан".

Горло Брайана задергалось, но не издало ни звука. Он чувствовал, как горячие слезы наворачиваются на глаза.

Огромная холодная ладонь водрузилась на плечо Брайана и сжала его.

"Говори!"

"Мистеру Гонту... - Брайану пришлось еще раз сглотнуть, чтобы освободить дорогу словам. - Мистеру Гонту лучше знать".

"Вот это правильно, парень. Абсолютно верно. Это значит, что ты должен действовать по моему приказу, а не то..."

Брайан собрал всю свою силу воли и сделал последнюю попытку.

"А что, если я все же откажусь? Если я откажусь, потому что не понимаю ваши как-вы-там-их-называете... условия?"

Куфэкс-Гонт сжал обеими рукавицами мяч, и из его швов стала сочиться кровь.

"Ты не сможешь сказать "нет", Брайан, - с мягкой улыбкой произнес он. - Больше никогда не сможешь. Это ведь седьмая игра Чемпионата Мира. Все цыплята собрались в курятник, а их, как известно, по осени считают. Оглянись, Брайан Раск, посмотри внимательно".

Брайан оглянулся и с ужасом увидел, что Эббетс Филд забит до отказа, люди толпятся даже в проходах, но, главное, он всех их знает. В правительственной ложе, на барьере которой висела табличка с номером их дома, сидели мама, папа, и маленький братишка Шон. Первый ряд целиком заняли его товарищи по логопедному классу, сидевшие справа от мисс Рэтклифф, а слева от нее сидел ее дурак-жених, Лестер Пратт. Все они непрестанно работали челюстями, жуя горячие сосиски и запивая их кока- колой. На открытой трибуне расположились все сотрудники Конторы шерифа. Они пили пиво из бумажных стаканчиков с изображением участниц конкурса красоты этого года. Он увидел своих товарищей по воскресной школе, городского голову, Майру и Чака Ивансов, своих тетей, дядей, двоюродных братьев и сестер В третьем ряду сидел Сонни Джекет, а когда Куфэкс-Гонт послал кровоточащий мяч, и тот снова со стуком, похожим на выстрел, опустился в рукавицы Кэтчера, Брайан увидел, что за маской теперь скрывается лицо Святоши Хью.

"Я тебя сейчас раздавлю как навозного жука, сопляк, - пообещал Хью, отсылая мяч обратно. - Ты у меня заверещишь!"

"Видишь, парень, дело теперь не только в бейсбольной карточке, - произнес голос Куфэкса-Гонта у Брайана за спиной. - Ты ведь сам понимаешь это, не так ли? Забросав грязью простыни Вильмы Ержик, ты заварил всю эту кашу. Как человек, который вызывает снежную лавину, крикнув слишком громко в горах в теплый зимний день. Ты должен идти дальше... или остаться на месте и быть похороненным".

Брайан расплакался во сне. Он все видел, он все понимал и теперь поздно было разбираться - обратного хода нет.

Гонт крепче сжал мяч, и кровь заструилась быстрее и обильнее. "Если ты не хочешь, чтобы все в Касл-Рок узнали, кто стал причиной снежного обвала, ты должен делать то, что я тебе говорю, Брайан Раск". Брайан плакал все горше и горше.

"Когда ты имеешь дело со мной, - сказал Гонт, занося руку для броска, - должен помнить две вещи: Мистеру Гонту лучше знать... и сделка не совершена до тех пор, пока мистер Гонт не скажет, что она совершена".

Он послал мяч синусоидой (именно эта манера придавала особую силу его броску, как считал отец Брайана), и когда мяч коснулся рукавиц Святоши Хью, он взорвался. Кровавые брызги, клочья волос и куски человеческой плоти устремились вверх к яркому осеннему солнцу. А Брайан проснулся, обнаружив, что рыдает, уткнувшись в подушку.

* * *

8

Теперь он ехал выполнять задание, которое дал ему мистер Гонт. Улизнуть из дома оказалось нетрудно: он сказал маме и папе, что не пойдет утром в церковь потому, что у него болит живот (что вовсе не было ложью). Как только родители ушли, он стал готовиться.

Крутить педали и удерживать велосипед в равновесии было трудно, мешала большая неуклюжая сумка-холодильник на багажнике. К тому времени, когда Брайан добрался до дома Ержиков, он взмок от пота и тяжело дышал. На этот раз сомнений он не испытывал, пробных звонков не производил, планов в уме не утроил. В доме никого не было. Сэнди Куфэкс - Лилэнд Гонт сообщил ему во сне, что Ержики задержатся в церкви после службы, чтобы обсудить проблему Казино Найт, а затем отправятся навестить своих друзей. Брайан поверил. Ему не терпелось как можно скорее выполнить поручение. А когда с этим будет покончено, он вернется домой, поставит велосипед на место и проведет остаток дня в постели.

Достав обеими руками из корзинки на багажнике сумку, он поставил ее на траву. Все это происходило за живой изгородью, где его никто не мог видеть. То, что он собирался сделать, должно было произвести некоторый шум, но Куфэкс-Гонт предупредил его, чтобы не беспокоился. Он сообщил, что большинство проживающих на Уиллоу Стрит - католики, а те, кто не пойдет к одиннадцатичасовой мессе, выйдут из дома не позднее восьми утра и отправятся по своим разнообразным воскресным делам. Брайан не знал, так это или нет. Наверняка он знал только два обстоятельства: мистеру Гонту лучше знать, и сделка не совершена до того, как мистер Гонт не сочтет ее совершенной. Вот теперь ему предстояло эту сделку совершить. Брайан открыл крышку холодильника. Там лежало около десятка довольно больших камней, каждый аккуратно завернут в листок из школьной тетрадки Брайана, закрепленный двумя круглыми резинками. На каждом листке было крупными буквами написано:

"Я говорила - оставь меня в покое. Это последнее предупреждение".

Брайан прихватил один из камней в обертке и пошел по газону к дому, пока не оказался не более чем в десяти футах от окна гостиной Ержиков - такие окна в шестидесятых годах, когда строился дом, назывались экранами. Брайан занес руку с камнем и после недолгих размышлений швырнул камень так, как это сделал с мячом Сэнди Куфэкс во время седьмой игры Международного Чемпионата. Послышался резкий немузыкальный звон, а следом за ним глухой стук, когда камень упал на ковер в гостиной и покатился в угол комнаты.

Эти звуки возымели на Брайана удивительный эффект. Страх исчез, как ни бывало, а вместе с ним внутреннее неприятие того, что он вынужден был совершить и от чего не мог отказаться ни при каких обстоятельствах. Звон разбитого стекла вызвал возбуждение... почти такое же, как во сне, когда он грезил о мисс Рэтклифф. Те ощущения были детской глупостью, он теперь это точно знал, зато в нынешних глупостью даже не пахло. Эти были реальными и казались вполне естественными.

Кроме того, он чувствовал, что не желает расставаться с карточкой Сэнди Куфэкса ни за что на свете. Он открыл для себя тайну собственности, владения, обладания - чем труднее заполучить желаемое, чем больше жертв надо для этого принести, тем ценнее и желаннее оно становится.

Брайан прихватил еще пару камней и подошел к разбитому окну. Заглянув внутрь, он увидел, где лежит брошенный первый камень. На пороге, между гостиной и кухней. Он смотрелся там настолько же чужеродно, как, например, резиновый сапог на церковном алтаре или роза на двигателе трактора. Одна из резинок, крепивших записку к камню, слетела, но другая осталась на месте. Брайан перевел взгляд на телевизор Сони.

Размахнулся и бросил. Точное попадание. Грохот, вспышка и осколки сыпятся на ковер. Телевизор зашатался на подставке, но не упал. "Второй бросок!" - пробормотал Брайан и издал горлом странный булькающий звук, означавший смех, но не похожий на него.

Следующий камень он бросил в набор керамических безделушек на столике рядом с диваном, но не попал. Камень стукнулся о стену и упал, выщербив кусок штукатурки вместе с обоями.

Брайан поднял за ручку холодильник и понес его к торцу дома. Он разбил два окна в спальне. Прошел на зады и разбил верхнюю стеклянную половину кухонной двери, а потом в образовавшееся отверстие швырнул еще несколько камней. Один из них разбил кухонный комбайн, другой - стекло микроволновой печи.

"Третье попадание!" - завопил Брайан и расхохотался так громко, что чуть не описался.

Когда приступ веселья прошел, он продолжил ревизию дома. Холодильник теперь стал гораздо легче, он мог даже нести его одной рукой. Последними тремя камнями он разбил окна, ведущие в подвал, спрятавшиеся за клумбой осенних цветов, посаженных Вильмой, и напоследок вырвал с корнем пару охапок этих цветов. Завершив мероприятие, он закрыл крышку холодильника, вернулся к велосипеду, водрузил холодильник на багажник и занес ногу, чтобы сесть в седло и отправиться восвояси.

Семья Мислабурски жила в соседнем с Ержиками доме. Когда Брайан выезжал со двора, миссис Мислабурски открыла дверь и вышла на крыльцо. Одета она была в ядовито-зеленого цвета халат, а волосы упрятаны под ярко- красную сетку. Костюм вполне подходящий, чтобы справлять Рождество в аду.

- Что тут происходит, мальчик? - требовательным тоном спросила она.

- Сам не понимаю. Кажется, миссис и мистер Ержик ссорятся, - заявил Брайан, не останавливаясь. - Я приезжал, чтобы спросить не хотят ли они нанять дворника на зиму, чтобы дорогу от снега чистить, но решил заехать в другой раз.

Миссис Мислабурски кинула взгляд на дом Ержиков. Из-за высокой живой изгороди, с того места, где она стояла, виднелся лишь второй этаж.

- Я бы на твоем месте вообще сюда не возвращалась. Эта женщина напоминает мне маленькую южно-американскую рыбку, которая может целиком сожрать корову.

- Пиранья, - подсказал Брайан.

- Вот-вот. Именно ее.

Брайан продолжал крутить педалями. Он уже уезжал от женщины в зеленом халате и красной сетке на голове. Сердце билось учащенно, но не слишком. Часть Брайана, казалось, продолжала спать и видеть сон. Он себя совсем не узнавал - это был вовсе не он, этот Брайан не имел ничего общего с тем, кто учился только на "хорошо" и "отлично", кто являлся членом Ученического Совета и школьного филиала Лиги Добропорядочных Граждан, с тем Брайаном, который получал всегда высший балл за поведение.

- Она когда-нибудь кого-нибудь убьет, - крикнула миссис Мислабурски вслед Брайану. - Попомни мои слова.

На что Брайан пробормотал себе поднос:

- И я не был бы тем удивлен.

Он и в самом деле до конца дня пролежал в постели. При других обстоятельствах Кора уже потащила бы сына к врачу, но сегодня она даже не заметила, что он нездоров. А все из-за потрясающих темных очков, которые продал ей мистер Гонт - она была полностью поглощена тем фактом, что является их обладательницей.

Брайан поднялся в шесть часов, за четверть часа до того как отец вернулся с рыбалки. Достав из холодильника пепси, Брайан выпил все содержимое банки и почувствовал себя вполне сносно.

Ему казалось, что он, наконец, выполнил условия сделки, заключенной с мистером Гонтом.

Кроме того, он уверовал, что мистеру Гонту и в самом деле лучше знать.

* * *

9

Нетти Кобб, не имея ни малейшего подозрения относительно печального сюрприза, который ожидал ее дома, в прекрасном расположении духа направлялась по Мейн Стрит к магазину Нужные Вещи. У нее было предчувствие, что, несмотря на воскресенье, магазин будет открыт. И она не ошиблась.

- Миссис Кобб! - воскликнул, увидев ее, мистер Гонт. - Рад вас приветствовать.

- Я тоже рада вас видеть, мистер Гонт, - сказала Нетти... совершенно искренне.

Гонт пошел ей навстречу, протянув руки, но Нетти отпрянула. Это было чрезвычайно невежливо, но поделать с собой она ничего не могла. И мистер Гонт, да благословит его Бог, казалось, понял ее. Он улыбнулся и, не пожав Нетти руки, прошел дальше, чтобы закрыть за ней дверь. Жестом профессионального игрока, тасующего карты, он поменял табличку ОТКРЫТО на противоположную.

- Присядьте, миссис Кобб, прошу вас.

- Спасибо... но видите ли... дело в том... что Полли... Полли...

У Нетти возникло странное чувство. Не то, чтобы она внезапно плохо себя почувствовала, но как-то не так, необычно. Туман сгустился в голове. Она опустилась довольно неловко и тяжело в одно из плюшевых кресел. Мистер Гонт стоял напротив, смотрел ей прямо в глаза, и весь мир сконцентрировался в этом взгляде.

- Полли неважно себя чувствует, не так ли? - спросил Гонт.

- Да, именно, -с облегчением и благодарностью подтвердила Нетти. - Руки мучают, знаете ли. У нее...

- Артрит, да, какой ужас, какой кошмар, жизнь - дерьмо, рвань, мразь, грязь, а потом подохнешь, отбросишь копыта, дашь дуба. Я знаю, Нетти, - глаза мистера Гонта неумолимо увеличивались в размере. - Но мне нет необходимости звонить ей... или заходить к ней по этому поводу. Ее рукам теперь гораздо легче.

- Неужели? - откуда-то издалека переспросила Нетти.

- Точно. Они еще побаливают, конечно, что хорошо, но не настолько, чтобы не позволить выйти из дома, что еще лучше, не так ли, Нетти?

- Так, - слабым голосом отозвалась Нетти, не имея представления с чем она на самом деле соглашается.

- Вам, - продолжал говорить вкрадчивым тоном Гонт, - предстоит трудный день.

- Правда? - это было для Нетти новостью. Она собиралась провести остаток дня сидя у телевизора в кресле в гостиной, с вязаньем в руках и Налетчиком у ног.

- Да, очень трудный день. Поэтому я хотел бы, чтобы вы посидели здесь и отдохнули немного, пока я кое-что принесу. Согласны?

- Да...

- Хорошо. И советую закрыть глаза. Отдохните как следует, Нетти.

Нетти послушно закрыла глаза. Через неопределенный период времени Гонт потребовал, чтобы она глаза открыла. Она так и сделала и почувствовала легкое разочарование. Когда человека просят закрыть глаза, ему обычно хотят преподнести приятный сюрприз. Подарок. Она надеялась, открыв глаза, увидеть в руках мистера Гонта еще один абажур цветного стекла, но вместо этого увидела всего лишь кипу бумаг. Странички были небольшие и розового цвета. Вверху каждой стояли слова:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О НАРУШЕНИИ ПРАВИЛ ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ

- О, - вздохнула Нетти. - А я думала это будет цветное стекло.

- Скорее всего предметы из цветного стекла вам больше не понадобятся, Нетти.

- Нет? - разочарование усилилось.

- Нет, сожалею, но нет. И все же, думаю, вы помните о своем обещании кое-чем мне помочь. - Мистер Гонт устроился в кресле рядом с ней. - Вы наверняка это помните, не так ли?

- Да, - согласилась Нетти. - Вы просили меня разыграть Умника. Хотели, чтобы я подложила ему в дом какие-то бумаги.

- Верно, Нетти, умница. У вас сохранился ключ, который я вам давал?

Медленно, словно танцовщица в подводном балете. Нетти достала ключ из правого кармана пальто и показала его мистеру Гонту.

- Прекрасно, - похвалил он. - А теперь положите его обратно. Там он будет в безопасности. Так она и сделала.

- Ну вот. А это бумаги. - Он вложил розовую пачку ей в одну руку, а в другую - ролик со скотчем. В душе у Нетти прозвучал сигнал тревоги, но очень отдаленно, едва слышно.

- Надеюсь, много времени это не потребует. Мне надо возвращаться домой. Пора кормить Налетчика. Это моя собачка.

- Про Налетчика мне все известно, - сказал Гонт с широкой улыбкой. - Но, думаю, у него сегодня нет аппетита. Не надо беспокоиться и о том, что он сделает лужу на кухонном полу.

- Но...

Гонт дотронулся до ее губ своим длинным тонким пальцем и Нетти внезапно почувствовала приступ тошноты.

- Не делайте этого, - всхлипнула она, прижимаясь спиной к спине кресла. - Не надо, это ужасно.

- Так говорят. - согласился Гонт. - Так вот, если вы не хотите, чтобы я так ужасно вел себя по отношению к вам, никогда не произносите этого отвратительного слова.

- Какого слова?

- Слова "но". Оно мне не нравится. Если быть откровенным до конца, я это слово ненавижу. В самом лучшем, самом совершенном из всех возможных миров, этому короткому слову нет места. Я хочу, чтобы вы сказали мне что- нибудь другое, Нетти, произнеси слова, которые я люблю. Слова, которыми восхищаюсь.

- Какие это слова?

- Мистеру Гонту лучше знать. Повторите, Нетти.

- Мистеру Гонту лучше знать, - произнесла Нетти, и, как только эти слова слетели с ее губ, она поняла, насколько они верны и абсолютно точны.

- Мистеру Гонту всегда лучше знать.

- Мистеру Гонту всегда лучше знать.

- Верно! Прямо как Отец! - сказал мистер Гонт и вдруг расхохотался, словно безумный. Его хохот походил на скрежет подземных каменных пластов, залегающих в непостижимых глубинах, а глаза при этом превращались из синих в зеленые, потом в карие, в черные. - А теперь, Нетти, слушайте внимательно. Вы должны сделать мне небольшое одолжение, и тогда отправитесь домой. Понятно?

Нетти все было понятно. И слушала она очень внимательно.


* * *


Глава десятая

1

Южный Париж - маленький грязный промышленный городишко в восемнадцати милях на северо-восток от Касл-Рок. И это не единственное захолустье в штате Мэн, названное в честь европейской столицы или государства; есть еще Мадрид (местные жители произносят его как Маддрид [Mad - сумасшедший (англ.).]), Швеция, Этна, Кале (произносимый как Калас, чтобы было похоже на Даллас), есть Кембридж и Франкфурт. Может быть, кто и знает, почему дороги в некоторых, более широких, местах называются такими экзотическими именами, но не я.

Знаю только, что лет двадцать назад один неплохой шеф-повар француз решил перебраться из Нью-Йорка в Лейкс-Риджен штата Мэн, чтобы открыть там свой ресторан, и что по каким-то особым соображениям выбрал для этой цели городок под названием Южный Париж. Даже лес вечно дымящих фабричных труб не установил его. В результате в этом городе появилось предприятие общественного питания под названием Морис. Существует оно и по сей день на Маршруте 117, проходящем вдоль железнодорожных путей, прямо напротив Макдональдса. Именно в Морис повез свою жену Дэнфорт Умник Китон в воскресенье, 13 октября, к обеду.

Этот воскресный день Миртл провела в одухотворенном состоянии, но причиной тому был не только прекрасный обед в Морисе. Последние несколько месяцев - скорее почти год - жизнь с Дэнфортом стала невыносима. Он ее не замечал, просто-напросто игнорировал... за исключением тех моментов, когда кричал на нее. Самоуважение, которым и раньше Миртл не слишком страдала, совсем съежилось. Как и многие другие женщины, она точно знала, что оскорбить можно не только кулаками. Мужчины, как впрочем и женщины, могут нанести смертельную рану языками, а Дэнфорт Китон был из тех, кто умело пользовался своим, за последний год он нанес жене таким образом множество невидимых глазом, но глубоких и кровоточащих порезов.

Она ничего не знала о степени увлечения бегами и на самом деле была убеждена, что Дэнфорт ходит туда в основном в качестве зрителя. Не ведала она и о растрате. Зная о том что некоторые члены его семьи страдали нервными расстройствами, она никогда не применяла эти сведения по отношению к мужу. Он не напивался до свинского состояния, не забывал с утра одеться, прежде чем выйти на улицу, не разговаривал сам с собой и поэтому Миртл считала, что с ним все в порядке. Более того она думала, что как раз наоборот, что-то не в порядке с ней самой. Что в какой-то момент это нечто заставило Дэнфорта разлюбить ее. Последние полгода или около того она страдала от мысли, что ближайшие тридцать или даже сорок лет ей предстоит прожить без любви и тепла, рядом с человеком, который внезапно впадает в ярость или в холодный сарказм, а чаще всего проходит мимо нее, как мимо пустого места. Для Дэнфорта она превратилась в предмет мебели до тех пор, конечно, пока нечаянно не попадалась ему под руку. А случалось это при самых разнообразных обстоятельствах - ужин не подан, когда Китон уже готов к трапезе, пол в кабинете показался недостаточно чистым, даже колонки в утренней газете, положенной на стол рядом с его чашкой кофе, расположены не так, как обычно, и тогда он называл ее тупицей. Он говорил ей в таких случаях, что если у нее задница отвалится, она не будет знать, где ее искать. Он говорил, что если бы мозги были жидкие, она бы давным-давно их высморкала. Поначалу Миртл пыталась защищаться от этих нападок, но он разрушал все ее попытки как карточный домик. Если она тоже в ответ начинала сердиться, он так бледнел от гнева, что Миртл не на шутку пугалась Поэтому она отказалась от попыток спорить и впала в тоскливую безответность. Теперь она реагировала на его вспышки только беспомощной улыбкой, тихим голосом обещала исправить свою ошибку и, поднявшись в спальню, падала в постель, уткнувшись лицом в подушку Она беззвучно плакала, в ужасе от того, во что превратилась и молила-молила-молила, чтобы появился у нее хороший друг, с кем можно было бы выговориться.

Не имея такого друга, она разговаривала со своими куклами Она начала их коллекционировать в первые годы замужества и всегда хранила в коробках на чердаке. Но недавно перенесла их вниз, в комнату, где шила и, высушив слезы, прокрадывалась туда, чтобы поговорить со своими бессловесными подругами. Они никогда не кричали на нее. Не отворачивались равнодушно, никогда не спрашивали, от чего она такая непроходимая дура, от рождения или специальные уроки брала.

Самую замечательную куклу она увидела вчера в новом магазине.

А сегодня все изменилось. Сегодня с утра, если быть точным.

Она держала руку под столом и щипала себя время от времени, чтобы убедиться, что это не сон. Но после каждого щипка понимала, что действительно сидит в ресторане Морис октябрьским солнечным днем, а напротив с аппетитом уплетает обед Дэнфорт, и на лице его играет улыбка, почти незнакомая, так как она не видела на его лице улыбки уже очень давно.

Она не знала, что было причиной такой перемены и не отваживалась спросить. Ей было известно, что накануне вечером он ездил в Люистон на бега, как, впрочем, и все предыдущие вечера в течение последнего года (вероятнее всего потому, что люди, которых он там встречал были гораздо интереснее тех, с кем ему приходилось общаться в Касл-Рок, со своей женой, например), и, проснувшись сегодня утром, она ожидала увидеть постель с его стороны пустой (это означало бы. что он провел ночь в кресле в своем кабинете) и услышать, как он бродит по кухне, ворча себе под нос в обычном угрюмом расположении духа.

Но вместо всего этого увидела, что он лежит рядом, в красной полосатой пижаме, которую Миртл подарила ему на Рождество. Эту пижаму он надел впервые с того момента, как она была подарена, впервые вообще достал ее из коробки, насколько ей было известно. Дэнфорт не спал и сразу перевернулся на бок, к ней лицом и, главное, с улыбкой. Поначалу эта улыбка ее испугала. Она даже подумала, что он решил ее убить. Но затем он дотронулся до ее груди и подмигнул.

- Давай, Мирт, а? Или думаешь еще слишком рано для таких дел?

Они любили друг друга, любили впервые за год или около того, и Дэнфорт был великолепен, а теперь вот они обедают в ресторане Морис в воскресенье днем, словно пара влюбленных голубков. Она не знала, что вызвало такие чудесные превращения и не желала знать. Она хотела лишь радоваться и надеялась, что это продлится как можно дольше.

- Все в порядке, Мирт? - спросил Китон, подняв голову от тарелки и вытирая салфеткой губы.

Она застенчиво протянула руку и дотронулась до его пальцев.

- Все хорошо. Все просто ну просто замечательно. Ей пришлось убрать руку, чтобы прижать салфетку к увлажнившимся глазам.

* * *

2

Китон продолжал жевать свою поджарку, или как там называют это блюдо Лягушатники, с большим аппетитом. Причина его прекрасного настроения была проста. Каждая лошадь, на которую он ставил после консультации с Выигрышным Билетом, приходила первой. Даже Малабар, проходивший один к тридцати в десятом заезде. Обратно в Касл-Рок он скорее не ехал, а летел по воздуху, ощущая приятную тяжесть во внутреннем кармане пальто, где лежало более восемнадцати тысяч долларов. Его букмекер, вероятно, до сих пор находился в недоумении, куда пойдут эти деньги. Деньги пошли в самую глубь его шкафа в кабинете. Они лежали в конверте, а конверт в коробке из-под Выигрышного Билета вместе, конечно, с этой бесценной игрушкой. Он впервые прекрасно выспался за долгое время и, проснувшись, с радостью думал о предстоящей ревизии. Радость, конечно, невелика, но все же лучше, чем безнадежный мрак, сгустившийся в голове с тех пор, как пришло письмо. Единственное, как оказалось, что было необходимо, чтобы выбраться из этого мрака - удачный вечер на ипподроме.

Полностью покрыть недостачу до того, как топор опустился на его шею он все равно не в состоянии. Во-первых, ипподром в Люистоне единственный, работающий ежевечерне в течение осеннего сезона, и доходы приносил мелочные. Он мог объездить все ипподромы округа и выиграть еще несколько тысчонок, все равно этого было недостаточно. Не мог он и в Люистоне болтаться каждый вечер, постоянно выигрывая: его букмекера это приведет в раздражение, и он перестанет принимать ставки.

Но он предполагал, что может частично расплатиться, и тем самым снизить ответственность. Кроме того, он мог теперь предложить легенду - какое-нибудь задуманное, но не выгоревшее грандиозное предприятие. Страшная ошибка... но та, за которую он несет полную ответственность и теперь расплачивается. Он может даже подсказать, что другой на его месте, даже самый чистоплотный, за такой длительный период времени воспользовался бы суммой гораздо солиднее той, которую он, Китон, позаимствовал в городской казне - то есть столько, сколько смог бы унести, а потом сделал бы ноги в какое-нибудь теплое местечко (где много солнца, белые песчаные пляжи и куча неотразимых девочек в бикини), откуда его извлечь было бы чрезвычайно трудно, а скорее всего, просто невозможно.

Он мог распять самого себя на кресте и пригласить тех, кто без греха, будет швырять в него камнями. Это заставит их на какое-то время призадуматься. Если среди них найдется такой джокер, который не отламывал время от времени кусок от общественного пирога, то Китон готов был сжевать трусы этого святоши. И без соли.

Они должны будут дать ему время. Теперь, когда он мог без паники и истерик спокойно обдумать ситуацию, он понял, что они вынуждены будут так поступить. В конце концов, они все политики. Должны понимать, что, покончив с Дэном Китоном, пресса возьмется за них самих и вываляет этих защитников общественного благосостояния в смоле и перьях. Они прекрасно знают, какие вопросы будут заданы во время общественного следствия или (не дай Бог) судебного процесса за растрату. Например, вопрос о том, как долго, и только ли в текущем году, мистер Китон проделывал свои грязные делишки, а джентльмены, ответьте, будьте так добры. Вопрос о том, почему и при каких обстоятельствах, такая уважаемая организация как Бюро Налоговой Инспекции сразу не почуяло, что пахнет жареным. Вопросы, которые честолюбивых и авторитетных зазнаек заставят растеряться.

Он был уверен, что выйдет сухим из воды. Гарантий, безусловно, никаких, но очень возможно. И все благодаря мистеру Гонту. О, Господи, как он ему благодарен!

- Дэнфорт? - застенчиво произнесла Миртл.

Он поднял на нее глаза.

- А?

- Это самый прекрасный день за много лет. Я хотела, чтобы ты знал. Чтобы знал, как я тебе благодарна. Благодарна, что ты подарил его мне.

- О! - только и сказал Дэнфорт. С ним случилась удивительная вещь. Он вдруг забыл, как зовут женщину, сидящую напротив. Но, тут же вспомнил. - Мне тоже приятно, Мирт.

- Ты сегодня поедешь на ипподром?

- Нет, думаю сегодня остаться дома.

- Как хорошо. - Это было так хорошо, что ей снова пришлось промокнуть глаза салфеткой.

Он улыбнулся ей - это была не та улыбка, которая когда-то покорила ее в молодости, но очень похожая.

- Ну что, Мирт, закажем десерт? Или сами на десерт что-нибудь придумаем?

Она кокетливо хихикнула и махнула на него салфеткой.

- Ах ты, проказник.

* * *

3

Дом Китона находился в Касл-Вью. Пришлось долго ползти вверх по склону холма и к тому времени, когда Нетти дошла до цели, ноги у нее гудели, и она промерзла насквозь. По дороге она встретила всего двух-трех прохожих, но никто не обратил на нее внимания: все шли, уткнув носы в поднятые воротники, спрятавшись от пронизывающего ветра. Рекламное приложение к воскресному номеру газеты Телеграмма неслось по улице, подгоняемое ветром, а потом вдруг взмыло вверх, как птица, к темно-синему небу, когда Нетти уже свернула на дорогу, ведущую к дому Китона. Мистер Гонт предупредил ее, что мистера Китона и его жены Миртл дома не будет, а мистеру Гонту лучше знать. Ворота гаража оказались открыты и здоровенный, словно корабль "кадиллак", принадлежавший Умнику, отсутствовал.

Нетти подошла ко входу, достала из левого кармана пальто пачку бумаги и ролик скотча. Ей очень хотелось поскорее очутиться дома, смотреть по телевизору воскресную программу и поглаживать Налетчика, который, конечно, сразу уляжется у ее ног. А ведь так и будет, как только она покончит с этим делом. Может быть, она даже вязать не станет. Просто будет сидеть в кресле, положив на колени абажур. Она взяла первый розовый листок и приклеила его у звонка над табличкой, на которой было написано: КИТОНЫ и КОММИВОЯЖЕРОВ НЕ ПРИНИМАЕМ, Нетти положила обратно в левый карман бумагу и скотч, а из правого достала ключ и вставила его в замочную скважину. Но прежде чем повернуть его, она внимательно осмотрела тот листок, который уже приклеила.

Уставшая и промерзшая, она все же не могла не улыбнуться. Вот уж в самом деле неплохая шутка, особенно если принять во внимание, как Умник водит машину. Странно, что он до сих пор никого не сбил. И все же она не хотела быть тем человеком, чья подпись стояла в нижнем углу листка. Умник может оказаться мстительным типом. Еще ребенком он никогда шуток не понимал. Она повернула ключ. Дверь открылась сразу. Нетти вошла.

* * *

4

- Еще кофе? - спросил Китон.

- Мне - нет, - ответила с улыбкой Миртл. - Я налопалась, как удав.

- Тогда пошли домой. Я хочу сегодня посмотреть матч Патриотов по телевизору. - Он взглянул на часы. - И если поторопимся, успею.

Миртл кивнула, счастливая, как никогда. Раз Дэнфорт собирается смотреть телевизор, а он стоит в гостиной, значит, не запрется на весь вечер у себя в кабинете.

- Давай поторопимся, - с готовностью согласилась она.

Китон командным жестом поднял палец.

- Официант? Прошу счет!

* * *

5

Нетти перестала торопиться домой. Ей было хорошо в доме Умника и Миртл.

Во-первых, там было тепло. Во-вторых, присутствие здесь давало ей ощущение власти, удивительное и неожиданное чувство: как будто она заглянула за кулисы чужой жизни. Она начала осмотр жилища с верхнего этажа. Комнат было много, даже слишком, учитывая, что у Китонов нет детей, но как любила повторять мать Нетти - неимущий да добрящий.

Она выдвигала один за другим ящики гардероба, рассматривая белье Миртл. Некоторые из вещей были шелковыми, дорогими, но, по мнению Нетти, большинство из них - старыми. Такое же впечатление на нее произвели и платья, висевшие на плечиках в той части гардероба, которая была отведена Миртл. Потом Нетти отправилась в ванную, где обследовала аптечку с лекарствами, а оттуда в швейную комнату и там вдоволь наохалась, восхищаясь куклами. Прелестный дом. Чудесный дом. Как жаль, что мужчина, проживающий в нем, такое дерьмо.

Нетти посмотрела на часы и решила, что пора расклеивать предупредительные талоны. И она, конечно, так и сделает.

Вот только посмотрит комнаты на первом этаже.

* * *

6

- Дэнфорт, не слишком ли быстро? - перехватив дыхание, спросила с испугом Миртл, когда они зигзагом обошли медленно ползучий грузовик. Встречная машина панически загудела, но Китон вовремя вернулся на свою полосу.

- Я хочу успеть к матчу, - повторил он и свернул налево, на Майпл Щугар Роуд, проехав мимо дорожного знака, оповещавшего, что до Касл-Рок осталось 8 миль.

* * *

7

Нетти включила в гостиной телевизор - у Китонов был большой цветной Митсубиси - и посмотрела немного воскресный фильм с Эвой Гарднер и Грегори Пеком. Похоже, Грегори был влюблен в Эву, хотя наверняка трудно было сказать, может быть, и в другую женщину. Шла ядерная война. Грегори Пек был капитаном подводной лодки. Это Нетти нисколько не интересовало, поэтому телевизор она выключила, приклеила на экран розовый талон и прошла в кухню. Там она раскрыла буфет и осмотрела посуду: обеденные и чайные сервизы были великолепны, но кухонная утварь не представляла никакого интереса. Потом она заглянула в холодильник и сморщила нос. Слишком много остатков. Большое количество вчерашней еды означало плохое ведение хозяйства. Правда, Умник едва ли в этом разбирается, даже более того, Нетти могла поклясться, что носа сюда не кажет. Такие, как Умник Китон, находят дорогу в кухню по карте и с собакой-поводырем.

Нетти снова посмотрела на часы и вздрогнула. Слишком много времени она провела в этом доме. Слишком много. Нетти стала суетливо один за другим расклеивать талоны повсюду: на холодильник, на плиту, на дверь, ведущую в гараж, у входа в столовую. Но чем быстрее она работала, тем больше нервничала.

* * *

8

Нетти только принялась за работу, когда красный "кадиллак" Китона пересек Тин Бридж и направился по Уотермилл Лейн к Касл-Вью.

- Денфорт, - внезапно окликнула Миртл. - Не мог бы ты высадить меня у дома Аманды Вильямс? Я знаю, это не совсем по дороге, но она одолжила мою кастрюльку-фоидю [Фоидю - специально приготовленный сыр, расплавленный в вине или коньяке {прим. пер.).]. Я подумала... - Она снова смущенно улыбнулась. - Я подумала, что тебе без меня будет интереснее смотреть футбольный матч.

Он открыл было рот, чтобы сказать: Вильямсы живут не совсем, а совсем не по дороге, что матч вот-вот начнется и что свою идиотскую кастрюлю она могла бы забрать и завтра. Он терпеть не мог сыр горячий, расплавленный и растекающийся во все стороны. В нем наверняка появлялось тогда множество бактерий.

Но тут он задумался. Если не считать его самого, Совет Членов Городской Управы состоял из двух тупых ублюдков и одной тупой суки. Тупой сукой была Аманда Вильямс. Китону пришлось преодолеть отвращение, чтобы в пятницу повидаться с Биллом Фуллертоном, парикмахером, и Гарри Сэмуэльсом, содержателем единственного в Касл-Рок бюро похоронных услуг. Ему было также невероятно трудно заставить их поверить, что визит ни к чему не обязывает, но, кажется, они так-таки и не поверили. Кто может поручиться, что Бюро не начнет и их забрасывать подобными письмами? Тем не менее ему удалось выяснить, что писем они пока не получали, во всяком случае пока... А вот суки Вильямс в пятницу дома не оказалось.

- Ладно. - сказал он вслух. И добавил: - Можешь ее заодно спросить, не дошли ли до нес какие-нибудь важные городские новости. По поводу которых мне надо было бы с ней связаться.

- О, милый, ты ведь знаешь, у меня такие вещи в голове не держатся...

- Я это знаю, но ведь спросить ты можешь?! Не такая уж ты тупица, чтобы даже не спросить.

- Нет, - шепнула Миртл испуганно.

Он погладил ее по руке.

- Прости.

Она посмотрела на мужа так, как будто не поверила собственным ушам. Он извинился перед ней! Миртл казалось, что изредка в разные годы их совместной жизни, он это делал, но когда именно и при каких обстоятельствах припомнить не могла.

- Просто задай вопрос: не проявляли наши государственные мальчики беспокойства по какому-нибудь поводу? - объяснил Китон. - Землепользование или, например, водопровод и канализация... может быть налоги. Я мог бы и сам спросить, но мне и в самом деле хочется успеть на матч.

- Хорошо, Дэн.

Дом Вильямсов стоял на полпути, но в стороне от Касл-Вью. Китон свернул на подъездную дорогу и поставил "кадиллак" позади машины хозяйки. Машина была, конечно же иностранной марки "вольво". Он тут же решил, что бабенка либо коммунистка, либо лесбиянка, а, может быть, и то и другое.

Миртл открыла дверь со своей стороны, вышла и обернулась, в который раз одарив мужа полуиспуганной-полузастенчивой улыбкой.

- Я буду дома через полчаса.

- Хорошо. Только смотри, не забудь спросить, - напомнил он. Если он почувствует в рассказе Миртл, перевернутым с ног на голову, несомненно, хоть какой-нибудь намек на грядущие неприятности, он свяжется с этой сукой самостоятельно... завтра.

Но не сегодня. Сегодняшний вечер принадлежал ему всецело. У него слишком хорошее настроение, чтобы просто лицезреть Аманду Вильямс, не говоря уже о том, чтобы с ней трепаться.

Он едва дождался, когда Миртл хлопнет дверью, чтобы резко развернуть машину и снова выпустить ее на дорогу.

* * *

9

Едва Нетти приклеила последний розовый листок на дверцу шкафа в кабинете Китона, как услышала шорох шин подъезжающего автомобиля. У нее невольно вырвался приглушенный крик. На мгновение она как будто приросла к месту, не в силах сдвинуться.

Поймали! - пронеслось в голове, пока она прислушивалась к мягкому рокоту большого двигателя. - Попалась! О, Спаситель, милостивый и всемогущий, я попалась! Он убьет меня!

Но тут послышался голос мистера Гонта. Он звучал на этот раз не так мягко и дружелюбно, как всегда, он звучал холодно и решительно и доносился откуда-то из самых глубин ее сознания. Он наверняка убьет тебя, Нетти, если только поймает. А если ты будешь впадать в панику, поймает без всякого сомнения. Ответ прост: прекрати паниковать. Уходи из комнаты. Немедленно. Не беги, но иди быстро. И тихо, как мышь.

Нетти поспешила по старинному турецкому ковру к выходу из кабинета в гостиную, повторяя про себя, словно заклинание: "Мистеру Гонту лучше знать", и, чувствуя, как ноги отказываются слушаться. Розовые прямоугольники смотрели на нее отовсюду, куда бы ни упал взгляд. Один листок даже свисал с люстры, болтаясь на длинном отрезке скотча.

Двигатель машины ворчал уже не так убедительно; видимо, хозяин отвел "кадиллак" в гараж.

Уходи, Нетти! Уходи скорее! Это твой единственный шанс! Она бесшумно неслась через гостиную, зацепилась за пуфик и растянулась во всю длину. При этом так ударилась головой, что наверняка потеряла бы сознание, если бы не толстый ворсистый ковер. Перед глазами заплясали голубые стрелы и красные круги. Она вскочила на ноги, не ведая, что царапина на лбу кровоточит, и схватилась за ручку входной двери в тот самый момент, когда мотор в гараже смолк. Она со страхом оглянулась в сторону кухни. Ей видна была дверь, дверь, в которую он должен был войти из гаража. На ней розовел один из талонов.

Дверная ручка повернулась под ее пальцами, но дверь не открылась. Как будто ее заклинило. Из гаража донеслось "бум", когда Китон захлопнул дверцу машины. Затем жужжание автоматических дверей гаража, когда они поползли по рельсам. Она слышала шаги Китона по бетонному полу. Умник насвистывал на ходу.

Взгляд Нетти, полубезумный и полуслепой, от заливавшей глаза крови с разбитого лба упал на дверную цепочку. Она была накинута. Скорее всего Нетти сама накинула ее, открыла дверь и вышла на крыльцо.

Спустя секунду открылась дверь из гаража в кухню. Вошел Денфорт, расстегивая на ходу пальто. Он застыл на пороге, и свист замер на губах. Рука его осталась лежать на нижней пуговице пальто, губы продолжали сохранять форму, удобную для свиста. Глаза стали расширяться, брови поползли вверх.

Если бы он в этот момент подошел к окну в гостиной, то увидел бы Нетти, несущуюся прочь от дома через газон. Пальто она застегнуть не успела, и полы его развевались у нее за спиной, словно крылья летучей мыши. Он мог бы ее не узнать, но наверняка понял бы, что это женщина, что в дальнейшем круто изменило бы ход событий. Но розовые листки бумаги, попадающие на глаза повсюду куда ни глядь, как будто пригвоздили его к месту, а шоковое состояние, обрушившееся на все его существо, позволяло повторять лишь одно только слово. Оно вспыхивало в его сознании, словно огромная неоновая реклама, поглощающая все внимание фосфорно-красными всплесками:

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ! ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ! ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ!

* * *

10

Добежав до перекрестка, Нетти помчалась по Касл-Вью. Каблуки ботиночек выбивали испуганную дробь, а уши настойчиво убеждали что собственные шаги не единственные - им вторят башмаки Умника. Умник преследует ее, мчится вдогонку, а когда догонит - неизвестно что сделает, но... это не имеет значения. Не имеет значения, потому что он может навредить ей гораздо больше, чем ударить или даже убить. Умник - большая шишка в городе и если ему вздумается вернуть Нетти в Джунипер Хилл, он добьется этого. И поэтому Нетти бежала. Кровь заливала ей глаза, и весь мир она видела теперь сквозь красноватую призму, как будто симпатичные домики, выстроившиеся вдоль Касл-Вью, стали истекать кровью. Нетти смахнула кровь рукавом пальто и побежала дальше.

Улица была пустынна. Все взгляды, которые могли ее заметить в это воскресное утро, были устремлены к экранам телевизоров, следя за футбольным матчем между командами Патриотов и Стрелков. Видел Нетти только один человек.

Тенси Вильямс, посвежевшая и набравшаяся сил после двухдневного пребывания в Портленде, куда она ездила с мамой навестить дедушку, стояла у окна гостиной с плюшевым медведем Овеном под мышкой и леденцом во рту. Она- то и видела, как летела Нетти, как будто к каблукам у нее приделали крылья.

- Мамочка тетя бежит, - сообщила Тенси. Аманда Вильямс сидела в кухне с Миртл Китон. Они пили кофе. Между ними на столе стояла кастрюлька-фондю. Миртл только что спросила не происходит ли в городе нечто, о чем неплохо бы знать Дэнфорту, но Аманда сочла этот вопрос несколько странным. Если Умнику что-то понадобилось узнать, почему он не пришел сам? И почему вообще возник такой вопрос в воскресенье с утра.

- Лапочка, мама разговаривает с миссис Китон.

- У тети кровь, - комментировала Тенси. Аманда улыбнулась Миртл.

- Я предупреждала мужа: хочешь посмотреть по видео "Роковое Влечение", дождись пока Тенси ляжет спать.

А Нетти тем временем все бежала и бежала. Достигнув перекрестка между Касл-Вью и Лорель, она вынуждена была остановиться. Там находилась Публичная Библиотека, и газон перед ней был окружен извилистой каменной оградой. Нетти прислонилась к ограде, всхлипывая и ловя открытым ртом воздух, а ветер продолжал играть полами ее пальто. Нетти прижимала руки к левой стороне груди: там, под пальто, под платьем и даже гораздо глубже ныло сердце.

Она оглянулась и увидела, что улица пустынна. Умник вовсе не собирался за ней гнаться, погоня была плодом ее воображения.

Через несколько минут отдыха она смогла достать из кармана носовой платок, чтобы вытереть кровь. Ключа от дома Китонов, который должен был лежать в том же кармане, не обнаружилось. Он мог, конечно, выпасть пока она бежала, но скорее всего предполагала Нетти, она оставила его в замочной скважине входной двери. Ну и что? Главное, она успела выскочить из дома до того, как ее увидел Умник. Она благодарила в душе мистера Гонта, который вовремя подсказал ей смыться, забыв о том, что никто иной, как мистер Гонт был причиной ее появления в доме Китонов.

Нетти разглядывала кровь на платке и думала, что рана, вероятно, не такая глубокая и серьезная, какой могла оказаться. Кровотечение постепенно уменьшалось, боль в сердце тоже. Нетти оставила свою каменную опору и пошла дальше по направлению к дому, низко нагнув голову, чтобы рана не бросалась в глаза возможным прохожим.

Дом, вот о чем теперь надо было подумать. Дом и ее прекрасный абажур цветного стекла. Дом и воскресная телепрограмма. Дом и Налетчик. Когда она будет дома, с запертой дверью и опущенными шторами сидеть у телевизора с абажуром на коленях и спящим Налетчиком у ног, все что произошло покажется лишь страшным сном, подобным тому, какой она видела в Джунипер Хилл после убийства мужа. Дом - вот где ей место. Нетти прибавила шагу. Скоро она будет дома.

* * *

11

Пит и Вильма Ержик, пообедав с Пулацкими после воскресной службы в церкви, разделились по интересам.

Пит и Джейк Пулацки уселись перед экраном телевизора смотреть, как Патриоты выбьют пыль из задниц ньюйоркцев. Вильме до футбола было как до лампочки, впрочем так же, как и до бейсбола, баскетбола, волейбола, хоккея и тому подобной муры. Единственный вид спорта, которым она увлекалась, была, борьба и, хотя Питу невдомек, она бросила бы его, не задумываясь, ради тяжеловеса Джея Стронгбоу.

Она помогла Фриде убрать со стола и вымыть посуду и сказала, что пойдет домой досматривать воскресную телепрограмму - сегодня демонстрировали фильм "На Песчаном Берегу" с Грегори Пеком в главной роли. Она предупредила Пита, что забирает машину.

- Ради Бога, - сказал Пит, не отрывая взгляда от экрана. - Я с удовольствием прогуляюсь пешком.

- Что тебе не повредит, - пробормотала Вильма себе под нос и вышла.

Вильма находилась в недурном расположении духа и основной причиной тому были обстоятельства, связанные с Казино Найт. Отец Джон не обошел этот вопрос стороной, как и предполагала Вильма, и ей понравилась проповедь под названием "Не В Свои Сани Не Садись". Голос его звучал так же мягко, как всегда, но ни во взгляде синих глаз, ни во вздернутом подбородке мягкого ничего не обнаруживалось. И, конечно, все его метафоры и аллегории относительно своих или чужих саней никого обмануть не могли, да и не собирались. Если баптисты, имелось в виду, сядут своей коллективной задницей в их католические сани, то их коллективная задница получит крепкий пинок от католиков, и тоже коллективный.

Мысль о том, что можно пнуть чью-нибудь задницу, всегда радовала Вильму.

И все же страдания, ожидавшие баптистскую задницу, были не единственной причиной хорошего воскресного настроения Вильмы. Вторая и не менее важная состояла в том, что ей не придется возиться в кухне с приготовлением воскресного обеда, и Пит надежно пристроен к Джейку и Фриде. Если ей повезет, он будет весь день до вечера смотреть как целое стадо недоумков гоняется за мячиком, а она тем временем спокойно посмотрит фильм. Но прежде, решила Вильма, она позвонит своей старинной подруге Нетти. Она предполагала, что неплохо обработала дурочку... для начала. Только для начала. Нетти еще придется расплачиваться за испорченные простыни, хочет она того или нет. Настало время еще разок пошевелить Мисс Психо 1991. Эта перспектива придавала Вильме сил, и она торопилась, как можно скорее, попасть домой.

* * *

12

Словно во сне Дэнфорт Китон подошел к холодильнику и сорвал с дверцы розовый листок, на котором было напечатано:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О НАРУШЕНИИ ПРАВИЛ ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ

Ниже шел текст: "Это пока лишь ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ - но просьба прочесть и иметь в виду!

Вы зафиксированы, как многократный нарушитель правил. Дорожной полиции дано указание лишить вас водительских прав без дополнительных предупреждений, но дежурный офицер пока только записал тип, модель и номер вашей машины, - чтобы при первом же последующем нарушении своим правом воспользоваться. Просим помнить, что правила дорожного движения существуют для ВСЕХ без исключения.

Соблюдайте эти правила!

Берегите свою и чужую жизнь! Окружное Полицейское Управление благодарит вас!"

Ниже стояли графы, обозначенные как ТИП, МОДЕЛЬ и НОМЕР.

В первых двух было пропечатано "кадиллак" и "сивилль". Рядом с графой НОМЕР красовалась следующая надпись:

УМНИК 1

Дальше шел столбиком список возможных нарушений, подлежащих наказанию, таких как: не произвел предупреждающий маневр сигнал, не остановился по распоряжению регулировщика, парковка в недозволенном месте. Строки против каждого из указанных нарушений оставались незаполненными. В самом конце списка стояла графа ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ, для которой отводилось две строчки, и обе - помечено. Так же аккуратно, как и весь предыдущий текст, было напечатано: САМЫЙ БОЛЬШОЙ УБЛЮДОК В Касл-Рок.

Дальше стояла строка, обозначенная как ДЕЖУРНЫЙ ОФИЦЕР, и напротив нее красовалась печать и личная подпись Норриса Риджвика.

Медленно, очень медленно Китон стиснул розовый талон. Бумага при этом щуршала, крякала, хрюкала, и в конце концов полностью исчезла в его огромном кулаке. Он стоял в кухне и переводил взгляд с листка на листок. На лбу у Китона, в самом центре, пульсировала вена, отсчитывая время.

"Я убью его, - прошептал Китон. - Клянусь Богом и всеми святыми, я убью этого тщедушного недоноска".

* * *

13

Когда Нетти вернулась домой, часы показывали всего лишь двадцать минут второго, но ей казалось, что прошли месяцы, а, может быть, и годы. По мере того, как она все ближе подходила по бетонной дорожке к крыльцу, страхи тяжелыми камнями сваливались с плеч и души. Полова все еще болела от ушиба, но Нетти считала эту головную боль слишком малой ценой за то, чтобы вернуться под крышу родного дома живой и необнаруженной.

В кармане платья лежал ключ от входной двери. Она достала его и вложила в замочную скважину. "Налетчик, - позвала Нетти, поворачивая ключ. - Налетчик, я вернулась".

Она открыла дверь.

"Где мамотькин масенький синотек? Где мой мальтик? Он хотет кусить?"

В коридоре было темно, и Негги не сразу заметила комочек на полу. Она вынула ключ из замочной скважины и вошла. "Мамотькин любименький синотек хотет кусить. Он отень хотит..."

Носком ботинка она наткнулась на что-то неподвижное, но мягкое и тем тревожное. Нетти оборвала свое ласковое сюсюканье на полуслове. Она опустила голову и увидела Налетчика.

Поначалу она стала себя убеждать, будто не видит того, на что смотрит - не видит, не видит, не видит... Не может Налетчик лежать на полу с чем-то странным, торчащим из груди. Как это возможно?

Нетти резким ударом ладони но выключателю зажгла свет. И тогда, при свете, она увидела. Налетчик лежал на полу. Он лежал на спине так, как ложился, когда хотел, чтобы его почесали. Из него торчало что-то красное, что-то вроде... вроде...

Нетти завизжала, завизжала пронзительно, так пронзительно и тонко, как, может быть, визжит или звенит огромный комар - и упала на колени подле собаки.

"Налетчик! О, Господь, милостивый и всемогущий! О, Господи. Налетчик, собачка моя, ты ведь не умер, правда? Ты жив?!"

Ее ладонь, холодная как лед, резко опустилась на то красное, что торчало из груди собаки, так же резко, как только что опустилась на выключатель. Нетти схватилась за это нечто и дернула изо всех сил (откуда только они взялись, наверное, из самых глубин ужаса и горя). Штопор вылез из собачьего тела, облепленный сгустками крови, отметками плоти и клочками шерсти, вылез с отвратительным хлюпающим звуком. Вылез и оставил темную глубокую дыру. Нетти закричала. Она отшвырнула страшный штопор и подхватила па руки маленькое неподвижное тело.

"Налетчик! - захлебывалась она. - О, мой маленький дорогой песик! Нет! О, пожалуйста, нет!" Она качала его на руках, прижимая к груди, как будто надеясь вернуть к жизни своим тепло, но, казалось, в ее собственной груди этого тепла не осталось ни капли. Она была холодна! Холодна!

Некоторое время спустя Нетти положила безжизненное тельце обратно на пол и пошарила в поисках армейского ножа с его смертоносным штопором, торчащим из ручки. Она подняла ею рассеянно, но постепенно сосредоточилась, заметив, что па орудие убийства нацеплена записка. Она сорвала ее непослушными пальцами и поднесла поближе к глазам. Бумага пропиталась кровью ее несчастной собаки, но буквы можно было разобрать:

"Никому не позволено пакостить мои чистые простыни. Я предупреждала, что тебе это так не пройдет!"

Постепенно выражения горя и ужаса покидало взгляд Пени. Их место занимала мрачная угроза, засверкавшая в глубине глаз, словно черненое серебро. Щеки, побледневшие до молочной голубизны, когда она поняла, что произошло, стали наливаться темным румянцем. Губы вытягивались в тонкую полосу, обнажая зубы. И два слова с шипением змеи выползли изо рта: "Ты... сука!"

Она смяла записку в комок и швырнула в стену. Комок отлетел обратно и опустился на пол рядом с телом Налетчика. Нетти подняла его, плюнула в него и швырнула обратно. Затем она медленно побрела в кухню, сжимая и разжимая пальцы, разжимая только для того, чтобы снова стиснуть в кулак.

* * *

14

Вильма Ержик свернула на своем маленьком желтом "юго" к дому, вышла из машины и быстрым шагом направилась в входной двери, шаря на ходу в сумочке в поисках ключа. Она тихонько мурлыкала мелодию песенки "Любовь Заставляет Мир Крутиться". Отыскав ключ, она вставила его в замочную скважину... и замерла, уловив углом глаза некий неожиданный беспорядок. Взглянув направо она чуть не задохнулась.

Занавеси на окне гостиной полоскались на ветру. За окном, снаружи. А снаружи они оказались, от того, что большое экранное стекло, за которое Клуни в свое время заплатили четыреста долларов, после того как их сын- идиот запустил своим бейсбольным мячом в предыдущее, было разбито. Осколочные стрелы оставшегося по бокам стекла нацеливались в середину образовавшейся дыры.

"Это еще что за скотство?" - крикнула Вильма, и так резко повернула ключ, что чуть не сломала его. Влетев в коридор, она уже собиралась хлопнуть за собой дверью, но снова остановилась как, вкопанная. Впервые за всю свою сознательную жизнь Вильма Валдовски Ержик была потрясена до такой степени, что не смогла сдвинуться с места.

Гостиная комната превратилась в руины. Телевизор - их прекрасный телевизор с большим экраном, за который они еще одиннадцать раз должны были вносить плату в счет кредита - был разбит вдребезги. Внутренности аппарата сгорели дочерна и дымились. Трубка тысячами сверкающих осколков лежала на ковре. На одной из стен зияла огромная щербина. Под той щербиной на полу валялся пакет. Второй, похожий, лежал на пороге в кухню.

Вильма закрыла дверь и подошла к тому, что лежал на пороге. Какая-то часть ее сознания подсказывала поостеречься - это могла оказаться бомба. Проходя мимо погубленного телевизора, она почуяла отвратительный запах - нечто среднее между паленой курицей и сгоревшим беконом.

Она склонилась над предметом и поняла, что это не пакет, как ей показалось сначала, во всяком случае не пакет в обыкновенном привычном смысле. Это был камень, завернутый в линованную бумагу из школьной тетради, закрепленную круглой резинкой. Сорвав бумагу она прочла:

"Я говорила - оставь меня в покое. Это последнее предупреждение".

Прочитав записку дважды. Вильма перевела взгляд на другой камень. Подошла, развернула, сдернув резинку - тот же текст. Она стояла с мятыми листками бумаги в руках, и глаза у нес двигались, словно маятник - туда- сюда, как у женщины, следящей за соревнованием по пинг-понгу. Наконец, она произнесла два слова: "Нетти. Стерва".

Она прошла в кухню и со свистом, сквозь стиснутые зубы, втянула воздух. Доставая камень из микроволновой печи, она порезала руку о разбитое стекло и, прежде чем развернуть и прочитать очередную записку, рассеянно, не чувствуя боли вытащила из ладони застрявший осколок. Послание было того же содержания.

Тогда она стала бегать по всем остальным помещениям первого этажа, натыкаясь повсюду на разрушения и такие же камни. Все записки были одинаковые. Вильма вернулась в кухню и, не веря собственным глазам, осмотрела то, что от нее осталось. "Нетти", - снова произнесла она.

Постепенно айсберг, сковавший тело и душу, стал таять. Первое чувство, появившееся взамен потрясению, было не гневом, а недоверием. Господи, думала Вильма, да ведь эта женщина и в самом деле сумасшедшая. Она должна быть психически больной, если решила, что может такое натворить со мной - со мной! - и продолжать после этого радоваться восходу и закату. С кем она имеет дело? Со святой простотой?

Пальцы Вильмы конвульсивно сжались скомкав записки. Наклонившись, она, провела уголком торчавшей из кулака бумаги по своей необъятной заднице.

"Подтереться твоим последним предупреждением!" - завопила она и отшвырнула скомканный листок.

Взглядом наивного удивленного ребенка она обвела снова свою кухню. Дыра в микроволновой печи. Огромная вмятина в холодильнике. Повсюду осколки стекла. В гостиной телевизор, обошедшийся им с Питом в тысячу шестьсот долларов, воняет собачьим дерьмом. Кто же это все натворил? Кто? Нетти Кобб, вот кто. Мисс Психо 1991. Вильма расплылась в улыбке.

Тот, кто не знал Вильму достаточно хорошо, мог бы посчитать эту улыбку нежной, ласковой, доброй. Глаза ее светились внутренним огнем, и первый встречный мог бы принять этот свет за признак излишней экзальтированности. Но если бы ее в этот момент увидел Питер Ержик, он помчался бы со всех ног прочь, куда глаза глядят.

"Нет" - произнесла Вильма мягко и вкрадчиво. - Нет, милая. Ты не поняла. Ты не понимаешь, что значит насолить Вильме Ержик. Ты даже представления не имеешь, что значит наступить на хвост Вильме Вадловски Ержик". Улыбка ее стала еще шире. "Но ты узнаешь".

Две магнитные стальные полоски висели на стене над микроволновой печью. К ним крепились обычно кухонные ножи. Но теперь сбитые метким попаданием Брайана ножи образовали беспорядочную ершистую кучу на столе. Вильма взяла самый большой, с белой костяной ручкой и осторожно провела вдоль острия лезвия пораненной ладонью, оставляя на нем длинный кровавый след. "Я собираюсь научить тебя всему, что тебе нужно знать". Зажав нож в руке, Вильма прошла через гостиную, давя с хрустом каблуками черных туфель, предназначенных для походов в церковь, осколки стекла от разбитого окна и телевизора. Она вышла из дома, не закрыв за собой дверь, и прямо по газону, чтобы сократить путь, направилась в сторону Форд Стрит.

* * *

15

Одновременно с тем, как Вильма выбирала нож из беспорядочной кучи на столе, Нетти доставала тесак из ящика буфета. Она знала, что он острый, так как не более месяца назад носила его точить Биллу Фуллертону.

С ножом в руке Нетти медленным шагом направилась к входной двери. Задержавшись в коридоре, она присела у тела Налетчика, маленькой собачки, никому никогда не желавшей зла.

"Я предупреждала ее, - тихо произнесла Нетти, погладив собаку. - Я предупреждала, я давала этой ненормальной польке шанс. Я давала ей множество шансов. Собачка моя любимая, подожди меня. Я скоро вернусь".

Она поднялась и вышла из дома так же, как Вильма, не закрыв дверь. Осторожность и соблюдение безопасности больше не заботили Нетти. Задержавшись на крыльце и сделав глубокий вздох, она направилась прямо через газон, чтобы сократить путь, в сторону Уиллоу Стит.

* * *

16

Дэнфорт Китон вбежал в кабинет и рывком распахнул дверь шкафа. Он полез в самую глубь, холодея от страшного предположения, что проклятый преследователь, недоносок, помощник шерифа украл игру, а вместе с ней все его будущее. Но руки сразу наткнулись на картонную коробку, и Дэнфорт сорвал крышку. Железный ипподром был на месте, а под ним в целости и сохранности лежал конверт. Дэнфорт потряс конверт, прислушиваясь, как в нем шуршат банкноты, и вернул его на место.

Он подбежал к окну - не идет ли Миртл. Она не должна видеть розовые талоны. Необходимо до ее возвращения содрать их все. Но сколько же их? Сотня? Он огляделся. Со всех возможных поверхностей кабинета мелькали розовые листки. Тысяча? Может быть. Вполне вероятно, что тысяча. Даже если две тысячи, тоже не удивительно. Так, если Миртл вернется раньше времени, ей придется подождать, пока он не сдерет и не сожжет все до единого. Все... до... единого..

Он сорвал листок, болтающийся на люстре. Скотч прилип к щеке, и Китон с раздражением дернул за него. На этом талоне напротив строки ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ стояло всего одно слово:

РАСТРАТА

Он подбежал к торшеру у кресла. Сорвал талон, приклеенный к абажуру.

ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ:
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ В ЛИЧНЫХ ЦЕЛЯХ ГОРОДСКОЙ КАЗНЫ

На экране телевизора:

МЕРИН-ТЕРРОРИСТ

Стеклянный кубок - награда Клуба Добропорядочных Граждан - на каминной полке:

СУЧИЙ СЫН

На кухонной двери:

РАСТРАТЫ ДЕНЕЖНЫХ СРЕДСТВ НА ИППОДРОМЕ В ЛЮИСТОНЕ

На двери в гараж:

ОСТРАЯ ФОРМА ПАРАНОЙИ

Дэнфорт срывал талоны один за другим с широко раскрытыми на пухлом лице глазами и жидкими волосенками, поднявшимися дыбом от ужаса на голове. Вскоре он стал задыхаться и кашлять, по лицу расплывался бурый нездоровый румянец. Он был похож на тучного ребенка с лицом взрослого мужчины, возбужденного поисками клада. Сорвал талон с дверцы буфета:

РАСТРАТА ПЕНСИОННОГО ФОНДА В ЦЕЛЯХ ИГРЫ НА ИППОДРОМЕ

Китон помчался в кабинет, комкая в кулаке сорванные талоны и волоча за собой шлейф обрывков ленты-скотч. Там розовых талонов было множество и все надписаны с ужасающей аккуратностью - РАСТРАТА КРАЖА ВОРОВСТВО РАСТРАТА МОШЕННИЧЕСТВО НЕЗАКОННОЕ ПРИСВОЕНИЕ НЕСООТВЕТСТВИЕ ЗАНИМАЕМОЙ ДОЛЖНОСТИ РАСТРАТА

Самое страшное и чаще всего повторяющееся слово, вопило, обвиняло:

ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ: РАСТРАТА

Ему послышался какой-то звук, и он подбежал к окну. Может быть, это Миртл? А, может быть, Риджвик - вернулся, чтобы позлорадствовать, порадоваться делу своих поганых рук. Если так, Китон прикончит его из своего револьвера. Но не в голову. Нет. Смерть от выстрела в голову была бы счастьем для такого мерзавца, как Норрис Риджвик. Китон прострелит ему яйца и заставит долгие часы умирать, визжа от боли и истекая кровью.

Но это был всего лишь "скаут" Гарсона, направлявшийся в город. Гарсон был самым известным банкиром города. Китон с женой пару раз ужинали с Гарсонами: они милые люди, а сам Гарсон важная персона. Что бы он подумал, увидев эти талоны? Что бы он подумал, увидев слово РАСТРАТА, повторяющееся многократно и визжащее со всех углов как женщина, которую насилуют глухой ночью?

Задыхаясь, он вернулся бегом в гостиную. Ничего не упустил? Похоже, ничего. Все сорвал, во всяком случае внизу...

Нет! Вот еще! Прямо на столбике перил лестницы, ведущей на второй этаж. А если бы не заметил? О, Господи! Дэнфорт подбежал к лестнице и сорваЛ талон.

ТИП: ДЕРЬМОБИЛЬ
МОДЕЛЬ: ОБШАРПАННАЯ
НОМЕР: СТАРЫЙ