Противостояние, том 2



СТИВЕН КИНГ
(STEPHEN KING)

ПРОТИВОСТОЯНИЕ
THE STAND

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НА ГРАНИ
5 ИЮЛЯ - 6 СЕНТЯБРЯ 1990 ГОДА

Глава 40

На Главной улице городка Мэй, штат Оклахома, лежал мертвый человек. Ника это не удивило. С того момента, как он оставил Шойо, ему пришлось повидать немало трупов. Одним трупом больше, одним меньше - какая разница? Но когда труп сел на мостовой, Ником овладел такой ужас, что он не справился с велосипедом и упал. Он содрал ладони и поранил лоб.

- Господи, мистер, ну и грохнулись же вы, - сказал труп, приближаясь к Нику походкой, которую точнее всего можно определить, как благодушное пошатывание.

Ник не уловил ни одного слова. Он смотрел на мостовую в то место, куда капала кровь из его рассеченного лба, и думал о том, насколько серьезна рана. Когда рука дотронулась до его плеча, он вспомнил про труп и вскочил на ноги.

- Не принимайте близко к сердцу, - сказал труп, и Ник заметил, что это вовсе не труп, а молодой человек, весело глядящий на него, В одной руке у него была початая бутылка виски, и Ник все понял. Не труп, а пьяный человек, который так напился, что вырубился посреди дороги.

Ник кивнул и показал кружок из большого и указательного пальца -о'кей. Капля крови скатилась у него со лба и попала в глаз, над которым поработал Рэй Бут. Он приподнял повязку и вытер глаз тыльной стороной кисти. Сегодня глаз видел немного лучше.

Человек с бутылкой виски наблюдал за Ником безо всякого выражения. Когда Ник сел на бордюр и стал выковыривать крошки гравия из ладони, все признаки оживления исчезли с его лица. Оно стало пустым и плоским. На человеке был надет чистый, но поношенный комбинезон и тяжелые, грубые ботинки. Рост его был около шести футов, а волосы были такими светлыми, что казались почти белыми. Глаза его были ярко-голубыми и абсолютно пустыми. Вкупе с шелковистыми волосами они безошибочно указывали на его шведское или норвежское происхождение. Выглядел он не больше, чем на двадцать три, но как Ник обнаружил позднее, ему должно было быть около сорока пяти, так как он помнил окончание войны в Корее и возвращение своего папочки в военной форме месяц спустя. Его нельзя было заподозрить в том, что он мог это придумать. Вымысел не был коньком Тома Каллена.

Он стоял над Ником с пустым лицом, словно отключенный робот. Потом постепенно его лицо вновь оживилось. Покрасневшие от виски глаза заморгали. Он заулыбался. Он вновь вспомнил ситуацию.

- Господи, мистер, ну и грохнулись же вы. Разве не так? Ей-Богу! - Он отвел глаза от раны на лбу у Ника.

В кармане у Ника был блокнот и ручка. Он написал:

"Вы меня немного испугали. Думал, что вы труп, пока вы не сели. Со мной все в порядке. Есть ли в городе аптека?"

Он вручил блокнот человеку в комбинезоне. Человек взял блокнот. Посмотрел на то, что там было написано. Вернул его обратно. Улыбаясь, он сказал:

- Меня зовут Том Каллен. Но читать я не умею. Я добрался только до третьего класса, но к тому времени мне уже исполнилось шестнадцать, и папочка заставил меня уйти из школы. Он сказал, что я уже слишком велик. Умственно отсталый, - подумал Ник. Я не могу говорить, а он не умеет читать. На мгновение он почувствовал себя в абсолютном тупике.

- Господи, мистер, но и грохнулись же вы! - воскликнул Том Каллен, и в каком-то смысле эта фраза прозвучала впервые для них обоих. - Ей-Богу, разве не так?

Ник кивнул. Потом убрал блокнот и ручку. Приложил ладонь ко рту и покачал головой. Приложил руки к ушам и снова покачал головой. Левую руку положил на горло, и еще раз покачал головой.

Каллен удивленно ухмыльнулся.

- Болят зубы? У меня как-то раз тоже болели. Господи, как больно. Разве не так? Ей-Богу!

Ник покачал головой и вновь проделал свою пантомиму. На этот раз Каллен решил, что у Ника болят уши. Ник вскинул руки вверх и пошел к своему велосипеду. Краска кое-где была содрана, но в целом велосипед был, похоже, цел. Он сел на него и поехал по улице. Да, все в порядке. Каллен бежал за ним, радостно улыбаясь. Он не отрывал глаз от Ника. Почти неделю он никого не видел.

- Не хочешь поговорить? - спросил он, но Ник не оглянулся и ничем не показал, что слышал вопрос. Тогда Том потянул его за рукав и спросил снова.

Человек на велосипеде приложил руку ко рту и покачал головой. Том нахмурился. Теперь человек поставил велосипед на подножку и стал оглядывать витрину магазинов. Похоже, он нашел то, что ему было нужно, так как он ступил на тротуар и направился к аптеке мистера Нортона. Если он собирается попасть туда, то ему чертовски не повезло, так как аптека заперта. Мистер Нортон уехал из города. Похоже, почти все заперли свои жилища и уехали из города, кроме его мамочки и ее подруги миссис Блэкли, а они были мертвы.

Теперь молчаливый человек дергал за дверь. Том мог бы объяснить ему, что это бессмысленно, несмотря на табличку ОТКРЫТО на двери. Табличка врала. Чертовски не повезло, так как Том с удовольствием выпил бы газировки. Газировка была лучше виски, от которого ему сначала делалось хорошо, потом хотелось спать, а потом его голова начинала раскалываться от боли. Чтобы избавиться от головной боли, он ложился спать, но ему снилось много всяких идиотских снов о человеке в черном одеянии типа того, которое всегда носил преподобный отец Дейфенбейкер. Черный человек преследовал его во сне. Похоже, он очень плохо относился к Тому.

Но чем там теперь занимается молчаливый человек? Взял урну с тротуара и собирается... что? Разбить окно мистера Нортона? Ей-Богу, он так и сделал! А теперь он лезет внутрь, отпирает дверь...

- Эй, мистер, так нельзя! - закричал Том голосом, дрожащим от волнения и негодования. - Это незаконно. Незакон-но, с двумя "н". Разве вы не знаете...

Но человек был уже внутри и ни разу не обернулся.

- Вы что, глухой? - возмущенно вскричал Том. - Ей-Богу, вы что...

Он запнулся. Волнение и оживление сползли с его лица. Он снова превратился в выключенного робота. Для жителей Мэя это зрелище было привычным. Большинство из них думало, что эти внезапные приступы являются признаками прогрессирующего слабоумия Тома, но на самом деле они представляли собой мгновения почти нормального мышления. Процесс мышления основывается (во всяком случае, так утверждают психологи) на дедукции и индукции, а умственно отсталый человек не может совершить этих дедуктивных или индуктивных скачков. Где-то внутри порваны провода, произошли короткие замыкания и неправильно работают переключатели. Том Каллен страдал не самым тяжелым случаем слабоумия и мог делать простые умозаключения. Он чувствовал возможность такого умозаключения подобно тому, как человек чувствует, что имя вертится у него "на самом кончике языка". Когда же это происходило. Том выпадал из реального мира и погружался внутрь себя. Он становился чем-то похож на человека в темной незнакомой комнате, который со штепселем от лампы в руке и, натыкаясь на разные предметы, другой рукой нашаривает розетку. А если он найдет ее (это случалось не всегда), то вспыхнет яркий свет, и он увидит комнату (мысль), как на ладони. Но на этот раз свет не вспыхнул.

Он сказал:

- Ты что, глухой что ли?

Человек вел себя так, как будто он не слышал слов Тома, за исключением случаев, когда смотрел прямо на него. И этот человек не произнес ни слова. Даже не сказал привет.

Положил руки на уши и покачал головой.

Положил руки на рот и сделал то же самое. Положил руки на шею и сделал то же самое опять. Комната осветилась: умозаключение было сделано. - Ей-Богу! - воскликнул Том, и лицо его вновь оживилось. Глаза его засияли. Он ринулся в аптеку Нортона, забыв о том, что это незаконно. Молчаливый человек тер мокрой ваткой по лбу.

- Эй, мистер! - закричал Том, подбегая к нему. Молчаливый человек не обернулся. Том на мгновение был озадачен, но потом вспомнил. Он постучал Ника по плечу, и тот обернулся. - Вы глухонемой, так? Не слышите! Не разговариваете! Так?

Ник кивнул. Реакция Тома его удивила. Том подскочил в воздух и бешено захлопал в ладони.

- Я так и подумал! Ура мне! Я подумал об этом сам! Ура Тому Каллену! Ник был вынужден усмехнуться. Он не мог припомнить, когда его глухонемота доставляла кому-нибудь столько удовольствия.

Том и Ник завтракали на лужайке перед зданием городского суда. Том не закрывал рот ни на секунду. Ник уже прослушал рассказ о том, как папочка Тома убежал пару лет назад с официанткой, и о том, как Том работал подручным на ферме у мистера Норбатта, и как два года назад мистер Норбатт решил, что он "достаточно хорошо справляется", чтобы ему можно было доверить топор, и о том, как однажды ночью на Тома набросились "большие мальчишки", и как Том "сражался с ними, пока они все не оказались на волосок от смерти, а один из них попал в больницу с переломом костей, вот что сделал Том Каллен". Услышал он и о том, как Том обнаружил свою мать дома у миссис Блэкли, и они лежали мертвыми в гостиной, и Том решил убраться подальше. Том сказал, что Иисус не придет забрать мертвецов на небо, если кто-нибудь будет подглядывать (Ник подумал, что в представлении Тома Иисус является кем-то вроде Санта-Клауса наоборот: он уносит трупы через каминную трубу, вместо того, чтобы опускать туда подарки). Но он ничего не сказал о том, что Мэй абсолютно опустел и что движение на шоссе полностью прекратилось.

Ник положил руку Тому на грудь, останавливая поток слов.

- Что? - спросил Том.

Ник широким жестом обвел пространство вокруг себя. Потом он придал своему лицу бурлескное выражение удивления, нахмурил брови, склонил голову набок и почесал затылок. Потом он прошел двумя пальцами по траве и вопросительно поднял глаза на Тома.

То, что он увидел, его сильно встревожило. Глаза Тома, секунду назад сверкавшие от переполнявших его известий, теперь казались высеченными из тусклого синего мрамора. Рот его раскрылся, так что Ник мог заметить размокшие крошки картофельных чипсов, прилипшие к его языку. Руки Тома безвольно лежали на коленях.

Ник обеспокоено протянул руку, чтобы коснуться его. Но прежде чем он успел это сделать, тело Тома дернулось. Глаза его широко раскрылись, и оживление вновь наполнило его взгляд, словно вода - ведро.

- Вы хотите знать, куда все ушли! - воскликнул Том.

Ник энергично кивнул.

- Ну, я думаю, они отправились в Канзас Сити, - сказал Том. -Ей-Богу, так оно и есть. Они все время говорят о том, какой это маленький город. Ничего не происходит. Никаких развлечений. Даже роликовый каток закрыли. Моя мамочка всегда говорит, что люди уезжают и никогда не возвращаются. Совсем как мой папочка, который убежал с официанткой по имени Ди-Ди Пакалотт. Так что я думаю, что всем надоела эта жизнь, и они уехали. В Канзас Сити, должно быть, ей-Богу, разве не так? Туда-то они все и отправились. Кроме миссис Блэкли и моей мамочки. Иисус заберет их с собой на небо.

Том вновь углубился в свой монолог.

Ник откинулся на спину, и веки его стали слипаться, так что слова Тома превратились в визуальный эквивалент современного стихотворения, в котором каждая новая строчка начинается с маленькой буквы, в чем-то похожий на произведение е.е.каммингса:

мама сказала

нет никакого

но я сказал им я сказал шли бы вы

не связываться с

Прошлой ночью ему снились плохие сны, и теперь, после того как он наелся, его единственным желанием было...

ей-Богу

с двумя "н"

конечно хочу

Ник заснул. Проснувшись, он смутно удивился тому, что он весь в поту. Поднявшись с лужайки, он все понял. Было четверть пятого дня, он проспал больше двух с половиной часов, и теперь на него ярко светило солнце. Но не только в этом было дело. Том Каллен, в пароксизме заботливости, укрыл его двумя одеялами и стеганым покрывалом, чтобы он не простудился.

Он огляделся вокруг. Тома рядом не было. Ник медленно направился через площадь, размышляя о том, как ему быть с Томом. Том питался консервами из магазина на противоположном конце площади. Заходя туда и подбирая себе консервные банки исходя из картинок на этикетках, он не чувствовал никаких угрызений совести, так как - объяснил он Нику - дверь была открыта.

Ник лениво подумал, что было бы, если бы дверь оказалась заперта. Возможно, когда Том проголодался бы, он забыл бы о своих строгих правилах или временно отменил бы их. Но что будет с ним, когда еда кончится?

Но не это беспокоило его больше всего в связи с Томом. Больше всего он обратил внимание на то возвышенное рвение, с которым его приветствовал этот человек. Возможно, он и умственно отсталый, - подумал Ник, - но не настолько, чтобы не чувствовать одиночества. И мать, и женщина, бывшая ему вместо тетки, были мертвы. Папочка сбежал давным-давно. Мистер Норбатт и другие жители Мая однажды ночью убрались в Канзас Сити, пока он спал, оставив его бродить взад и вперед по Главной улице, как слегка сумасшедшее привидение. И ему в руки попадали такие вещи, с которыми ему не следовало бы иметь дело - виски, например. Если он снова напьется. Он может как-нибудь пораниться. А если он поранится, и рядом некому будет о нем позаботиться, то ему может наступить конец.

Но... глухонемой и умственно отсталый? Как они могут помочь друг другу? Ник остановился на тротуаре прямо перед входом в парк. Ну что ж, -решил он, - одну ночь я могу переночевать здесь. Одна ночь ничего не меняет. По крайней мере, хоть приготовлю ему нормальный ужин.

Слегка подбодренный этой мыслью, он отправился на поиски Тома.

 

Эту ночь Ник провел в парке. Когда он вышел на городскую площадь, он увидел Тома, склонившегося над набором игрушечных моделей машин и большой пластмассовой заправочной станцией "Тексако".

Том, по-видимому, решил, что раз можно взломать аптеку Нортона, то можно взломать и другие места. Он сидел на бордюре спиной к Нику. Перед ним стояли примерно сорок машинок. Том заводил их в гараж и выводил обратно, заправляя их у игрушечной колонки. Один из подъемников рядом с ремонтной мастерской функционировал, и Ник заметил, как время от времени Том поднимает на нем одну из машин и делает вид, что что-то чинит внизу. Если бы Ник мог слышать, то он бы различил в почти абсолютной тишине звук работающего воображения Тома Каллена. "Бррррр" - когда машины подъезжали к заправке, "чк-чк-чк-дзынь!" - когда работала заправочная колонка, "сссшшшшшшшшш" - когда опускался или поднимался подъемник. Но Ник сумел лишь частично уловить разговор между владельцем заправки и маленькими фигурками в машинах: "Полный бак, сэр? Все в порядке? А как же! Позвольте мне протереть ваше ветровое стекло, мадам. Думаю, это ваш карбюратор. Давайте-ка поднимем ее и посмотрим на эту негодницу. Комнаты отдыха? А как же! Вон там за углом!"

Я не могу оставить его, - подумал Ник.

Я не могу так поступить. И совершенно неожиданно его захлестнула горькая грусть, настолько сильная, что на секунду он был готов заплакать. "Они ушли в Канзас Сити, - подумал он. Вот в чем все дело. Все они ушли в Канзас Сити."

Ник перешел через улицу и похлопал Тома по руке. Том подпрыгнул и оглянулся через плечо. Его губы раздвинулись в широкой виноватой улыбке, и краска показалась над воротником его рубашки.

- Я знаю, что это для детей, а не для взрослых, - сказал он. -Ей-Богу, я знаю это. Папочка мне говорил.

Ник пожал плечами, улыбнулся и развел руками. На лице у Тома появилось облегчение.

- Теперь это мое. Мое, раз я хочу. Если ты мог пойти в аптеку и взять там кое-что, то и я могу пойти в магазин и взять там кое-что. Ей-Богу, разве это не так? Я ведь не должен положить это на место, правда?

Ник покачал головой.

- Мое, - радостно сказал Том и вновь занялся гаражом. Ник снова похлопал его по плечу, и Том обернулся назад: - Что?

Ник потянул его за рукав, и Том охотно поднялся. Ник провел его по улице к тому месту, где на подножке стоял его велосипед. Он указал на себя. Потом на велосипед. Том кивнул.

- Конечно. Велик ваш. Гараж мой. Я не трону ваш велик, а вы не тронете мой гараж. Ей-Богу так!

Ник покачал головой. Он указал на себя. Потом на велосипед. Потом на Главную улицу. Помахал рукой: пока-пока.

Том замер. Ник ждал.

- Вы уезжаете, мистер? - сказал Том неуверенно.

Ник кивнул.

- Я не хочу, чтобы вы уезжали! - крикнул Том. Глаза его расширились и стали еще синее, чем обычно. На них засверкали слезы. - Вы мне нравитесь! Я не хочу, чтобы вы тоже уехали в Канзас Сити!

Ник притянул Тома к себе и положил руку ему на плечо. Указал на себя. На Тома. На велосипед. За пределы города.

- Не понимаю, - сказал Том.

Ник терпеливо повторил эту процедуру. На этот раз он добавил прощальный жест пока-пока и, подчиняясь внезапному вдохновенному озарению, поднял руку Тома и тоже махнул ей.

- Хотите, чтобы я поехал с вами? - спросил Том. На лице у него заиграла улыбка недоверчивого восторга.

Ник с облегчением кивнул.

- Ура! - закричал Том. - Том Каллен уезжает! Том... Он запнулся, и радостное выражение частично сползло с его лица.

Он посмотрел на Ника настороженно.

- Могу я взять свой гараж?

Ник на мгновение задумался, а потом кивнул.

- О'кей! - Улыбка вновь заиграла на лице Тома, словно солнце выглянувшее из-за тучи. - Том Каллен уезжает!

Ник подвел его к велосипеду. Указал на Тома, потом на велосипед.

- Я на таком никогда не ездил, - сказал Том с сомнением, глядя на гоночный привод и высоко поднятое, узкое седло.

- По-моему, лучше мне и не пробовать. С такого странного велосипеда Том Каллен обязательно свалится.

Но Ник не был обескуражен. "Я на таком никогда не ездил" означало, что он ездил на каком-то другом. Надо просто найти велосипед попроще. Конечно, с Томом ему придется двигаться медленнее, но, возможно, и не настолько. Да и куда спешить? Сны это только сны. Но он чувствовал внутреннее побуждение двигаться как можно быстрее. Оно было таким сильным и в то же время таким неопределенным, что в основе его, по-видимому, лежал подсознательный импульс.

Он подвел Тома обратно к его заправке. Он указал на игрушку, а потом улыбнулся и кивнул. Том вожделенно присел на корточки, но руки его застыли, не успев ухватить пару машинок. Он поднял на Ника подозрительный и тревожный взгляд.

- Вы ведь не уедете без Тома Каллена, правда?

Ник твердо покачал головой.

- О'кей, - сказал Том и уверенно повернулся к своим игрушкам. Ник не удержался и погладил его по голове. Том поднял взгляд и робко улыбнулся. Ник улыбнулся в ответ. Нет, он не может оставить его. В этом нет сомнений.

Велосипед, который, по его мнению, мог подойти Тому, он отыскал только к полудню. Он нашел его в маленьком гараже на южном конце города. Накачав шины, он сел на велосипед и убедился в том, что он исправен.

По дороге на площадь он заехал в универсальный магазин и отыскал там проволочную корзинку приличных размеров. Он уже собирался уходить, когда кое-что еще привлекло его внимание: клаксон с хромированным звонком и большой резиновой грушей. Усмехаясь, Ник положил клаксон в корзинку и отправился в скобяную секцию за отверткой и разводным гаечным ключом. Потом он пошел в продовольственный магазин и набил объемистую сумку консервами. Когда он вышел из супермаркета, перед ним открылось величественное зрелище. Том гордо ехал по Главной улице, изо всех сил сжимая грушу клаксона. На лице его была широкая, ликующая улыбка. В проволочной корзинке лежала коробка с гаражным набором. Его карманы распухли от моделей машин. С некоторой тоской Ник подумал о том, что не плохо было бы услышать звук клаксона, хотя бы для того, чтобы проверить, доставит ли он ему такое же удовольствие, как Тому.

Том подкатил к Нику и остановился. Крупные капли пота выступили у него на лице. Том тяжело дышал и улыбался.

Ник указал на город и помахал рукой.

- Я по-прежнему могу взять гараж?

Ник кивнул и повесил сумку с консервами на бычью шею Тома.

- Мы уезжаем прямо сейчас?

Ник снова кивнул и сделал кружок из большого и указательного пальцев. - В Канзас Сити?

Ник покачал головой.

- Куда захотим?

Ник кивнул. Да. Куда они захотят, - подумал он - но скорее всего это место окажется где-нибудь в Небраске.

- Ура! - радостно воскликнул Том. - О'кей! Да! Ура!

Они поехали на север по шоссе № 283, но через два с половиной часа впереди начали собираться грозовые тучи. Скоро разразилась гроза. Ник не слышал ударов грома, но он видел ударяющие в землю молнии. Когда они достигли предместий Росстона, где Ник собирался повернуть на восток по шоссе № 64, пелена дождя под облаками исчезла, и все небо приобрело зловещий желтоватый оттенок. Ветер замер. Он ощутил острую тревогу и какую-то странную неловкость во всем теле. Никто никогда не говорил ему, что один из инстинктов, который человек разделяет с другими животными, заключается как раз в такой реакции на внезапное и сильное падение атмосферного давления.

Потом он почувствовал, как Том неистово дергает его за рукав. Ник посмотрел на него и был поражен бледностью его лица. Глаза его превратились в огромные блуждающие блюдца.

- СМЕРЧ! - закричал Том. - СМЕРЧ ПРИБЛИЖАЕТСЯ!

Ник поискал глазами воронку смерча, но ничего не увидел. Он снова повернулся к Тому, думая о том, как бы успокоить его. Но Тома рядом не было. Он свернул с дороги направо и ехал по полю, оставляя извилистый примятый след в высокой траве.

Чертов болван, - подумал Ник сердито. Сейчас ты сломаешь свою чертову ось.

Том ехал по направлению к амбару с пристроенной к нему силосной башней, который стоял в конце покрытой грязью дороги длиной примерно в четверть мили. По-прежнему ощущая тревогу, Ник поехал к амбару. Велосипед Тома валялся в грязи. Он даже не поставил его на подножку. Ник приписал бы это простой забывчивости, если бы не видел, как несколько раз до этого случая Том подножкой воспользовался. Страх выбил из него последний запас мозгов, - подумал Ник.

Повинуясь своей собственной тревоге, он оглянулся через плечо, и то, что он увидел, заставило его съежиться от ужаса.

С запада надвигалась ужасная чернота. Это даже не было облаком, просто какое-то полное отсутствие света. Чернота имела форму воронки и, на первый взгляд, была высотой в тысячу футов. Воронка расширялась кверху. Узкий низ ее немного не доставал до земли. Казалось, что облака разбегаются при ее приближении, словно одержимые какой-то таинственной силой отторжения.

Ник увидел, как в трех четвертях мили от него воронка коснулась земли, и продолговатое синее здание с крышей из проржавевшего железа -возможно, это был склад автомобильных запчастей или дровяной сарай -разлетелось на куски с громким взрывом. Он, конечно, не мог слышать этого, но он почувствовал такое сильное сотрясение почвы, что покачнулся. И здание, похоже, взорвалось вовнутрь, как будто воронка высосала из него весь воздух. В следующую секунду металлическая крыша разломилась пополам. Половинки понеслись вверх, бешено вращаясь, словно сумасшедший волчок. Ник зачарованно задрал голову, чтобы проследить их полет.

"Я смотрю на нечто из моих худших снов, - подумал Ник, - и это совсем не человек, хотя иногда он и может выглядеть как человек. Но в действительности это смерч. Один всемогущий огромный черный ураган, несущийся с запада и поглощающий все, что на свое несчастье окажется у него на пути. Это..."

И тут его охватили две руки и в буквальном смысле слова сбили его с ног, увлекая в амбар. Он оглянулся на Тома Каллена и в первую секунду удивился его присутствию. Зачарованный штормом, он совершенно забыл о существовании Тома.

- Вниз! - задыхаясь, проговорил Том. - Быстрее! Быстрее! Ой, ей-Богу, да! Смерч! СМЕРЧ!

Наконец-то Ник по-настоящему, сознательно испугался. Он выпал из того полуобморочного состояния, в котором он находился, и вновь вспомнил о том, где и с кем он находится. Пока Том вел его к лестнице в подвал, Ник ощутил странную звенящую вибрацию. Из всех ощущений, которые он когда-либо испытывал, это больше всего было похоже на звук. Что-то вроде ноющей боли в центре мозга. Спускаясь по лестнице вслед за Томом, он увидел зрелище, которое запомнил навсегда: обшивочные доски хлева отрывались одна за другой и уносились в облачное небо, подобно гнилым коричневым зубам, которые выдирают невидимые щипцы. Рассыпанное по полу сено закружилось в дюжине миниатюрных смерчевых воронок. Вибрация стала еще более настойчивой.

Потом Том открыл тяжелую дверь и втолкнул его внутрь. Ник ощутил запах влажной плесени и разложения. В последнюю секунду перед полной темнотой он успел заметить, что они делят этот подвал с целой семьей изъеденных крысами трупов. Потом Том захлопнул дверь, и они погрузились в абсолютную черноту. Вибрация стала слабее, но даже тогда не прекратилась полностью.

Паника окутала его своим плащом. Чернота ограничила его восприятие до осязания и обоняния, и ни то ни другое чувство не посылало ему утешительных известий. Он чувствовал, как доски непрерывно вибрируют у него под ногами, а пахло вокруг смертью.

Том слепо ухватился за его руку, и Ник притянул слабоумного поближе к себе. Он чувствовал, как Том дрожит, и подумал о том, не плачет ли он или не пытается ли сказать ему что-нибудь. Эта мысль избавила его от части собственного страх, и он положил руку Тому на плечи. Том ответил ему тем же. Вытянувшись в струнку, они стояли в темноте, прижимаясь друг к другу. Вибрация под ногами у Ника стала еще сильней. Казалось, даже воздух слегка трепещет вокруг его лица. Том сжал его еще крепче. Слепой и глухой, Ник ждал, что же произойдет, и размышлял о том, что если бы Рэй Бут дотянулся бы и до второго глаза, то вся жизнь была бы такой же, как сейчас. Если бы это случилось, он, наверное, давным-давно бы выстрелил себе в голову и покончил бы с этим.

Позже он был почти не в состоянии поверить своим часам, которые настаивали на том, что они провели в темноте подвала только пятнадцать минут, хотя логика и убеждала его в том, что раз часы идут, то это действительно так. Никогда за всю свою жизнь он не понимал, насколько субъективно, насколько растяжимо на самом деле время. Казалось, что они провели там по крайней мере час, а, возможно, два или три. По мере того, как время шло, он все более уверялся в том, что он с Томом в подвале не одни. Конечно. Там были тела - какой-то бедолага перед концом притащил сюда всю свою семью, очевидно, исходя из рожденного бредом предположения, что раз они пережидали в этом убежище все природные катаклизмы, то и этот они могут переждать здесь же - но не их он имел ввиду. С точки зрения Ника, труп был обычной вещью, ничем не отличающейся от стула, пишущей машинки или коврика. Труп был обычной неодушевленной вещью, заполняющей пространство. Но он чувствовал присутствие другого существа, и он становился все более уверенным в том, кто - или что - это.

Это был темный человек, человек, который оживал в его снах, существо, чей дух он учуял в черном сердце циклона.

Где-то... в углу или возможно, позади них... он наблюдал за ними. И ждал. В подходящий момент он дотронется до них, и оба они... что? Сойдут с ума от страха, конечно. Именно так. Он может видеть их. Ник был уверен в том, что он может видеть их. У него были глаза, способные видеть в темноте, как глаза кошки или какой-нибудь жуткой твари. Как в том фильме, "Хищник". Темный человек мог видеть тона спектра, недоступные человеческому глазу, и для него все выглядело медленным и красным, словно весь мир был опущен в красильный чан с кровью.

Поначалу Ник был в состоянии отделять фантазию от реальности, но со временем он все более и более убеждался в том, что фантазия и есть реальность. Он вообразил, что ощущает дыхание черного человека у себя на затылке.

Он уже был готов подскочить к двери, открыть ее и взлететь вверх по лестнице, что бы ни ожидало его наверху, но Том опередил его. Его рука на плече у Ника неожиданно исчезла. В следующее мгновение дверь подвала со стуком открылась, пропустив поток ослепительно белого света, который заставил Ника заслонить рукой свой здоровый глаз. Он успел различить лишь призрачный, извивающийся силуэт Тома Каллена, который шатаясь и спотыкаясь, ринулся вверх по лестнице. Ник последовал за ним, нащупывая свой путь в ослепительной белизне. Когда он поднялся наверх, глаза уже привыкли.

Он подумал о том, что в амбаре не было так светло, когда они опускались вниз, и немедленно понял почему. С амбара снесло крышу. Казалось, она была удалена почти что хирургическим способом. Работа была проделана так чисто, что на полу, который она когда-то покрывала, не было ни щепок, ни другого мусора. С сеновала свисали три балки, а со стен сорвало почти все обшивочные доски. Находиться в этом амбаре это было все равно что стоять внутри собранного скелета доисторического чудовища.

Том не остановился для того, чтобы осмотреть разрушения. Он носился по амбару так, словно сам дьявол гнался за ним по пятам. Один раз он глянул вниз своими широко раскрытыми и почти комически испуганными глазами. Ник не смог побороть соблазн посмотреть через плечо в подвал.

Внизу на полу он различил разбросанную солому и две пары протянувшихся из темноты рук. Пальцы были обгрызены крысами до костей.

Если там и был кто-то еще, то Ник его не заметил.

И нельзя сказать, чтобы он хотел этого.

Вслед за Томом он вышел наружу.

Поеживаясь, Том стоял рядом со своим велосипедом. Ник на мгновение удивился капризной избирательности смерча, который унес с собой большую часть амбара, но пренебрег их велосипедами, но тут он заметил, что Том плачет. Ник подошел и положил руку ему на плечи. Широко раскрытыми глазами Том уставился на покосившиеся двери амбара. Ник сделал кружок из большого и указательного пальца. Том скользнул по нему взглядом, но улыбка, которую Ник надеялся вызвать, не появилась на его лице. Он просто снова уставился на амбар. Взгляд его был пустым и оцепеневшим, что Нику совсем не понравилось.

- Кто-то был там, - внезапно сказал Том.

Ник улыбнулся, но улыбка вышла вымученной. Он не представлял себе, как она выглядела со стороны, чувство было препаршивое. Он указал на Тома, на себя, а потом резко разрубил воздух ребром ладони.

- Нет, - сказал Том. - Не только мы. Кто-то еще. Кто-то вышедший из смерча.

Ник пожал плечами.

- Мы можем отправиться прямо сейчас? Пожалуйста?

Ник кивнул.

Они повели велосипеды обратно на шоссе Этот парень спас мою жизнь, -подумал Ник, глядя на Тома. До сегодняшнего дня я никогда не видел смерч. Если бы я оставил его в Мэе, как я собирался сделать, то теперь я был бы мертв, как дверной гвоздь.

Он похлопал Тома по спине и улыбнулся ему. "Нам надо найти кого-нибудь еще, - подумал Ник. Мы должны это сделать, хотя бы для того, чтобы я мог сказать ему спасибо. И как меня зовут. Он ведь даже не знает моего имени, так как не умеет читать."

Он остановился на мгновение, удивленный этой мыслью, а потом они оседлали свои велосипеды и отправились в путь.

В тот вечер они разбили лагерь на левой половине футбольного поля в Росстоне. Небо было безоблачным и звездным. Ник уснул быстро и спал без сновидений. Он проснулся на заре следующим утром, думая о том, как хорошо снова быть с кем-то, как это все меняет.

В Небраске действительно был округ Полк. Сначала это ошеломило его, но ведь он путешествовал последние несколько лет. Наверное, кто-нибудь в разговоре с ним упомянул округ Полк, а он просто забыл об этом. Но во что он не мог поверить, во всяком случае, при ярком солнечном свете утра, так это в то, что они действительно найдут посреди кукурузного поля старую негритянку, сидящую на крыльце и поющую гимны под аккомпанемент гитары. Он не верил в предчувствия и видения. Но было необходимо двигаться куда-то, искать людей. В каком-то смысле он разделял стремление Фрэн Голдсмит и Стью Редмана к образованию новых групп людей. Пока этого не произойдет, все вокруг будет оставаться чуждым и вывихнутым. Повсюду была опасность. Ее нельзя было увидеть, но ее можно было почувствовать, тем же способом, которым он почувствовал вчера присутствие темного человека в подвале. Вы ощущали опасность повсюду: в домах, за следующим поворотом дороги, может быть, даже под легковыми автомобилями и грузовиками, сгрудившимися на всех крупных дорогах. А если там ее не было, то она гнездилась в отрывном календаре, через один или два листочка. Опасность, - казалось, шептала ему каждая частичка его организма.

Ник склонился над атласом. Если они продолжат путь, то может быть, со временем их станет больше. По пути к Небраске они обязательно подберут с собой несколько человек (или подберут их самих, если они встретят группу большей численности). После Небраски они отправятся куда-нибудь еще. Это были поиски неизвестно чего - в конце не было ни святого Грааля, ни меча на наковальне.

Мы срежем путь в северо-восточном направлении, - подумал он, -поднимемся в Канзас. Шоссе № 35 выведет их к № 81, а № 81 приведет их в Сведехольм, штат Небраска, к тому месту, где оно пересекается с шоссе штата № 92 под абсолютно прямым углом. Еще одно шоссе, № 30, соединяло их между собой, являясь гипотенузой прямоугольного треугольника. И где-то в этом треугольнике лежала страна его сна.

Мысль об этом вселила в него странное предвкушающее волнение.

Движение в верхнем поле его зрения заставило его поднять глаза. Том сидел, потирая кулаками глаза. Казалось, зияющий зевок уничтожил всю нижнюю половину его лица. Ник улыбнулся ему, и Том улыбнулся в ответ.

- Мы сегодня поедем дальше? - спросил Том, и Ник кивнул. - Господи, это хорошо. Мне нравится ехать на своем велосипеде. Ей-Богу, да. Надеюсь, мы никогда не остановимся!

Убирая атлас, Ник подумал: "Кто знает? Может быть, твое желание и исполнится."

Этим утром они повернули на восток, и ленч они съели не очень далеко от границы между Оклахомой и Канзасом. Это было седьмого июля. Стояла жаркая погода.

Незадолго до того, как они остановились поесть. Том в очередной раз резко затормозил. Он уставился на табличку, стойка которой была утоплена в цементном фундаменте, наполовину погрузившемся в мягкий грунт на обочине дороги. Табличка гласила: ВЫ ВЫЕЗЖАЕТЕ ИЗ ОКРУГА ХАРПЕР, ШТАТ ОКЛАХОМА -ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ОКРУГ ВУДС, ШТАТ ОКЛАХОМА.

- Я могу прочесть это, - сказал Том, и если бы Ник мог слышать, он был бы отчасти позабавлен, а отчасти тронут тем, как голос Тома переключился на громкую и пронзительную декламацию: - "Сейчас вы уезжаете из округа Харпер. Сейчас вы въезжаете в округ Вудс." - Он обернулся к Нику. - Знаете что, мистер?

Ник покачал головой.

- Ни разу за всю свою жизнь я не выезжал из округа Харпер, ей-Богу, нет, но однажды папочка привез меня сюда и показал мне эту табличку. Он сказал мне, что если когда-нибудь поймает меня по другую сторону, то покажет мне, где раки зимуют. Я надеюсь, он не поймет нас в округе Вудс. Как вы думаете?

Ник усиленно затряс головой.

- Канзас Сити случайно не в округе Вудс?

Ник снова сделал отрицательный жест.

- Но первым делом мы едем в округ Вудс, так ведь?

Ник кивнул.

Глаза Тома засияли:

- Это мир?

Ник не понял. Он нахмурился... приподнял брови... пожал плечами.

- МИР - я имею ввиду такое место, - сказал Том. - Мы едем в МИР, мистер? - Том помедлил, а потом спросил торжественно: - Можно ли Вудс назвать миром?

Ник медленно кивнул.

- О'кей, - сказал Том. Он посмотрел еще немного на табличку, утер правый глаз, из которого выкатилась одна единственная слеза, и вскочил на свой велосипед, - О'кей, поехали. - Он переехал границу между округами, не произнес больше ни одного слова, и Ник последовал за ним.

Они въехали в Канзас перед самым наступлением темноты. После ужина Том выглядел надутым и усталым. Он хотел поиграть в гараж. Он хотел посмотреть телевизор. Он не хотел больше ездить, так как седло натерло ему задницу. У него не было ни малейшего представления о границах между штатами, и поэтому он не почувствовал и доли того подъема, который ощутил Ник, когда они проехали мимо еще одной таблички, на этот раз с надписью ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В КАНЗАС.

Они разбили лагерь в четверти мили от границы под водонапорной башней, стоявшей на высоких стальных ногах, как марсианин Г.Дж.Уэллса. Том заснул сразу же, как только заполз в свой спальный мешок. Ник немного посидел, наблюдая за появлением звезд.

Ночью ему снился человек без лица, стоявший на высокой крыше, с руками, протянутыми на восток. А потом ему снилась кукуруза, которая была выше его роста, и звуки музыки. Но на этот раз он знал, что это музыка, и знал, что это гитара. Он проснулся незадолго до восхода с болезненно переполненным мочевым пузырем и звоном ее слов в ушах: "Они называют меня матерью Абагейл... приходи повидать меня в любое время."

В тот день после полудня, двигаясь на восток сквозь округ Команчи по шоссе № 160, они в изумлении застыли на своих велосипедах, наблюдая за небольшим стадом бизонов - возможно, около дюжины - спокойно переходивших с одной стороны дороги на другую в поисках более сочной травы. К северу от дороги виднелась изгородь из колючей проволоки, но похоже, бизоны повалили ее.

- Кто это такие? - спросил Том испуганно. - Это не коровы!

Но так как Ник не мог говорить, а Том не умел читать, Ник не смог ему объяснить. Это было восьмого июля 1990 года, и в ту ночь они спали прямо на земле в сорока милях к западу от Дирхеда.

Девятого июля они поглощали свой ленч в тени старого, изысканного вяза на внешнем дворе фермерского дома, который наполовину сгорел. Том одной рукой ел сосиски из консервной банки, а второй заводил машину на станцию техобслуживания и выводил ее обратно. Снова и снова он напевал припев какой-то популярной песенки. Ник уже выучил наизусть меняющиеся очертания губ Тома: "Крошка, поймешь ли ты своего парня - он парень что надо - он парень шикаааарный - крошка, поймешь ли ты своего парня?"

Ник был расстроен и немного испуган размерами простиравшейся вокруг них страны. Никогда раньше он не задумываются о том, как, оказывается, легко было выставлять большой палец, зная, что рано или поздно закон статистической вероятности сработает на тебя. Останавливалась машина, за рулем которой оказывался обычно мужчина. Частенько между колен у него удобно размещалась баночка пива. Он спрашивал, куда ты едешь, а ты протягивал ему клочок бумаги, который был всегда под рукой в нагрудном кармане. На нем было написано: "Здравствуйте, меня зовут Ник Андрос. Я глухонемой. Извините. Я направляюсь в... Спасибо большое за то, что подобрали меня. Я могу читать по губам". И все шло, как по маслу. Если парень не имел ничего против глухонемых (а были и такие, хотя они и составляли меньшинство), ты запрыгивал в машину, и она везла тебя туда, куда тебе было надо, или по крайней мере в этом направлении на приличное расстояние. Машина пожирала дорогу и извергала мили из выхлопной трубы. Это была форма телепортации. Машина побеждала карту. Но теперь машина не появлялась, хотя на многих дорогах вполне можно было проехать семьдесят или восемьдесят миль, соблюдая осторожность. А когда путь окажется окончательно заблокированным, ты просто оставишь свою машину, пройдешь немного вперед и сядешь в следующую. Без машины они были похожи на Муравьев, ползущих по груди упавшего великана. И Ник мечтал наяву, что когда они все-таки встретят кого-нибудь (он не сомневался, что это произойдет), встреча произойдет так же, как и в самые беззаботные дни автостопа: на вершине ближайшего холм появится это знакомое сияние, одновременно ослепляющее глаза и доставляющее им радость. Это будет какая-нибудь самая обычная американская машина - "Шевроле Бискейн" или "Понтиак Темпест", старое доброе детройтское железо на колесах. В своих мечтах он никогда не думал ни о "Хонде", ни о "Мазде", ни о "Юго". И вот эта американская красавица перевалит через холм, и он увидит за рулем человека, дерзко выставившего наружу свой загорелый локоть. Человек будет улыбаться и скажет: "Святой Иосиф, пареньки! Ну не рад ли я вас встретить! Прыгайте сюда! Прыгайте, давайте и разберемся, куда мы едем!"

Но в тот день они никого не встретили, а на следующий день им встретилась Джули Лори.

День снова выдался жарким. Они ехали почти весь день, но продвигались вперед не очень быстро из-за зеленых яблок.

Яблоки они отыскали на старой яблоне во дворе фермы. Они были зелеными, маленькими и кислыми, но и Ник и Том долгое время не ели свежих фруктов, и вкус яблок показался им божественным. Ник заставил себя остановиться после второго, но Том съел шесть, несмотря на протестующие жесты Ника. Когда Том Каллен вбивал себе что-нибудь в голову, он приобретал все очарование четырехлетнего капризного ребенка.

С одиннадцати утра и до наступления вечера Тома мучил понос. Пот стекал с него небольшими ручейками. Он стонал. Ему приходилось слезать с велосипеда, чтобы ввезти его на низкие пологие горки. Несмотря на раздражение из-за того, что они так медленно двигаются, Ник не мог удержаться от печальной улыбки.

Когда около четырех часов пополудни они доехали до Пратта, Ник решил, что на сегодня хватит. Том благодарно рухнул на скамейку в тени на автобусной остановке и сразу же задремал. Ник оставил его там и пошел по торговому кварталу в поисках аптеки. Он раздобудет "Пепто-Бисмол" и заставит Тома принять лекарство, захочет он этого или нет. Если для того, чтобы закупорить Тома понадобится целая бутылка, то ему придется ее выпить. Завтра Ник хотел хотя бы частично наверстать упущенное время.

Он обнаружил аптеку неподалеку от местного театра. Проскользнув внутрь сквозь открытую дверь, он на мгновение остановился вдыхая знакомый жаркий, застоявшийся запах. К нему примешивались и другие сильные, насыщенные запахи. Самым сильным из них был запах духов. Возможно, от жару несколько пузырьков взорвалось.

Ник огляделся в поисках желудочных лекарств, пытаясь вспомнить, сохраняется ли "Пепто-Бисмол" в жаре. Ладно, на этикетке будет указано. Глаза его скользнули по манекену, и через два ряда он увидел то, что искал. Он сделал два шага вперед и лишь тогда понял, что никогда раньше не видел манекенов в аптеке.

Он посмотрел обратно и увидел Джули Лори.

Она стояла в полной неподвижности. В одной руке у нее был пузырек с духами, в другой - стеклянная палочка, с помощью которой наносят их на кожу. Ее фарфорово-голубые глаза раскрылись в ошеломленном, недоверчивом удивлении. Ее коричневые волосы были стянуты назад и перехвачены блестящим шелковым шарфом. Она была одета в розовый свитер и джинсовые шорты, которые были укорочены до такой степени, что их скорее можно было принять за трусики. На лбу у нее была целая россыпь прыщей, а прямо в центре подбородка вскочил гигантский чирей.

Застыв от удивления, они смотрели друг на друга. Потом пузырек духов выскользнул у нее из рук и разлетелся на мелкие кусочки, наполнив всю аптеку острым зловонием.

- Боже мой, ты и вправду существуешь? - спросила она дрожащим голосом.

Сердце Ника бешено забилось, и он почувствовал, как кровь пульсирует у него в висках.

Он кивнул.

- Ты не привидение? Он покачал головой. - Тогда скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь, если ты не привидение. Ник положил руку на рот, а потом на горло.

- Что это должно означать? - В ее голосе появились истерические нотки. Ник не мог их расслышать... но он ощущал это, видел это у нее на лице. Он боялся сделать шаг по направлению к ней, так как если бы он все-таки шагнул, она бросилась бы бежать. Он подумал, что она боится не встречи с другим человеком. В действительности она боится того, что она увидела галлюцинацию и начинает сходить с ума. Снова он почувствовал волну досады и неудовлетворенности. Если б он только мог говорить... Ник проделал пантомиму сначала. В сущности, это было единственное, что ему оставалось. На этот раз забрезжило понимание.

- ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ? ТЫ НЕМОЙ?

Ник кивнул.

Она резко рассмеялась.

- Ты хочешь сказать, что наконец-то я встретила живого человека, и он оказался немым?

Ник пожал плечами и неуверенно улыбнулся.

- Ну что ж, - сказала она, направляясь к нему, - во всяком случае у тебя приличный вид. Это уже кое-что. - Она положила руку ему на плечо, почти коснувшись его грудью. Он мог различить запах по крайней мере трех разных духов, а сквозь них пробивался неприятный аромат ее пота.

- Меня зовут Джули, - сказала она. - Джули Лори. А тебя как? - Она хихикнула. - Не можешь сказать, так? Бедняга ты. - Она пододвинулась немного ближе и слегка потерлась о него грудью. Он почувствовал жар. Какого черта, - подумал он досадливо, - она ведь совсем еще ребенок.

Он отодвинулся от нее, достал блокнот из кармана и начал писать. После первой же строчки она наклонилась и заглянула ему через плечо, чтобы посмотреть, что он пишет. Лифчика на ней не было. Господи. Да уж, быстро она преодолела свой испуг. Почерк его стал слегка неровным.

- Ну и ну, - сказала она, увидев, как он пишет. Словно он был обезьяной, выполняющей какой-нибудь особенно сложный фокус.

"Я Ник Андрос. Я глухонемой. Я путешествую вместе с человеком по имени Том Каллен, немного умственно отсталым. Он не умеет читать и не понимает моих жестов, кроме самых простых случаев. Мы направляемся в Небраску, так как мне кажется, что там могут быть другие люди. Отправляйся с нами, если захочешь".

- Конечно, - сказала она немедленно, а потом, вспомнив о его глухоте и очень тщательно произнося слова, спросила: - Ты можешь читать по губам? Ник кивнул.

- О'кей, - сказала она. - Я рада встретить других людей, и кому какое дело до того, что это глухонемой и умственно отсталый. Мрачное здесь место. Я почти не сплю по ночам с тех пор, как вырубилось электричество. -На лице ее появилась мученическая маска горя, более подходящая для героини мыльной оперы, чем для нормального человека. - Видишь ли, мои мама и папа умерли две недели назад. Умерли все, кроме меня. Мне было так одиноко. - С рыданием она упала в объятия Ника и начала тереться об него в непристойной пародии на приступ скорби.

Когда она отстранилась от него, глаза ее оказались сухими и блестящими.

- Эй, давай-ка займемся этим, - сказала она. - Ты мне нравишься.

Ник вытаращил на нее глаза. Это невозможно, - подумал он.

Но это оказалось вполне возможно. Она подергала его ремень.

- Давай. Я принимаю таблетки. Это безопасно. - Она помедлила. - Ты ведь можешь, правда? Я хочу сказать, ведь то, что ты не можешь говорить, не означает, что ты не можешь...

Он протянул вперед руки, возможно, для того, чтобы взять ее за плечи, но они наткнулись на ее груди. Это положило конец его возможным колебаниям. Он утратил способность размышлять. Они опустились на пол, и он овладел ей.

Когда все кончилось, он подошел к двери и, застегивая ремень, проверил, на месте ли Том. Том по-прежнему лежал на скамейке и спал. Джули, вертя в руках новый пузырек духов, присоединилась к нему.

- Это умственно отсталый? - спросила она.

Ник кивнул. Она начала рассказывать о себе, и Ник с облегчением выяснил, что ей было семнадцать лет, не намного меньше, чем ему самому. Ее мама и друзья всегда называли ее Ангельское Личико или просто Ангел, -сказала она, - потому что она выглядит значительно моложе своих лет. В течение следующего часа она рассказала ему еще много всякой всячины, и Ник в конце концов понял, что не может отличить правду от лжи... или от выдавания желаемого за действительное. Наверное, она всегда ждала человека вроде него, который никогда не сможет прервать ее бесконечный монолог. Глаза Ника устали смотреть на то, как ее розовые губы складываются в слова. Но как только глаза его уходили в сторону, для того чтобы проверить Тома или вдумчиво взглянуть на разбитую витрину магазина одежды через дорогу, ее рука дотрагивалась до его щеки, заставляя его снова смотреть на ее рот. Она хотела, чтобы он "услышал" все до последнего. Сначала она раздражала его, потом ему стало с ней скучно. Невероятно, но через час он уже поймал себя на мысли, что лучше бы ему вообще не встречать ее и хорошо бы, чтобы она передумала и не поехала бы с ними.

Она увлекалась рок-музыкой и марихуаной и была склонна к тому, что она называла колумбийскими скачками. У нее был мальчик, но его так невзлюбила администрация местной школы, что ему пришлось в прошлом апреле перейти в мореходное училище. С тех пор она его не видела, но каждую неделю писала ему по письму. С двумя своими подружками - Руфью Хонингер и Мери Бет Гуч - она ездила на все рок-концерты в Вичите, в прошлом сентябре она столом добралась до Канзас Сити, чтобы увидеть Ван Халена и Монстров Тяжелого Металла. Она утверждала, что занималась "этим" с басистом группы "Доккен", и сказала что "так меня не дрючили за всю мою жизнь". Когда за двадцать четыре часа умерли ее мать и отец, она "плакала и плакала", хотя мама и была "сучьей ханжой", а папа "точил зуб" на Ронни, ее дружка, уехавшего из города и поступившего в мореходное училище. После школы у нее были планы либо стать косметологом в Вичите, либо "добраться на попутках до Голливуда и найти работу в одной из фирм, которые создают интерьеры в домах звезд, а я ведь классно разбираюсь в дизайне, да и Мери Бет сказала, что поедет со мной".

В этот момент она внезапно вспомнила о том, что Мери Бет Гуч мертва, и что у нее теперь едва ли есть возможность стать косметологом или дизайнером для звезд. Эта мысль причинила ей несколько более неподдельное горе. Однако, это был не шторм, а всего лишь быстро схлынувший шквал. Когда поток слов стал понемногу пересыхать, она захотела "сделать это" снова, Ник покачал головой, и она надулась.

- Может, я с тобой и не поеду никуда, - сказала она.

Ник пожал плечами.

- Болван-болван-болван, - быстро проговорила она с неожиданной злобой. В глазах у нее засияла ненависть. Потом она улыбнулась. - Я не хотела тебя обижать. Я просто шутила.

Ник безразлично посмотрел на нее. Его обзывали и похуже, но в ней было что-то такое, что ему очень не нравилось. Какая-то неугомонная вертлявость. Если она рассердится, то она не закричит и не ударит вас по лицу, а просто вопьется в вас когтями. Со внезапной уверенностью он почувствовал, что она солгала про свой возраст. Ей было не семнадцать, и не четырнадцать, и не двадцать один. Ей было столько, сколько вам требовалось... когда вы нуждались в ней сильнее, чем она в вас. Она была сексуальной, но Ник подумал, что ее похотливость является лишь внешним проявлением какого-то другого свойства ее личности... лишь симптомом. Симптом. Это слово употребляют, когда говорят о больном человеке, так ведь? Больна ли она. В каком-то смысле да, и он внезапно испугался, что это может плохо повлиять на Тома.

- Эй, твой друг просыпается! - сказала Джули.

Ник оглянулся. Действительно, Том сидел на скамейке и недоуменно озирался по сторонам. Ник внезапно вспомнил о "Пепто-Бисмоле".

- Привет! - завопила Джули и побежала вниз по улице к Тому. Груди ее упруго подпрыгивали под свитером. Том приобрел еще более изумленный вид.

- Привет? - вопросительно проговорил он и поднял глаза на Ника, ожидая подтверждения и/или объяснения.

Скрывая свое беспокойство, Ник пожал плечами и кивнул.

- Меня зовут Джули, - сказала она. - Как твои дела, красавчик?

Глубоко задумавшись и ощущая неясную тревогу, Ник вернулся в аптеку за лекарством для Тома.

- Ой-ой, - сказал Том, тряся головой и отступая назад. - Ой-ой, я не хочу. Том Каллен не любит лекарства, ей-Богу, нет, очень горько.

Держа в одной руке трехгранный пузырек с "Пепто-Бисмолом", Ник посмотрел на Тома с досадой и неприязнью. Он взглянул на Джули, и она перехватила его взгляд, но в глазах у нее он увидел тот же дразнящий отсвет, что и когда она назвала его болваном. Такие глаза бывают у не обладающего чувством юмора человека, когда он собирается дразнить кого-нибудь.

- Правильно, Том, - сказала она. - Не пей, это яд.

Ник изумленно посмотрел на нее. Она усмехнулась в ответ, словно предлагая ему попробовать убедить Тома в обратном. Возможно, это была ее маленькая месть за то, что ее второе предложение заняться сексом было отклонено.

Он снова посмотрел на Тома и сам отхлебнул из бутылочки. Он чувствовал тупое давление гнева в висках. Он протянул бутылочку Тому, но Том не выглядел убежденным.

- Нет, ой-ой. Том Каллен не пьет яд, - сказал он, и с растущей яростью Ник увидел, что Том испугался. - Папочка говорил мне: нельзя. Папочка сказал, что раз он убивает крыс в амбаре, то он убьет и Тома! Никакого яда!

Не в силах больше выносить ее самодовольную усмешку, Ник внезапно полуобернулся к Джули. Он ударил ее ладонью и ударил сильно. Том испуганно наблюдал за всем этим широко распахнутыми глазами.

- Ты... - начала она и на мгновение не могла найти нужных слов. Кровь прилила к ее лицу. - Ах ты чертов мудак! Это была просто шутка, дерьмо! Ты не смеешь бить меня! Ты не смеешь бить меня, болван!

Она набросилась на него, и он оттолкнул ее. Она упала на задницу и оскалилась.

- Я оторву тебе яйца, - выдохнула она. - Ты не смеешь так поступать. Дрожащими руками Ник вытащил ручку и большими неровными буквами нацарапал несколько слов. Он вырвал страничку из блокнота и протянул ей. Она выбила записку у него из руки.

Он подобрал листок, схватил ее за шкирку и ткнул записку ей в лицо. Том захныкал и отпрянул от них.

Она закричала:

- Хорошо! Я прочту! Я прочту твою сраную записку!

Записка состояла из четырех слов: "Ты нам не нужна".

- Пошел ты! - закричала она, вырываясь из его рук. Глаза ее стали такими же огромными и синими, какими они были, когда он наткнулся на нее в аптеке. Но теперь из них лучилась ненависть. Ник почувствовал себя усталым. Почему из всех людей им попалась именно она?

- Я здесь не останусь, - сказала Джули Лори. - Я пойду. И ты не можешь остановить меня.

Но он мог. Неужели она до сих пор этого не поняла? Наверное, нет, -подумал Ник. Для нее все это было чем-то вроде голливудского сценария, настоящий фильм-катастрофа, в котором она играет главную роль. Это был фильм, в котором Джули Лори, также известная под прозвищем Ангельское Личико, всегда получала все, что хотела.

Он вытащил из кобуры револьвер и направил его ей на ноги. Она замерла, и краска испарилась с ее лица. Выражение глаз изменилось, и вся она стала выглядеть совершенно иначе, впервые - как живой человек. В ее мир вторглось нечто такое, что она не могла использовать в своих интересах. Оружие. Ник неожиданно почувствовал не только усталость, но и тошноту.

- Я пошутила, - сказала она быстро. - Я сделаю все, что ты хочешь. Честное слово.

Он помахал рукой с револьвером, показывая ей, чтобы она уходила.

Она повернулась и пошла по улице, оглядываясь через плечо. Она шла все быстрее и быстрее и наконец бросилась бежать. Завернув за угол квартала, он исчезла. Ник убрал револьвер обратно в кобуру. Он дрожал. Он чувствовал себя испачкавшимся и вымотанным, словно Джули Лори была похожа не на человека, а на одного из тех жучков с холодной кровью, которых находишь под мертвыми деревьями.

Он обернулся в поисках Тома, но того нигде не было видно. Он пошел по солнечной улице. В голове у него гудел мотор, а в больном глазу чувствовалась острая, пульсирующая боль. Тома он нашел только через двадцать минут. Он сидел на крыльце дома, находившегося в двух улицах от торгового квартала, прижимая к груди коробку с гаражом. Увидев Ника, он заплакал.

- Пожалуйста, не заставляйте меня пить это, пожалуйста, не заставляйте Тома Каллена пить яд, ей-Богу, нет. Папочка говорил, что раз он убивает крыс, то убьет и меня... ПОЖААААЛУЙСТА!

Ник заметил, что до сих пор держит в руках бутылочку "Пепто-Бисмола". Он отбросил ее в сторону и показал Тому свои пустые ладони. Понос будет просто идти своим чередом. Спасибо тебе, Джули.

Громко плача. Том сошел по ступенькам с крыльца.

- Простите меня, - повторял он снова и снова. - Простите меня. Том Каллен просит прощения.

Вдвоем они вернулись на Главную улицу... и застыли от удивления. Оба велосипеда были перевернуты. Шины были изрезаны. Содержимое их рюкзаков было разбросано от одной стороны улицы до другой.

И в тот момент что-то на огромной скорости пронеслось мимо лица Ника. Том взвизгнул и пустился в бегство. На мгновение Ник был озадачен. Он стал оглядываться и случайно посмотрел как раз в том направлении, где сверкнула вспышка второго выстрела. Стреляли из окна второго этажа местного отеля. Нечто похожее на быструю швейную иглу, дернуло ткань воротника его рубашки.

Он повернулся и побежал вслед за Томом.

Он не мог знать, стреляла ли Джули еще. Но он точно знал, что когда он догнал Тома, никто из них не был ранен. По крайней мере, мы отделались от этого бесенка, - подумал он, но это оказалось верно лишь отчасти.

Ночь они провели в амбаре в трех милях к северу от Пратта. Том постоянно просыпался от кошмарных снов, а потом будил Ника, чтобы тот успокоил его. Около одиннадцати часов следующего утра они добрались до Юки, и раздобыли два хороших велосипеда в магазине под названием "Спортивный и велосипедный мир".

Ник, наконец-то начавший оправляться от встречи с Джули, подумал, что они могут закончить свою экипировку в Грейт Бенде, где они должны оказаться никак не позднее четырнадцатого.

Но в четверть третьего дня, двенадцатого июля, в зеркале заднего обзора, укрепленном на левой стороне руля, он заметил какое-то сверкание. Он остановился (Том, который ехал вслед за ним, считая ворон, врезался ему в ногу, но Ник едва ли почувствовал это) и оглянулся через плечо. Сверкание, которое появилось над холмом прямо у них за спиной, словно дневная звезда, ослепило и обрадовало его глаз - он с трудом верил себе. Это был "Шевроле"-пикап древней модели, старое доброе детройтское железо на колесах. Он медленно ехал, закладывая виражи с одной линии шоссе № 281 на другую, пробираясь сквозь россыпь неподвижных автомобилей.

"Шевроле" выехал на обочину (Том бешено махал руками, в то время как Ник замер на велосипеде, уперев ноги в землю) и остановился рядом с ними. Последнее, что успел подумать Ник перед тем, как появилась голова водителя, была мысль о том, что за рулем окажется Джули Лори, улыбающаяся своей злобной, ликующей улыбкой. В руке у нее будет оружие, из которого она уже пыталась убить их раньше, и нет никаких шансов, что она промахнется с такого близкого расстояния. Вся злоба ада не сравнится с ненавистью женщины.

Но появившееся лицо принадлежало человеку лет сорока, на котором была надета соломенная шляпа с лихо воткнутым за бархатную синюю ленту пером. Когда он улыбнулся, лицо его покрылось сетью добродушных морщинок.

А сказал он следующее:

- Иисус Христос на пирушке, рад ли я встретить вас, ребята? Думаю, что рад. Залезайте сюда, и давайте разберемся, куда мы направляемся.

Так Ник и Том повстречались с Ральфом Брентнером.

 

* * *

 

Глава 41

Он упал и ударился головой.

Мир нырнул в черноту и появился вновь, разбитый на яркие фрагменты. Он ощупал висок, и рука оказалась покрыта тонкой пленкой крови. Не имеет значения. Что такое упасть и удариться головой, когда последнюю неделю ни одна ночь не прошла без кошмаров, и удачными ночами можно было считать те, когда крик застревал у него посередине глотки? Если в голос закричишь во сне и проснешься от этого, то испугаешь себя еще сильнее.

Ему снилось, что он опять в туннеле Линкольна. Кто-то шел позади него, но во сне это была не Рита. Это был дьявол, и он подкрадывался к Ларри с застывшей на лице темной усмешкой. Черный человек не был ожившим мертвецом; он был хуже, чем оживший мертвец. Ларри бежал, объятый медленной, тинистой паникой, свойственной кошмарам. Он спотыкался о невидимые трупы, смотревшие на него стеклянными глазами чучел из склепов своих машин. Он бежал, но какой был в этом толк, когда черный человек мог видеть в темноте? А спустя какое-то время темный человек начинал напевать: "Пошли, Ларри, пошли, мы будем вмеээээээсте, Ларри..."

Он начинал ощущать дыхание черного человека у себя на плече, и в этот момент он с усилием выбирался из сна, а крик либо застревал у него в глотке, как горячая кость, либо вырывался у него изо рта так, что можно было разбудить мертвых.

В дневное время видение темного человека исчезало. Он работал исключительно в ночную смену. А днями над ним приходило работать Одиночество, вгрызаясь в его мозг острыми зубами какого-то неутомимого грызуна - крысы, а может быть, ласки. Днями он думал о Рите. Снова и снова в своем сознании он снова и снова переворачивал ее и видел эти глаза-щелки, похожие на глаза животного, умершего от удивления и боли, и этот рот, который он когда-то целовал, забитый теперь застоявшейся зеленой рвотой. Она умерла с такой легкостью, ночью, В ТОМ ЖЕ САМОМ ПОГАНОМ СПАЛЬНОМ МЕШКЕ, а теперь он...

Ну что сказать, сходил с ума. Именно так и было, разве не так? Именно это с ним и происходило. Он сходил с ума.

- Сумасшедший, - простонал он. - Господи, я становлюсь сумасшедшим.

Уцелевшая рациональная часть его сознания подтверждала, что, возможно, это так и есть, но в данный момент страдал он не от этого, а от теплового удара. После того, что произошло с Ритой, он уже был не в состоянии ехать на мотоцикле. Перед ним постоянно маячило видение собственной плоти, размазанной по всему шоссе. В конце концов он отправил мотоцикл в канаву. С тех пор он шел пешком - как долго? четыре дня? восемь? девять? Он не знал. После десяти часов утра температура поднялась выше девяносто градусов по Фаренгейту, сейчас было почти четыре, солнце било ему прямо в спину, а шляпы на нем не было.

Ларри потерял много веса и сейчас балансировал на тонкой метафорической (или метаболической?) грани между худобой и истощением. У него отросла борода. Глаза его глубоко запали и сверкали в глазницах, словно маленькие затравленные зверьки, попавшиеся в рядом расставленные ловушки.

- Сумасшедший, - простонал он снова. Безнадежное отчаяние своего собственного скулящего стона испугало его. Неужели дела зашли так далеко? Когда-то существовал Ларри Андервуд, записавший пластинку, имевшую неплохой успех, человек, у которого были фантазии о том, что он станет Элтоном Джоном своего времени... а теперь этот парень превратился в разбитое создание, ползущее по черному покрытию шоссе № 9 где-то на юго-востоке Нью-Хемпшира. Тот другой Ларри Андервуд не мог иметь никакого отношения к этому ползучему скату... к этому...

Он попытался подняться и не смог.

- Ой, это так смешно, - сказал он вслух, наполовину смеясь, наполовину плача.

Через дорогу на холме в двух сотнях ярдов, сверкая словно прекрасный мираж, стояла на отшибе белая новоанглийская ферма. Ее обшивка и отделка были зеленого цвета, крыша была покрыта зеленой дранкой. С холма сбегала зеленая лужайка, которая только-только начала зарастать травой. У подножия холма тек небольшой ручей. Ларри мог слышать завораживающий звук его веселого журчания. Вдоль него извивалась каменная стена, возможно, служившая границей частного владения, а над ней на приличном расстоянии друг от друга нависали огромные, тенистые вязы. Он доползет дотуда и просто посидит немного в тени - вот что он сделает. А когда он более спокойно сможет взглянуть на... на положение дел вообще... он встанет на ноги, спустится к ручью, попьет воды и умоется. Может быть, от него плохо пахнет. Однако, кому какое дело? Кто будет нюхать его теперь, когда Риты нет на свете?

Интересно, она до сих пор лежит в палатке? Тело ее распухает? Привлекает мух? Ну а где ей еще быть? Играть в гольф в Палм Спрингс вместе с Бобом Хоупом?

Боже мой, это ужасно, - прошептал он и пополз через дорогу.

В тени было градусов на пятнадцать прохладнее, и Ларри испустил длинный вздох удовольствия и облегчения. Он потрогал рукой обожженный солнцем затылок и отдернул ее, зашипев от боли.

- Парень, ты болен, - сказал он себе и прислонился головой к шероховатому стволу вяза. Он закрыл глаза. Испещренная солнечными бликами тень образовала на внутренней стороне его век движущиеся красно-черные узоры. Веселое журчание воды было приятным и успокаивающим. Через минутку он пойдет к ручью, попьет воды и умоется. Через одну минутку.

Он задремал.

Густые кусты, растущие вдоль ручья, зашуршали. Из листвы вынырнул мальчик. Ему было лет тринадцать, а возможно, и десять. Для своего возраста он был довольно высоким. На нем были только шорты. Тело его было очень загорелым, почти черным, и лишь повыше талии шла странная белая полоска. В правой руке он держал нож для разделки мяса. Лезвие было длиною в фут, и кончик его был зазубрен. Оно жарко сияло на солнце.

Мягко, слегка пригнувшись, он подкрался к Ларри. Глаза его были зеленовато-голубого цвета, цвета морской воды. Уголки их слегка поднимались вверх, придавая ему что-то китайское. Смотрели они свирепо, безо всякого выражения. Он поднял нож.

Мягкий, но твердый женский голос сказал:

- Нет.

Он обернулся, склонив голову набок и прислушиваясь. Во взгляде его одновременно сквозили вопрос и разочарование.

- Мы будем наблюдать за ним, - сказал женский голос.

Мальчик помедлил переводя взгляд с ножа на Ларри и опять на нож с откровенно кровожадным выражением, а потом вернулся тем же путем, что и пришел.

Ларри продолжал спать.

Когда он проснулся, первое, что он ощутил, было хорошее самочувствие. Вторым его ощущением был голод. Третьим стало впечатление, что с солнцем что-то неладно - оно продвинулось по небу в обратном направлении. Четвертым было желание, простите за выражение, поссать, как скаковая лошадь.

Вставая и прислушиваясь к восхитительному потрескиванию сухожилий, он понял, что не просто вздремнул, а проспал целую ночь. Он взглянул на часы и понял причину солнечной аномалии. Было двадцать минут десятого утра. Голоден. В большом белом доме наверняка окажется какая-нибудь еда. Консервированный суп, а может быть, солонина. В животе у него заурчало. Прежде чем отправиться в дом, он разделся, встал на колени перед ручьем и стал брызгать на себя водой. Он заметил, насколько костлявым стало его тело. Потом он встал, вытерся рубашкой и снова натянул брюки. Пара камней поднимала свои влажные черные спины над ручьем, и он перешел по ним на другой берег.

На полпути к дому в голове у него всплыла мысль, словно пузырь, который поднялся на поверхность и лопнул. Произошло это непреднамеренно, но следствия этой мысли заставили его замереть на месте.

А мысль была следующая: "Почему ты не ехал на велосипеде?"

Он стоял посередине лужайки, пораженный ее простотой. Он шел пешком с тех пор, как отправил "Харли" в канаву. А ведь он мог крутить педали и, возможно, уже оказаться на побережье, выбирая себе подходящий коттедж и заготовляя запасы продовольствия.

Он засмеялся.

Позади, там где кусты были гуще всего, за ним наблюдали зеленовато-голубые глаза. Они видели, как он поднялся по крыльцу и открыл парадную дверь. Они видели, как он вошел в дом. Потом кусты зашуршали. Сквозь них продирался мальчик с зажатым в руке ножом.

Рука погладила его по плечу. Мальчик немедленно остановился. Появилась женщина. Фигура ее была высокой и крупной, но казалось, что кусты вокруг нее даже не шелохнулись. У нее были густые, роскошные черные волосы, в которых попадались отдельные пряди чистейшего белого цвета. Они были заплетены в косу, перекинутую вперед и доходившую ей до груди. Когда вы смотрели на эту женщину, вы сначала замечали, насколько она высокая, а потом ваш взгляд привлекали ее волосы, и вы почти осязали глазами их грубоватую, но словно смазанную маслом фактуру. И если вы были мужчиной, то вы начинали думать о том, как она будет выглядеть с распущенными волосами, когда они разметаются по подушке при свете луны. Вы начинали думать о том, какой она будет в постели. Но она еще не знала мужчин. Она была девственницей. Она ждала. У нее были сны. И снова она задумалась о том, не будет ли этот мужчина первым.

- Подожди, - сказала она мальчику.

Она повернула к себе его искаженное лицо. Она знала, в чем было дело. - С домом будет все в порядке. Он не станет вредить дому, Джо.

Он отвернулся от нее и посмотрел на дом обеспокоенным, страстным взглядом.

- Когда он выйдет, мы последуем за ним.

Он злобно затряс головой.

- Да, мы должны так поступить. Я должна. Она ощутила это с необычайной силой. Возможно, он не окажется тем самым, но он будет звеном в той цепи, за которую она держалась все эти годы. Цепи, которая в настоящий момент приближалась к концу.

Джо - это было его ненастоящее имя - яростно вскинул нож, словно желая пронзить ее. Она не стала ни защищаться, ни спасаться бегством, и он медленно опустил его. Потом он повернулся к дому и ткнул ножом в его направлении.

- Нет, ты этого не сделаешь, - сказала она. - Потому что он живой человек, и он приведет нас к... - Она замолчала. "К другим живым людям, -хотела она сказать. Он живой человек, и он приведет нас к другим живым людям." Но она не была уверена, что хотела сказать именно это, но даже если и так - то это было все, что она хотела сказать. Два противоположных желания уже начали разрывать ее на части и она пожалела о том, что они встретили Ларри. Она снова попыталась погладить мальчика, но он злобно отскочил в сторону и уставился на дом горящими, исполненными ревности глазами. Через какое-то время он снова скользнул в кусты и метнул в нее обиженный взгляд. Она последовала за ним, чтобы убедиться, что с ним все будет в порядке. Он лег и свернулся калачиком, прижав нож к груди. Он вложил большой палец в рот и закрыл глаза.

Надин вернулась к тому месту, где ручей образовывал небольшое озерцо, и опустилась на колени. Зачерпнув воду руками, она утолила жажду и устроилась наблюдать за домом. В глазах ее светился покой, а лицо ее очень напоминало Мадонну Рафаэля.

Позже в тот день Ларри ехал на велосипеде по трехрядной полосе шоссе № 9. Впереди возник зеленый люминесцентный дорожный знак, и Ларри остановился, чтобы рассмотреть его. С некоторым удивлением он прочел: МЭН, ЗОНА ОТДЫХА. Он не верил своим глазам: сколько же он прошел пешком, обезумев от страха? Он уже собирался вновь отправиться в путь, но в этот момент нечто - какой-то звук, раздавшийся в лесу или у него в голове -заставило его резко оглянуться. За спиной у него не оказалось ничего, кроме уходящего назад в Нью-Хемпшир шоссе № 9.

С тех пор, как он оставил большой белый дом, позавтракав там только сушеными отрубями и консервированным сыром, который он намазал на слегка лежалые крекеры, у него несколько раз возникало чувство, что за ним кто-то следит. Он слышал нечто, а возможно, даже видел нечто краем глаза. Но это не пугало его. Чувство того, что за ним наблюдают, не было связано ни с галлюцинациями, ни с бредом. Если кто-то наблюдает за ним, но предпочитает держаться подальше, то, может быть, его просто боятся. А если они боятся бедного исхудалого старину Ларри Андервуда, который настолько перетрусил, что даже не может ехать на мотоцикле со скоростью двадцать пять миль в час, то, по всей видимости, их нечего опасаться.

Привстав на велосипеде, который он раздобыл в спортивном магазине в четырех милях к востоку от большого белого дома, он громко крикнул:

- Эй, если вы там, то почему бы вам не показаться? Я не причиню вам никакого вреда.

Ответа не последовало. Птица защебетала, а потом пронеслась у него над головой. Все остальное пребывало в полном покое. Спустя некоторое время он снова отправятся в путь.

К шести часам вечера он доехал до маленького городка под названием Норт Бервик, стоявшего на пересечении шоссе № 9 и шоссе № 4. Здесь он решил остановиться на ночь, чтобы с утра отправиться в сторону побережья. В небольшом магазинчике на перекрестке он взял из мертвого холодильника упаковку с шестью банками пива. Сорт назывался "Блек Лейбл" -такой он никогда не пробовал. Также он захватил с собой большой пакет картофельных чипсов и две банки тушенки. Все это он положил в рюкзак и вышел из магазина.

На другой стороне улицы был ресторан, и на секунду ему показалось, что он видел, как две тени скрылись за ним. Может быть, это и была игра воображения, но он так не думал. Он поразмыслил о том, не стоит ли перебежать через дорогу и одержать победу в этой игре в прятки. В конце концов он решил, что не стоит. Он знал, что такое страх.

Вместо этого он прошел еще немного по шоссе, толкая вперед велосипед с висевшим на руле отяжелевшим рюкзаком. Он заметил большое кирпичное здание школы, за которым была небольшая рощица. Он набрал достаточно довольно больших веток для костра и развел его в самом центре заасфальтированной игровой площадки. Рядом протекал небольшой ручеек. Он охладил пиво в воде и разогрел на огне одну из банок тушенки.

После еды он задумался о том, почему он почти не боится следующих за ним людей - так как теперь он был уверен, что за ним на самом деле следуют люди, по крайней мере двое, а может быть, и больше. Как следствие, он подумал о том, почему ему было так хорошо весь день, словно какой-то черный яд вытек из него во время вчерашнего долгого сна. Только ли в отдыхе было дело? Такой ответ казался слишком простым.

Смотря на дело логически, он предположил, что если бы его преследователи собирались причинить ему какой-нибудь вред, то они уже попытались бы это сделать. Да и что им могло от него понадобиться? Зачем нападать на кого-то, рискуя своей жизнью, если все, о чем ты когда-либо мечтал, сидя на унитазе с каталогом "Сиерс" на коленях, ты мог получить за витриной любого американского магазина? Просто разбей стекло, войди и возьми все, что угодно.

Все, что угодно, за исключением общества друзей. А это было самым главным, и Ларри прекрасно об этом знал. И подлинной причиной того, что он не чувствовал страха, как раз и была уверенность в том, что именно это и нужно незнакомцам. Рано или поздно их желание одолеет страх. Он подождет, пока это случится. Он не собирался спугнуть их, как стаю перепелов. Это могло только ухудшить ситуацию. Два дня назад он и сам, возможно, хлопнулся бы в обморок при виде другого человека. Так что он может подождать. Но ей-Богу, ему действительно хотелось снова увидеть кого-нибудь. Очень хотелось.

Он снова подошел к ручью и помыл посуду. Потом он выудил из воды упаковку пива и вернулся к костру. Он вскрыл первую банку и протянул ее в сторону ресторана, где он заметил две тени.

- За ваше здоровье, - сказал Ларри и одним глотком осушил полбанки. Когда он выпил все шесть банок, шел уже восьмой час вечера, и солнце клонилось к закату. Он расшвырял последние тлеющие угли и собрал все свое снаряжение. Потом в полупьяном и очень приятном состоянии он проехал четверть мили по шоссе № 9 и наткнулся на дом с застекленной верандой. Он поставил велосипед на лужайке, взял с собой свой спальный мешок и взломал дверь с помощью отвертки.

В последний раз он оглянулся, надеясь увидеть его, ее или их - они следовали за ним, он чувствовал это, - но улица оказалась пустынной. Пожав плечами, он вошел внутрь.

Через пятнадцать минут он уже спал. Дыхание его было ровным и размеренным. Винтовка лежала рядом с его правой рукой.

Надин чувствовала себя очень усталой. Похоже, это был самый длинный день в ее жизни. Дважды она была уверена, что он их заметил: один раз под Стаффордом, а второй раз на границе между Нью-Хемпширом и Мэном, когда он обернулся и позвал их. Лично ее это не беспокоило. Этот человек не был сумасшедшим, как тот, кто проходил мимо большого белого дома десять дней назад. Это был солдат, сгибавшийся под тяжестью пулеметов и гранат и лент с патронами. Он смеялся, плакал и угрожал оторвать яйца человеку по имени лейтенант Мортон. Лейтенанта Мортона поблизости видно не было, за что он мог благодарить Бога, если, конечно, еще был к тому времени в живых.

- Джо?

Она огляделась.

Джо рядом не было.

Она откинула одеяла и встала, морщась от тысячи маленьких болей, пронзивших ее тело. Когда она в последний раз столько времени проводила верхом на велосипеде? Возможно, никогда. А потом эти постоянные, выматывающие усилия сохранить золотую середину. Если они подъедут к нему слишком близко, то он заметит их, и это плохо повлияет на Джо. А если они отстанут слишком далеко, он может свернуть с шоссе № 9 на другую дорогу, и они потеряют его. А это плохо повлияет на нее.

Она повторяла себе, что рано или поздно Джо привыкнет к мысли о том, что они нуждаются в нем... и не только в нем. Они не могут жить одни. В одиночку они умрут. Постепенно Джо поймет это. Общество людей сделается у него привычкой.

- Джо, - снова позвала она мягко.

Пробираясь сквозь кусты, он мог двигаться тихо, как вьетконговский партизан, но за последние три недели она научилась улавливать издаваемые им звуки. А этой ночью к тому же светила луна. Она услышала слабый шорох и скрип гравия и поняла, куда он идет. Не обращая внимания на ломоту в теле, она последовала за ним. Было четверть одиннадцатого.

Они разбили лагерь (если только можно назвать два одеяла на траве "лагерем") и спрятали свои велосипеды в сарайчике позади ресторана. Человек, за которым они следовали, поужинал на игровой площадке перед школой через дорогу, а потом пошел по направлению к дому с верандой. Ей показалось, что он был немного пьян. Теперь он спал на веранде избранного им дома.

Она пошла быстрее, морщась от впивавшихся в ступни острых камешков. На левой стороне улицы стояли дома, и она пошла по парадным лужайкам, которые теперь превращались в поля. Отяжелевшая от росы и сладко пахнувшая трава доходила ей до обнаженных голеней. Это навело на мысли о том времени, когда она бежала вместе с мальчиком по такой же траве при свете полной луны. В нижней части ее живота перекатывался тяжелый шар возбуждения. Она чувствовала, как становились упругими ее груди. Она знала, что если мальчик схватит ее, то она позволит ему лишить себя девственности. Лунный свет и влажная трава пьянили ее. Она бежала, как индеец по зарослям кукурузы. Схватил ли он ее? Какое это теперь имело значение?

Она побежала еще быстрее. Джо стоял перед верандой, на которой спал человек. Его белые трусы выделялись из темноты. В сущности, у мальчика была такая темная кожа, что на первый взгляд могло показаться, что трусы просто висели в пространстве или были надеты на невидимку из романа Г.Дж.Уэллса.

Она знала, что Джо был родом из Эпсома, потому что именно там она его и нашла. Сама Надин была из Саут Барнстеда, городка в пятнадцати милях к северу от Эпсома. Она методично искала других оставшихся в живых, но не хотела при этом покидать свой дом. Она вела поиски по все более расширяющимся концентрическим кругам. Нашла она только Джо, у которого был жар и бред после укуса какого-то животного... судя по размеру, крысы или белки. Он сидел на лужайке перед домом в Эпсоме в одних трусах, сжимая в руке нож для разделки мяса, словно дикарь из каменного века или умирающий, но по-прежнему злобный пигмей. У нее был опыт лечения инфекций. Она внесла его в дом. Был ли это его собственный дом? Похоже на то, но пока Джо ей не скажет, она не будет в этом уверена. В доме было много трупов; мать, отец, трое других детей, самому старшему из которых было около пятнадцати. Она нашла кабинет местного доктора, где были дезинфицирующие средства, антибиотики и бинты. Она не знала точно, какой из антибиотиков нужно применить, и ей было известно, что в случае ошибки он может умереть, но если она будет бездействовать, то он умрет так и так. Укус был на лодыжке, которая распухла до размеров автомобильной шины. Удача не оставила ее. Через три дня лодыжка приобрела прежние размеры, а температура спала. Мальчик стал доверять ей. Когда она просыпалась по утрам, то обнаруживала его рядом с собой. Они поселились в большом белом доме. Она стала называть его Джо. Это не было его настоящим именем, но в те времена, когда она работала учительницей, любая девочка, имени которой она не знала, была для нее Джейн, а любой мальчик - Джо. Мимо прошел солдат, смеясь, плача и проклиная лейтенанта Мортона. Джо хотел броситься на него из засады и заколоть ножом. А теперь этот человек. Она боялась отобрать у Джо нож, так как это был его талисман. Если она попытается это сделать, он может броситься на нее. Он спал, зажав нож в руке, и когда однажды она попыталась разжать его пальцы не столько для того, чтобы действительно отнять нож, сколько для того, чтобы посмотреть, возможно ли это в принципе, он мгновенно проснулся. Секунду назад он крепко спал. И вот эти жесткие серо-голубые китайские глаза уже уставились на нее со сдержанной свирепостью. Он прижал к себе нож с тихим рычанием. Слов он не произносил. Он заносил нож, потом опускал его и снова заносил. Потом тихонько рычал и тыкал ножом в направлении веранды. Возможно, подогревал себя для решающей атаки.

Она приблизилась к нему сзади, не таясь, но он не услышал ее. Джо был затерян в своем собственном мире. Подчиняясь внезапному импульсу, она схватила его за кисть и резко повернула ее против часовой стрелки.

Джо зашипел, и Ларри Андервуд слегка шевельнулся во сне, перевернулся на другой бок и вновь затих. Нож упал на траву между ними, и серебряные лунные блики засверкали на его зазубренном лезвии. Они напоминали светящиеся снежинки.

Он уставился на нее с выражением злобы, упрека и недоверия. Надин смело встретила его взгляд. Она указала рукой в том направлении, откуда они пришли. Джо злобно потряс головой. Он указал на веранду и сделал ужасающе откровенный жест, проведя большим пальцем себе по горлу на уровне адамова яблока. Потом он усмехнулся. Надин никогда раньше не видела, как он улыбается, и мороз пошел у нее по коже. Даже если бы его сияющие белые зубы превратились в остро отточенные клыки, улыбка не стала бы более свирепой.

- Нет, - сказала она мягко. - Или я разбужу его прямо сейчас.

Джо встревожился. Он быстро покачал головой.

- Тогда пошли назад. Спать.

Он бросил взгляд вниз на нож, а потом снова посмотрел на нее. Свирепое выражение исчезло с его лица. Он был теперь всего лишь потерявшимся маленьким мальчиком, который требовал своего мишку и хотел укрыться колючим одеялом, сопровождавшим его всю жизнь, начиная с колыбели. Надин смутно почувствовала, что, возможно, наступило время отобрать у него нож, просто твердо покачать головой. Но что тогда? Закричит ли он? Он кричал после того, как безумный солдат исчез из виду. Кричал не переставая, исторгая из себя оглушительные и невнятные звуки ужаса и ярости. Хотелось ли ей встретиться со спящим человеком ночью, когда эти крики будут звенеть у них в ушах?

- Ты идешь?

Джо кивнул.

- Хорошо, - сказала она спокойно. Он быстро нагнулся и поднял нож. Вдвоем они пошли обратно, и он доверчиво жался к ней, забыв, по крайней мере, на время, о человеке, невольно вторгшемся в их жизнь. Он обнял ее и заснул. Она почувствовала старую знакомую боль в животе, гораздо более острую и всеобъемлющую, чем боли, вызванные усталостью. Причиной ее была женская болезнь, и здесь нельзя было ничем помочь. Вскоре она уснула.

Она проснулась ранним утром - часов у нее не было. Тело ее замерзло и застыло. Она почувствовала внезапный страх, подумав о том, что Джо хитро дождался того момента, когда она уснет, снова подкрался к дому и перерезал глотку спящему. Руки Джо уже не обвивали ее. Она чувствовала себя ответственной за детей, которых не спросили, прежде чем произвести их на свет, но если он сделал это, то она прогонит его. Отнимать чью-то жизнь, когда и так столько жизней было отнято, - это непростительный грех. И кроме того без чьей-нибудь помощи ей не продержаться наедине с Джо. Это все равно что быть в одной клетке с легко возбудимым львом. Как и лев, Джо не мог (или не хотел) говорить. Он лишь рычал своим голосом потерявшегося маленького мальчика.

Она села и увидела, что мальчик по-прежнему рядом с ней. Во сне он просто слегка отодвинулся от нее. Он лежал, свернувшись калачиком, как зародыш, с большим пальцем во рту, с ножом в руке.

Снова одолеваемая сном, она пошла к траве, помочилась и вернулась обратно к своему одеялу. На следующее утро она уже не знала, действительно ли она просыпалась ночью, или это был только сон.

Если мне и снились сны, - подумал Ларри, - должно быть, хорошие. Но ни один из них не всплывал у него в памяти. Он чувствовал себя, как в прежние времена, и подумал, что сегодня будет хороший денек. Сегодня он увидит океан. Он скатал свой спальный мешок, укрепил его на багажнике, пошел обратно за своим рюкзаком... и остановился.

Справа от цементной дорожки, неподалеку от крыльца, росистая трава была прибита. Когда роса испарится, трава снова поднимется, но сейчас она удерживала следы ног. Он был городским мальчиком и уж никак не следопытом, но надо быть слепцом, - подумал он, - чтобы не увидеть на лужайке два типа следов: большие и маленькие. В какой-то момент ночью они подходили к веранде и смотрели на него. Мороз пошел у него по коже. Такая скрытность ему не понравилась, а первый укол возвращающегося страха понравился ему еще меньше.

Если они не объявятся сами в ближайшее время, - подумал он, - я попытаюсь застигнуть их врасплох. Одна мысль о том, что он может сделать это, вернула ему большую часть уверенности. Он надел рюкзак и отправился в путь.

К полудню он добрался до Уэллса, где проходило шоссе № 1. Он подкинул монетку, и она упала решеткой кверху. Он повернул на юг по шоссе № 1, оставив монетку равнодушно блестеть в пыли. Двадцать минут спустя ее нашел Джо и уставился на нее так, словно это был кристалл гипнотизера. Он положил монетку себе в рот, но Надин заставила ее выплюнуть.

Через две мили Ларри впервые увидел океан - огромное синее животное, которое сегодня отличалось медлительность и ленью. Он был совершенно не похож на Тихий океан или на тот вид Атлантики, который открывается с Лонг-Айленда. Та часть океана выглядела какой-то благодушной, почти ручной. Здесь вода была темнее, почти кобальтового цвета. Волны накатывали одна за другой и бились о камни. Пенная накипь, густая, как яичный белок, взлетала в воздух, а потом падала обратно. Стоял постоянный ворчливый гул прибоя.

Ларри оставил велосипед и пошел к океану пешком, ощущая глубокое волнение, которое он не мог объяснить. Он был здесь. Здесь был конец востока. Здесь был край земли.

Он пересек заболоченное поле, хлюпая по воде, заполнившей пространство между кочками и рощицами камыша. Вокруг стоял густой, плодородный запах прилива. По мере того, как он все ближе и ближе подходил к краю земли, кожа земли шелушилась, а под ней обнаруживалась голая гранитная кость. В синем небе кружились белые чайки, крича и причитая. Никогда ему не доводилось видеть сразу столько птиц. Ему пришло в голову, что, несмотря на всю свою красоту, чайки питаются падалью. Вслед за этим в голове у него появилась одна из тех мыслей, которые лучше не высказывать вслух, но она не успела сформироваться в его сознании, прежде чем он успел ее подавить: "Позже эти мусорщики сослужат мне хорошую службу".

Он снова пошел, и теперь его туфли шаркали по высушенным солнцем камням. Морской ветер изо всей силы ударил ему в лицо, откинув тяжелую копну волос со лба. Он поднял лицо навстречу ветру, навстречу чистому, терпкому соленому запаху синего животного.

Он был на краю земли.

Он присел на краю небольшого утеса, чувствуя себя немного вымотанным. Так он просидел полчаса или даже больше. Морской ветер разбудил его аппетит, и он порылся в рюкзаке в поисках ленча. Он хорошо поел. От брызг его синие джинсы стали внизу черными. Он чувствовал себя чистым и освеженным.

Он пошел назад по болоту. Он был так погружен в свои мысли, что принял нарастающий крик за возгласы чаек. Он даже посмотрел вверх, и лишь тогда в омерзительной судороге страха понял, что этот крик принадлежит человеку. Это был боевой клич.

Взгляд его снова метнулся вниз, и он увидел, как через дорогу ему навстречу бежит маленький мальчик, громко топая мускулистыми ногами. В одной руке у него был зажат нож для разделки мяса. На нем не было ничего, кроме трусов, и ноги его были исполосованы колючками ежевики. За ним, только что выбравшись из зарослей низкого кустарника и крапивы, возникла женщина. Она была очень бледной, и вокруг глаз у нее шли темные круги усталости.

- ДЖО! - закричала она, а потом побежала так, словно ей это причиняло сильную боль.

Джо продолжал бежать, не глядя себе под ноги, шлепая босыми ногами по мелким лужицам болотной воды. Все его лицо было стянуто убийственной ухмылкой. Нож для разделки мяса был высоко занесен в его руке и сверкал в солнечных лучах.

"Он бежит, чтобы убить меня, - подумал Ларри, абсолютно сраженный этой мыслью. Этот мальчик... что я ему сделал?"

- Джо! - закричала женщина. На этот раз ее голос был пронзительным, измученным и отчаявшимся. Джо продолжал бежать, сокращая дистанцию.

Ларри как раз успел вспомнить, что оставил винтовку рядом с велосипедом, и кричащий мальчик налетел на него.

Когда он начал опускать свой нож по длинной, размашистой дуге, оцепенение Ларри прошло. Он отступил в сторону и, даже не думая, ударил своим тяжелым ботинком мальчику прямо в солнечное сплетение. Он почувствовал жалость - мальчик рухнул, как сбитая кегля. Выглядел он свирепо, но веса в нем было мало.

- Джо! - позвала Надин. Она споткнулась о кочку и упала на колени, забрызгав коричневой грязью свою белую кофту. - Пожалуйста, не бейте его! - Она поднялась на ноги и снова рванулась вперед.

Джо упал на спину. Ларри наступил на его правое запястье, втоптав руку с ножом в грязь.

- Брось нож, парень.

Мальчик зашипел, как рассерженный гусь. Его верхняя губа приподнялась, обнажая оскаленные зубы. Его китайские глаза горели яростью. Держать ногу на запястье мальчика было все равно что стоять на раненой, но по-прежнему опасной змее. Ларри чувствовал, как мальчик пытается выдернуть руку, не боясь содрать кожу и плоть или даже сломать кость. Он рывком приподнялся в полусидячее положение и попытался укусить Ларри за ногу сквозь грубую хлопчатобумажную ткань его джинсов. Ларри наступил на запястье еще сильнее, и Джо закричал, но это не был крик боли - это был крик неповиновения.

- Брось, я тебе говорю.

Джо продолжал борьбу.

Статус-кво сохранялось бы до тех пор, пока Джо не удалось бы высвободить руку или пока Ларри не сломал бы ему запястье, если бы шатаясь от усталости, наконец, не появилась бы задыхающаяся и грязная Надин.

Не глядя на Ларри, она опустилась на колени.

- Брось! - сказала она спокойно, но твердо. Он огрызнулся на нее по-собачьи, и продолжал борьбу. Ларри с трудом пытался удержать равновесие. Если мальчишка высвободится, то, вполне возможно, первой он ударит женщину.

- От-пус-ти! - сказала Надин.

Мальчик зарычал. Слюна струилась между его сжатыми зубами. На правой щеке у него было грязное пятно в форме вопросительного знака.

- Мы бросим тебя, Джо. Я брошу тебя. Я уйду с ним, если ты не будешь хорошо себя вести.

Ларри почувствовал, как рука под его ногой снова напряглась, а потом расслабилась. Но мальчик смотрел на нее с болью, гневом и негодованием. Когда он переводил взгляд на Ларри, тот мог прочитать в его глазах исступленную ревность. Несмотря на то, что пот лил с него ручьями, Ларри похолодел от этого взгляда.

Она продолжала свою спокойную речь. Никто не обидит его. Никто не оставит его. Если он бросит нож, то всем будет хорошо.

Постепенно Ларри почувствовал, что рука под его ботинком разжалась. Мальчик оцепенело лежал и смотрел в небо. Ларри снял ногу с запястья Джо, быстро наклонился и подобрал нож. Он повернулся и запустил его в направлении мыса. Лезвие долго-долго кружилось, разбрасывая копья солнечных бликов. Джо проследил его полет и издал протяжный, жалобный крик боли. Нож подпрыгнул на камнях с тихим звоном и упал в море.

Ларри обернулся и посмотрел на них. Женщина смотрела на правую руку Джо, на которой глубоко отпечаталась ребристая подошва ботинка Ларри. Потом ее темные глаза взглянули на Ларри. В них была скорбь.

Ларри почувствовал, как внутри него закипают старые оправдательные слова - "Я был вынужден это сделать, это не моя вина, послушайте, леди, он ведь хотел убить меня", - потому что ему показалось, что в ее скорбных глаза было осуждение: "Никакой ты не симпатичный парень".

Но он не сказал ни слова. Произошло то, что произошло. Его действия носили вынужденный характер. А ведь могло кончиться и хуже: один из них мог быть ранен или даже убит.

Итак, он не сказал ни слова, встретил мягкий взгляд женщины и подумал: "Мне кажется, я изменился. В чем-то. Не знаю, насколько сильно." Она сказала:

- Меня зовут Надин Кросс. А это Джо. Счастлива с вами познакомиться. - Ларри Андервуд.

Они пожали друг другу руки, слегка улыбнувшись над абсурдностью ситуации.

- Идемте назад к дороге, - предложила Надин.

Они шли бок о бок, и через несколько шагов Ларри обернулся через плечо по направлению к Джо, который скрючился на коленях и сосал свой большой палец, по-видимому, не подозревая о том, что они ушли.

- Он придет, - сказала она спокойно.

- Вы уверены?

- Абсолютно.

Когда они поднимались на шоссе, она споткнулась, и Ларри поддержал ее под руку. Она посмотрела на него с благодарностью.

- Можно мы посидим? - спросила она.

- Конечно.

Они сели на асфальт друг против друга. Через некоторое время Джо встал и заковылял по направлению к ним, глядя на свои босые ноги. Он сел неподалеку от них. Ларри настороженно поглядел на него, а потом вновь перевел глаза на Надин Кросс.

- Вы следовали за мной.

- Вы догадались? Да. Я так и думала, что вы догадаетесь.

- И давно?

- Вот уже два дня, - сказала Надин. - Мы жили в большом доме в Эпсоме. - Заметив его удивленное выражение, она добавила: - Рядом с ручьем. Там, где вы спали около каменной стены.

Он кивнул.

- А прошлой ночью вы вдвоем приходили посмотреть, как я сплю на веранде. Может быть, хотели проверить, нет ли у меня рогов и длинного красного хвоста.

- Это все Джо, - сказала она спокойно. - Я пошла за ним, когда увидела, что его нет. А как вы узнали?

- Вы оставили следы на росе.

- Ааа. - Она посмотрела на него изучающе, и хотя ему и очень хотелось, он не отвел глаза. - Я не хочу, чтобы вы на нас сердились. Наверное, это звучит смешно после того, как Джо пытался вас убить, но Джо не отвечает за свои поступки.

- Это его настоящее имя?

- Нет, я просто называю его так.

- Он похож на дикаря из телепередачи "Нешнл Джиогрэфик".

- Да, он именно такой. Я нашла его на лужайке перед домом - возможно, это был его дом, имя владельцев было Роквей, - и он умирал от укуса. Может быть, его укусила крыса. Он не говорит. Только рычит и хрюкает. До этого утра мне удавалось контролировать его поведение. Но я... я устала, понимаете... и... - Она пожала плечами. Болотная грязь высыхала на ее блузке, образуя узор, похожий на китайские иероглифы. - Сначала я его одевала. Он снимал все, кроме трусов. Наконец я устала пытаться. Похоже, мошкара его не беспокоит. - Она сделала паузу. - Я хочу, чтобы мы пошли с вами. Мне кажется, в таких обстоятельствах мне незачем стесняться моих слов.

Ларри подумал о том, как бы она себя вела, если бы знала о судьбе последней женщины, которая хотела пойти вместе с ним. Но она этого не узнает. Этот случай похоронен глубоко-глубоко, хотя этого и нельзя сказать о связанной с ним женщине. Он боялся упомянуть о Рите еще сильнее, чем преступник боится назвать имя своей жертвы в светской беседе.

- Я не знаю, куда я направлюсь, - сказал он. - Я пришел сюда из Нью-Йорка. План мой состоял в том, чтобы найти симпатичный домик на побережье и просто залечь здесь примерно до октября. Но чем дальше я иду, тем сильнее мне нужны другие люди. Чем дальше я иду, тем сильнее все это потрясает меня.

Он выражал свои чувства с трудом, и, похоже, не мог говорить яснее, не упоминая о Рите и о кошмарных снах с темным человеком.

- Я всего боялся, - сказал он осторожно, - так как был предоставлен самому себе. Какая-то паранойя. Словно я ожидал, что на меня нападут индейцы и снимут мой скальп.

- Иными словами, вы перестали искать дома и начали искать людей.

- Возможно, вы правы.

- Вы нашли нас. Это только начало.

- Скорее уж вы нашли меня. И меня беспокоит этот мальчик, Надин. Я должен быть постоянно начеку. Ножа его больше нет, но мир до отказа набит ножами, которые только и ждут того, чтобы их подобрали.

- Да.

- Я не хотел бы, чтобы это прозвучало жестоко... - Он запнулся, надеясь, что она договорит за него, но она не сказала ни слова и только посмотрела на него своими темными глазами.

- Вы не думали о том, что надо его бросить? - Вот наконец он выплюнул эту фразу, словно кусок камня, и звучала она так, словно он был не слишком-то симпатичным парнем... но справедливо ли это, должны ли они превращать плохую ситуацию в еще более худшую, взваливая себе на плечи десятилетнего психопата. Он сказал ей, что слова его могут прозвучать жестоко, и, наверное, так оно и было. Но теперь вокруг них был жестокий мир.

А тем временем странные глаза Джо цвета морской волны сверлили Ларри. - Я не могу так поступить, - сказала Надин спокойно. - Я понимаю опасность и понимаю также то, что она будет угрожать в первую очередь вам. Он ревнует. Он боится, что вы станете для меня важнее, чем он. Вполне возможно, что он снова попытается... попытается добраться до вас, если, конечно, вам не удастся с ним подружиться или, по крайней мере, убедить его в том, что вы не собираетесь... - Она запнулась, оставив эту мысль непроясненной. - Но если я оставлю его, то это будет убийство. А я не хочу принимать участие в убийстве. Слишком много людей уже умерло, чтобы убивать еще.

- Если он ночью перережет мне глотку, то вам волей-неволей придется принять в этом участие.

Она наклонила голову.

Говоря так тихо, что только она могла его слышать (он не знал, понимает ли наблюдавший за ними Джо, что они говорят), Ларри произнес:

- Он мог бы сделать это уже прошлой ночью, если бы вы не пошли за ним. Разве это не так?

- Все это могло бы случиться, но ведь не случилось, - ответила она мягко.

Ларри засмеялся.

- Дух Рождества вот-вот придет?

Она подняла на него глаза.

- Я хочу пойти с вами, Ларри, но я не могу оставить Джо. Вам решать. - Это не так-то просто.

- Жизнь в наши дни не очень простая вещь.

Он задумался. Джо сидел на обочине, наблюдая за ними глазами цвета морской воды. Позади них настоящая морская вода омывала скалы, с шумом прорываясь в секретные ходы, проделанные ею в камне.

- Хорошо, - сказал он. - Мне кажется, что вы проявляете к нему опасную снисходительность, но... хорошо.

- Спасибо вам, - сказала Надин. - Я буду отвечать за его поступки.

- Это будет большим утешением, когда он убьет меня.

- Это будет на моей совести до последнего дня жизни, - сказала Надин, и внезапно уверенность в том, что в не слишком отдаленном будущем все ее слова о святости жизни обернутся против нее, чтобы посмеяться над ней, захлестнула ее, как порыв холодного ветра. Она поежилась. Нет, - сказала она себе. Я не могу стать убийцей. Только не это. Никогда.

В тот вечер они разбили лагерь на мягком белом песке публичного пляжа в Уэллсе. Рядом с комком водорослей, отмечавшим самую высокую линию прилива, Ларри развел большой костер. Джо сел с другой стороны костра, подальше от него и от Надин, и бросал в огонь небольшие палочки. Иногда он поджигал палку побольше и начинал носиться с ней по пляжу, держа ее перед собой, словно единственную свечу, зажженную в честь его дня рождения.

- Вы играете?

Он слегка подпрыгнул при звуке ее голоса и посмотрел на футляр, лежавший перед ним на песке. Раньше он стояла, прислонившись к "Стейнвею" в музыкальной комнате большого дома, куда они проникли, чтобы добыть себе ужин. Он нагрузил свой рюкзак консервными банками и, подчиняясь внезапному импульсу, взял с собой гитару, даже не заглянув в футляр. Последний раз он играл на гитаре во время той сумасшедшей вечеринки, а было это шесть недель назад. Совсем в другой жизни.

- Да, играю, - сказал он и обнаружил, что хочет играть, но не для нее, а просто потому, что иногда это приятно, это прочищает мозги. А когда разводят костер на пляже, то кто-нибудь обязательно берется за гитару.

- Давайте-ка посмотрим, что у нас там, - сказал он, расстегивая замки.

Он ожидал, что гитара окажется хорошей, но то, что лежало внутри, все-таки оказалось для него приятным сюрпризом. Это была двенадцатиструнная гитара фирмы "Гибсон". Прекрасный инструмент, возможно, даже ручной работы.

- Красивая, - сказала она.

- Это точно.

Он взял несколько аккордов, и ему понравилось звучание, хотя струны и были немного расстроены. Звук был насыщеннее и богаче, чем у шестиструнки. Гармоничный, но жесткий.

Он стал настраивать гитару на слух, вспоминая о Барри Григе, Джонни МакКолле и Уэйне Стаки. Когда он уже почти закончил, Надин дотронулась до его плеча, и он поднял взгляд.

Джо стоял рядом с костром, позабыв о потухшей палке в руке. Странные глаза его смотрели на Ларри с откровенной зачарованностью, а рот его был раскрыт.

Очень тихо, так тихо, что это могла быть всего лишь мысль у него в голове, Надин сказала:

- У музыки есть волшебная сила...

Ларри начал наигрывать старые блюзы, которые он выучил с пластинки "Электры", когда был еще подростком. Потом, убедившись в том, что гитара хорошо настроена, он запел... пел он всегда лучше, чем играл. крошка, я вернулся из далеких мест Ночь в день превратит мой приезд Потому что я здесь Далеко от дома Но ты слышишь, как я еду сюда На хребте у черного кота.

Джо улыбался, как человек, который только что узнал какой-то приятный секрет. Ларри подумал, что он стал похож на кого-то, кто долгое время страдал от зуда между лопатками в том месте, куда не достают руки, а потом наконец встретил человека, который точно знал, где надо почесать, чтобы зуд прошел. Он порылся в запылившихся архивах своей памяти в поисках второго куплета и нашел то, что искал. я кое-что умею, мама, это факт Они не слышат ритма, не попадают в такт Я слышу ритм Далеко от дома И ты услышишь, как я еду сюда На хребте у черного кота.

Открытая, восхищенная улыбка Джо озарила его глаза, и в них появилось выражение, которое, как показалось Ларри, вполне могло бы заставить любую молодую девушку повилять бедрами. Он дошел до инструментального куска и сыграл его не так уж плохо. Его пальцы извлекали из гитары правильные звуки: жесткие, яркие, немного кричащие, словно набор фальшивых драгоценностей, возможно, краденых, выставленных на продажу в бумажном пакетике на углу улицы. Третий куплет он вспомнить не смог - там было что-то о железнодорожной колее. Тогда он повторил первый куплет и умолк. Когда он кончил петь, Надин засмеялась и захлопала в ладоши. Джо отбросил свою палку и стал скакать по песку, испуская приветственные крики бешеной радости. Ларри с трудом мог поверить в свершившуюся с ребенком перемену и велел себе не обольщаться на этот счет. Иначе можно было потерпеть крупное разочарование.

"У музыки есть волшебная сила, способная укротить дикого зверя".

С невольным недоверием он задумался о том, неужели все могло быть так просто. Джо подавал ему какие-то знаки, и Надин сказала:

- Он хочет, чтобы вы сыграли еще что-нибудь. Вы не могли бы? Это было прекрасно. Когда вы поете, я чувствую себя лучше. Гораздо лучше.

Он сыграл "Поездку за город" Джеффа Малдора и свой собственный "Блюз Салли". Потом он сыграл "Катастрофу на шахте в Спрингхилле" и "Все в порядке, мама" Артура Крудупа. Потом он переключился на примитивный рок-н-ролл, а напоследок сыграл песню, которая ему всегда нравилась, -"Бесконечный сон" Джоди Рейнольдса.

- Больше я не могу играть, - сказал он Джо, который за весь концерт ни разу не пошевелился. - Мои пальцы. - Он вытянул руки, показывая им глубокие следы, которые струны оставили на пальцах, и заусенцы на ногтях. Мальчик протянул вперед свои руки.

Ларри мгновение помедлил, а потом внутренне пожал плечами. Он повесил гитару мальчику на шею.

- Надо много практиковаться, - сказал он.

Но то, что произошло дальше, было одним из самых удивительных впечатлений в его жизни. Мальчик почти безошибочно сыграл "Джима Денди", испуская вместо слов ухающие крики, словно язык его прилип к небу. В то же время было совершенно очевидно, что раньше он никогда не играл на гитаре. Он не мог ударить по струнам достаточно сильно, чтобы они зазвенели, и перемены аккордов были у него неточными и неряшливыми. Звук получался приглушенным и призрачным, словно Джо играл на гитаре, внутри набитой ватой, но в остальном это была абсолютная копия сыгранной Ларри мелодии. Закончив, Джо с любопытством посмотрел на свои пальцы, словно пытаясь понять, почему они могут воспроизвести лишь мотив музыки Ларри, но не сами звенящие звуки.

Ларри услышал свой собственный голос, приходящий как будто со стороны:

- Ты слишком слабо бьешь по струнам, вот и все. У тебя должны появиться мозоли - твердые бугорки - на кончиках пальцев. И еще должны развиться мускулы на левой руке.

Пока он говорил, Джо смотрел на него очень внимательно, но Ларри не был полностью уверен в том, что мальчик его понимает. Он повернулся к Надин.

- Вы знали, что он может играть?

- Нет. Я удивлена так же, как и вы. Это что-то вроде чуда, не так ли? Ларри кивнул. Мальчик играл "Все в порядке, мама", снова воспроизводя почти каждый нюанс игры Ларри. Но порой струны лишь тупо стучали, как деревяшки, когда пальцы Джо перекрывали вибрацию, не давая ей зазвучать.

- Позволь, я покажу тебе, - сказал Ларри и протянул руки за гитарой. Джо немедленно бросил на него недоверчивый взгляд. Ларри пришло в голову, что он вспоминает о том, как исчез в море его нож. Джо попятился, крепко сжимая гитару. - Хорошо, - сказал Ларри. - Она твоя. Когда тебе нужен будет урок, приходи ко мне.

Мальчик испустил ликующий крик и побежал по пляжу, держа гитару над головой, словно священную жертву.

- Он разнесет ее в щепки, - сказал Ларри.

- Нет, - ответила Надин. - Я так не думаю.

Ларри проснулся посреди ночи и приподнялся на одном локте. От Надин остался лишь смутный силуэт, упакованный в три одеяла. Напротив Ларри лежал Джо. Он также лежал под несколькими одеялами, но голова его торчала наружу. Во рту он держал большой палец. Ноги его были подтянуты к животу, а между ними лежало тело двенадцатиструнной гитары фирмы "Гибсон". Свободной рукой Джо обнимал гитару за деку. Ларри зачарованно смотрел на него. Он отнял у мальчика нож и выбросил его в море, а мальчик взял в руки гитару. Прекрасно. Пусть играет. Гитарой никого не заколешь, хотя, -предположил Ларри, - ударить ей можно довольно сильно. Он снова заснул.

Когда он проснулся на следующее утро, то Джо сидел на камне с гитарой на коленях и играл "Блюз Салли". Он делал успехи. Надин проснулась двадцать минут спустя и сияюще улыбнулась Ларри. Ларри пришло в голову, что Надин, в сущности, очень красива. В памяти всплыла строчка из какой-то песенки Чака Берри: Надин, радость моя, ты ли это?

Вслух он сказал:

- Посмотрим, что у нас есть на завтрак.

Он развел костер, и они уселись вокруг него втроем, выгоняя из костей ночной холод. На сухом молоке Надин сварила овсяную кашу, а потом они пили заваренный в жестянке крепкий чай. Джо ел, держа гитару на коленях. Дважды Ларри поймал себя на том, что улыбается мальчику и думает о том, что невозможно не полюбить человека, который любит гитару.

Они поехали на юг по шоссе № 1. Джо ехал на своем велосипеде строго по белой линии, иногда вырываясь вперед на милю или около того. Однажды они нагнали его в тот момент, когда он вел свой велосипед по обочине и ел ежевику довольно забавным способом: он подкидывал каждую ягоду в воздух и на излете безошибочно ловил ее ртом. Через час они обнаружили его сидящим на мемориальной доске в честь войны за независимость и играющим на гитаре "Джима Денди".

После одиннадцати часов они наткнулись на странную дорожную пробку перед въездом в небольшой городок под названием Оганквит. Три ярко-оранжевых городских мусороуборочных машины стояли в ряд поперек дороги, заблокировав ее от одной обочины до другой. На одном из мусорных контейнеров лежало истерзанное воронами тело существа, которое когда-то было человеком. Десять жарких дней сделали свое дело. Там, где тело не прикрывала одежда, было заметно, как кипят личинки.

Надин отвернулась.

- Где Джо? - спросила она.

- Не знаю. Где-нибудь впереди.

- Лучше бы он не видел этого. Как вы думаете, он заметил?

- Возможно, - сказал Ларри. Он уже задумывался над тем, что для главной дороги шоссе № 1 было удивительно пустынным. С тех пор как они покинули Уэллс, им встретилось не более дюжины застывших машин. Теперь он понимал, почему. Они перегородили дорогу. Возможно, перед въездом в другой конец городка окажутся сотни, если не тысячи скопившихся машин. Он знал, как Надин заботится о Джо. Лучше бы избавить мальчика от этого зрелища.

- Почему они блокировали дорогу? - спросила она у него. - Зачем им было это нужно?

- Наверное, они пытались ввести у себя в городе карантин. Думаю, на другом конце города мы найдем еще одну баррикаду.

- Там есть еще трупы?

Ларри поставил велосипед на подножку и подошел к баррикаде.

- Трое, - сказал он.

- Ладно. Я на них смотреть не буду.

Он кивнул. Они провели свои велосипеды в стороне от грузовиков, а потом снова поехали. Дорога повернула в сторону моря, и стало прохладнее. Летние коттеджи сбились в длинные убогие ряды. И в таких жилищах люди проводили отпуск? - удивился Ларри. Почему бы просто не отправиться в Гарлем и не пустить детей поиграть под струями гидранта?

- Не слишком-то симпатичные, правда? - спросила Надин.

- Нет конечно, - сказал он, - но когда-то они были нашими, Надин. Когда-то они были нашими, пусть даже мы никогда здесь и не были. Теперь все это в прошлом.

- Но не навсегда, - сказала она спокойно, и он взглянул на ее чистое, сияющее лицо. На ее лоб, светящийся, как электрическая лампочка. - Я не религиозна. В противном случае я сказала бы, что состоялся Божий суд. Через сто лет, а может быть, и через двести, все это опять будет нашим.

- Эти грузовики не исчезнут и через двести лет.

- Грузовики не исчезнут, но исчезнет дорога. Грузовики будут стоять посреди поля или леса. Они перестанут быть грузовиками и превратятся в артефакты.

- По-моему, ты не права.

- Как я могу ошибаться?

- Ты ошибаешься, потому что мы ищем других людей, - сказал Ларри. - А теперь скажи, почему мы этим занимаемся?

Она обеспокоенно посмотрела на него.

- Ну... потому что так надо, - сказала она. - Людям нужны другие люди. Разве ты не почувствовал это? Когда был один?

- Да, - сказал Ларри. - Когда мы остаемся одни, мы сходим с ума от одиночества. Когда нас много, мы строим мили и мили летних коттеджей и убиваем друг друга в барах субботними вечерами. - Он рассмеялся. Смех был холодным и несчастным, без искры юмора. Он долго звучал в пустом пространстве. - Выхода нет. Это все равно что застрять внутри яйца. Пошли, а то Джо уже, наверное, намного нас обогнал.

На мгновение она застыла на велосипеде, встревоженно глядя в удаляющуюся спину Ларри. Потом она поехала вслед за ним. Он не мог оказаться правым. Не мог. Если такая ужасная катастрофа, как эта, произошла без всякой причины, то какой смысл в жизни вообще? Зачем тогда жить?

На самом деле Джо обогнал их не так уж сильно. Они наткнулись на него в тот момент, когда он сидел на заднем бампере синего "Форда" и рассматривал порнографический журнал. Ларри с неудовольствием отметил, что у мальчика наступила эрекция. Он бросил взгляд на Надин, но она смотрела в другую сторону - возможно, намеренно.

Когда они подошли к стоянке, где был запаркован синий "Форд", Ларри спросил у Джо:

- Пошли?

Джо отложил в сторону журнал и вместо того, чтобы встать, издал гортанный вопросительный звук и указал вверх. Ларри нелепо запрокинул голову, на мгновение предположив, что мальчик увидел в небе самолет. И тогда закричала Надин:

- Да не на небо, смотри на амбар! - Голос ее дрожал от волнения. - На амбар! Спаси тебя Бог, Джо! Если бы не ты, мы бы ничего не заметили!

Она подошла к Джо, обвила его руками и крепко обняла. Ларри повернулся к амбару, на вылинявшей кровле которого ярко выделялись белые буквы:

УЕХАЛИ В СТОВИНГТОН, В ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ
ПО ШОССЕ № 1 ДО УЭЛЛСА
ПО МЕСТНОМУ ШОССЕ № 95 ДО ПОРТЛЕНДА
ПО ШОССЕ № 302 ДО БАРРА
ПО МЕСТНОМУ ШОССЕ № 89 ДО СТОВИНГТОНА
ВЫЕХАЛИ ИЗ ОГАНКВИТА 2 ИЮЛЯ 1990 ГОДА
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР
ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ

- Господи Боже Мой, его задница, должно быть, болталась в воздухе, когда он выводил последнюю строчку, - сказал Ларри.

- Центр по изучению чумы! - сказала Надин, не обращая внимания на его слова. - Как я могла забыть о нем? Я ведь читала о нем статью в воскресном приложении к журналу не более трех месяцев назад! Они поехали туда!

- Если остались в живых.

- Остались в живых? Ну конечно. Ко второму июля эпидемия уже закончилась. А если они могли влезть на крышу амбара, то уж, наверное, они не чувствовали себя больными.

- Один из них точно чувствовал себя довольно резво, - согласился Ларри. - И подумать только, что я проезжал как раз через Вермонт.

- От шоссе № 9 до Стовингтона довольно далеко, - рассеянно сказала Надин, по-прежнему глядя на амбар. - И все же они должны быть уже там. Второе июля было две недели назад. - Глаза ее засветились. - Как ты думаешь, Ларри, могут ли оказаться в центре другие люди? Вполне возможно, тебе не кажется? Раз уж они разбираются в средствах защиты? И они, наверное, работают над вакциной, как ты думаешь?

- Я не знаю, - осторожно сказал Ларри.

- В этом нет сомнения, - сказала она нетерпеливо и слегка сердито. Ларри никогда не видел ее в таком возбуждении, даже в тот момент, когда Джо демонстрировал свои удивительные способности к музыкальной мимикрии. -Держу пари, что Гарольд и Фрэнсис нашли десятки, а может быть, и сотни людей. Мы поедем за ними прямо сейчас. Кратчайший маршрут...

- Подожди минутку, - сказал Ларри, взяв ее за плечо.

- Что ты хочешь этим сказать - подожди? Ты понимаешь...

- Я понимаю, что надпись ждала нас две недели и может подождать еще немного, а пока мы устроим ленч. Да и старина Джо уже спит на ходу.

Она оглянулась. Джо снова листал порнографический журнал, но голова его клонилась книзу, а глаза его начали слипаться. Под глазами у него были синяки.

- Ты говорила, что он недавно перенес инфекцию, - сказал Ларри. - Да и сама ты проделала тяжелый путь... не говоря уже о преследовании Голубоглазого Гитариста.

- Ты прав... мне не пришло в голову.

- Джо нуждается в сытной еде и отдыхе.

- Ну конечно. Извини меня, Джо. Я просто не подумала.

Джо издал сонное незаинтересованное похрюкивание.

Ларри почувствовал, как прежние страхи овладевают им перед следующей фразой, но она должна была быть произнесена. Если он этого не скажет, то Надин, как только у нее окажется свободная минутка для раздумий... и кроме того, возможно, наступило время проверить, так ли уж сильно он изменился.

- Надин, ты умеешь водить?

- Водить? Ты хочешь спросить, есть ли у меня лицензия? Да, но со всеми этими заторами на дорогах машина не так уж удобна, тебе не кажется? Я хочу сказать...

- Я не о машине говорю, - сказал он, и образ Риты, едущей на мотоцикле позади загадочного черного человека (по-видимому, он стал для его сознания символическим воплощением смерти), неожиданно возник у него перед глазами. Во рту у него пересохло, а в висках застучало, но когда он вновь заговорил, то голос его звучал ровно. Если он и осекся, то Надин, похоже, ничего не заметила. Но Джо, как ни странно, внимательно посмотрел на него из своей полусонной дремы, похоже, заметив какую-то перемену.

- Я имел ввиду мопеды или что-то вроде этого. На них мы сможем двигаться быстрее и с меньшими усилиями, огибая все... препятствия на дорогах. Точно так же, как мы обошли с велосипедами те грузовики.

В глазах ее загорелось растущее возбуждение.

- Да, мы так и сделаем. Я никогда не водила мопед, но ты ведь можешь показать мне, как это делается?

При словах "Я никогда не водила мопед" ужас Ларри усилился.

- Да, - сказал он. - Но ты должна будешь ехать медленно. Очень медленно. Мотоцикл - и даже мопед - не прощает людских ошибок, а я не смогу показать тебя доктору, если ты покалечишься на дороге.

- Я буду очень осторожна. Мы... Ларри, а ты ехал на мотоцикле до того, как мы тебя увидели? Иначе ты ведь просто не мог бы добраться сюда из Нью-Йорка так быстро.

- Я сбросил его в канаву, - сказал он ровно. - Я не мог ехать в одиночку.

- Ну, ты ведь больше уже не будешь один, - сказала Надин почти весело. Она повернулась к Джо. - Мы поедем в Вермонт, Джо! Мы увидим других людей! Разве это не здорово?

Джо зевнул.

Надин сказала, что она слишком взволнована для того, чтобы спать, но что она полежит с Джо, пока тот не уснет. Ларри поехал на велосипеде в Оганквит в поисках магазина мотоциклов. Такого в городке не оказалось, но он вспомнил, что видел подходящий магазин на выезде из Уэллса. Он вернулся, чтобы сказать об этом Надин, и обнаружил, что она уснула вместе с Джо.

Он лег неподалеку от них, но заснуть не смог. Наконец он пересек дорогу и по колено в зарослях тимофеевки пошел по направлению к амбару, на крыше которого была надпись. Тысячи кузнечиков выскакивали у него из-под ног, и Ларри подумал: "Я их чума. Я их темный человек."

Неподалеку от широко раскрытых дверей амбара он заметил две пустые банки из-под пепси и засохшую корку от сэндвича. В обычные времена чайки давно бы уже съели остатки сэндвича, но времена изменились, и чайки, без сомнения, привыкли к более сытной пище. Он пнул носком корку, а затем одну из банок.

Отнесите это в лабораторию криминалистики, сержант Бриггс. Думаю, наш убийца все-таки совершил ошибку.

Вы правы, инспектор Андервуд. Будь благословен тот день, когда Скотленд-Ярд решил направить вас к нам.

Не стоит, сержант. Это часть моей работы.

Ларри зашел внутрь. Там было темно, жарко. Повсюду сновали ласточки. Стоял сладкий запах сена. В стойлах не было скота. Владелец, должно быть, предпочел отпустить его на свободу, сулящую жизнь или смерть от супергриппа, чтобы не обрекать его не неизбежный голод.

Отметьте это для коронера, сержант.

Обязательно, инспектор Андервуд.

Ведущие на сеновал ступеньки были прибиты к одной из опорных балок. С уже залоснившейся от пота кожей и толком не зная, зачем он это делает, Ларри полез наверх. В центре сеновала возвышалась более удобная лестница, ведущая к чердачному окну. Ступеньки были забрызганы белой краской. Похоже, еще одна находка, сержант.

Инспектор, я потрясен - ваши дедуктивные способности могут сравниться лишь с остротой вашего зрения и длиной детородного органа.

Не стоит, сержант.

Он поднялся к чердачному окну. Там было еще жарче, и Ларри подумал о том, что если бы Фрэнсис и Гарольд оставили бы здесь ведро с краской после окончания работы, то амбар весело сгорел бы дотла еще неделю назад. Стекла были покрыты пылью и украшены древней паутиной, которая была соткана, без сомнения, еще в те времена, когда Джеральд Форд был президентом. Одно из стекол было выбито, и когда Ларри высунулся наружу, ему открылся впечатляющий вид, похожий на написанную маслом картину в зеленых и золотых тонах, на которой изображена самая середина лета, купающаяся в послеполуденной дымке. Надпись Гарольда была видна ему вверх ногами.

Одна лишь мысль о том, чтобы вылезти на эту крышу, находившуюся на таком расстоянии от земли, заставила перевернуться все его внутренности. И парню ведь непременно пришлось спустить ноги вниз, чтобы написать имя девушки.

Зачем ему это было нужно, сержант? Я думаю, в этом и заключается вопрос, на который мы должны найти ответ.

Ну, раз вы так считаете, инспектор Андервуд.

Он спустился вниз по лестнице, внимательно глядя себе под ноги. Сейчас не самое подходящее время, чтобы ломать ноги. Кое-что внизу привлекло его внимание, что-то, вырезанное на одной из опорных балок и своей свежей белизной контрастирующее с окружающим темным колоритом. Он подошел к балке и внимательно осмотрел вырезанный рисунок. Это было пробитое стрелой сердце, внутри которого было написано: "Г.Л. любит Ф.Г." Мне кажется, сержант, что парень влюблен.

- Удачи тебе, Гарольд, - сказал Ларри и вышел из амбара.

Магазин в Уэллсе оказался представительством фирмы "Хонда". Посмотрев на расположение образцов продукции на витрине, Ларри сделал вывод, что двух мопедов не хватает. Еще более он был горд своей второй находкой -скомканным фантиком от шоколадной карамели рядом с мусорной корзиной. Было похоже на то, что кто-то - возможно, изнывающий от любви Гарольд Лаудер -ел карамель, размышляя о том, какая модель принесет больше счастья ему и его возлюбленной. Потом он скомкал фантик и запустил его в мусорную корзину. И не попал.

Надин одобрила его дедуктивные построения, но они заинтересовали ее в меньшей степени, чем самого Ларри. Она разглядывала оставшиеся образцы в лихорадочном стремлении поскорее уехать. Джо сидел на нижней ступеньке у входа в демонстрационный зал, играл на гитаре и довольно мычал.

- Послушай, - сказал Ларри. - Сейчас пять часов вечера, Надин. Сегодня ехать уже нет смысла.

- Но еще три часа будет светло! Не можем же мы так и сидеть на одном месте! Мы можем не догнать их!

- Гарольд Лаудер раз уже оставил свои инструкции с подробным описанием дорог, по которым они поедут. Если они продолжат свое путешествие, то весьма вероятно, что он сделает это снова.

- Но...

- Я знаю, что тебе не терпится, - сказал он, кладя руки ей на плечи. Он почувствовал, как в нем поднимается старое раздражение и заставил себя подавить его. - Ты ведь никогда раньше не ездила на мопеде.

- Но я умею ездить на велосипеде. И я знаю, как обращаться со сцеплением. Пожалуйста, Ларри. Если мы не будем терять времени, то разобьем лагерь на ночь уже в Нью-Хемпшире, а к завтрашнему вечеру проделаем уже половину пути. Мы...

- Но это не велосипед, черт возьми! - взорвался он, и звуки гитары позади него внезапно прекратились. Ларри увидел, как Джо оглянулся на них через плечо. Глаза его сузились, и внезапно стали недоверчивыми.

- Мне больно, - мягко сказала Надин.

Он увидел, что его пальцы глубоко впились в податливую плоть ее плеч, и его гнев перешел в глухой стыд.

- Извини, - сказал он.

Джо по-прежнему смотрел на него, и Ларри понял, что потерял половину завоеванного доверия мальчика. А может быть и больше. Надин что-то сказала.

- Что?

- Я говорю, объясни мне, чем это отличается от велосипеда.

Им овладело желание крикнуть ей: "Если ты такая умная, то иди и попробуй. Посмотрим, как тебе понравится мир, когда ты будешь созерцать его задом наперед, со свернутой шеей!" Он сдержался, подумав о том, что теряет не только доверие мальчика, но и собственное доверие к самому себе. Может быть, он и изменился, но что-то от прежнего ребячливого Ларри еще болталось позади него, словно тень, ставшая к полудню короче, но не исчезнувшая совсем.

- Мопед тяжелее, - сказал он. - Если ты потеряешь равновесие, то ты не сможешь восстановить его так же легко, как на велосипеде. Такой мопед с объемом двигателя 360 см^3 весит триста пятьдесят фунтов. Ты очень быстро научишься контролировать этот лишний вес, но для этого необходимо какое-то время. В обычной машине ты переключаешь скорости рукой, а на газ давишь ногой. Здесь все наоборот, и к этому надо привыкнуть. Вместо одного тормоза здесь два. Если ты забудешь об этом и случайно нажмешь на ручной тормоз, то ты можешь просто перелететь через руль. А потом тебе надо будет привыкнуть к своему пассажиру.

- Джо? А я думала, он поедет с тобой.

- Я бы с радостью его взял, - сказал Ларри. - Но сейчас он вряд ли на это согласится. Тебе так не кажется?

Надин посмотрела на Джо долгим, обеспокоенным взглядом.

- Да, - сказала она, а потом вздохнула. - Он и со мной-то может не поехать, если испугается.

- Я отвечаю за вас двоих, и я не хочу видеть, как вы перевернетесь.

- С тобой так уже было, Ларри? Ты был не один?

- Я был не один, - сказал Ларри. - И я действительно перевернулся. Но к тому времени, как это произошло, леди, которая сопровождала меня, была уже мертва.

- Она попала в аварию на мотоцикле? - На лице у Надин застыло напряженное выражение.

- Нет. То, что произошло, было на семьдесят процентов несчастным случаем и на тридцать процентов самоубийством. То, в чем она нуждалась... дружба, понимание, поддержка, не знаю, что еще... она от меня не получала. - Ему было не по себе, в висках стучало, горло свело, а к глазам подступили слезы. - Ее звали Рита. Рита Блэкмор. С тобой я хочу вести себя иначе, вот и все. С тобой и с Джо.

- Ларри, почему же ты мне раньше не рассказал?

- Потому что мне больно об этом говорить, - сказал он просто. - Очень больно. - Это было правдой, но не всей правдой. Были еще и сны. Он поймал себя на мысли о том, снятся ли Надин кошмары. Когда он ненадолго проснулся прошлой ночью, она непрерывно ворочалась и что-то бормотала. Но наутро она ничего не сказала. И Джо. Видит ли он плохие сны? Ну, насчет них он точно сказать не может, но вот бесстрашный инспектор Андервуд из Скотленд-Ярда явно боится снов... и если Надин попадет в аварию, они могут возобновиться.

- Тогда мы поедем завтра, - сказала она. - Этим вечером ты научишь меня.

Но сначала выбранные Ларри два небольших мопеда надо было заправить. У магазина была своя колонка, но без электричества она не работала. Он обнаружил еще один фантик на крышке подземного резервуара и понял, что ее не так давно поднимал находчивый Гарольд Лаудер. Независимо от того, был ли он влюблен и любил ли он шоколадную карамель, Гарольд Лаудер, приобретал в глазах Ларри все большее уважение. У Ларри уже сложился свой образ этого человека. Возраст между тридцатью и сорока, высокий, загорелый, худощавый, может быть, и не очень умный в книжном смысле этого слова, но зато чрезвычайно сообразительный. Ларри усмехнулся. Дурацкое занятие представлять себе внешний облик человека, которого никогда не видел. Он никогда не оказывается таким, как ты думаешь. Все на свете знают о диск-жокее весом в три сотни фунтов, у которого голос был тонким, как кончик хлыста.

Пока Надин готовила холодный ужин, Ларри зашел в магазин и обнаружил там большой металлический бак, лом и резиновый шланг.

Я снова нашел тебя, Гарольд! Взгляните-ка на это, сержант Бриггс. Наш парень откачал себе бензина из подземного резервуара. Странно, что он не взял с собой свой шланг.

Может быть, он отрезал себе кусок, а это - остаток, инспектор Андервуд.

Ей-Богу, сержант, вы правы. Я собираюсь представить вас на повышение. Он взял лом и резиновый шланг и подошел к крышке резервуара.

- Джо, не мог бы ты подойти на минутку и помочь мне?

Мальчик оторвался от сыра и крекеров и недоверчиво посмотрел на Ларри.

- Иди, все в порядке, - спокойно сказала Надин.

Джо подошел, слегка приволакивая ногу.

Ларри просунул лом в щель.

- Налегай на лом, и посмотрим, сможем ли мы ее поднять, - сказал он. На секунду ему показалось, что мальчик либо не понял его, либо не захотел понять. Но потом Джо ухватился за лом и налег на него. Руки его были тонкими, но на них проступали жилистые мускулы, какие обычно бывают у рабочих из небогатых семей. Крышка немного подалась, но Ларри пока не удавалось ее подцепить.

- Ложись на лом, - сказал он.

Полудикие узкие глаза холодно скользнули по нему, а потом Джо повис на ломе, оторвав ноги от земли и налегая на него всем своим весом.

Крышка поднялась еще чуть-чуть, и Ларри смог ухватиться за нее руками. Пытаясь найти, за что зацепиться, он вдруг подумал, что если мальчик по-прежнему испытывает к нему неприязнь, то у него возник удобный случай ее проявить. Если Джо отпустит рычаг, крышка с грохотом рухнет вниз, и он лишится всех пальцев на руке, кроме больших. Ларри заметил, что и Надин это поняла. Если раньше она внимательно изучала один из мотоциклов, то теперь она смотрела на них, застыв в напряженной позе.

- Нужна помощь? - спросила Надин, и ее спокойный голос звучал чуть-чуть выше, чем обычно.

Капля пота опала Ларри в глаз, и он сморгнул. В воздухе стоял запах бензина.

- Я думаю, мы справимся, - сказал Ларри, глядя ей прямо в глаза.

Через мгновение его пальцы нащупали на обратной стороне крышки небольшую впадину. Он рванул изо всех сил, и крышка перевернулась, с глухим звоном ударившись о гудронированное покрытие. Он услышал вздох Надин и стук упавшего лома. Он вытер испарину и посмотрел на мальчика.

- Хорошая работа, Джо, - сказал он. - Если бы ты не удержал эту штуку, то оставшуюся часть моей жизни мне пришлось бы ловить мух ртом. Спасибо.

Он не ждал никакого ответа, кроме разве что невнятного мычания, но Джо произнес хрипло и с усилением:

- Пжалста.

Ларри быстро взглянул на Надин, которая ответила ему удивленным взглядом, а потом на Джо.

- Джо, ты сказал "пожалуйста"? - спросил он.

Джо энергично кивнул.

- Пжалста.

Надин протянула к нему руки, улыбаясь.

- Это хорошо, Джо. Очень, очень хорошо.

Джо подбежал к ней и позволил себя обнять в течение секунды другой. Потом он снова уставился на мотоциклы.

- Он может говорить, - сказал Ларри.

- Я знала, что он не немой, - ответила Надин. - Но удивительно узнать, что он может поправиться. Я думаю, мы оба были нужны ему. Две половинки. Он... ой, я не знаю.

Он увидел, как она покраснела, и подумал, что знает причину. Он начал просовывать резиновый шланг в дыру в цементе, и ему неожиданно пришло в голову, что его действия можно рассматривать как символичную и довольно-таки грубоватую пантомиму. Он резко поднял глаза. Она быстро отвернулась, но он успел заметить, с каким напряженным вниманием она смотрела на его действия и какой яркий румянец выступил у нее на щеках.

В груди его поднялась волна омерзительного страха, и он закричал:

- Ради Бога, Надин, смотри, куда ты едешь!

Она была целиком поглощена ручным управлением и не видела, что ее "Хонда" со скоростью пять миль в час едет прямо на сосну.

Она подняла голову, и он услышал ее удивленный возглас. Потом она повернула, но слишком резко, и упала на землю. "Хонда" заглохла.

Он побежал к ней с трепыхающимся в горле сердцем.

- С тобой все в порядке, Надин? С тобой все...

Она с трудом поднялась на ноги, глядя на свои содранные руки.

- Да, я в порядке. Какая я дура. Я не разбила мопед?

- Черт с ним с мопедом, дай мне взглянуть на твои руки.

Она протянула ему ладони, и он попрыскал на них из пластиковой бутылочки с бактином.

- Ты весь дрожишь, - сказала она.

- Это тоже к черту, - ответил Ларри несколько более грубо, чем собирался. - Послушай, может, нам все-таки поехать на велосипедах? Это опасно...

- Дышать тоже опасно, - ответила она спокойно. - Я думаю, Джо лучше поехать с тобой, по крайней мере, сначала.

- Он не...

- Я думаю, он согласится, - сказала Надин, глядя ему в глаза. - И ты тоже будешь не против.

- Ну ладно, на сегодня хватит. Уже слишком темно, и почти ничего не видно.

- Еще разок. Я где-то читала, что если лошадь сбрасывает тебя, то надо немедленно снова сесть на нее верхом.

Джо прогуливался неподалеку, поедая ежевику из мотоциклетного шлема. Он нашел множество диких кустов ежевики позади магазина и собирал ягоды, пока Надин брала свой первый урок езды.

- Наверное, ты права, - согласился Ларри покорно. - Но пожалуйста, смотри, куда ты едешь.

- Хорошо, сэр. Слушаюсь, сэр. - Она отдала честь и улыбнулась ему. У нее была красивая медлительная улыбка, которая озаряла все ее лицо. Ларри улыбнулся в ответ - больше ему ничего не оставалось. Когда улыбалась Надин, ей в ответ улыбался даже Джо.

На этот раз она сделала два круга по стоянке, а потом выехала на дорогу, повернув слишком резко и вновь заставив сердце Ларри подскочить до уровня горла. Но она проворно опустила ноги вниз, как он учил ее, поднялась на холм и скрылась из виду. Он видел, как она осторожно переключилась на вторую передачу, и услышал, как она перешла на третью за горбом холма. Потом шум мотора перешел в слабое жужжание и постепенно перестал достигать его ушей. Он стоял в сумерках, механически убивая очередного комара и чувствуя сильное беспокойство.

Джо приблизился к нему. Рот его был синим.

- Пжалста, - сказал он и улыбнулся. Ларри натянуто улыбнулся в ответ. Если она не вернется в ближайшее время, он поедет за ней. Картины того, как она лежит в канаве со сломанной шеей, зловеще плясали у него перед глазами.

Он как раз направлялся к другому мопеду, раздумывая о том, брать ли с собой Джо, когда вновь раздалось слабое жужжание, которое постепенно переросло в гул мотора, ровно работавшего на четвертой передаче. Он расслабился... слегка. С горечью он понял, что никогда не сможет быть спокойным, пока она будет ехать на этой штуке.

Она вновь появилась в его поле зрения и подъехала к нему. Передняя фара была включена.

- Неплохо, да? - Она выключила двигатель.

- А я уже собирался за тобой ехать. Я думал, ты попала в аварию.

- Частично так оно и было. - Она заметила, как он напрягся, и быстро добавила. - Я слишком медленно разворачивалась и забыла выжать сцепление. Мотор заглох.

- Ааа. Достаточно на сегодня, ладно?

- Да, - сказала она, - а то задница болит.

Он лежал под одеялами и думал, придет ли она к нему, когда Джо уснет, или ему самому пойти к ней. Он хотел ее и думал, что судя по тому, с каким видом она наблюдала за абсурдной пантомимой с резиновым шлангом, она также хочет его. Наконец он заснул.

Ему снилось, что он заблудился на кукурузном поле. Но где-то раздавалась музыка. Звуки гитары. Джо играет на гитаре. Если он найдет Джо, с ним будет все в порядке. И он пошел на звук, время от времени переходя с одного ряда на другой, и наконец вышел на поляну неправильной формы. Там стоял небольшой домик, скорее похожий на хижину, и крыльцо его возвышалось на старых ржавых домкратах. Играл на гитаре не Джо, да это и не мог быть он. Ведь Джо держал его за левую руку, а Надин - за правую. Они шли вместе с ним. На гитаре играла старая женщина. Она исполняла спиричуэл джазового толка. Слушая ее песню, Джо улыбался. Старая женщина была чернокожей. Сидела она на крыльце. Ларри подумал, что это, наверное, самый старый человек из всех, кого он видел за свою жизнь. Но в ней было что-то, благодаря чему Ларри становилось очень хорошо, как бывало когда-то в раннем детстве, когда его мать обнимала его неожиданно и говорила: "Вот самый лучший на свете сын."

Старая женщина кончила играть и посмотрела на них.

"Ну что ж, вот и гости пришли. Выходите, я вас вижу, мои соглядатаи." Они приблизились, держа друг друга за руки. Джо протянул руку и качнул лысую старую шину. Они были на крошечной полянке, на островке в море кукурузы. На север уходила покрытая грязью дорога.

"Благослови его Господь, он хорошо играет. А я уже слишком старая. Пальцы уже не такие проворные. Все дело в ревматизме. Но в 1902 году я играла в главном концертном зале штата. Я была первым чернокожим человеком, который играл там. Самым первым."

Надин спросила, кто она такая. Они находились в каком-то заколдованном месте, где солнце остановилось за час до захода, а тень от качающейся шины будет вечно ходить из стороны в сторону по поросшей сорняками земле. Ларри хотел бы остаться здесь навсегда, вместе с семьей. Это было хорошее место. Человек без лица никогда не сможет достать их здесь. Ни его, ни Джо, ни Надин.

"Меня называют Матерью Абагейл. Думаю, я самая старая женщина в этих местах, и я до сих пор сама готовлю себе печенье. Приходите ко мне, и чем быстрее - тем лучше. Мы должны уйти, прежде чем он нас почует."

Туча закрыла солнце. Тень от шины исчезла. Джо перестал перебирать струны, и Ларри почувствовал, как волоски встали дыбом у него на затылке. Старая женщина словно ничего не замечала.

"Прежде чем кто нас почует?" - спросила Надин, и Ларри хотел крикнуть ей, чтобы она взяла свой вопрос обратно, прежде чем они услышат ответ. "Этот черный человек, слуга дьявола. Между нами и ним пролегают Скалистые горы, слава Богу, но они не смогут удержать его. Вот почему нам надо держаться вместе. Бог явился мне во сне и указал мне место. Но все равно нам надо спешить, спешить, насколько это в наших силах. Так что приходите ко мне. Другие тоже придут."

"Нет, - сказала Надин испуганно. Мы едем в Вермонт, и все. Только в Вермонт - совсем небольшая поездка."

Старая женщина посмотрела на Надин с невыразимой грустью. "Если ты не будешь осторожна, ты отправишься прямо в ад, дочь Евы. А когда ты попадешь туда, то поймешь, что там очень холодно."

Сон раскололся на множество кусков, и сквозь образовавшиеся трещины хлынула темнота. И в этой темноте что-то подкрадывалось к нему. Оно было холодным и безжалостным, и вскоре он увидит его оскаленные в усмешке зубы. Но прежде чем это могло случиться, он проснулся. С восхода солнца прошло полчаса, и мир был обернут в густую белую пелену тумана. Магазин выступал из тумана, как нос какого-то странного корабля, изготовленного не из дерева, а из шлакоблоков.

Кто-то лежал рядом с ним, и он понял, что не Надин пришла к нему ночью, а Джо. Джо сосал большой палец и вздрагивал во сне так, словно его мучил какой-то свой кошмар. Ларри задумался о том, так ли уж отличаются сны Джо от его собственных... он лег на спину, уставился в белый туман и думал до тех пор, пока остальные не проснулись час спустя.

К тому времени, когда они закончили завтрак и упаковали свои рюкзаки, туман рассеялся, и можно было начинать путешествие. Как Надин и предсказывала, Джо не возражал против того, чтобы ехать позади Ларри. Собственно говоря, он влез на сиденье позади Ларри без указаний со стороны.

- Медленно, - сказал Ларри в четвертый раз. - Мы не собираемся нестись сломя голову и попасть в аварию.

- Прекрасно, - сказала Надин. - Я очень взволнована. Мы словно рыцари, выступающие в поход!

Она улыбнулась ему, но Ларри не смог улыбнуться ей в ответ. Рита Блэкмор сказала какую-то очень похожую фразу, когда они выезжали из Нью-Йорка. Это было за два дня до ее смерти.

На ленч они остановились в Эпсоме. Они ели жареную ветчину и запивали ее "фантой" как раз под тем деревом, где спал Ларри, а Джо стоял над ним с занесенным ножом. Ларри с облегчением обнаружил, что езда на мотоциклах оказалась не такой ужасной, как он предполагал. Большинство участков трассы они преодолевали в неплохом темпе, и даже в населенных пунктах им удавалось ехать по тротуарам со скоростью ходьбы. Надин чрезвычайно осторожно преодолевала слепые повороты, снижая скорость до минимума, и даже на открытых участках трассы она не понуждала Ларри ехать быстрее тридцати пяти миль в час. Он подумал, что при хорошей погоде они могут оказаться в Стовингтоне к девятнадцатому.

На ужин они остановились к западу от Конкорда, и Надин сказала, что они могут выиграть время у Лаудера и Голдсмит, поехав прямо на запад по дороге I-89.

- Там будет много заторов, - сказал Ларри с сомнением.

- Мы проберемся, - сказала она уверенно. - В худшем случае нам придется сделать крюк по объездной дороге.

После ужина они два часа проехали по I-89 и действительно наткнулись на затор. Как раз на выезде из Уорнера дорогу перегораживал автомобиль с жилым прицепом. Водитель и его жена, умершие несколько недель назад, лежали на передних сиденьях своей "Электры", как кули с зерном.

Втроем им с трудом удалось перетащить свои мопеды через погнувшуюся сцепку между машиной и прицепом. После этого они почувствовали себя слишком усталыми, чтобы ехать дальше. В эту ночь Ларри уже не размышлял о том, стоит ли ему пойти к Надин, которая унесла свои одеяла на десять футов от того места, где он расстелил свои (мальчик спал между ними). Единственное, на что он был способен в эту ночь, это быстро и крепко уснуть.

На следующий день они наткнулись на затор, который не смогли преодолеть. Посреди дороги лежал перевернутый грузовик с прицепом, в который врезалось полдюжины следовавших за ним машин. К счастью, они были всего лишь в двух милях от объездной дороги в Энфилде. Они вернулись назад, нашли нужный поворот и, чувствуя себя усталыми и обескураженными, остановились на двадцатиминутный отдых в энфилдском городском парке.

- Чем ты занималась раньше, Надин? - спросил Ларри. - Я была учительницей.

- В начальных классах?

- Да, в первом и во втором.

Это кое-что объясняло в ее твердом нежелании бросить Джо. По крайней мере в умственном отношении, мальчик находился на семилетнем уровне.

- Мне нравились маленькие дети, - сказала она немного грустно. -Многие из них вели себя плохо, но ни один не был окончательно испорченным. Маленькие дети - это единственная хорошая разновидность людей.

- Слегка романтическая идея, не так ли?

Она пожала плечами.

- Дети действительно хорошие. И если ты работаешь с ними, то ты поневоле становишься романтиком. Это не так уж плохо.

- А ты была замужем? Раньше? - Снова оно появилось - это просто вездесущее слово. Раньше. Всегда два слога, но в них выражено все.

- Замужем? Нет, никогда. Я самая настоящая школьная старая дева, моложе, чем я выгляжу, но старше, чем я себя ощущаю. Мне тридцать семь. -Прежде, чем он успел спохватиться, глаза его скользнули по ее волосам. Она кивнула, словно он высказал свою мысль вслух. - Преждевременная седина, -сказала она объясняющим тоном. - У моей бабушки волосы стали абсолютно белыми в сорок лет. Думаю, что продержусь лет на пять дольше.

- Где ты преподавала?

- В небольшой частной школе в Питтсфилде. Очень шикарное место. Стены, увитые плющом, и новейшее спортивное оборудование. К черту экономический спад, снова полный вперед. Автомобильный парк состоял из двух "Тандербердов", трех "Мерседесов", парочки "Линкольнов" и "Крайслера Империала".

- Ты, наверное, была очень хорошей учительницей.

- Думаю, да, - сказала она простодушно, а потом улыбнулась. - Сейчас это не имеет особого значения.

Он обнял ее одной рукой. Она слегка вздрогнула, и он почувствовал, как она напряглась. Плечо ее было теплым.

- Не надо, - сказала она стеснительно.

- Ты не хочешь?

- Нет, не хочу.

Он озадаченно убрал свою руку. Она хотела, чтобы он обнял ее. Он чувствовал, мягкие, но вполне отчетливые волны исходящего от нее желания. Она сильно покраснела и безнадежно смотрела вниз на свои руки, которые суетились у нее на коленях, как пара искалеченных пауков. Глаза ее сверкали так, словно она была готова разрыдаться.

- Надин...

Она подняла на него глаза, и он увидел, что она справилась с подступавшими слезами. Она как раз собиралась что-то сказать, когда подошел Джо с гитарой в руке. Они посмотрели на него смущенно, словно он застал их за чем-то более личным, чем обыкновенная беседа.

- Леди, - сказал Джо.

- Что? - удивленно спросил Ларри, не очень хорошо понимая, в чем дело.

- Леди! - повторил Джо и указал большим пальцем через плечо.

Ларри и Надин переглянулись.

Неожиданно раздался четвертый голос, пронзительный и захлебывающийся от волнения.

- Слава небесам! - закричал он. - Ооо, слава небесам!

Они встали и увидели женщину, бегущую по улицу по направлению к ним. Она улыбалась и плакала одновременно.

- Как я рада, - сказала она. - Как я рада видеть вас, слава небесам...

Она пошатнулась и упала бы в обморок, если бы Ларри не поддержал ее. На вид ей было лет двадцать пять. Одета она была в джинсы и простую белую хлопчатобумажную блузку. Лицо ее было бледным, а ее голубые глаза неестественно застыли, уставясь в одну точку. Они смотрели на Ларри, словно пытаясь убедить расположенный за ними мозг, что это не галлюцинация, что эти три человека на самом деле находятся здесь.

- Я Ларри Андервуд, - сказал он. - Леди зовут Надин Кросс. Мальчика зовут Джо. Мы счастливы повстречаться с вами.

Какое-то время женщина продолжала беззвучно поедать его глазами, а потом медленно подошла к Надин.

- Я так рада... - начала она, - ...так рада встретить вас. Она запнулась. - Боже мой, неужели вы действительно люди?

- Да, - сказала Надин.

Женщина обняла Надин и зарыдала. Джо подошел к Ларри и посмотрел на него. Ларри взял его за руку. Так они и стояли вдвоем и пристально наблюдали за женщинами.

Вот как они повстречались с Люси Сванн.

Когда они сказали ей, куда они направляются и что у них есть надежда найти там по крайней мере двух других людей, а может быть, и больше, она немедленно захотела ехать с ними. В энфилдском магазине спортивных товаров Ларри нашел доя нее среднего размера рюкзак, и Надин пошла с ней в ее дом на окраине города, чтобы помочь ей уложить... две смены одежды, кое-какое белье, запасную пару туфель, плащ. И фотографии мужа и дочери.

В тот вечер они разбили лагерь в городке под названием Кечи, расположенном на границе с Вермонтом. Люси Сванн рассказала им историю, которая была не слишком длинной и вряд ли отличалась от других историй, которые им еще предстояло услышать.

Ее муж заболел двадцать пятого июня, а ее дочь - на следующий день. Она ухаживала за ними со всем рвением, на которое была способна, будучи уверенной в том, что вскоре сама свалится с хрипами (так они называли болезнь в этом уголке Новой Англии). К двадцать седьмому числу, когда ее муж впал в состояние комы, Энфилд оказался почти отрезанным от окружающего мира. Люди умирали, как мухи. За предыдущую неделю они насмотрелись на какие-то чрезвычайные перемещения войск вдоль заставы, но никому не было дела до такого маленького местечка, как Энфилд, штат Нью-Хемпшир. Рано утром двадцать восьмого июня умер ее муж. Ее дочери, похоже, стало немного лучше двадцать девятого, но вечером произошел резкий поворот к худшему. Она умерла около одиннадцати. К третьему июля все жители Энфилда, кроме нее и старика по имени Билл Даддс, умерли. Люси сказала, что Билл был болен, но потом с виду совершенно оправился. Утром в День Независимости она нашла труп Билла на Главной улице, такой же распухший и почерневший, как и все остальные.

- Я похоронила своих, а заодно и Билла, - сказала она, когда они сидели перед потрескивающим костром. - Это заняло целый день, но тела их обрели покой. А потом я подумала, что надо, пожалуй, отправиться в Конкорд, где живут мои родители. Но я... все как-то не могла собраться. -Она вопросительно посмотрела на них. - Как вы думаете, я была неправа? Могли они остаться в живых?

- Нет, - сказал Ларри. - Невосприимчивость к болезни не связана с наследственностью. Моя мать... - Он посмотрел в костер.

- Уэс и я, мы должны были пожениться, - сказала Люси. - Это было тем летом, когда я закончила школу, в 1984 году. Родители не хотели, чтобы я выходила за него замуж. Они хотели, чтобы я уехала из города, родила ребенка и отказалась от него. Но я этого не хотела. Мама сказала, что это кончится разводом. Папа, сказал, что Уэс - ненадежный человек, и он будет постоянно мне изменять. Я просто ответила: "Поживем - увидим". Я хотела испытать судьбу. Вы меня понимаете?

- Да, - ответила Надин. Она сидела рядом с Люси и смотрела на нее с нежным сочувствием.

- У нас был симпатичный маленький домик, и я никогда не думала, что все это может вот так окончиться, - сказала Люси со вздохом, больше напоминавшим сдавленное рыдание. - Мы так хорошо жили втроем. Уэс остепенился, но не из-за меня, а скорее из-за Марси. Для него просто свет клином на ней сошелся. Для него...

- Не надо, - сказала Надин. - Все это было раньше.

Снова это слово, - подумал Ларри. Это короткое, двухсложное слово.

- Да. Теперь это все в прошлом. И я думаю, что могу начать жить заново. Так и было до тех пор, пока я не начала видеть все эти плохие сны. Ларри вздрогнул.

- Сны?

Надин смотрела на Джо. Еще секунду назад он дремал у костра. Теперь он смотрел на Люси, и глаза его горели.

- Плохие сны, кошмары, - сказала Люси. - Не всегда они повторяются, но обычно меня преследует какой-то человек, и я никогда не могу точно разглядеть его, потому что он с ног до головы завернут в плащ. И он все время находится в тени. - Она поежилась. - Мне даже страшно стало засыпать. Но теперь, может быть, я...

- Челный челаек! - вскрикнул Джо так яростно, что они буквально подпрыгнули от неожиданности. Он вскочил на ноги и, скрючив пальцы, вытянул вперед руки, словно миниатюрная копия Бела Лугоши. - Челный челаек! Плохие сны! Гонится! Гонится за мной! - Он прижался к Надин и опасливо уставился в темноту.

Наступило молчание.

- Это безумие, - сказал Ларри и запнулся. Все смотрели на него. Внезапно темнота показалась еще более темной, а Люси снова стала выглядеть испуганной.

Ларри заставил себя продолжить.

- Люси, тебе никогда не снились сны о... ну, об одном месте в Небраске?

- Как-то раз мне приснился сон о старой негритянке, - сказала Люси, -но он был коротким. Она сказала мне что-то вроде того, чтобы я приходила повидать ее. А потом я снова оказалась в Энфилде, и... этот жуткий парень гнался за мной. Потом я проснулась.

Ларри посмотрел на нее таким долгим взглядом, что она покраснела и опустила глаза.

Он посмотрел на Джо.

- Джо, тебе когда-нибудь снился сон о... ну, кукурузе? О старой женщине? О гитаре?

Джо ничего не ответил и только посмотрел на него.

- Оставь его в покое, ты только сильнее его расстроишь, - сказала Надин.

Ларри поразмыслил.

- Дом, Джо? Маленький дом с крыльцом на домкратах?

Ему показалось, что в глазах у Джо он заметил блеск.

- Прекрати, Ларри! - сказала Надин.

- Качели, Джо? Качели из шины?

Джо неожиданно рванулся из объятий Надин. Он вынул большой палец изо рта. Надин попыталась удержать его, но он вырвался.

- Качели! - возбужденно сказал Джо. - Качели! Качели! - Он отбежал от них в сторону и показал сначала на Надин, а потом на Ларри. - Она! Ты! Много!

- Много? - переспросил Ларри, но Джо уже успокоился.

У Люси Сванн был удивленный вид.

- Качели, - сказала она. - Я тоже их помню. - Она посмотрела на Ларри. - Почему у нас одни и те же сны? Кто-то облучает нас волнами?

- Я не знаю. Он посмотрел на Надин. - Ты тоже все это видела?

- Мне не снятся сны, - ответила она резко и тут же опустила глаза. Он подумал: - Ты лжешь. Но почему?

- Надин, если ты... - начал он.

- Я же сказала тебе, что мне не снятся сны! - закричала она пронзительным, истерическим голосом. - Почему ты не можешь оставить меня в покое? Зачем ты изводишь меня?

Она встала и отошла от костра.

Люси неуверенно посмотрела ей вслед, а потом тоже поднялась на ноги. - Я пойду к ней.

- Хорошо. Джо, останешься со мной, о'кей?

- Кей, - сказал Джо и начал расстегивать футляр с гитарой.

Люси вернулась с Надин через десять минут. Обе они были заплаканы, но Ларри заметил, что теперь между ними установились хорошие отношения.

- Извините меня, - сказала Надин Ларри.

- Ничего страшного.

Больше эта тема не поднималась. Они сидели и слушали, как Джо исполняет свой репертуар. Он делал большие успехи, и теперь наряду с мычанием и похрюкиванием изо рта у него вылетали отдельные слова.

Наконец они улеглись спать: Ларри с одного конца, Надин с другого, а Джо и Люси посредине.

Сначала Ларри приснился сон о черном человеке на возвышении, а потом о старой негритянке на крыльце. Но в этом сне он знал, что черный человек идет за ним по кукурузному полю с прилипшей к его лицу ужасной усмешкой. Ларри проснулся среди ночи, задыхаясь от ужаса. Остальные спали, как убитые. Черный человек шел за ним не с пустыми руками. С собой он нес полуразложившееся и распухшее тело Риты Блэкмор. Он почувствовал непреодолимое желание броситься к его ногам, выкрикнуть свою вину и смиренно признать, что никакой он не симпатичный парень, что он неудачник, что он создан для того, чтобы брать.

Наконец он снова заснул. Других снов в эту ночь ему видеть не пришлось.

- О Господи, - опустошенно сказала Надин. Ларри посмотрел на нее и увидел в ее глазах такое глубокое разочарование, при котором не помогают даже слезы. Лицо ее побледнело, а прекрасные глаза затуманились и стали смотреть в одну точку.

Было четверть восьмого утра девятнадцатого июля, и тени их были еще очень длинными. Они ехали целый день и лишь несколько раз останавливались для короткого пятиминутного отдыха. На ленч в Рэндольфе у них ушло всего полчаса. Никто из них не жаловался, хотя после шести часов непрерывной езды на мопеде тело Ларри онемело, и он чувствовал себя так, словно в него вонзили множество иголок.

Теперь они стояли рядком перед металлическим забором. Внизу под ними расстилался город Стовингтон, вид которого не слишком изменился с тех пор, как Стью Редман смотрел на него в последние два дня своего заточения. За забором и лужайкой, которая когда-то выглядела аккуратно, а теперь заросла и была усыпана листьями и ветками, занесенными сюда ветром во время послеполуденных гроз, стояло само здание высотой в три этажа. Ларри предположил, что большая часть его скрыта под землей.

Место было пустынным и тихим.

В центре лужайки была надпись:

СТОВИНГТОНСКИЙ ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ
ЭТО ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ!
ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕТИТЬСЯ НА ГЛАВНОЙ ПРОХОДНОЙ

Внизу была еще одна надпись, и на нее-то они и смотрели:

ПО ШОССЕ № 7 ДО РУТЛАНДА
ПО ШОССЕ № 4 ДО ШУЙЛЕРВИЛЛЯ
ПО ШОССЕ № 29 ДО I-87
ПО I-87 НА ЮГ ДО I-90
ПО I-90 НА ЗАПАД ЗДЕСЬ ВСЕ МЕРТВЫ МЫ ЕДЕМ НА ЗАПАД В НЕБРАСКУ СЛЕДУЙТЕ ЗА НАМИ
СЛЕДИТЕ ЗА НАДПИСЯМИ
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР
ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ
СТЮАРТ РЕДМАН
ГЛЕНДОН ПЕКВОД БЭЙТМЕН
8 ИЮЛЯ 1990 ГОДА

- Гарольд, дружище, - пробормотал Ларри. - Мне не терпится пожать тебе руку и купить тебе пива... или шоколадной карамели.

- Ларри! - вскрикнула Люси.

Надин потеряла сознание.

 

* * *

 

Глава 42

Без двадцати одиннадцать двадцатого июля она вышла на веранду, неся с собой кофе и тосты. Стояла середина лета, самого прекрасного лета, которое Матушка Абагейл могла припомнить с 1955 года, когда ее мать умерла в возрасте девяноста трех лет. Жаль, что нет больше людей, чтобы наслаждаться им, - подумала она, осторожно усаживаясь в качалку без подлокотников. Но наслаждались ли они когда-нибудь летом? Некоторые, конечно, да: молодые влюбленные и старики, чьи кости помнили смертельные объятия зимы. Но теперь почти все они умерли. Бог послал на людей тяжелую кару.

Кто-то, может быть, и стал бы утверждать, что эта кара несправедлива, но не Матушка Абагейл. Когда-то Он сделал это с помощью воды, а когда-нибудь он сделает это с помощью огня. Кто она такая, чтобы судить Бога?

Она размочила тост в кофе, чтобы он стал достаточно мягким. Шестнадцать лет назад она распрощалась со своим последним зубом. Беззубой она вышла из утробы матери, и беззубой она ляжет в могилу.

Она была старой и слабой, но ум ее работал исправно. Абагейл Фримантл, таким было ее имя, родилась в 1882 году. За всю свою жизнь она видела много всякой всячины, но ничто из этого не могло сравниться с событиями последнего месяца. Она была старой. Ей хотелось отдыхать, наслаждаясь сменой времен года до тех пор, пока Бог не устанет смотреть на ее жизнь и решит упокоить ее в вечных селениях. Но что толку просить Его об этом? Когда Его собственный Сын просил отвести чашу сию от Его губ, Бог не ответил. А ведь она была обыкновенной грешницей, но по ночам, когда ветер свистел в рядах кукурузы, ее пугала мысль о том, что в 1882 году Бог посмотрел с небес на новорожденную девочку и сказал самому Себе: "Я сделаю так, что она будет долго жить. У нее будет одно дело в 1990 году, на другой стороне целой горы листков из отрывного календаря."

Время пребывания ее здесь, в Хемингфорд Хоуме, подходило к концу, а последнее ее дело ждало ее на западе, неподалеку от Скалистых гор. Он заставил Моисея взбираться на горы, а Ноя - строить ковчег. Он видел Своего собственного Сына распятым. Так неужели же он будет обращать внимание на то, как отчаянно боится Эбби Фримантл человека без лица, который крадется за ней в ее снах?

- Ну что ж, леди, - сказала она самой себе и положила в рот последний кусок тоста. Она раскачивалась взад и вперед и попивала кофе. Стоял солнечный, прекрасный денек, у нее ничего не болело, и она прочла краткую благодарственную молитву. Бог велик. Бог добр, - даже самый маленький ребенок может выучить эти слова, а в них сосредоточен весь мир, все добро и все зло.

- Бог велик, - сказала Матушка Абагейл, - Бог добр. Благодарю тебя за солнечный свет. За кофе. За то, что вчера у меня прекрасно подействовал живот. Бог велик...

Она почти допила кофе, поставила чашку на пол и стала раскачиваться на качалке, повернув лицо к солнцу. Постепенно она погрузилась в дремоту и уснула. Ее сердце, стенки которого были теперь не толще папиросной бумаги, продолжало биться точно так же, как и в предшествующие 39630 дней.

Губы ее продолжали улыбаться.

С тех пор, когда она была девочкой, времена действительно сильно изменились. Фримантлы поселились в Небраске после того, как перестали быть рабами. Эбби, последний ребенок в семье, родилась прямо здесь, в их новом доме в Хемингфорд Хоуме. Ее отец взял верх и над теми, кто не хотел ничего покупать у негров, и над теми, кто не хотел им ничего продавать. Он купил участок земли немного в стороне, чтобы не встревожить тех, кто твердил о нашествии черномазых ублюдков. Он был первым человеком в округе Полк, который применил севооборот и химические удобрения. В марте 1902 года Гэри Сайтс пришел к ним домой сообщить, что Джона Фримантла приняли в ассоциацию фермеров. Он был первым чернокожим во всей Небраске, принятым в ассоциацию.

И понемногу соседи стали относиться к нему неплохо. Не все, конечно, не такие бешеные, как Бен Конвей со своим единоутробным братом, не Арнольдсы и не Диконы, но остальные стали смотреть на него иначе. В 1903 году они обедали у Гэри Сайтса со всей его семьей, прямо в гостиной, как белые люди.

А в 1902 году Абагейл играла на гитаре в зале фермерской ассоциации, причем не на негритянском концерте, а на настоящем показательном концерте для белых, который устраивался в конце года. Ее мать была категорически против. Это был один из тех немногих случаев, когда она открыто выступила против отца в присутствии детей (правда, дети к тому времени весьма и весьма приблизились к среднему возрасту, да и у самого Джона волосы почти полностью поседели).

- Я знаю, как это было, - сказала она в слезах. - Ты, Сайтс и этот Фрэнк Феннер вместе все это придумали. С них спроса нет, Джон Фримантл, но у тебя-то что в голове творится? Они же белые. Ты можешь говорить с ними о пахоте на заднем дворе. Ты даже можешь попить с ними пива, если Нейт Джексон пустит тебя в свой салун. Прекрасно! Никто лучше меня не знает, что тебе пришлось вынести за последние годы. Я знаю, что тебе приходилось улыбаться, когда внутри тебя все горело. Но сейчас речь идет о другом! Речь идет о твоей собственной дочери! Что ты скажешь, если она поднимется на сцену в своем хорошеньком белом платьице, а они станут смеяться над ней? Что ты будешь делать, если они станут швырять в нее гнилые помидоры? И что ты ответишь ей, если она подойдет к тебе, испачканная с ног до головы в этих помидорах, и спросит: "Почему, папочка? Почему они это сделали и почему ты позволил им это сделать?"

- Ну, Ребекка, - ответил Джон, - мне кажется, мы должны предоставить это ей и Дэвиду.

Дэвид был ее первым мужем. В 1902 году Абагейл Фримантл превратилась в Абагейл Троттс. Дэвид Троттс был чернокожим батраком.

Итак, 27 декабря 1902 года, уже три месяца беременная своим первенцем, она поднялась на сцену зала фермерской ассоциации в окружении мертвой тишины, которая воцарилась вокруг, после того как ведущий объявил ее имя.

Она стояла в этой вязкой тишине, зная, как выглядит ее черное лицо над новым белым платьем, сердце ее бешено стучало, и она думала: Я забыла все слова, все до одного, я обещала папочке, что ни за что не заплачу, но Бен Конвей завопит ЧЕРНОМАЗАЯ, и тогда, наверное, я заплачу. Господи, и зачем я во все это ввязалась? Мама была права, я слишком высоко вознеслась, и я заплачу за это.

Зал был полон белыми пятнами лиц, напряженно уставившихся на нее. Не было ни одного свободного кресла, а в самом конце зала стояло два ряда тех, кому не хватило места. Керосиновые лампы освещали зал неровным пламенем. Красные бархатные занавески были подвязаны золотыми шнурками.

И она подумала: Меня зовут Абагейл Фримантл Троттс, я хорошо играю и хорошо пою; я знаю это не с чужих слов.

И она запела "Старый шершавый крест", тихо наигрывая мелодию на гитаре. Потом она более энергично исполнила "Как я люблю своего Иисуса", а затем уже в полную силу сыграла "Пикник в Джорджии". Люди в зале, раньше сидевшие абсолютно неподвижно, начали раскачиваться почти что против своей воли. Некоторые улыбались и хлопали себя по коленкам.

Она спела подборку песен Гражданской войны: "Когда Джонни марширует домой", "Поход через Джорджию" и "Арахисовые орешки" (во время последней песни в зале заулыбались; многим из зрителей, бывшим ветеранам республиканской армии, не раз приходилось есть на службе один арахис). Она закончила "Возвращением на старую стоянку", и после того, как последний аккорд растворился в тишине, она подумала: Ну а теперь, если вам приспичило бросить в меня ваши помидоры или что там у вас припасено, то прошу вас начинать. Я играла и пела так хорошо, как никогда в жизни, и это на самом деле было прекрасно.

Когда последний аккорд растворился в тишине, в зале на один долгий, почти волшебный миг воцарилось полное молчание, словно люди, сидевшие в креслах и стоявшие в конце зала унеслись куда-то далеко, так далеко, что сразу не найти дороги обратно. Потом разразились аплодисменты и нахлынули на нее продолжительной, непрерывной волной, от которой она покраснела и почувствовала себя смущенной. Ей стало жарко, и мурашки побежали у нее по телу. Она увидела свою мать, которая плакала, не скрывая этого, и своего отца, и Дэвида, который глядел на нее сияющими глазами.

Тогда она попыталась уйти со сцены, но повсюду раздались крики "Бис! Бис!", и с улыбкой она сыграла "Кто-то копал мою картошку". Песенка была совсем чуть-чуть непристойной, но она решила, что может себе это позволить. В конце концов она была замужней женщиной. кто-то копал мою картошку И оставил ее у меня в закромах И в беде оказалась невинная крошка А приятель ее пропадает в бегах.

Там было еще шесть подобных куплетов (а некоторые даже еще позабористее), и она пропела их один за другим, и в конце каждого из них раздавался все более оглушительный хохот одобрения. А позднее она подумала о том, что если она и совершила какую-нибудь ошибку в тот вечер, то она заключалась как раз в исполнении этой песни. Это была именно та песня, которую они ожидали услышать от черномазой.

Она закончила под громоподобную овацию и новые крики "Бис!" Она вновь поднялась на сцену, и когда толпа затихла, она сказала:

- Большое спасибо всем вам. Я надеюсь, вы не сочтете меня выскочкой, если я попрошу у вас разрешения спеть еще одну, последнюю песню, которую я специально разучивала, но никогда не думала, что буду петь ее здесь. Но это одна из лучших песен, которые я знаю, и в ней говорится о том, что президент Линкольн и эта страна сделали для меня и моих близких, еще когда меня не было на свете.

Они сидели теперь очень тихо и слушали внимательно. Члены ее семьи обратились в камень. Они сидели рядом с левым проходом, словно пятно от ежевичного варенья на белом носовом платке.

- В ней говорится о том, что случилось в самой середине Гражданской войны, - продолжала она ровно, - о том, что позволило моей семье приехать сюда и жить рядом с чудесными соседями, которых послал нам Бог.

Потом она заиграла и запела "Звездно-полосатый флаг", и все встали со своих мест и слушали. Многие полезли в карман за платками, а когда она кончила, раздались такие аплодисменты, что здание чуть не рухнуло.

Это был лучший день в ее жизни.

В следующие дни у нее было много работы, так как она ждала гостей.

Какие бы ужасные сны ей ни снились, какой бы усталой она себя ни чувствовала, она никогда не пренебрегала гостями и не собиралась делать этого и сейчас. Но ей надо действовать очень медленно, иначе она обо всем позабудет и все перепутает, а кончит тем, что будет гоняться за своим собственным хвостом.

Во-первых, надо будет наведаться в курятник к Эдди Ричардсону, а это приличное расстояние, четыре или пять миль. Она поймала себя на мысли о том, что пошлет ли ей Бог орла, чтобы пролететь эти четыре мили, или же ее подвезет Илья на огненной колеснице.

- Богохульство, - сказала она себе благодушно. - Господь посылает силу, а не такси.

Помыв свою немногочисленную посуду, она надела тяжелые башмаки и взяла с собой трость. До сих пор она пользовалась ей очень редко, но сегодня трость ей понадобится. Четыре мили туда, четыре обратно. В шестнадцать лет туда она могла нестись сломя голову, а обратно бежать трусцой, но это было очень давно.

Она отправилась в путь в восемь часов утра, надеясь на то, что к полудню она дойдет до фермы Ричардсонов и сможет поспать в самые жаркие часы дня. В конце дня она свернет шею курам и пойдет домой в сумерках. Она не сможет вернуться до темноты. Это соображение заставило ее вспомнить о своем вчерашнем сне. Но черный человек еще далеко. Гости гораздо ближе.

Она шла очень медленно. Даже в половину девятого солнце палило. Когда она дошла до почтового ящика Гуделлов, то почувствовала, что ей надо отдохнуть. Ни орла, ни такси видно не было. Господь помогает тем, кто помогает себе сам. Она чувствовала, как суставы ее настраиваются; ночью они устроят концерт.

Время шло, и ее тень становилась все короче и короче. За это утро она видела столько диких зверей, сколько ей не встречалось за все те годы, которые прошли с начала двадцатых. Если бы она слышала, как Стью Редман и Глен Бэйтмен обсуждают странную - это им она казалась странной -избирательность супергриппа в отношении животных, она бы расхохоталась. Болезнь убила домашних животных и оставила диких - вот и все. Несколько видов домашних животных сохранилось, но как правило, болезнь уничтожала человека и его лучших друзей. Она уничтожила собак и сохранила волков, потому что волки были дикими, а собаки - нет.

Все тело ее болело. Она шла и разговаривала со своим Богом, иногда про себя, иногда вслух, не ощущая разницы между первым и вторым. И вновь она начала думать о прошлом. Конечно, 1902 год был лучшим. После этого время пошло быстрее, и страницы какого-то огромного и толстого отрывного календаря шелестели и шелестели, почти не задерживаясь на месте. Жизнь тела пролетела так быстро... как это оно умудрилось так устать за такой короткий срок?

От Дэвида Троттса у нее было пять детей. Одна из них, Мэйбелл, подавилась яблоком и задохнулась на заднем дворе Старого Дома. Эбби развешивала одежду, а когда она обернулась, то увидела, как девочка лежала на спине, царапая ногтями горло и наливаясь кровью. Ей удалось наконец извлечь кусок яблока, но к тому времени крошка Мэйбелл уже стала неподвижной и холодной. Из всех детей Эбби она была единственной девочкой и единственным ребенком, погибшим от несчастного случая.

Дэвид умер в 1913 году от гриппа, который не слишком отличался от нынешнего. В 1916 году, когда ей было тридцать четыре, она вышла замуж за Генри Хардсти, чернокожего фермера из округа Уилер на севере. Он специально приезжал ухаживать за ней. Генри был вдовцом с семью детьми, но пятеро из них уже выросли и уехали из родных мест. Он был на семь лет старше Абагейл. Он успел стать отцом еще двух детей, прежде чем в конце лета 1926 года его придавил перевернувшийся трактор.

Через год она вышла замуж за Нейта Брукса, и люди начали сплетничать - да, люди сплетничают, как они это любят! Иногда даже кажется, что это их единственное любимое занятие.

Нейт был наемным работником у Генри Хардсти и оказался ей хорошим мужем. Возможно, не такой милый, как Дэвид, и уж конечно не такой упорный, как Генри, но неплохой человек, который во многом слушался ее советов. Шестеро ее мальчиков принесли урожай из тридцати двух внуков и внучек. Тридцать два внука и внучки в свою очередь произвели на свет девяносто одного правнука и правнучку, а к началу эпидемии у нее уже пошли праправнуки и праправнучки.

Теперь ей уже была видна сверкавшая на солнце крыша курятника. Миля, не больше. Было четверть одиннадцатого. Неплохой темп для такой немолодой барышни. Она зайдет внутрь и проспит до конца жары. В этом нет никакого греха. В ее-то возрасте.

Да, потомства на старости лет у нее было достаточно. Были среди них такие, вроде Линды и безымянного коммивояжера, за которого она вышла замуж, кто не заглядывал к ней, но были и такие, как Молли и Джим, Дэвид и Кэти, которые стоили тысяч Линд с их безымянными муженьками, которые ходили от двери к двери, продавая кастрюли-скороварки. Последний из ее братьев. Люк, умер в 1949 году в возрасте восьмидесяти с чем-то лет, а последний из ее детей, Сэмуэл, в 1974 в возрасте пятидесяти четырех. Она пережила всех своих детей, и в этом было что-то неестественное, но, очевидно, у Бога на нее были свои планы.

В 1982 году, когда ей исполнилось сто лет, ее фотографию поместили в омахской газете и прислали к ней телерепортера, чтобы он отснял о ней сюжет.

- Чем вы можете объяснить, что дожили до такого преклонного возраста? - спросил ее молодой человек.

Он был очень разочарован ее кратким ответом: "Божьей волей". Им хотелось услышать от нее про то, как она ела пчелиный воск, или воздерживалась от жареной свинины, или клала ноги на возвышение во время сна. Но она ничего подобного не делала, и зачем ей было лгать? Бог дает жизнь и забирает обратно, когда захочет.

Кэти и Дэвид подарили ей телевизор, чтобы она смогла увидеть себя на экране, а президент Рейган написал ей письмо, поздравив ее с "преклонным возрастом" и с тем фактом, что она голосовала за республиканцев всю свою жизнь, с тех пор как у нее появилось право голоса. Ну а за кого было ей еще голосовать? Рузвельт и его окружение были коммунистами.

Когда ей исполнилось сто лет, городской совет Хемингфорд Хоума "навечно" избавил ее от налогов в связи с тем самым "преклонным возрастом", с которым поздравлял ее Рональд Рейган. Ей выдали справку, что она самый старый человек во всей Небраске. С налогами, однако, это они хорошо придумали, хотя все остальное и было полной ерундой. Если бы они не сделали этого, она потеряла бы оставшийся у нее клочок земли. Большая часть земли была потеряна уже давным-давно. Владения Фримантлов и сила фермерской ассоциации достигли пика в волшебный 1902 год, а с тех пор постепенно стали приходить в упадок. У нее осталось только четыре акра. Все остальное либо пошло в счет уплаты налогов, либо было продано из-за нехватки денег... и ей стыдно было в этом признаться, но большинство продаж осуществили ее собственные сыновья.

Она дошла до фермы Ричардсонов. У нее было ощущение, что она может проспать века. Но прежде чем она позволит себе это, ей надо сделать еще одно дело. Столько животных умерло от этой болезни - лошади, собаки, крысы, - и ей надо было узнать, постигла ли кур та же судьба.

Она зашаркала к курятнику, который был пристроен к коровнику, и остановилась, услышав внутри их кудахтанье. Через секунду сердито закукарекал петух.

- Все в порядке, - пробормотала она.

В тот момент, когда она поворачивалась, чтобы вернуться к дому, она увидела распростертое рядом с поленницей тело. Это был Билл Ричардсон, сводный брат Эдди. Он был сильно обглодан лакомившимися животными.

- Бедняга, - сказала Абагейл. - Бедняга. Хоры ангелов отпоют тебя.

Она снова повернулась к прохладному, приветливому дому. Казалось, ей надо было пройти многие мили, хотя на самом деле ей предстояло всего лишь пересечь двор. Но она не была уверена, что дойдет; она чувствовала себя абсолютно вымотанной.

- Помоги Господь, - сказала она и отправилась в путь.

Солнце светило в окно спальни для гостей, где она легла и уснула, едва лишь скинув с ног тяжелые башмаки. Долгое время она не могла понять, почему вокруг так светло.

- Господь Всемогущий, я проспала весь день и всю ночь подряд!

Как же она, должно быть, устала. Тело ее так ныло, что встать ей удалось только через десять минут. Еще десять минут потребовалось на то, чтобы обуться. Ходьба была мукой, но она знала, что ей надо идти.

Хромая и спотыкаясь, она подошла к курятнику и зашла внутрь, поморщившись от невероятной жары и неизбежного запаха разложения. Подача воды осуществлялась автоматически из артезианского колодца, но почти весь корм подошел к концу, да и жара убила многих. Слабейшие уже давным-давно погибли от голода или была заклеваны. Их трупики лежали на грязном полу, словно небольшие сугробы тающего снега.

Она выбрала трех самых жирных куриц-несушек и заставила их засунуть головы под крыло. Они немедленно уснули. Она положила их в торбу, а потом обнаружила, что не может поднять такую тяжесть, и ей придется тащить ее по полу.

Было уже почти девять часов утра. Она села на скамеечку и задумалась. Ей по-прежнему казалось, что лучше всего идти домой в прохладе сумерек, как она и намеревалась. Она потеряет день, но ведь гости все еще в пути. Мускулы ее уже немножко отошли и она ощутила незнакомое, но довольно приятное ноющее чувство под грудиной. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это за чувство... она проголодалась! Этим утром она действительно была голодна, слава Богу, а ведь сколько времени прошло с тех пор, когда она в последний раз ела не просто по привычке. Она была всего лишь кочегаром, подбрасывающим уголь в топку локомотива, не более. Но когда она отрубит этим курам головы, она посмотрит, что там у Эдди осталось в кладовке, и с удовольствием поест. Вот видишь? - наставительно спросила она у самой себя. Господь все устроил к лучшему. Блаженная уверенность, Абагейл, блаженная уверенность.

Кряхтя и отдуваясь, она подтащила торбу с курами к колоде для рубки мяса, которая стояла между коровником и дровяным сараем. Она развязала торбу и посмотрела внутрь. У одной из куриц голова по-прежнему была засунута под крыло, и она крепко спала. Двое других прижались друг к другу и почти не двигались. В торбе было темно, и они решили, что сейчас ночь. Тупее курицы может быть только нью-йоркский демократ.

Абагейл вытащила одну курицу и положила ее на колоду, прежде чем она успела сообразить, что происходит. Она опустила топорик. Голова упала в пыль. Безголовая курица важной походкой прошлась по двору Ричардсонов, махая крыльями и разбрызгивая кровь. Через некоторое время она обнаружила, что мертва, и смирно улеглась на землю. Курицы и нью-йоркские демократы -Господи, Господи!

Работа была завершена, и все ее страхи, что она не справится или повредит себе руку оказались в прошлом. Бог услышал ее молитвы. Три жирных курицы, а теперь ей остается только донести их до дома.

Она положила птиц обратно в торбу и повесила на место топорик. Потом она отправилась на поиски еды.

Днем она подремала, и ей приснился сон, что ее гости приближаются. Сейчас они были немного к югу от Нью-Йорка и ехали на старом пикапе. Их было шестеро, и одним из них был глухонемой юноша. Но в нем была сила. Он был одним из тех, с кем ей надо будет поговорить.

Она проснулась около половины четвертого, чувствуя себя отдохнувшей и освеженной. В течение следующих двух с половиной часов она ощипывала цыплят. Во время работы она пела гимны: "Семь городских ворот", "Веруй и повинуйся" и свой любимый гимн "В саду".

Когда она кончила ощипывать последнего цыпленка, дневной свет начал приобретать тот спокойный золотистый оттенок, который указывает на приближение сумерек. Конец июля, дни снова становятся короче.

Она зашла в дом и еще немного поела. Хлеб был черствым, но не заплесневел. Никогда плесень не смела показать свою зеленую рожу в кухне у Эдди Ричардсона. А еще она нашла полбанки арахисового масла. Она съела сэндвич, приготовила еще один и положила его в карман платья на случай, если снова проголодается.

Было без двадцати семь. Она снова вышла во двор, завязала торбу и осторожно спустилась с крыльца. Потом она тяжело вздохнула и сказала:

- Я иду, Господь. Направляюсь домой. Я буду идти медленно и не думаю, что доберусь до полуночи, но в Библии написано, что мы не должны страшиться ни ужасов ночи, ни ужасов дня. Я исполняю Твою волю, насколько это в моих силах. Прошу Тебя, иди рядом со мной. Во имя Иисуса, аминь.

Когда дорога с гудронным покрытием перешла в грунтовую, было уже совсем темно. Где-то пели кузнечики и квакали лягушки. Скоро должна была подняться луна, большая и красная, как кровь.

Она присела отдохнуть и съела половину своего арахисового сэндвича. Тело ее вновь болело, и, казалось, все ее силы истощились, а идти еще оставалось около двух с половиной миль... но она чувствовала странное возбуждение. Сколько лет прошло с тех пор, когда она гуляла одна ночью под балдахином звезд? Они были такими же яркими, как всегда, и если ей повезет, то она сможет заметить падающую звезду и загадать желание. Теплая ночь, звезды, красная луна над самым горизонтом, - все это вновь навело ее на мысли о ее девичестве. Да, когда-то она была девушкой. Некоторые люди неспособны были в это поверить, точно так же, как не могли они поверить и в то, что гигантская секвойя когда-то была зеленым ростком.

Кто-то резко дернул ее за торбу, и сердце ее упало.

- Эй! - вскрикнула она старческим, надтреснутым голосом. Она потянула торбу на себя и заметила внизу рваную дыру.

Раздалось глухое ворчанье. Между усыпанной гравием обочиной и кукурузой изогнулась большая бурая ласка. Она смотрела на нее, и в ее глазах мерцали красные лунные блики, К ней присоединилась еще одна. И еще. И еще.

Она посмотрела на другую сторону дороги и увидела, что вдоль обочины выстроился ряд ласок. Они учуяли запах кур в ее торбе. Откуда их столько? - удивилась она с растущим страхом. Однажды ее укусила ласка. Она просунула руку под веранду Большого Дома, чтобы достать закатившийся туда красный резиновый мяч, и словно множество иголок впилось ей в руку. Она закричала и вытащила руку обратно, а ласка висела на ней, и капельки крови забрызгали ее бурый гладкий мех. Тело ласки извивалось, словно змея. Она продолжала кричать и замахала рукой, но ласка не ослабляла хватки, словно сделавшись частью ее тела.

Во дворе были ее братья Микей и Мэтью. Отец ее сидел на веранде и просматривал каталог товаров, которые можно заказать по почте. Все они подбежали к ней и на мгновение застыли, увидев Абагейл, забрызганную кровью с ног до головы и с лаской, свисающей с руки.

Первым вышел из оцепенения ее отец. Джон Фримантл подобрал полено, валявшееся рядом с колодой, и закричал:

- Стой на месте, Эбби!

Она остановилась, и мимо нее со свистом пронеслось полено. Она вскрикнула от дикой боли в руке, и вот уже бурое Существо, которое причинило ей такие муки, лежало на земле, и мех его был запачкан кровью, а потом Микей высоко подпрыгнул и опустился на него обеими ногами, и раздался ужасный хруст, который был похож на звук у тебя в голове, когда ты разгрызаешь леденец, и если оно было еще живо, то теперь ему точно пришел конец. Абагейл не потеряла сознания, но у нее началась истерика.

К тому времени к ним подбежал Ричард, старший сын, и они обменялись с отцом серьезным, испуганным взглядом.

- Никогда в жизни я не видел, чтобы ласка так себя вела, - сказал Джон Фримантл, держа свою рыдающую дочь за плечи.

- Может быть, она была б... - начал Ричард.

- Заткни свой рот, - резко сказал отец, прежде чем Ричард успел закончить фразу. Через год Люк объяснил ей, почему отец перебил Ричарда. Ричард собирался сказать, что ласка почти наверняка была бешеной, раз она так себя вела, а если это оказалось бы правдой, то Абагейл умерла бы одной из самых мучительных смертей, известных людям. Но ласка не была бешеной. Рана зажила. Но несмотря на это, с тех пор она боялась этих созданий, боялась так, как некоторые люди боятся крыс и пауков. Как было бы хорошо, если они подохли бы вместо собак!

Одна из них ринулась вперед и рванула за неровные края торбы.

- Эй, - прикрикнула на нее Абагейл. Ласка унеслась прочь, и изо рта у нее свисала вырванная нить. Казалось, что она усмехается.

Он послал их - темный человек.

Ужас захлестнул ее. Вокруг нее собрались уже сотни ласок, некоторые серые, некоторые бурые, некоторые черные, и все они чуяли запах кур. Они выстроились по обе стороны от дороги, извиваясь в предвкушении поживы.

Я должна отдать им все. Столько труда пропало зря. Если я не отдам им, они разорвут меня на кусочки. Столько труда пропало зря.

Перед своим мысленным взором она видела усмешку темного человека, она видела его вытянутые руки, с которых капала кровь.

Еще одна ласка рванула торбу. И еще одна.

Ласки с противоположной стороны дороги, извиваясь, подползали к ней, прижавшись брюхом к земле. Их маленькие свирепые глазки сверкали в лунном свете, словно кристаллы льда.

Она встала, все еще чувствуя страх, но зная, что надо делать.

- Убирайтесь! - закричала она. - Это куры, верно, но они для моих гостей! А теперь пошли прочь!

Они подались назад. В их маленьких глазках, казалось, появилась неуверенность. И неожиданно они исчезли, словно развеянный ветром дым. Чудо, - подумала она, и душу ее преисполнила благодарность Господу. А потом неожиданно она почувствовала холод.

Где-то, далеко на западе, по ту сторону Скалистых гор, которых не было видно даже на горизонте, она почувствовала, как чей-то сверкающий Глаз широко раскрылся и повернулся в ее сторону. Она почувствовала это так явственно, словно услышала чьи-то произнесенные вслух слова: Кто это там? Так это ты, старая женщина?

- Он знает, что я здесь, - прошептала она. - Помоги мне. Господи. Помоги мне и всем нам.

Таща за собой торбу, она снова пошла по направлению к дому.

Они появились два дня спустя, двадцать четвертого июля. Она не так хорошо подготовилась к их приезду, как ей хотелось. Снова она чувствовала себя разбитой и могла ковылять с места на место только с помощью трости. Воду из колодца она доставала с огромным трудом. На следующий день после противоборства с ласками, она надолго уснула после полудня. Ей приснилось, что она находится на каком-то холодном высокогорном перевале в центре Скалистых гор. Шоссе № 6 петляло между высоких каменных стен, которые не пропускали сюда солнечный свет. Но во сне был не день, а абсолютная безлунная темнота. Где-то выли волки. И внезапно в темноте открылся Глаз и стал осматриваться. Ветер завывал в вершинах сосен и елей. Это был он, и он искал ее.

Она пробудилась от этого долгого и тяжелого сна еще менее отдохнувшей, чем когда она ложилась, и снова обратилась к Богу с молитвой, чтобы он отпустил ее с миром или хотя бы изменил то направление, в котором Он ее посылал.

"Север, юг или восток. Господи, и я покину Хемингфорд Хоум, воспевая Тебе хвалы. Но не на запад, не к темному человеку. Скалистые горы не спасут нас от него. Даже Анды не спасут."

Но это не имело значения. Рано или поздно, когда этот человек почувствует себя достаточно сильным, он придет за теми, кто сопротивляется ему. Если не в этом году, то в следующем. Собак унесла эпидемия, но волки в горах остались, и они готовы служить Сыну Сатаны.

А служить ему будут не только волки.

Утром того дня, когда наконец прибыли ее гости, она принялась за работу в семь. Бог послал ей прохладный, облачный денек, первый за многие недели жары. К ночи может пойти дождь. Во всяком случае, так считало ее бедро, которое она сломала в 1958 году.

Она растопила кухонную плиту и испекла пироги. Как раз поспела земляника, слава Тебе, Господи, и было приятно думать о том, что она не пропадет зря. Во время готовки она почувствовала себя лучше. Один пирог с голубикой, два с земляникой и ревенем и один яблочный. Она поставила их на подоконник охлаждаться.

Днем кухня наполнилась запахом жарящихся кур. Завернув готовых кур в бумажные салфетки, она пошла на задний двор с гитарой, села и начала играть. Она спела все свои любимые песни, и ее высокий дрожащий голос далеко разносился в тихом воздухе. Она пела гимны один за другим.

Она как раз добралась до "Мы идем в Сион", когда с севера до нее донесся звук работающего двигателя. Она перестала петь, но пальцы продолжали отсутствующе перебирать струны, пока она прислушивалась, склонив голову набок. Едут, да. Господи, они отыскали дорогу, и вот уже ей стал виден тянущийся за грузовиком шлейф пыли. Великое волнение охватило ее, и она порадовалась, что надела свое лучшее платье. Она поставила гитару между ног и приставила ладонь ко лбу, хотя солнца и не было.

Звук двигателя стал гораздо громче, и через секунду, там, где кукуруза отступала перед дорогой на водопой, протоптанной стадом Кэла Гуделла...

Да, теперь она видела их, медленно едущий старый фермерский грузовик марки "Шевроле". Кабина была переполнена - в ней сидело человека четыре (зрение у нее до сих пор было в полном порядке), а еще трое стояли в кузове. Она могла видеть худощавого светловолосого мужчину, девушку с рыжими волосами, а в центре... да, это был он, мальчик, который почти уже научился быть мужчиной. Темные волосы, узкое лицо, высокий лоб. Он заметил ее и начал неистово махать рукой. Через секунду к нему присоединился и светловолосый мужчина. Рыжеволосая девушка просто стояла и смотрела. Матушка Абагейл подняла руку и махнула им в ответ.

- Благодарение Господу, что они благополучно добрались, - хрипло пробормотала она. Теплые слезы побежали у нее по щекам.

Грохоча и подскакивая, грузовик к ней во двор. На водителе была надета соломенная шляпа с пером, заткнутым за синюю бархатную ленту.

- Ээээээээээээй! - закричал он, махая ей рукой. - Привет, мамаша! Ник сказал, что ты можешь оказаться здесь, и так оно и вышло! Хеээээййййааааа! - Он посигналил. С ним в кабине сидели мужчина лет пятидесяти, женщина того же возраста и маленькая девочка в красном вельветовом комбинезоне. Девочка робко махала одной рукой; большой палец другой руки был надежно засунут в рот.

Молодой человек с повязкой на глазу и темными волосами - Ник -спрыгнул с борта грузовика еще до того, как тот остановился. Он медленно подошел к ней. Лицо его было серьезным, но единственный глаз был исполнен ликования. Он остановился у крыльца и удивленно посмотрел вокруг... на двор, дом, старое дерево с качелями из шины. И на нее.

- Привет, Ник, - сказала она. - Я рада видеть тебя. Благослови тебя Господь.

Он улыбнулся, взошел к ней по ступенькам и взял ее за руки. Она подставила ему свою морщинистую щеку, и он нежно ее поцеловал. За его спиной выстроились остальные. Человек, который был за рулем, держал на руках девочку в красном комбинезоне, у которой правая нога была в гипсе. Руки ее твердо обвивали загорелую шею водителя. Рядом с ними стояла женщина лет пятидесяти, следом за ней - рыжая и светловолосый мальчик с бородой. Нет, конечно, он не мальчик, - подумала Матушка Абагейл, - он просто немощный. Последним в этом ряду стоял мужчина, который ехал в кабине. Он протирал стекла очков в тонкой стальной оправе.

Ник смотрел на нее вопросительно, и она кивнула.

- Ты поступил совершенно правильно, - сказала она. - Бог привел тебя сюда, и Матушка Абагейл сейчас тебя накормит.

- Я рада видеть вас всех! - поспешила добавить она, повышая голос. -Мы не можем долго оставаться здесь, но прежде чем отправиться в путь, мы отдохнем и вместе преломим хлеб. Нам надо подружиться друг с другом. Маленькая девочка пискнула из надежных рук водителя:

- Вы самая старая женщина в мире?

Женщина лет пятидесяти сказала:

- Тсссс, Джина!

Но Матушка Абагейл только рассмеялась.

- Вполне возможно, крошка. Вполне возможно.

Она велела им расстелить свою скатерть в крупный красный горошек за яблоней, и две женщины, Оливия и Джуна, стали накрывать ленч, пока мужчины отправились собирать кукурузу. Сварилась она очень быстро, и хотя сливочного масла у нее не было, оливкового масла и соли хватило вдоволь. Во время еды почти никто не разговаривал - раздавались лишь звуки жующих челюстей и тихое довольное похрюкивание. Ей было приятно смотреть на то, как эти люди впиваются зубами в еду, отдавая справедливость ее кухне. Стало быть, стоило ходить к Ричардсонам и сражаться с ласками. Нельзя сказать, что они были очень голодны, но когда ты месяц подряд ешь консервы, то очень хочется попробовать чего-нибудь свеженького и домашнего. Сама она съела три куска курицы, початок кукурузы и небольшую корочку пирога с земляникой и ревенем. После этого она почувствовала себя набитой до отказа, как чехол матраса.

Когда кофе был разлит по чашкам, водитель, приятный человек с открытым лицом по имени Ральф Брентнер, сказал ей:

- Ничего вкуснее я не ел за всю свою жизнь. Спасибо вам огромное.

Остальные благодарно присоединились. Ник улыбнулся и кивнул.

- Можно я сяду к вам на колени, бабушка? - спросила маленькая девочка.

- Боюсь, ты окажешься слишком тяжелой, радость моя, - сказала ей женщина постарше, Оливия Уокер.

- Глупости, - сказала Абагейл. - В тот день, когда я не смогу взять к себе на колени ребенка, меня завернут в саван. Иди сюда. Джина.

Ральф поднес ее к Абагейл и усадил к ней на колени.

- Когда станет тяжело, просто скажите мне.

Он пощекотал лицо Джины пером на своей шляпе. Она закрылась руками и захихикала.

- Не щекочи меня, Ральф! Не смей меня щекотать!

- Не беспокойся, - сказал Ральф, смягчаясь. - Я слишком сыт, чтобы щекотать кого-нибудь в течение долгого времени. - Он снова сел.

- Что случилось с твоей ножкой, Джина? - спросила Матушка Абагейл.

- Я сломала ее, когда выпала из хлева, - сказала Джина. - Дик наложил мне гипс. Ральф говорит, что Дик спас мне жизнь. - Она послала воздушный поцелуй человеку в стальных очках, и он слегка покраснел, кашлянул и улыбнулся.

Ник, Том Каллен и Ральф встретились с Диком Эллисом, когда тот прошел уже пол-Канзаса с рюкзаком за плечами и дорожной палкой в руке. Он был ветеринаром. На следующий день они остановились на ленч в небольшом городке под названием Линдсборг. Из южной части города доносились слабые крики. Если бы ветер дул в другую сторону, они ни за что бы их не услышали.

- Божье милосердие, - благодушно сказала Эбби, поглаживая маленькую девочку по волосам.

Джина жила сама по себе целых три недели. Она играла на сеновале дядюшкиного хлева и под ней провалился прогнивший настил. Поначалу Дик Эллис оценивал ее шансы весьма пессимистично. Он применил местное обезболивающее, чтобы вернуть кость в правильное положение. Она потеряла столько веса, и ее общее физическое состояние было таким слабым, что он не решился дать ей общий наркоз, опасаясь, что он убьет ее.

Джина поправилась удивительно быстро. Она моментально привязалась к Ральфу и его щеголеватой соломенной шляпе. Тихим, застенчивым голосом Эллис сказал, что, с его точки зрения, главной проблемой девочки было сокрушительное одиночество.

- Разумеется, так оно и было, - сказала Абагейл. - Если бы вы не нашли бы ее, она бы совсем зачахла.

Джина зевнула. Глаза ее затуманились.

- Я ее заберу, - сказала Оливия Уокер.

- Положите ее в маленькой комнатке в конце прихожей, - сказала Эбби. - Если хотите, можете лечь с ней. А эта девушка... как ты сказала тебя зовут, радость моя? Совсем выскочило из головы.

- Джуна Бринкмейер, - ответила рыжая.

- А ты можешь спать со мной, Джуна, если у тебя нет других планов. Моя кровать слишком мала для двоих, да я и не думаю, что ты захотела бы спать с такой старой вязанкой хвороста, как я, даже если бы она была достаточно большой, но у меня есть еще один матрас, и он тебе подойдет, если в нем еще не завелись клопы. Кто-нибудь из наших высоких мужчин достанет его тебе с антресолей.

- Конечно, - сказал Ральф.

Оливия унесла Джину, которая уже успела заснуть. В кухне, где за долгие годы ни разу не набиралось столько людей, сгущались сумерки. Кряхтя, Матушка Абагейл поднялась на ноги и зажгла три керосиновые лампы. Темнота отступила.

- Может быть, проверенные пути - самые лучшие, - внезапно сказал Дик, и все посмотрели на него. Он покраснел и снова кашлянул, но Абагейл только посмеивалась.

- Я хочу сказать, - продолжил Дик, защищаясь, - что это первая домашняя еда, которую мне довелось попробовать начиная с... ну, наверное, с тридцатого июня. С того дня, когда погасло электричество. Тогда я сам приготовил себе еду, и ее вряд ли можно было отнести к домашней кухне. Моя жена... она здорово готовила. Она... Он беспомощно запнулся.

Вернулась Оливия.

- Крепко спит, - сказала она. - Устала сегодня.

- Вы печете свой хлеб? - спросил Дик у Матушки Абагейл.

- Конечно, пеку. Всегда пекла. Правда, дрожжи давно кончились, но можно обойтись и без них.

- Мне так хотелось хлеба, - сказал он. - Хелен, моя жена... обычно пекла хлеб два раза в неделю. Совсем недавно мне казалось, что если мне дадут три куска хлеба с земляничным вареньем, то можно с радостью распрощаться с жизнью.

- Том Каллен устал, - неожиданно сказал Том. Он потянулся и зевнул.

- Ты можешь лечь в сарайчике, - сказала ему Абагейл. - Запах там слегка затхлый, но там сухо.

На мгновение все они прислушались к ровному шуму дождя, который шел уже почти целый час. Для одинокого человека этот звук показался бы печальным. В компании он казался приятным и таинственным, объединяющим их вместе. Далеко над Айовой пророкотал гром.

- Думаю, у вас есть все, что нужно, чтобы устроиться на ночь? -спросила она у них.

- Абсолютно все, - ответил Ральф. - Мы прекрасно устроимся. Пошли, Том. - Он поднялся.

- Не могли бы вы с Ником ненадолго задержаться, Ральф? - сказала Абагейл.

Все это время Ник сидел за столом в противоположном от ее качалки конце комнаты. Если человек не может говорить, - подумала она, - то, казалось бы, он должен потеряться в комнате, набитой другими людьми, просто выпасть из поля зрения. Но что-то в Нике не давало этому произойти. Он сидел абсолютно спокойно, следя за разговором, и на лице его отражалось реакция на только что произнесенные слова. Лицо его было открытым и смышленым, но слишком озабоченным для такого молодого человека. Несколько раз она замечала, как люди смотрят на него, словно он может подтвердить их слова. Они ни на минуту не забывали о нем. Несколько раз она заметила, как он смотрит в окно и на лице его появляется беспокойство.

- Не могли бы вы достать мне этот матрас? - мягко спросила Джуна.

- Мы достанем его вместе с Ником, - сказал Ральф, вставая.

- В одиночку я в этот сарай не пойду, - сказал Том. - Ей-Богу, нет!

- Я пойду с тобой, - сказал Дик. - Мы зажжем фонарь и устроим себе кровати. - Он поднялся. - Еще раз спасибо, миссис. Не могу выразить, как все было вкусно.

Другие поблагодарили вслед за ним. Ник и Ральф достали матрас, клопов в котором не оказалось. Том и Дик отправились в сарай. Ник, Ральф и Матушка Абагейл остались в кухне одни.

- Не возражаете, если я закурю, миссис? - спросил Ральф.

- Не возражаю, если не будешь стряхивать пепел на пол. В комоде у тебя за спиной стоит пепельница.

Ральф встал за пепельницей, и Эбби осталась лицом к лицу с Ником. На нем была рубашка цвета хаки, синие джинсы и вылинявшая тренировочная фуфайка. В нем было что-то такое, что внушало ей мысль, будто она знала его и раньше. Глядя на него, она чувствовала себя так, словно встреча эта была предрешена судьбой.

- Миссис?

Ральф уже сидел рядом с Ником с листком бумаги в руках и разглядывал его, повернув к свету.

На коленях у Ника лежал блокнот и шариковая ручка.

- Ник говорит... - Ральф прочистил горло в смущении.

- Продолжай.

- В его записке говорится, что ему трудно читать по вашим губам, потому что...

- Я понимаю, - сказала она. - Ничего страшного.

Она встала и шаркающей походкой подошла к комоду. На второй полке над комодом стояла пластмассовая баночка, полная мутной жидкости, в которой, словно медицинский препарат, плавали две вставные челюсти.

Она выудила их и прополоскала в ковшике.

- Господи, помни, как я страдала, - сказала Матушка Абагейл и вставила челюсти.

- Нам надо поговорить, - сказала она. - Вы - главные, и нам надо кое в чем разобраться.

- Ну, - сказал Ральф, - это не для меня. Я был простым фабричным рабочим отчасти фермером. Мозолей у меня гораздо больше, чем мыслей. Ник, вот он у нас главный.

- Это так? - спросила она, глядя на Ника.

Ник написал короткую записку, и Ральф прочел ее вслух.

- Это мне пришло в голову приехать сюда, а насчет главного - я не знаю.

- Мы встретили Джуну и Оливию примерно в девяноста милях к ЮГУ отсюда, - сказал Ральф. - Позавчера, так, Ник?

Ник кивнул.

"Мы уже тогда ехали к вам, Матушка. Женщины шли на север. Дик тоже. Мы просто объединили всех вместе."

- Вы видели еще кого-нибудь? - спросила она.

"Нет, - написал Ник. - Но у меня часто бывает чувство - у Ральфа тоже, - что кто-то прячется от нас и наблюдает издали. Боятся, наверное. Никак не могут оправиться от того, что произошло."

Она кивнула.

- Дик говорит, что за день до того, как он нас встретил, он слышал шум мотоцикла где-то на юге. Так что есть и другие люди. Думаю, они просто пугаются, когда видят такую большую группу.

- Почему вы приехали сюда? - Глаза ее, окруженные сетью морщинок, остро уставились на них.

Ник написал:

"Мне снились сны о вас. Дик Эллис говорит, что ему тоже раз приснился такой сон. И маленькая девочка. Джина, она описала это место задолго до того, как мы сюда приехали. Эти качели."

- Благослови ее Бог, - сказала Матушка Абагейл с отсутствующим видом. Она посмотрела на Ральфа. - А ты что скажешь?

- Вы мне снились раз или два, миссис, - сказал Ральф и облизал губы. - В основном мне снился... другой парень.

- Какой другой парень?

Ник написал что-то на листке из блокнота и обвел свою запись в кружок. Вручил ей прямо в руки. Буквы были большими, такими же, как на стене во дворце у Валтасара. От одного взгляда на них у нее пошел мороз по коже. Она вспомнила о ласках, которые, извиваясь, ползли по дороге и впивались в торбу зубами острыми, как иголки. Она вспомнила о том, как в темноте открылся единственный красный глаз и стал наблюдать в поисках не одной только старой женщины, но и целой группы из мужчин и женщин... и одной маленькой девочки.

Два обведенных слова были: "ТЕМНЫЙ ЧЕЛОВЕК".

- Мне было сказано, - произнесла она, вертя в руках листок бумаги, -что мы должны идти на запад. Мне сказал это Господь во сне. Я не хотела слушать. Я старая женщина, и все, что я хочу, - это умереть на своем маленьком клочке земли. Эта земля принадлежала моей семье сто двенадцать лет.

Она выдержала паузу. Двое мужчин пристально смотрели на нее в свете керосиновой лампы. За окном продолжал идти нескончаемый дождь. Грома слышно больше не было. Господи, - подумала она, - как болят десны от этих зубов. Как мне хочется вынуть их и лечь в постель.

- Я начала видеть сны за два года до начала этой эпидемии. Сны снились мне каждую ночь, и иногда они сбывались. Пророчество - это Божий дар, и в каждом заложена его частица. В снах я шла на запад. Сначала со мной было совсем мало людей, потом немного побольше, а потом еще больше. На запад, все время на запад, пока в дали не показались Скалистые горы. Нас уже был целый караван, сотни две или больше.

Она помолчала.

- Я пугалась от этих снов. Никогда я не обмолвилась и словечком, что они мне снятся - вот как я была напугана. Думаю, я чувствовала себя как Иов, когда Бог заговорил с ним из вихря. Я даже пыталась убедить себя в том, что это просто сны, о, глупая старая женщина, которая пыталась убежать от Бога, совсем как Иона. Но рыба все равно нас проглотила, вот в чем дело! И я всегда чувствовала, что кто-то придет ко мне, кто-то особенный, и тогда я узнаю, что время пришло.

Она взглянула на Ника, который сидел за столом и пристально смотрел на нее сквозь пелену сигаретного дыма Ральфа Брентнера.

- И я поняла это, когда увидела тебя, - сказала она. - Это ты, Ник. Господь указал перстом на твое сердце. Но перст у него не один, и там есть еще и другие избранные, и они идут сюда, слава Богу, и на них Он указал своими перстами. Мне снились сны о нем, как он ищет нас даже в эту секунду, и - да простит Бог мою грешную душу, я прокляла его в своем сердце. - Она заплакала и поднялась со стула, чтобы выпить воды и умыться. Когда она вернулась к ним, Ник писал. Наконец он вырвал страничку из блокнота и вручил ее Ральфу.

"Не знаю насчет Бога, но здесь действует какая-то сила. Все, кого мы встретили, двигались на север. Словно у вас есть ответ. Вам снился кто-нибудь еще? Дик? Джуна или Оливия? Может быть, девочка? "

- Эти не снились. Снился неразговорчивый человек. Женщина с ребенком. Мужчина примерно твоего возраста, который идет ко мне своей гитарой. И ты, Ник.

"И вы думаете, что нам надо идти на запад?"

- Мы должны идти на запад, - сказала Матушка Абагейл.

Мгновение Ник бесцельно черкал ручкой по странице, а потом написал: "Что вы знаете о темном человеке? Вы знаете, кто он такой?"

- Я не знаю кто он, но мне известно, что он из себя представляет. Это средоточие зла, оставшегося в мире. Остальное зло по сравнению с ним - это цветочки. Магазинные воры, сексуальные маньяки и хулиганы. Но он призовет их. Он уже начал действовать. И он собирает их вместе гораздо быстрее, чем мы. И с ним идут не только злые, но и слабые... и одинокие... и те, кто не открыл свое сердце Господу.

"Может быть, он на самом деле не существует, - написал Ник. Может быть, он - это просто... - Он погрыз кончик ручки и задумался. Наконец он прописал: - ...просто запуганная, злая часть нас самих. Может быть, нам снится то, чего мы боимся внутри самих себя".

Когда Ральф читал эту записку вслух, он непонимающе сморщил лоб, но Эбби сразу же поняла что Ник имел ввиду. Это не слишком-то отличалось от болтовни новых проповедников, появившихся лет двадцать назад. На самом деле нет никакого Сатаны - вот было их евангелие. Зло действительно существует, и, возможно, его причиной является первородный грех, но оно находится внутри нас, и вынуть его наружу так же невозможно, как и вынуть яйцо их скорлупы, не разбив ее. С точки зрения этих новых проповедников. Сатана был чем-то вроде картины, составленной из множества кусочков, - и каждый мужчина, женщина и ребенок добавляли свой кусочек, входивший составной частью в целое. Конечно, во всем этом были приятное современное звучание, но проблема заключалась в том, что это была неправда. И если Ник будет продолжать так думать, то темный человек съест его на обед.

Она сказала:

- Я снилась тебе. Разве я не существую на самом деле?

Ник кивнул.

- А ты снился мне. Разве ты не существуешь на самом деле? Хвала Господу, ты сидишь прямо напротив меня с блокнотом на коленях. Этот человек, Ник, он так же реален, как и ты. - Да, он был реален. Она вспомнила о ласках и о красном глазе, открывшемся в темноте. И когда она заговорила снова, голос ее стал звучать хрипло. - Это не Сатана, - сказала она, - но они с Сатаной знают друг о друге и давно друг с другом сговорились.

Библия не говорит нам о том, что происходило с Ноем и его семьей после потопа. Но я не удивлюсь, если узнаю, что за души этой горстки людей велась отчаянная борьба - за их души, их тела, их образ мышления. И я не удивлюсь, если узнаю, что с нами происходит то же самое.

- Сейчас он находится к западу от Скалистых гор. Рано или поздно он пойдет на восток. Может быть, и не в этом году. Когда он будет готов. И наша судьба - бороться с ним.

Ник обеспокоенно затряс головой.

- Да, - сказала она спокойно. - Нас ждут горькие дни. Смерть и ужасы, предательство и слезы. И не все из нас смогут увидеть, чем кончится борьба.

- Мне все это не нравится, - пробормотал Ральф. - Мало нам что ли несчастий и без этого парня, о котором вы тут с Ником говорили? Разве нам не хватает проблем без докторов, без электричества, без ничего? Какое нам дело до него?

- Я не знаю. Это воля Господа. Он не спрашивал Эбби Фримантл, нравится она ей или нет.

- Если это Его воля, - сказал Ральф, - то неплохо бы Ему в отставку и уступить место кому-нибудь помоложе.

"Если темный человек на западе, - написал Ник, - то, может быть, нам надо сматывать удочки и ехать на восток?"

Она терпеливо покачала головой.

- Ник, все на свете служит Господу. Разве тебе не кажется, что и этот человек тоже служит Ему? И это действительно так, как бы неисповедимы ни были Его пути. Куда бы ты ни убежал, этот человек последует за тобой, потому что он исполняет волю Бога, а Бог хочет, чтобы ты встретился с ним. Нельзя убежать от Божьей воли. Человек, который пытается сделать это, кончит свою жизнь в утробе зверя.

Ник написал короткую записку. Ральф посмотрел на нее, почесал нос и подумал о том, что предпочел бы не читать ее вслух. Такие старые леди вряд ли спокойно воспримут то, что написал Ник. Она, скорее всего, назовет это богохульством и закричит так, что все вокруг проснутся.

- Что он говорит? - спросила Абагейл.

- Он говорит... Ральф прочистил горло. Перо на его шляпе дернулось. -Он говорит, что не верит в Бога. - Доложив содержание записки, он с несчастным видом уставился вниз на свои ботинки и стал ожидать взрыва.

Но она только хихикнула, встала и подошла к Нику. Потом она взяла его руку и похлопала по ней.

- Благослови тебя Бог, Ник, но это не имеет значения. Он верит в тебя.

Следующий день они провели дома у Эбби Фримантл, и это был их лучший день, с тех пор как закончилась эпидемия. Утром дождь перестал, и небо очистилось. Кукуруза сверкала, словно россыпь изумрудов. Было прохладно. Том Каллен провел утро, бегая по рядам кукурузы с вытянутыми вперед руками и пугая ворон. Джина МакКоун сидела на земле рядом с качелями и играла с множеством бумажных кукол, которые Матушка Абагейл нашла на дне чемодана в шкафу своей спальни. А раньше они с Томом играли в гараж. Том легко соглашался на все требования Джины.

Дик Эллис робко подошел к матушке Абагейл и спросил, не держал ли кто поблизости свиней.

- Ну как же, у Стоунеров были свиньи, - сказала она. Она сидела в качалке на веранде, перебирала струны гитары и смотрела на Джину.

- Думаете, кто-то из них мог остаться в живых?

- Надо сходить и посмотреть. Может быть. А может быть, они просто разрушили свои загоны и одичали. - Глаза ее сверкнули. - А еще может быть, что я знаю одного парня, которому прошлой ночью приснились свиные отбивные.

- Вполне возможно, что и знаете, - сказал Дик.

- Ты когда-нибудь резал свиней?

- Нет, миссис, - сказал он, широко улыбаясь. - Лечил от глистов - да, но не резал.

- Как ты думаешь, вы с Ральфом сможете поработать под женским руководством?

- Вполне, - ответил он.

Через двадцать минут они ехали втроем в кабине "Шевроле". У Стоунеров они нашли двух годовалых свиней. Было похоже на то, что когда корм кончился, они стали обедать своими более слабыми и менее удачливыми товарищами. Дик накинул петлю на заднюю ногу одной из свиней и, перебросив веревку через блок, поднял ее в воздух.

Ральф вышел из дома с ножом для разделки мяса длиной в три фута.

- Не знаю, получится ли у меня, - сказал он.

- Тогда давай сюда, - сказала Абагейл, протягивая руку. Ральф с сомнением посмотрел на Дика. Дик пожал плечами. Ральф передал нож.

- Господь, - сказала Абагейл, - мы благодарим Тебя за Твой милостивый дар. Благослови эту свинью, которая станет нашей пищей, аминь. Отойдите, ребята, сейчас будет фонтан крови.

Она перерезала свинье глотку одним уверенным взмахом ножа - какие-то вещи никогда не забываются, какой бы старой ты ни была - и быстро отпрянула.

- Ты развел огонь под котлом? - спросила она Дика.

- Да, миссис, - уважительно ответил Дик, не в силах отвести глаз от свиньи.

- Ты приготовил щетки? - спросила она у Ральфа.

Ральф показал ей две жестяные щетки с жесткой желтой щетиной.

- Ну тогда вам остается только снять ее и положить в котел. Когда она немного поварится, вы будете скрести ее щетками. Потом вы сможете содрать шкуру с мистера Борова, как со спелого банана.

Перспектива их несколько обескуражила.

- Прекрасно, - сказала она. - Но вы не сможете его съесть в костюме. Сначала его надо раздеть.

Ральф и Дик Эллис посмотрели друг на друга, сглотнули и начали опускать свинью вниз. К трем часа работа была закончена, а к четырем они уже вернулись домой с полным грузовиком мяса. На обед у них были свежие свиные отбивные. У мужчин аппетит слегка испортился, но Абагейл съела целых две отбивные, наслаждаясь тем, как жареное мясо хрустит у нее на деснах. Нет на свете ничего вкуснее мяса, которое ты добыл себе сам.

Пошел десятый час вечера. Джина уже уснула, а Том Каллен дремал в качалке Матушки Абагейл на веранде. Далеко на западе сверкнула бесшумная молния. Все остальные взрослые собрались на кухне, кроме Ника, который ушел на прогулку. Абагейл знала, какая борьба происходит в его душе, и сердце ее отправилось вместе с ним.

- Но ведь не может же вам и в самом деле быть сто восемь лет? -спросил Ральф.

- Подожди-ка здесь, - сказала Абагейл. - Я кое-что покажу тебе, сынок. - Она пошла в спальню и взяла поставленное в рамку письмо от президента Рейгана с верхнего ящика комода. Она принесла его на кухню и положила Ральфу на колени. - Прочитай-ка это, сынок, - сказала она гордо. Ральф прочел: "...по случаю вашего сотого дня рождения... одна из семидесяти двух человек в Соединенных Штатах Америки, достигших столетнего возраста... занимающая пятое место по возрасту среди официальных членов республиканской партии Соединенных Штатов Америки... приветствия и поздравления от президента Рональда Рейгана, 14 января, 1982 года". Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами.

- Ну и ну, пусть меня утопят в го... - Он запнулся и покраснел от смущения. - Извините меня, миссис.

- Сколько же вы всего повидали за свою жизнь! - восхищенно сказала Оливия.

- Ничто из этого не шло ни в какое сравнение с тем, что я видела за последний месяц. - Она вздохнула. - Или с тем, что мне еще предстоит увидеть.

Открылась дверь и вошел Ник. Разговор сразу же прекратился, словно все они только убивали время в ожидании его. Она видела по его лицу, что он принял решение, и, похоже, могла сказать, какое. Он протянул ей записку, написанную им на веранде, рядом с Томом. Она прочитала ее.

Там было написано: "Завтра мы едем на запад".

Она перевела глаза с записки на лицо Ника и медленно кивнула. Потом она передала записку Джуне Бринкмейер, которая в свою очередь передала ее Оливии.

- Да, мы должны ехать, - сказала Абагейл. - Мне этого хочется не больше, чем тебе, но мы должны. Что заставило тебя принять это решение?

Он почти сердито пожал плечами и указал на нее.

- Да будет так, - сказала Абагейл. - Господь - моя вера.

"Если бы я мог сказать это о себе", - подумал Ник.

На следующее утро, двадцать шестого июля, после небольшого совещания Дик и Ральф отправились в Коламбус на грузовике Ральфа.

- Мне очень не хочется с ним расставаться, - сказал Ральф, - но раз ты говоришь, что так надо, Ник, то я согласен.

Ник написал: "Возвращайтесь как можно скорее".

Ральф усмехнулся и оглядел двор. Джуна и Оливия стирали одежду в большой лохани со стиральной доской. Том бегают по кукурузе, пугая ворон -похоже, он нашел в этом занятии бесконечный источник удовольствия. Джина играла с модельками машин и гаражом. Абагейл дремала в своей качалке.

- Ты суешь голову в пасть льву, Ники.

Ник написал: "Ты знаешь другое место, куда мы могли бы поехать?"

- Это правда. Нет никакого толку в том, чтобы шататься с места на место. Начинаешь чувствовать себя лишним. Вообще, человек ощущает себя в своей тарелке, только когда он смотрит вперед, ты этого не замечал?

Ник кивнул.

- О'кей. Ральф похлопал его по плечу и отвернулся. - Дик, ты готов?

Из кукурузы выбежал Том Каллен. Его рубашка и волосы были облеплены зеленой шелухой.

- И я! Том Каллен тоже готов ехать! Ей-Богу, да!

- Тогда пошли, - сказал Ральф. - Эй, посмотри-ка, да ты весь в шелухе! И до сих пор не поймал ни одной вороны. Дай-ка я тебя отряхну сначала.

Том позволил Ральфу отряхнуть его рубашку и брюки. Для Тома, -подумал Ник, - последние две недели были, наверное, самыми счастливыми в жизни. Он был в компании людей, которым он был нужен и которые принимали его. Почему бы и нет? Может быть, он и не совсем нормальный, но все равно в этом новом мире он представляет собой удивительную редкость - живое человеческое существо.

- Пока, Ники, - сказал Ральф и взобрался за руль "Шевроле".

- Пока, Ники, - эхом отозвался Том Каллен, широко улыбаясь.

Ник подождал, пока самосвал не скроется из виду, а потом пошел в сарай и нашел там старый ящик и банку краски. Он выломал одну из стенок ящика и прибил ее к длинной жердине. Потом он вынес получившийся знак и краску во двор и принялся тщательно на нем писать. Джина с любопытством заглянула ему через плечо.

- Что там написано? - спросила она.

- Мы уехали в Боулдер, штат Колорадо. Мы едем по второстепенным дорогам, чтобы избежать заторов. Радиосвязь по каналу 14, - прочла Оливия. - Что это значит? - спросила Джуна, подходя поближе. Она подняла Джину на руки, и обе они стали внимательно наблюдать за тем, как Ник устанавливает знак напротив грунтовой дороги, ведущей к дому Матушки Абагейл. Он вкопал жердину на три фута вглубь. Только ураган сможет теперь вырвать ее из земли.

Он написал записку и отдал ее Джуне.

- Дик и Ральф попробуют найти в Коламбусе радиопередатчик. Когда-нибудь кто-то услышит нас.

- О! - сказала Оливия. - Здорово придумано.

Ник важно постучал себя по лбу, а потом улыбнулся.

Женщины пошли развешивать выстиранную одежду. Джина вновь принялась за игрушечные машинки. Ник пересек двор, поднялся на веранду и сел рядом с дремлющей Абагейл. Он посмотрел на кукурузное поле и задумался о том, что же с ними произойдет.

"Раз ты говоришь, что так надо, Ник, то я согласен."

Они выдвинули его в лидеры. Они сделали это, и он даже не понимал, почему это произошло. Как может глухонемой отдавать приказы? Это просто злая шутка. Дик должен был встать во главе. А он должен был занять место копьеносца, третьего слева, роль без слов, и только мамочка знает тебя в лицо. Но с тех пор, как они встретили Ральфа Брентнера, появилась эта привычка сказать что-нибудь, а потом быстро посмотреть на Ника, словно ожидая от него одобрения. Ностальгический туман уже стал окутывать те дни, которые прошли между Шойо и Мэйем, до появления Тома, а вместе с ним и ответственности. Легко было забыть о своем одиночестве, о страхе сойти с ума. И легко было вспомнить, как ты был предоставлен самому себе, копьеносец, третий слева, исполнитель второстепенной роли в ужасной пьесе. "И я поняла это, когда увидела тебя. Это ты, Ник. Господь указал перстом на твое сердце..."

Нет, я не согласен. Я не верю в Бога. Пусть с ним носятся старухи -Он им так же необходим, как хорошая клизма и пакетики чая "Липтон". Он должен сосредоточиться на одной задаче и не загадывать вперед. Довезти их до Боулдера, к подножью Скалистых гор, а там посмотрим. Старуха сказала, что темный человек реален, что это не просто психологический символ, но он не хотел в это верить... хотя в глубине души он верил. В глубине души он верил всему, что она сказала, и слова ее пугали его. Он не хотел быть лидером.

"Это ты, Ник."

Чья-то рука сжала ему плечо, и он подпрыгнул от удивления, а потом обернулся. Это была она. Она улыбалась ему, сидя в своей качалке без подлокотников.

- Я тут сидела и думала о Великой Депрессии, - сказала она. - Знаешь ли ты, что когда-то мой папа владел всей этой землей на мили вокруг? Это правда. Не так-то легко чернокожему этого добиться. А я играла на гитаре и пела в зале фермерской ассоциации в 1902 году. Давно, Ник. Очень давно. Ник кивнул.

- Это были хорошие дни, Ник - большинство из них, во всяком случае. Но ничто не вечно. Кроме любви Господа. Мой папа умер, и землю разделил между сыновьями, да еще шестьдесят акров досталось моему мужу, не слишком большой кусок. Этот дом стоит на кусочке, оставшемся от этих шестидесяти акров. Четыре акра - и это все. Конечно, теперь я могу забрать всю землю обратно, но это уже не то.

Ник похлопал ее по костлявой руке, и она глубоко вздохнула.

- Братья не всегда ладят между собой. Работа у них не идет, и они почти всегда начинают ссориться. Вспомни о Каине и Авеле! Все хотели командовать, и никто не хотел работать! А потом пришел 1931 год, и банк послал им извещение. Тогда-то они все сплотились, но к тому времени было уже слишком поздно. К 1945 году все было распродано, кроме моих шестидесяти акров, да еще сорока или пятидесяти, на которых теперь стоит ферма Гуделлов.

Она вытащила платок из кармана платья и медленно и задумчиво утерла слезы.

- В конце концов осталась только я одна, без денег, без ничего. И каждый раз, когда подходило время уплаты налогов, они урезали участок еще чуть-чуть, и я приходила на полоску земли, которая уже не принадлежала мне, и плакала так, как я плачу сейчас. Каждый год земля шла на уплату налогов - вот как все это случилось. Удар слева, удар справа. То, что осталось, я сдала в аренду, но арендной платы никогда не хватало на то, чтобы уплатить эти проклятые налоги. Когда мне исполнилось сто лет, они отменили их на вечные времена. Конечно, они освободили меня от налогов, только когда забрали у меня все, кроме этого клочка земли. Очень щедрый подарок, не правда ли?

Он слегка сжал ее руку и посмотрел на нее.

- Ой, Ник, - сказала Матушка Абагейл, - я давно уже ненавижу Бога.

Каждый, кто любит Его, чувствует к Нему ненависть, потому что он суров и пристрастен, и в этом мире он неохотно платит за любовь, в то время как злые люди разъезжают по дорогам на "Кадиллаках". Даже радость служить Ему - это горькая радость. Я исполняю Его волю, но моя человеческая природа прокляла Его в своем сердце. Эбби, - говорит мне Господь, - через много-много лет тебя ждет одно дело. Поэтому Я сделаю так, что ты будешь жить и жить до тех пор, пока от тебя не останутся кожа да кости. Я сделаю так, что ты увидишь, как умрут один за другим твои дети, а ты будешь продолжать ступать по земле. Я сделаю так, что ты увидишь, как земля твоего отца убывает акр за акром. А в конце в награду за это ты отправишься вместе с незнакомцами, оставив все то, что ты любишь, и умрешь в незнакомой стране, так и не доведя свое дело до конца. Такова Моя воля, - говорит Он, и я отвечаю: Да, Господи. Я все сделаю, и в сердце своем я проклинаю Его и спрашиваю: Почему? Почему? Почему? А в ответ слышу только одно: Где ты была, когда я сотворил мир?

Теперь ее слезы лились горьким потоком, стекали по ее щекам и капали на лиф платья. Ник удивился, откуда столько слез в такой старой женщине, которая казалась сухой, как щепка.

- Помоги мне, Ник, - сказала она. - Я просто хочу выполнить Его волю. Ник крепко сжал ее руки. Позади них Джина расхохоталась и подняла одну из моделек вверх, так что она засверкала в лучах солнца.

Дик и Ральф вернулись в полдень. Дик сидел за рулем нового фургона марки "Додж", а Ральф вел оранжевый грузовик дорожной службы, у которого спереди было приспособление для расчистки улиц, а сзади - стрела с крюком. Том величественно помахивал рукой, стоя на грузовике. Они въехали во двор, и Дик выбрался из фургона.

- Там в грузовике чертовски симпатичный передатчик, - сказал он Нику. - Сорок каналов. Мне кажется, Ральф в него влюбился.

Ник усмехнулся. Подошли женщины и стали смотреть на машины. Абагейл с одобрением отметила, как Ральф заботливо помог Джуне подняться в кабину, чтобы она могла взглянуть на радио. Бедра у женщины широкие, и между ними получится удобная дверца.

- Ну и когда же мы поедем? - спросил Ральф.

"Как только поедим, - нацарапал Ник. - Ты испробовал радио?"

- Да, - ответил Ральф. - Оно было включено на обратной дороге. Ужасные помехи. Но знаешь, клянусь, я что-то услышал. Очень далеко. Может быть, это вообще были не голоса. Но честно говоря, Ники, я не стал бы обращать на это внимания. Это как сны.

К часу дня, съев ленч и погрузив все необходимые вещи в фургон, они отправились в путь. Абагейл не плакала. С плачем было покончено. Она исполняла волю Господа, но вспомнив о красном Глазе, раскрывшемся в сердце ночи, она снова почувствовала страх.

 

* * *

 

Глава 43

Был поздний вечер двадцать седьмого июня. Они разбили лагерь в местечке, которое, судя по вылинявшему указателю, называлось Канкл Ферграундз. Сам Канкл, штат Огайо, был к югу от них. Там был пожар, и большая часть города сгорела. Стью сказал, что, наверное, пожар начался из-за молнии. Гарольд, как всегда, стал с ним спорить. В эти дни, если Стью Редман говорил, что пожарные машины - красные, то Гарольд Лаудер предъявлял факты и цифры, свидетельствующие в пользу того, что большинство из них покрашено в зеленый цвет.

Она вздохнула и перевернулась на другой бок. Никак не могла заснуть, потому что боялась сна.

Слева от нее стояли в ряд шесть мотоциклов. В двадцати шагах от нее крепко спали в своих мешках все остальные. Гарольд, Стью, Глен Бэйтмен, Марк Брэддок, Перион МакКарти. Прими снотворное и СПИИИ...

Каждый из них на ночь принимал по полтаблетки веронала. Это была идея Стью. Он отвел Гарольда в строну и посоветовался с ним, прежде чем сообщить о ней всем остальным, потому что лучший способ польстить Гарольду - это с серьезным видом осведомиться о его мнении. Гарольд много знал. И это было хорошо, но в то же время и плохо. Они словно путешествовали в обществе третьесортного божка, более или менее всезнающего, но эмоционально неустойчивого и готового взорваться в любую секунду. В Олбени, где они встретили Марка и Перион, он добыл себе еще один револьвер. Ей было жаль Гарольда, но она начала испытывать страх. Она стала задумываться о том, не чокнется ли он в одну ночь и не начнет ли палить из обоих своих револьверов. Она часто ловила себя на воспоминании о том дне, когда она обнаружила Гарольда на заднем дворе, где он стриг лужайку в одних плавках и плакал.

Она легко могла себе представить, как Стью сказал ему об этом, очень тихо, почти конспиративно: "Гарольд, сны представляют для нас серьезную проблему. У меня есть идея, но я не знаю точно, как ее осуществить... слабое успокоительное... но надо выбрать правильную дозу. Немного переборщить - и никто не проснется в случае опасности. Что бы ты предложил?"

Фрэнни каждый вечер брала себе полтаблетки, но не принимала ее. Она не знала, может ли веронал повредить ребенку, но лучше было не рисковать. Говорят, что даже аспирин может разрушить хромосомную цепочку. Так что ей приходилось мучиться от снов - мучиться, это подходящее слово. Один из них снился ей чаще прочих, и даже если другие сны в чем-то от него отличались, рано или поздно они плавно в него переходили. Она была у себя дома в Оганквите, и за ней гнался темный человек. Туда и обратно по темным коридорам, через гостиную ее матери, где продолжали тикать дедушкины часы... она знала, что могла бы убежать от него, если бы ей не надо было тащить за собой тело. Это было тело ее отца, завернутое в простыню, и если она бросит его, то темный человек что-то сделает с ним, осквернит его каким-то ужасным способом. Она бежала, чувствуя, что он догоняет ее, и наконец его горячая, отвратительная рука падала ей на плечо. Тело ее ослабело, словно из него вынули все кости, и труп отца выскользал у нее из рук, и она поворачивалась, уже готовая сказать: "Возьмите его, делайте с ним, что хотите, мне все равно, только не преследуйте меня больше."

И вот он стоял перед ней, одетый во что-то вроде монашеской рясы с капюшоном, и на лице его ничего нельзя было разглядеть, кроме широчайшей счастливой ухмылки. В этот момент ужас сражал ее наповал, и она с усилием просыпалась, обливаясь потом и не желая больше погружаться в сон. Потому что ему нужно было не труп ее отца; ему нужен был живой ребенок в ее утробе.

Она снова перевернулась на другой бок. Если в ближайшее время ей не удастся заснуть, она достанет свой дневник и начнет записывать. Она стала вести дневник с пятого июля. В каком-то смысле она делала это для своего ребенка. Это было нечто вроде акта веры, веры в то, что ребенок будет жить. Она хотела, чтобы он знал, как это было. Как эпидемия пришла в Оганквит, как она убежала вместе с Гарольдом, что с ними случилось потом. Свет луны был достаточно сильным, чтобы писать. Двух-трех страничек дневника ей обычно хватало, чтобы почувствовать сонливость. Это не свидетельствует в пользу моих литературных талантов, - предположила она. Но сначала надо было дать сну еще один шанс.

Она закрыла глаза.

И вновь стала думать о Гарольде.

Ситуация могла бы улучшиться с появлением Марка и Перион, если бы они уже не были к тому моменту полностью поглощены друг другом. Перион было тридцать три, на одиннадцать лет больше, чем Марку, но в новом мире такие различия не учитывались. Они нашли друг друга. Они искали друг друга и были рады держаться вместе. Перион по секрету сказала Фрэнни, что они пытаются зачать ребенка. Слава Богу, что я пила таблетки и не пользовалась спиралью, - сказала Пери. Как бы мне удалось ее вытащить?

Фрэнни едва не рассказала ей о своей беременности (прошло уже больше трех месяцев), но в последний момент что-то удержало ее.

Так что теперь их было шестеро вместо четверых (Глен наотрез отказался вести мотоцикл и ехал, сидя позади Стью или Гарольда), но с появлением еще одной женщины ситуация не изменилась.

Ну а ты, Фрэнни? Что ты хочешь?

Раз уж она должна была жить в таком мире, как этот, - подумала она, - ощущая, как в ней тикают биологические часы, заведенные еще на шесть месяцев, - то ей хотелось бы, чтобы рядом с ней был мужчина вроде Стью Редмана - да что там вроде, она хотела его. Такова была истинная правда.

Господи, как же ей нужен был мужчина. Но не только для того, чтобы охранять ее и ребенка. Стью привлекал ее, в особенности после Джесса Райдера. Он был спокойным, деловитым, а самое главное он не был тем, кого ее отец назвал бы "двадцатью фунтами дерьма в десятифунтовом пакете".

Его также тянуло к ней. Она прекрасно знала об этом, начиная с того первого ленча в пустынном ресторане на День Независимости. На мгновение -на одно краткое мгновение - их взгляды встретились, и между ними прошла жаркая волна. Она полагала, что Стью тоже знает, как обстоят дела, но он ждал, пока она сама примет решение. Она ведь была сначала с Гарольдом и, стало быть, принадлежала ему. Мысль, достойная вонючего самца, но как она опасалась, окружающий мир снова превратиться в царство вонючих самцов. По крайней мере, на время.

Если бы только нашелся кто-нибудь для Гарольда, но никто не находился, а она боялась, что не сможет так долго ждать. Она подумала о том дне, когда Гарольд неуклюже попытался окончательно утвердить свое право собственности на нее. Как давно это было? Две недели назад? А казалось, что раньше.

Она заснула.

Когда она проснулась, было все еще темно. Кто-то тряс ее за плечо. Она протестующе забормотала - впервые за эту неделю она спала спокойно и не видела снов, - а потом неохотно выплыла на поверхность, думая, что уже утро и пора ехать. Но с чего бы это им ехать в темноте? Она села и увидела, что луна уже зашла.

Ее тряс Гарольд. Выглядел он испуганно.

- Гарольд? Что-то случилось?

Она заметила, что Стью тоже был на ногах. И Глен Бэйтмен, и Перион.

- Марк заболел, - сказал Гарольд.

- Заболел? - переспросила она, и до нее донесся тихий стон с того места, где стояли двое мужчин и Перион. Фрэнни почувствовала, как ее захлестывает черный ужас. Больше всего на свете они боялась болезней.

- Это не... грипп, Гарольд? - спросила она, потому что если Марк с запозданием подцепил Капитана Шустрика, то это значило, что с каждым из них может случиться то же самое.

- Нет, это не грипп. Ничего похожего. Фрэн, ты ела этим вечером консервированные устрицы? Или, может быть, во время ленча?

Она попыталась сосредоточиться.

- Да, я съела несколько штук и за ленчем, и за ужином, - сказала она. - Вкус у них был прекрасный. Я очень люблю устрицы. Это пищевое отравление?

- Фрэн, я просто спрашиваю. Никто не знает, что это такое. Доктора нет дома. Как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке?

- В порядке, только спать хочется. - Но спать ей больше не хотелось. Еще один стон донесся с противоположной стороны лагеря.

- Глен думает, что это аппендицит, - сказал Гарольд.

- ЧТО?

Гарольд только кисло улыбнулся и кивнул.

Фрэн поднялась и подошла к остальным. Гарольд последовал за ней печальной тенью.

- Нам надо как-то помочь ему, - сказала Перион. Голос ее звучал механически, словно она уже множество раз повторила эту фразу. Фрэн посмотрела на Глена, лицо которого выглядело бледным и постаревшим.

- Гарольд сказал, вы считаете, что это аппендицит? - спросила она.

- Я не знаю, - сказал Глен расстроенным и испуганным голосом. -Конечно, симптомы налицо: у него жар, живот напряжен и вздут, прикосновения причиняют боль...

- Нам надо как-то помочь ему, - снова сказала Перион и разрыдалась. Глен дотронулся до живота Марка, и тот закричал от боли. Глен отдернул руку так быстро, словно прикоснулся к раскаленной плите, и посмотрел на Стью и Гарольда с плохо скрываемой паникой.

- Что вы можете предложить, джентльмены?

Гарольд стоял неподвижно, и его кадык ходил взад и вперед, словно в горле у него что-то застряло. Наконец он выпалил:

- Дайте ему немного аспирина.

Перион, сквозь слезы смотревшая на Марка, резко обернулась к Гарольду.

- Аспирин? - спросила она тоном яростного удивления. - АСПИРИН? -Голос ее поднялся до визга. - И это все, что ты можешь придумать своей ученой задницей? Аспирин?

Гарольд засунул руки в карманы и посмотрел на нее с несчастным видом, покорно снося упреки.

- Но Гарольд прав, - сказал Стью очень мягко. - В данный момент ничего, кроме аспирина, у нас нет, Перион. Сколько сейчас времени?

- Вы просто не знаете, что делать! - закричала она на них. -Почему вы не можете честно в этом признаться?

- Четверть третьего, - сказала Фрэнни.

- А если он умрет? - Пери откинула с лица растрепавшуюся копну золотисто-каштановых волос.

- Оставь их в покое. Пери, - сказал Марк слабым голосом. - Они делают, что могут. Если боль не прекратится, я так или иначе умру. Дайте мне аспирина. Что угодно.

- Я принесу, - сказал Гарольд. - У меня есть немного в рюкзаке. Очищенный, - добавил он, словно надеясь на одобрение.

- Нам надо как-то помочь ему, - вернулась Перион к своему заклинанию. Стью отвел в сторону Глена и Фрэнни.

- У вас есть какие-нибудь идеи? - спросил он тихо. - У меня, во всяком случае, нет. Она накинулась на Гарольда, но его мысль насчет аспирина была примерно раза в два находчивее моих предложений.

Глен вздохнул.

- Может быть, просто кишечник переполнен. Слишком часто мы едим всухомятку. У него подействует живот, и все пройдет.

Фрэнни покачала головой.

- Я так не думаю. Если бы дело было в кишечнике, у него не было бы жара. Да и живот не вздулся бы.

Казалось, будто в животе у Марка за ночь выросла целая опухоль. От этой мысли ей стало не по себе. Она не помнила, когда в последний раз (за исключением снов) ей приходилось испытывать такой страх. Как там Гарольд сказал? Доктора нет дома. Как это точно. Как это ужасно точно. Господи, как они одиноки. Как далеко они ушли по канату, под которым кто-то забыл натянуть страховочную сетку. Она перевела глаза с напряженного лица Глена на лицо Стью. И там и там она увидела глубокую боль. В каком-то смысле, -предположила Фрэнни, - так оно и было.

- Что мы будем делать? - безнадежно спросила Фрэнни. Она думала о своем ребенке, и снова и снова в ее мозгу звучал один и тот же вопрос: "Что если надо будет делать кесарево? Что если надо будет делать кесарево? Что если..."

Позади нее вновь закричал Марк, словно возвещая ей ужасное пророчество, и она почувствовала к нему ненависть.

Они переглянулись в пульсирующей темноте.

Из дневника Фрэн Голдсмит

6 июля 1990

После недолгих уговоров мистер Бэйтмен согласился ехать с нами. Он заявил, что после всех своих статей ("Я пишу их умными словами, чтобы никто не мог догадаться, насколько они примитивны", - сказал он) и после того, как он в течение двадцати лет отравлял студентам жизнь своей социологией, он решил, что не имеет права упустить такую возможность.

Стью спросил, какую возможность он имеет в виду.

"По-моему, это должно быть ясно, - сказал Гарольд своим НЕВЫНОСИМО ВЫСОКОМЕРНЫМ тоном (иногда Гарольд бывает милым, но часто он превращается в мешок дерьма, и этим вечером был как раз такой случай). -Мистер Бэйтмен..."

"Пожалуйста, называй меня Гленом", - сказал он очень спокойно, но Гарольд так на него посмотрел, словно он обвинил его в какой-нибудь социальной аномалии.

"Глен, как социолог, имеет возможность лично присутствовать при зарождении нового Общества, как мне кажется. Он хочет изучить, насколько действительность соответствует теории".

Ну, короче говоря, Глен согласился, что в основном это так, но добавил: "У меня также есть несколько своих теорий, которые я хочу подтвердить или опровергнуть. Я, например, не верю, что человек, возродившийся из пепла супергриппа, будет чем-нибудь отличаться от человека с истоков Нила с костью в носу и с женщиной, которую он держит за волосы. Такова одна из теорий".

Стью сказал своим всегдашним спокойным тоном:

"Потому что все лежит под ногами и только ждет, чтобы его подобрали снова". Он выглядел таким мрачным, когда говорил это, что я удивилась, и даже Гарольд посмотрел на него с некоторым интересом.

Но Глен кивнул и сказал:

"Правильно. Общество технологий, так сказать, освободило площадку, но забыло унести собой баскетбольные мячи. Появится кто-то, кто помнит правила, и научит всех остальных. Точное сравнение, не правда ли? Надо будет его потом записать".

А Гарольд ему сказал:

"Вы говорите так, будто считаете, что все начнется снова - гонка вооружений, загрязнение окружающей среды и так далее. Это еще одна теория? Или просто следствие первой?"

"Не вполне", - начал Глен, но Гарольд его перебил и начал говорить о том, что хотя он о людях довольно невысокого мнения, все же он не думает, что они окажутся такими идиотами. Одну его фразу я запомнила, потому что образ был уж очень впечатляющий: "Раз уж Гордиев узел разрублен, нам нет никакого смысла браться за работу и запутывать его снова".

"Время покажет", - только и ответил ему Глен.

Все это происходило около часа назад, а теперь я нахожусь в спальне наверху, и Коджак лежит передо мной на полу. Хороший пес! Здесь довольно уютно, и это напоминает мне о доме, но я стараюсь не думать о доме слишком часто, потому что от этого я плачу. Я знаю, что это звучит ужасно, но, ей-Богу, мне действительно хотелось бы, чтобы кто-нибудь помог мне нагреть постель. И я даже знаю кто.

Выбрось это из головы, Фрэнни!

Итак, завтра мы едем в Стовингтон, и я знаю, что Стью эта идея не очень-то по душе. Он боится этого места. Стью мне очень нравится, и мне хотелось бы, чтобы и Гарольд стал лучше к нему относиться. С Гарольдом все так трудно, но, наверное, он не может изменить свой характер.

Глен решил оставить Коджака. Он огорчен этим, хотя у Коджака и не будет никаких проблем с едой. Единственное, что мы можем сделать, - это найти мотоцикл с коляской, но даже и тогда бедный Коджак может испугаться и выпрыгнуть. Покалечится или погибнет.

Как бы то ни было, завтра мы отправляемся.

ЗАПОМНИТЬ: В "Тексас Рейнджерс" (бейсбольная команда) был подающий по имени Нолан Райан, который умел подавать так, что мяч невозможно было отбить, а это очень сложно. По телевидению показывали комедии с записанным на пленку смехом, и смех включали в забавных местах - считалось, что так смотреть интереснее. На рынках можно было купить замороженные пирожные и торты, а дома надо было только дать им оттаять и есть. Больше всего я любила земляничный пирог Сары Ли.

7 июля 1990

Долго писать не могу. Ехали целый день. Прошлой ночью мне опять приснился этот сон. Гарольду тоже приснился этот? человек? и это его очень расстроило, потому что он не может объяснить, почему мы оба видели один и тот же сон.

Стью говорит, что ему до сих пор снится Небраска и эта старая негритянка. Она продолжает говорить ему, чтобы он пришел ее повидать в любое время. Стью считает, что она живет в городке Холанд Хоум или Хоумтаун или что-то вроде этого. Говорит, что может ее найти. Гарольд высмеял его и пустился в долгие разглагольствования о том, что сны являются психо-фрейдистским проявлением тех вещей, о которых мы не осмеливаемся думать, когда бодрствуем. По-моему, Стью рассердился, но сдержал себя. Я очень боюсь, что их тайная вражда может перейти в открытую. КАК МНЕ ЖАЛЬ, ЧТО ВСЕ ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ!

Но так или иначе, Стью спросил: "Так почему же у тебя и у Фрэнни был один и тот же сон?" Гарольд что-то пробормотал о совпадении и гордо удалился.

Стью сказал Глену и мне, что он хочет, чтобы после Стовингтона мы отправились в Небраску. Глен пожал плечами и сказал: "Почему бы и нет? Надо же нам куда-нибудь идти".

Гарольд, разумеется, станет возражать из "общих принципов". Черт тебя возьми, Гарольд! Когда же ты наконец подрастешь?

ЗАПОМНИТЬ: В конце восьмидесятых в США часто не хватало бензина, потому что все на чем-нибудь ездили, а большинство наших нефтяных запасов было израсходовано, и арабы подложили нам свинью. У арабов было столько денег, что они буквально не могли их все истратить. Была такая рок-н-ролльная группа под названием "Зе Ху", которая иногда в конце своих выступлений разбивала гитары и усилители.

8 июля 1990

Уже поздно, и я устала, но я постараюсь записать как можно больше, пока глаза просто не ЗАХЛОПНУТСЯ. Гарольд закончил свою надпись около часа назад и укрепил табличку на главной лужайке перед центром в Стовингтоне. Стью помог ему.

Я пыталась подготовить себя к разочарованию. Я никогда не подозревала Стью во лжи, и я не думаю, чтобы Гарольд подозревал. Так что я была уверена, что там все умерли, но все равно было очень грустно, и я заплакала. Ничего не могла с собой поделать.

Но не одна я расстроилась. Когда Стью увидел центр, он жутко побледнел. На нем была рубашка с короткими рукавами, и я заметила, что его руки покрылись гусиной кожей. Глаза его обычно синие, но на этот раз они стали какого-то грязного цвета, как океан в плохую погоду.

Он указал на третий этаж и произнес: "Там была моя комната".

Гарольд повернулся к нему, и я заметила, что он собирается высказать один из своих ученых комментариев, но потом он увидел лицо Стью и заткнулся. Мне кажется, с его стороны это был очень мудрый поступок.

После паузы Гарольд сказал: "Ну что ж, давайте посмотрим, что там внутри".

"А зачем?" - ответил Стью, и голос его звучал почти истерически, но он изо всех сил старался удержать себя в руках. Меня это очень напугало, потому что обычно он спокоен, как лед.

"Стюарт..." - начал Глен, но Стью перебил.

"Зачем? Разве ты не видишь, что это мертвое место? Ни духовых оркестров, ни солдат, ничего. Поверь, - сказал он, - если бы они были здесь, они бы уже давно накинулись на нас. И нас бы заперли в белых комнатах, как стадо морских свинок. - А потом он посмотрел на меня и сказал: - Извини, Фрэн, я сорвался. Просто я очень расстроен".

"Ну что ж, я пойду, - сказал Гарольд, - кто пойдет со мной?" Но я-то видела, что хотя он и пытается изо всех сил быть БОЛЬШИМ И СМЕЛЫМ, он и сам очень испуган.

Глен сказал, что пойдет, и Стью сказал: "Иди тоже, Фрэн. Взгляни. Удовлетворись".

Я хотела было ему сказать, что останусь с ним на улице, потому что ему было так плохо (и потому что мне действительно не хотелось туда идти), но тогда бы опять начались сложности с Гарольдом, и я сказала о'кей.

Если у нас - у Глена - и были какие-то сомнения насчет правдивости рассказа Стью, то их можно было отбросить сразу же после того, как мы открыли дверь. Запах. Точно так же пахло во всех более или менее больших городах, которые мы проезжали. Похоже на запах гнилых помидоров, и, о, Господи, опять я плачу, но разве это справедливо, что люди не просто умирают, а начинают вонять как

Стоп

(позже) Ну вот я поплакала. Что ж, сегодня слез больше не будет, обещаю. Несмотря ни на что, мы вошли внутрь. Наверное, проявление болезненного любопытства. Не знаю, как насчет остальных, но лично мне вроде как хотелось посмотреть на комнату, где сидел Стью. А как там было холодно, после улицы. Повсюду гранит и мрамор, наверное, фантастическая теплоизоляция. На верхних этажах было теплее, но внизу был Запах... и холод... похоже на могилу. МЕРЗОСТЬ.

Было как-то тревожно, словно в доме с привидениями, и мы трое сбились в кучку, словно овцы, и я были рада, что с собой у меня винтовка - пусть и двадцать второго калибра. Звук наших шагов отдавался эхом, как будто за нами кто-то крался, преследовал нас, и я снова начала думать об этом сне, в котором главную роль играют человек в черном балахоне. Ничего удивительного, что Стью не захотел с нами пойти.

Наконец мы добрались до лифтов и поднялись на второй этаж. Там были какие-то кабинеты... и несколько тел. Третий этаж был похож на госпиталь, но у всех палат были герметичные двери и специальные окна, чтобы смотреть внутрь. Там было очень много тел, и в палатах, и в коридорах. Женщин почти не было. Интересно, их что, пытались эвакуировать под конец? Нам этого никогда не узнать. Но тогда зачем спрашивать?

Но так или иначе, в конце помещения, соединенного с главным коридором, мы нашли палату с открытой дверью. Там лежал мертвый человек, но он не был пациентом (на них были белые больничные пижамы) и уж точно умер не от гриппа. Он лежал в большой луже высохшей крови и выглядел он так, словно перед смертью пытался выползти из комнаты. Рядом валялся сломанный стул, и все вокруг было в беспорядке, словно здесь была драка. Глен долгое время оглядывался, а потом сказал:

"По-моему, нам лучше ничего не говорить Стью о том, что мы видели эту комнату. Похоже, здесь он был очень близок к смерти".

Я посмотрела на распростертое тело, и мне стало еще страшнее.

"В каком смысле?" - спросил Гарольд, и даже его голос звучал неуверенно.

"По-моему, этот джентльмен пришел сюда, чтобы убить Стюарта, - сказал Глен, - но Стью каким-то образом удалось лучше справиться с аналогичной задачей".

"Но почему? - спросила я. Почему они хотели убить Стью, если у него был иммунитет? В этом же нет никакого смысла!"

Он посмотрел на меня, и в глазах у него был страх. Они выглядели почти мертвыми, как у скумбрии.

"Это не имеет значения, Фрэн, - сказал он. Смысл и это место, судя по его виду, - это две несовместимые вещи. Существует определенный тип мышления, уверенного в том, что можно замести следы. Такие люди верят в это с той же искренностью и фанатизмом, с которой члены некоторых сект верят в божественность Иисуса Христа. Потому что для некоторых людей самое важное - это замести следы, даже когда беда уже произошла. Интересно, сколько обладающих иммунитетом людей они убили в Атланте, Сан-Франциско и Топеке, в центре по изучению вирусных болезней, прежде чем болезнь убила их и положила конец их занятию? Эта задница? Я рад, что он мертв. Мне только жаль Стью, который, возможно, всю свою оставшуюся жизнь будет видеть кошмары с его участием".

И знаете, что потом сделал Глен Бэйтмен? Этот симпатичный человек, который рисует ужасные картины? Он подошел и пнул труп прямо в лицо. Гарольд приглушенно крякнул, словно это его ударили. Потом Глен снова занес ногу.

"Нет", - закричал Гарольд, но Глен ударил труп и во второй раз. Потом он повернулся, утирая рот тыльной стороной ладони, но по крайней мере глаза его перестали быть похожи на глаза дохлой рыбы.

"Пошли, - сказал он, - идемте отсюда. Стью был прав. Это мертвое место".

Мы вышли, а Стью сидел, прислонясь спиной к железным воротам в высокой стене, которая огораживала здание, и мне захотелось... ну давай же, Фрэнни! Мне захотелось подбежать к нему, поцеловать его и сказать, как мне стыдно за то, что мы ему не верили.

О, Господи, я влюбляюсь в него!

Так или иначе, именно тогда Стью снова сказал нам, что хочет поехать в Небраску, что хочет проверить свой сон. На лице у него было упрямое, взволнованное выражение, словно он предчувствовал, что Гарольд начнет выступать со своими покровительственными рассуждениями, но Гарольд был слишком взволнован после нашего похода в центр, чтобы оказать сильное сопротивление. Но и слабые его возражения прекратились, когда Глен очень сдержанно сообщил, что прошлой ночью ему тоже приснилась старая женщина. "Конечно, дело могло быть и в том, что Стью рассказал нам свой сон, - сказал он, и лицо его слегка покраснело, - но было очень похоже".

Гарольд сказал, что, конечно, дело только в этом, но Стью сказал: "Подожди минутку, Гарольд, у меня есть идея".

Идея Стью заключалась в том, что каждый из нас возьмет по листку бумаги и запишет все, что он помнит из своих снов за последнюю неделю, а потом мы сравним. Все это выглядело достаточно научно, поэтому Гарольд не особо возражал.

Результаты получились довольно-таки удивительными.

Гарольду, Стью и мне снится один и тот же "темный человек" (так я его назвала). И мне и Стью он являлся в монашеской рясе, и черты его лица невозможно было различить. Гарольд написал, что этот человек всегда стоит в темном дверном проеме и манит его за собой, "как сводник". Иногда он видит только его ноги и блеск его глаз - "они похожи на глаза ласки", так он написал.

Сны Стью и Глена о старой женщине очень похожи между собой. Сходство слишком большое, чтобы можно было объяснить его совпадением. Оба они считают, что она находится в округе Полк, штат Небраска, хотя по поводу названия городка у них разногласия - Стью говорит, что это Холлингфорд Хоум, а Глен утверждает, что Хемингуей Хоум. Так или иначе, похоже. Оба считают, что смогут найти это место. (Запомни, дневничок: по-моему, это Хемингфорд Хоум).

"Это просто удивительно, - сказал Глен, - похоже, у нас у всех в психике идут идентичные процессы". Гарольд, разумеется, выразил свое пренебрежение, но выглядел он так, словно ему есть над чем задуматься. Согласился ехать он лишь потому, что "ведь надо же куда-нибудь ехать". Мы уезжаем утром. Я испугана, взволнована и счастлива уехать из Стовингтона. ЗАПОМНИТЬ: "Расслабься" - это значит не расстраивайся. "Все ништяк" - это значит, что ты в полном порядке. "Отвязаться" значит хорошо провести время. Многие люди носили майки с надписью ДЕЛО - ТРУБА, и так оно часто и бывало... и есть до сих пор.

 

Было самое начало первого.

Перион заснула рядом с Марком, которого они два часа назад осторожно перенесли в тень. Он то терял сознание, то приходили в себя, и им было легче, когда он был в обмороке. Остаток ночи он терпел боль, но с наступлением ночи его леденящие душу крики стали почти беспрерывными. Они стояли и с безнадежным видом смотрели друг на друга. Аппетита ни у кого не было.

- Это аппендицит, - сказал Глен. - Не думаю, что могут быть какие-то сомнения на этот счет.

- Может быть, мы должны попробовать... ну, прооперировать его, -сказал Гарольд и посмотрел на Глена.

- Мы убьем его, - бесцветно сказал Глен. - Понимаешь ли, Гарольд, даже если мы сумеем разрезать его так, что он не умрет от потери крови, что сделать мы не сможем, мы не отличим его аппендикс от поджелудочной железы. Видишь ли, там нет указательных надписей.

- Но мы убьем его, если не сделаем операции, - сказал Гарольд.

- Ты хочешь попробовать? - язвительно спросил Глен. - Иногда я удивляюсь, глядя на тебя, Гарольд.

- Что-то я не замечаю, чтобы от тебя был большой толк в данной ситуации, - сказал Гарольд, вспыхнув.

- Да прекратите вы, - сказал Стью. - Если только в ваши планы не входит сделать операцию складным ножом, то об этом не может быть и речи. Ближайшая больница осталась в Моми. Нам его туда никогда не довезти.

- Конечно, ты прав, - пробормотал Глен и поскреб небритую щеку. -Гарольд, извини меня. Я совсем не в себе. Я знал, что нечто подобное может случиться - уже случилось, - но, наверное, я знал это число теоретически. А жизнь отличается от размышления об отвлеченных предметах в уютном старом кабинете.

Гарольд недоверчиво пробормотал, что принимает извинения, и отошел, глубоко засунув руки в карманы. Он был похож на обиженного десятилетнего переростка.

- Почему мы не довезем его? - с отчаянием в голосе спросила Фрэн.

- Потому что его аппендикс очень сильно распух, - сказал Глен. - Если он лопнет, то в его организме окажется достаточно яда, чтобы убить десять человек.

Стью кивнул:

- Перитонит.

У Фрэнни закружилась голова. Аппендицит? Раньше это был пустяк. Пустяк. Она вспомнила, как один из ее приятелей по старшим классам, мальчик по имени Чарли Биггерс, летом перенес операцию аппендицита. Он пробыл в больнице всего два или три дня. С медицинской точки зрения, это был абсолютный пустяк.

Точно так же, как и рождение ребенка.

- Но если мы оставим его на месте, то разве он не лопнет? - спросила она.

Стью и Глен неуверенно переглянулись и ничего не сказали.

- Ну а тогда прав Гарольд - вы просто убьете его! - взорвалась она. -Вы должны что-то сделать, даже если для этого потребуется складной нож! Вы должны!

- А почему мы? - сердито спросил Глен. - Почему не ты? Господи помилуй, у нас нет медицинского справочника!

- Но вы... он... это не должно случиться! ОПЕРАЦИЯ АППЕНДИЦИТА - ЭТО ПУСТЯК!

- Возможно, в старые времена так и было, но не сейчас, - сказал Глен, но она уже пошла прочь, заливаясь слезами.

Она вернулась около трех часов. Ей было стыдно, и она хотела извиниться. Но ни Глена, ни Стью в лагере не оказалось. Гарольд уныло сидел на стволе упавшего дерева. Перион сидела рядом с Марком, скрестив ноги, и тряпочкой смачивала ему лицо. Она была бледна, но держала себя в руках.

- Фрэнни! - сказал Гарольд, просветлев.

- Привет, - она подошла к Пери. - Как он?

- Спит, - сказала Перион, но даже Фрэн было заметно, что он не спит. Он был без сознания.

- Куда ушли остальные, Пери? Ты не знаешь?

Ответил ей Гарольд. Он подошел со спины, и она почувствовала, как ему хочется потрогать ее волосы или положить руку ей на плечо. Но ей этого не хотелось. В обществе Гарольда она почти всегда стала ощущать острую неловкость.

- Они поехали в Канкл, чтобы отыскать врачебный кабинет.

- Они думают найти там медицинские книги, - сказала Пери. - И кое-какие... кое-какие инструменты.

- Нам так жаль, - сказал Гарольд неуверенно.

Пери подняла голову и улыбнулась вымученной улыбкой.

- Я знаю, - сказала она. - Спасибо. Никто в этом не виноват. Если, конечно. Бога нет. А если Он есть, то это Его вина. И когда я увижу его, я собираюсь двинуть Его по яйцам.

У Пери было лошадиное лицо и массивное крестьянское тело. Фрэн, которая прежде всего обращала внимание на лучшие человеческие черты (у Гарольда, например, были прекрасные руки), отметила, что у Пери были прекрасные волосы с легким каштановым оттенком, а в ее темно-синих глазах светится ум. Она сказала им, что преподавала антропологию в Нью-йоркском университете, а кроме того принимала участие во многих политических движениях, в том числе за права женщин и за равноправие перед законом жертв СПИДа. Она никогда не была замужем. Она встретилась с Марком в Олбени, где она проводила летний отпуск с родителями, в последний день июня, и после недолгого разговора они решили поскорее убраться из города, до тех пор пока вызревающие в трупах микробы не довершили того, что не смог сделать супергрипп.

Они оставили город и на следующую ночь стали любовниками. Он был со мной нежен, - сказала ей Пери с тем легким удивлением, которое отличает всех некрасивых женщин, нашедших себе симпатичного мужчину в этом суровом мире.

Постепенно она полюбила его.

А теперь это.

- Странно, - сказала она. - Все мы здесь, кроме Стью и Гарольда, имеем высшее образование, да и ты, Гарольд, обязательно получил бы его, если бы жизнь продолжала идти своим чередом.

- Наверное, это так, - сказал Гарольд.

Пери снова повернулась к Марку и стала отирать его лоб, нежно, с любовью.

- Фрэнни изучала филологию, Глен был профессором социологии, Марк должен был получить степень по американской истории, ты, Гарольд, собирался стать писателем. Мы могли бы сесть в кружок и вести интеллектуальные разговоры. Собственно говоря, мы так и делали, не правда ли?

- Да, - согласился Гарольд. Голос его был таким тихим, что его почти не было слышно.

- Гуманитарное образование учит вас думать - где-то я это читала. А суровые факты, о которых вы узнаете, это что-то вторичное. Главное, что вы выносите с собой из школы, - это умение конструктивно пользоваться индукцией и дедукцией.

- И это правильно, - сказал Гарольд. - Мне это нравится.

Теперь его рука все-таки опустилась Фрэн на плечо. Она не сбросила ее, но почувствовала себя очень неловко.

- Но это неправильно, - яростно сказала Пери, и удивленный Гарольд убрал руку с плеча Фрэнни. Она немедленно почувствовала облегчение.

- Неправильно? - переспросил он робко.

- Он умирает! - сказала Пери с какой-то гневной безнадежностью. - Он умирает, потому что все мы потратили свою жизнь на то, чтобы научиться дурачить друг друга в комнатах общежития или в гостиных дешевых квартир в университетских городках. Конечно, я могу вам рассказать об индейцах Миди с Новой Гвинеи, а Гарольд сможет объяснить, на чем основана литературная техника поздних английских поэтов, но чем все это может помочь Марку?

- Если бы с нами оказался кто-нибудь из медицинского института... -попробовала начать Фрэн.

- Если бы. Но такого человека среди нас нет. Среди нас нет даже автомеханика или хотя бы бывшего студента сельскохозяйственного колледжа, который хотя бы раз видел, как ветеринар оперирует лошадь или корову. -Она посмотрела на них, и ее темно-синие глаза сделались еще темнее. -Какую бы симпатию я к вам не чувствовала, сейчас я променяла бы вас даже на хорошего слесаря. Вы все так боитесь притронуться к нему, хотя и знаете, что произойдет, если вы этого не сделаете. И я такая же.

- Но Стью и Глен пошли на поиски. Это уже кое-что, не так ли?

Пери вздохнула.

- Да, это кое-что. Но ведь это Стью решил идти, верно? Он оказался единственным из нас, кто в конце концов решил, что лучше попытаться что-то сделать, вместо того, чтобы стоять на месте и заламывать руки. - Она посмотрела на Фрэнни. - Он не говорил тебе, чем он занимался раньше?

- Он работал на заводе, - с готовностью ответила Фрэн. Она не заметила, как Гарольд помрачнел из-за того, что она так быстро смогла сообщить эту информацию. - Он паял схемы для микрокалькуляторов. Можно сказать, он был компьютерным инженером.

- Ха! - сказал Гарольд, кисло улыбнувшись.

- Он единственный из нас, кто понимает, как устроены вещи, - сказала Пери. - То, что он собирается сделать вместе с мистером Бэйтменом, убьет Марка, я почти уверена в этом, но лучше быть убитым, когда кто-то пытается тебе помочь, чем умереть, когда мы тут стоим и смотрим... как на собаку, задавленную автомобилем.

Ни Гарольд, ни Фрэн не смогли ничего ответить. Они только стояли позади нее и смотрели на бледное, неподвижное лицо Марка. Через некоторое время Гарольд снова положил свою потную руку фрэн на плечо. Она чуть не закричала.

Стью и Глен вернулись без четверти четыре. Сзади к их мотоциклу был привязан черный докторский саквояж с инструментами и стопка толстых книг в черных переплетах.

- Мы попытаемся, - сказал Стью.

Пери подняла глаза. Лицо ее было бледным и напряженным, голос -спокойным.

- На самом деле? Пожалуйста. Мы оба этого хотим.

- Стью? - сказала Перион.

Было десять минут пятого. Стью стоял на коленях на клеенчатой простыне, расстеленной под деревом. Пот реками стекал с его лица. Глаза его сверкали. Фрэнни держала перед ним открытую книгу, раскрывая ее то на одной, то на другой цветной иллюстрации, когда Стью поднимал глаза и кивал ей. Позади него стоял смертельно бледный Глен Бэйтмен и держал в руках катушку с прочными белыми нитками. Между ними стоял открытый саквояж с безупречными стальными инструментами. Саквояж был забрызган кровью.

- Вот он! - закричал Стью. - Вот он, маленький ублюдок! Здесь! Прямо здесь!

- Стью? - сказала Перион.

- Фрэн, покажи мне снова эту картинку! Быстро! Быстро!

- Ты можешь его удалить? - спросил Глен. - Господи, Восточный Техас, неужели у тебя получится?

Гарольда с ними не было. Он ушел еще в самом начале, зажимая рукой рот. Последние пятнадцать минут он стоял к ним спиной в маленькой рощице к востоку от них. Теперь он повернулся к ним, и в его круглом красном лице засветилась надежда.

- Не знаю, - сказал Стью. - Может быть.

Он уставился на цветную иллюстрацию, которую держала перед ним Фрэн. Руки у него были по локоть в крови.

- Стью? - сказала Перион.

- Вытри мой лоб, Фрэнни, я потею, как глупая свинья... спасибо... Господи, эти проклятые внутренности... ага, попался. Попался.

- Стью, - сказала Перион.

- Дай мне ножницы, Глен. Нет, не те. Которые поменьше.

- СТЬЮ.

Он наконец поднял на нее глаза.

- Не стоит, - сказала она спокойно, мягко. - Он мертв.

Он посмотрел на нее, и его сузившиеся глаза медленно расширились.

Она кивнула.

- Почти две минуты назад. Но спасибо тебе. Спасибо за то, что ты попытался.

Стью посмотрел на нее долгим взглядом.

- Ты уверена? - прошептал он наконец.

Она снова кивнула. Слезы бесшумно потекли по ее лицу.

Стью отвернулся от них, уронил маленький скальпель, который был у него в руках, и закрыл лицо руками в жесте безысходного отчаяния. Глен уже отошел в сторону, не оглядываясь и сгорбив плечи, словно от удара.

Фрэнни обвила Стью руками и прижала его к себе.

- Ну и дела, - сказал он. Он повторял эту фразу снова и снова, и голос его был таким медленным и бесцветным, что она испугалась. - Ну и дела. Все кончено. Ну и дела. Ну и дела.

- Ты сделал все, что мог, - сказала она и обняла его еще крепче, словно боясь, что он улетит.

- Ну и ну, - сказал он еще раз с унылой безнадежностью.

Гарольд Лаудер смотрел на Фрэнни и Стью с растущим подозрением и страхом. Через несколько секунд он резко повернулся и пошел прочь. Вернулся он только после ужина.

На следующее утро она снова проснулась рано. Кто-то тряс ее за плечо. Я открою глаза, и это окажется Глен или Гарольд, - подумала она сквозь сон. Все повториться снова, и будет повторяться постоянно, до самого конца. Те, кто не усвоил уроков истории...

Но это был Стью. Уже занималась заря. Все остальные спали.

- В чем дело? - спросила она, садясь на постели. - Что-то случилось? - Мне снова снился сон, - сказал он. - Не о старой женщине, а о... о другом. О темном человеке. Я испугался, и тогда я...

- Постой, - сказала она, испугавшись выражения у него на лице. -Скажи, в чем дело, пожалуйста.

- Это Перион. Веронал. Она вынула веронал из рюкзака Глена.

У нее перехватило дыхание.

- О Господи, - сказал Стью потерянно. - Она мертва, Фрэнни.

Она попыталась заговорить, но обнаружила, что не может этого сделать. - Наверное, надо разбудить остальных, - сказал Стью отсутствующим тоном. Он поскреб щетинистую щеку. Фрэн еще помнила, какой колючей она была вчера, когда они обнялись. Он повернулся к ней в изумлении. - Когда же это кончится?

- Думаю, никогда, - сказала она тихо.

Они посмотрели друг на друга в свете занимающейся зари.

Из дневника Фрэн Голдсмит

12 июля 1990

Этим вечером мы разбили лагерь к западу от Гилдерленда, штат Нью-Йорк. Наконец-то выехали на дорогу между шоссе № 80 и № 90. Волнение после встречи с Марком и Перион (вам не кажется, что это прелестное имя? мне кажется) понемногу улеглось. Они согласились ехать с нами... собственно говоря, они первые предложили нам это.

Но я не уверена, что Гарольд предложил бы им стать нашими попутчиками. Вы же знаете, какой он. И он был слегка ошарашен (по-моему, Глен тоже) количеством оружия, которое они на себе тащили.

Наверное, я уже много страниц исписала, рассказывая о ПСИХОЛОГИИ ГАРОЛЬДА. Если вы ее до сих пор не поняли, то не поймете уже никогда. За его напускной развязностью и всеми этими напыщенными разглагольствованиями скрывается испуганный маленький мальчик. Он не может по-настоящему поверить в то, что все изменилось. Часть его - и не маленькая - продолжает верить в то, что в один прекрасный день все его школьные мучители поднимутся из могил и начнут стрелять в него шариками из жеваной бумаги. Иногда я думаю, что для него (а может быть, и для меня) было бы лучше, если бы мы не зацепились друг за друга в Оганквите. Я - часть его прежней жизни, когда-то я была лучшей подругой его сестры, и так далее, и тому подобное. Чтобы подытожить мои причудливые отношения с Лаудером, я бы сказала, что как это ни странно, но теперь, когда я знаю то, что знаю, я бы скорее выбрала себе в друзья Гарольда, а не Эми, которая сходила с ума по мальчикам в красивых машинах и модных костюмах и была (прости меня. Господи, за то, что я плохо говорю о покойнице, но это абсолютная правда) самым настоящим Оганквитским Снобом, каким может быть только человек, живущий в городе круглый год. По-своему, Гарольд очень мил. Когда он не сосредотачивает свою умственную энергию на том, чтобы вести себя как последняя задница, это бывает заметно. Но дело в том, что Гарольд никогда не сможет поверить в то, что кто-то другой считает его милым. Он обречен на то, чтобы принести с собой все свои проблемы в этот не такой уж дивный новый мир. Это все равно, как если бы он положил их в свой рюкзак со своей любимой шоколадной карамелью.

ЗАПОМНИТЬ: попугай Джиллетт. "Пожалуйста, не сжимайте красотку так сильно". Продавец прохладительных напитков, который говорил: "Оо... ЙЕЭЭЭЭЭЭЭЭААААААА!" Фильм с участием одних звезд. Ночь живых мертвецов. Бррр. Название бьет в саму точку. Я кончаю.

14 июля 1990

Во время ленча у нас был очень долгий и серьезный разговор об этих снах. Наверное, мы даже задержались дольше, чем следовало. Остановились мы к северу от Батавии, штат Нью-Йорк.

Вчера Гарольд очень скромно (для него) предложил начать принимать небольшие дозы веронала, чтобы посмотреть, не сможем ли мы "подорвать единство сновиденческого процесса", как он выразился. Я поддержала эту идею, чтобы никто не заподозрил, что со мной что-то не так, но я не собираюсь принимать свою дозу, чтобы не повредить Одинокому Ковбою (надеюсь, что он действительно одинок, я не уверена, что смогу вынести двойняшек).

Одобрив предложение насчет веронала, Марк сказал: "О таких вещах нельзя долго думать. Иначе в следующий момент каждый из нас решит, что он Моисей или Иосиф, и у него прямое телефонное сообщение с Господом Богом". "Темный человек звонит не с небес, - сказал Стью. - И если это погребальный звон, то, по-моему, он доносится из мест, расположенных значительно ниже".

"Короче говоря, Стью хочет сказать, что нас преследует дьявол", -вставила Фрэнни.

"Такое объяснение ничем не хуже других", - сказал Глен.

Мы все посмотрели на него. "Ну, - продолжил он слегка оправдывающимся тоном, как мне показалось, - если взглянуть на вещи с теологической точки зрения, то разве мы не являемся узлом на канате, который перетягивают друг у друга ад и небеса? Когда происходит что-то необъяснимое, то единственное объяснение этому явлению, которое следует его внутренней логике, - это объяснение теологическое. Вот почему физика и религия всегда шли рука об руку, вплоть до современных хилеров".

Гарольд недовольно заворчал, но Глен продолжал говорить.

"Я уверен в том, что все мы обладаем телепатическими способностями... и они настолько глубоко укоренены в нас, что мы их редко замечаем. Кроме того, способности эти могут иметь в основном предупредительный характер, и это также не позволяет их заметить".

"Почему?" - спросила я.

"Потому что они выполняют роль негативного фактора, Фрэн. Никто из вас не читал исследования о железнодорожных и авиационных катастрофах, проведенного Джеймсом Д.Л.Стонтоном в 1958 году? Оно было опубликовано в социологическом журнале, но бульварные газеты упоминают его при каждом удобном случае".

Мы все покачали головами.

"А следовало бы, - сказал он. - Джеймс Стонтон был одним из тех, кого мои студенты двадцатилетней давности назвали бы "настоящей светлой головой" - клинический социолог с деликатными манерами, который в качестве хобби изучал оккультные явления".

"Так расскажите нам о самолетах и поездах", - попросила Пери.

"Ну, Стонтон собрал статистические данные о пятидесяти авиационных катастрофах с 1925 года и о двухстах железнодорожных крушениях с 1900 года. Данные он заложил в компьютер. Он сопоставлял три величины: число пассажиров потерпевшего аварию транспортного средства, число жертв и емкость этого транспортного средства".

"Неясно, что он пытался этим доказать", - сказал Стью.

"Чтобы стало ясно, вы должны знать, что он заложил в компьютер еще один набор данных - на этот раз о том же количестве самолетов и поездов, которые не попали в катастрофу".

Марк кивнул. "Контрольная группа и экспериментальная группа".

"То, что он обнаружил, было достаточно просто, но приводило к поразительным выводам".

"Так что же это было?" - спросила я.

"Полные самолеты и поезда редко попадают в катастрофы", - сказал Глен.

"Какая идиотская ЧУШЬ!" - завопил Гарольд.

"Не совсем, - спокойно ответил Глен. В тех случаях, когда поезд или самолет попадает в катастрофу, транспортное средство бывает в среднем заполнено на 61%. В тех случаях, когда катастроф не бывает, в среднем заполняется 76% мест. Разница составляет 15% и несомненно является значимой. Стонтон указывает, что с точки зрения статистики, даже трехпроцентного отклонения было бы достаточно, чтобы серьезно задуматься, и он прав. Это аномалия размером с Техас. Вывод Стонтона заключался в том, что люди знают, какие самолеты и поезда попадут в катастрофу... что они бессознательно предсказывают будущее.

У вашей тетушки Салли начинает сильно болеть живот как раз перед тем, как рейс № 61 должен был унести ее за пределы Чикаго в Сан-Диего. А когда самолет падает в невадской пустыне, все восклицают: О, тетушка Салли, эта боль в животе была настоящим проявлением Божьей милости. Но до тех пор пока не появился Джеймс Стонтон, никто не подозревал о том, что живот... или голова... или что-то еще заболело на самом деле у тридцати людей".

"Я просто не могу в это поверить", - сказал Гарольд, покачав головой с довольно жалким видом.

"Видите ли, - сказал Глен, - примерно через неделю после того, как я прочитал статью Стонтона в первый раз, самолет "Маджестик Эйрлайнз" потерпел крушение в аэропорту Логан. Ну, я позвонил в контору "Маджестик" в Логане. Сказал им, что я репортер из манчестерского "Профсоюзного Лидера" - небольшая ложь по уважительной причине. Я сказал, что мы собираем данные по авиакатастрофам и спросил, не могут ли они мне сказать, сколько человек, купивших билеты, не явилось на рейс. Голос у человека звучал довольно удивленно, и он сказал мне, что авиаперсонал тоже об этом говорил. Не явилось шестнадцать человек. Я спросил его, сколько человек в среднем не является на рейс "Боинга-747" из Денвера в Бостон, и он сказал, что трое".

"Трое", - удивленно повторила Перион.

"Да. Но парень на этом не остановился. Он сказал, что пятнадцать человек сдали билеты, а в среднем сдают человек восемь. Так что, хотя газетные заголовки после случившегося и кричали о том, что АВИАКАТАСТРОФА В ЛОГАНЕ УНЕСЛА ЖИЗНИ 94 ЧЕЛОВЕК, но с таким же успехом они могли кричать и о том, что 31 ЧЕЛОВЕК ЧУДОМ ИЗБЕЖАЛИ СМЕРТИ В АВИАКАТАСТРОФЕ В ЛОГАНЕ".

Ну... было много еще всяких разговоров о всей этой телепатии, но все это уже не имело отношения к теме наших снов. Помню только, что Стью спросил у Глена (это случилось как раз после того, как Гарольд отошел в сторону в знак крайнего презрения): "Но если мы все обладаем телепатическими способностями, то почему же мы не чувствуем, когда где-то далеко от нас умирает наша возлюбленная, или наш дом разрушает ураганом, или что-нибудь в этом роде?"

"Существует много подобных случаев, - сказал Глен, - но я готов признать, что их не так-то легко доказать с помощью компьютера. Это интересная проблема. У меня есть теория..."

(А когда ее у него нет, дневничок?)

"...по поводу эволюционного развития человека. Вы ведь знаете, что когда-то люди - или их предки - имели хвост и шерсть по всему телу, и чувства у них были обострены в гораздо большей степени, чем сейчас. Почему сейчас этого нет? Быстро, Стью! У тебя есть шанс стать первым учеником в классе".

"Ну, наверное, по той же причине, по которой люди больше не носят пыльники и очки-консервы, когда садятся за руль. Иногда ты просто перерастаешь вещь. Наступает момент, когда она больше уже не нужна тебе".

"Точно. А зачем человеку телепатические способности, которые абсолютно бесполезны с практической точки зрения? Какой тебе прок будет от того, что сидя в кабинете, ты вдруг узнаешь, что твоя жена погибла в автомобильной катастрофе, возвращаясь с рынка? Тебе ведь позвонят по телефону и скажут, верно? Если эти способности у нас когда-нибудь и были, то они должны были давным-давно атрофироваться, как хвосты и шкуры."

"Что мне интересно в наших снах, - продолжил он, - так это то, что они предсказывают какую-то будущую борьбу. Мы видим смутные образы протагониста... и антагониста. Если это действительно так, то это все равно что посмотреть на самолет, на котором мы должны лететь... и почувствовать боль в животе. Возможно, нам дарованы средства, с помощью которых мы можем повлиять на наше будущее. Нечто вроде свободной воли из четвертого измерения: возможность заранее выбрать тот или иной ход событий".

"Но мы не знаем, что эти сны значат", - сказала я.

"Не знаем. Но можем узнать. Не уверен, можно ли считать слабые проявления телепатических способностей признаком нашего божественного происхождения. Существует множество людей, готовых поверить в чудо ясновидения, не веря в то, что оно доказывает существование Бога, и я являюсь одним из них, но я верю в то, что эти сны являются конструктивной силой, хотя они и могут нас испугать. Поэтому у меня есть вторичные соображения по поводу веронала. Принимать его это все равно что выпить немножко "Пепто-Бисмола", чтобы прошел живот, и сесть на самолет". ЗАПОМНИТЬ: Экономические спады, дефициты, "Форд Гроулер", который мог проехать шестьдесят миль по шоссе на одном литре бензина. Чудесная машина. Вот и все, я кончаю. Если записи не станут короче, то этот дневник станет таким же длинным, как "Унесенные ветром" еще до того, как прискачет Одинокий Ковбой.

16 июля 1990

Только две записи, о снах. Во-первых, в течение этих последних двух дней Глен Бэйтмен был очень бледным и тихим, а этим вечером я заметила, как он принял дополнительную дозу веронала.

Во-вторых, мои собственные сны. Позавчера ночью я спала, как младенец, и ничего не могла вспомнить. Прошлой ночью мне впервые приснилась старая женщина. Ничего не могу добавить к уже сказанному, за исключением того, что от нее исходит аура доброты и радости. Теперь я могу понять, почему Стью так настаивал на том, чтобы мы поехали в Небраску, несмотря на весь сарказм Гарольда. Этим утром я проснулась полностью освеженной, думая, что если только нам удастся добраться до этой женщины, Матушки Абагейл, то все будет о'кей. Надеюсь, она действительно там. (Кстати, я абсолютно уверена, что городок называется Хемингфорд Хоум). ЗАПОМНИТЬ: Матушка Абагейл.

 

* * *

 

Глава 44

Было около четверти десятого утра тридцатого июля. Выехали они только час назад. Ехать приходилось медленно, потому что прошедшей ночью был сильный ливень, и дорога была еще скользкой. Со вчерашнего утра, когда Стью разбудил сначала Фрэнни, а потом Гарольда и Глена, чтобы сказать им о самоубийстве Перион, они почти не разговаривали. Он винит себя, - подумала Фрэн с горечью, - винит себя за то, в чем он виноват не больше, чем в ночной грозе.

Она хотела сказать ему это, отчасти потому, что его следовало поругать за самоедство, а отчасти потому, что она любила его. Эту вторую причину она уже была не в силах скрывать от самой себя. Ей казалось, что она может убедить его в том, что смерть Пери - это не его вина... но в процессе этого разговора она неизбежно раскроет свои подлинные чувства. Но вскоре это неизбежно случится, и Бог с ним с Гарольдом.

Они завернули за поворот и увидели перевернутый жилой прицеп, перегородивший дорогу. Его ржавый бок все еще блестел после ночного дождя. На обочине стояли три автофургона и большой дорожный грузовик. Рядом стояли люди, по крайней мере, человек двенадцать.

Фрэн была так потрясена, что затормозила слишком резко. Ее "Хонду"

Занесло на скользкой дороге, и она чуть не упала. Все они остановились и удивленно уставились на столь многочисленную группу живых людей.

- Ну давайте, слезайте, - сказал один из этих людей. Он был высокого роста, с рыжеватой бородой, и носил темные очки.

"Сейчас он потребует предъявить водительские права", - подумала Фрэн. Рядом с человеком в темных очках стояло трое мужчин. Остальные были женщины. Их было как минимум человек восемь. Вид у них был бледным и взволнованным. Они сгрудились небольшими группками рядом с запаркованными автофургонами.

У человека в темных очках был револьвер. У остальных мужчин были винтовки. Двое были одеты в остатки военной формы.

- Слезайте, ЧЕРТ ВАС ВОЗЬМИ, - сказал человек в темных очках, и один из его товарищей зарядил винтовку.

Глен и Гарольд выглядели озадаченными и испуганными.

- Гарольд, - сказал Стью спокойно. По глазам было видно, что он принял какое-то решение. - Гарольд, не... - А потом все и произошло. Винтовка Стью висела у него за спиной. Он опустил плечо, чтобы ремень соскользнул вниз, и винтовка оказалась у него в руках.

- Не сметь! - яростно закричал бородач. - Гарви! Вирдж! Ронни! Огонь! По женщине не стрелять!

Гарольд попытался схватить свои револьверы, поначалу забыв, что они убраны в кобуры.

Глен Бэйтмен по-прежнему сидел на мотоцикле позади Гарольда в удивленном оцепенении.

- ГАРОЛЬД! - закричал Стью.

Фрэнни начала снимать с плеча свою винтовку. Она почувствовала себя так, словно воздух вокруг наполнился невидимой клейкой патокой, сквозь которую ей никогда не продраться. Она поняла, что, возможно, им придется здесь умереть.

Одна из девушек закричала:

- СЕЙЧАС!

Пока Фрэнни снимала с плеча винтовку, взгляд ее скользнул по девушке. Впрочем, ее уже трудно было назвать девушкой - ей было по крайней мере двадцать пять. Ее пепельные волосы висели клоками, словно она недавно подстригла их садовыми ножницами.

Часть женщин застыли от ужаса, но светловолосая девушка и еще трое пришли в движение.

Бородач направил свой револьвер на Стью. Когда молодая светловолосая женщина закричала: "СЕЙЧАС!", ствол слегка дернулся по направлению к ней, словно волшебная лоза, почувствовавшая присутствие воды. Револьвер выстрелил. Раздался громкий звук, словно стальным предметом пробили картон. Стью упал с мотоцикла, и Фрэнни вскрикнула.

Потом Стью приподнялся на локтях и стал стрелять. Бородач сделал назад несколько па, словно водевильный танцор, покидающий сцену после бисового номера, и упал на спину.

Двое из троих мужчин дернулись на крик женщины. Один из них нажал курок старомодной ремингтоновской двустволки. Лицо одной из женщин, которая никак не прореагировала на крик светловолосой, превратилось в невероятное кровавое месиво. Лишь один неповрежденный глаз смотрел сквозь ее кровавую маску. В нем застыло удивленное недоумение. Потом женщина упала лицом на дорогу.

Светловолосая женщина схватилась с другим из обернувшихся мужчин. Его двустволка упала на землю между ними. Другая девушка бросилась, чтобы ее поднять.

Третий мужчина, который не повернулся к женщинам, открыл огонь по Фрэн. Фрэнни продолжала сидеть на своем мотоцикле с винтовкой в руках, глупо на него уставившись. У него была кожа оливкового цвета, и он был похож на итальянца. Она ощутила, как пуля пронеслась мимо ее виска. Гарольд наконец-то вытащил из кобуры один из своих револьверов. Он поднял его и выстрелил в человека с оливковой кожей. Расстояние было около пятнадцати шагов. Он промахнулся. Дырка от пули появилась в стенке прицепа чуть-чуть левее головы предполагаемого итальянца. Итальянец посмотрел на Гарольда и сказал:

- А теперь я тебя кончу, сукин сын.

- НЕ НАДО! - вскрикнул Гарольд. Он выронил пистолет и поднял руки вверх.

Человек с оливковой кожей выстрелил в Гарольда трижды. Все три раза он промахнулся. Третий выстрел причинил наибольший ущерб - пуля визгнула по выхлопной трубе гарольдовской "Ямахи". Мотоцикл упал, а вместе с ним и Гарольд с Гленом.

С начала схватки прошло двадцать секунд. Гарольд и Стью лежали без движения. Глен сидел, скрестив ноги, по-прежнему выглядя так, словно он не понимает, где находится и что вокруг происходит. Фрэнни отчаянно пыталась пристрелить человека с оливковой кожей, но винтовка не действовала, потому что она забыла снять ее с предохранителя.

Ругаясь на языке, который несомненно был итальянским, человек с оливковой кожей снова прицелился в Гарольда, но в этот момент Стью выстрелил ему прямо в лоб, после чего тот рухнул, как мешок картошки. Теперь к драке за обладание двустволкой присоединилась еще одна женщина. Бывший владелец двустволки попытался отшвырнуть ее в сторону. Она просунула руку ему между ног и сдавила его мошонку. Мужчина потерял всякий интерес к двустволке и, согнувшись пополам, заковылял прочь.

Гарольд дополз до своего выроненного пистолета, схватил его и выстрелил три раза по мужчине, который держался за свои половые органы. Все три раза он промахнулся.

"Похоже на Бонни и Клайда, - подумала Фрэнни, - Господи, да ведь все вокруг залито кровью!"

Светловолосая женщина проиграла борьбу со вторым мужчиной за обладание двустволкой. Он вырвал оружие и ударил ее ногой, возможно, целясь в живот, но попав по бедру. Она быстрыми мелкими шагами отбежала назад, балансируя руками, и плюхнулась на задницу.

Теперь он пристрелит ее, - подумала Фрэнни, но второй мужчина повернулся, словно пьяный солдат, исполняющий команду "Кругом!", и начал безостановочно палить по группке из трех женщин, съежившихся от страха рядом с автофургоном.

- Аааааа! Суки! - кричал этот джентльмен. - Ааааа! Суки!

Одна из женщин упала и стала биться на дороге, как пронзенная острогой рыба. Две другие пустились бежать. Стью пальнул в стрелка, но промахнулся. Одна женщина вскинула руки и упала. Другая вильнула налево и скрылась за прицепом.

Третий мужчина, потерявший и не сумевший вернуть назад свою двустволку, все еще ковылял вокруг, держась за мошонку. Одна из женщин направила на него двустволку и спустила курок, зажмурив глаза в ожидании грома. Гром не раздался. Двустволка не была заряжена. Тогда она схватила ее за стволы и с размаха ударила мужчину прикладом. Она попала ему по шее, и мужчина рухнул на колени. Он попытался уползти. Женщина, одетая в синий спортивный свитер университета Кент и рваные джинсы, пошла за ним, непрерывно осыпая его ударами.

- Аааааа, вы СУКИ! - вскрикнул второй мужчина и выстрелил в онемевшую от удивления женщину средних лет. Расстояние между ними было не больше трех футов. Она могла почти дотронуться до ствола своим розовым пальцем. Он промахнулся. Тогда он снова спустил курок, но вышла осечка.

Гарольд схватил револьвер двумя руками, подражая полицейским из фильмов. Он спустил курок, и пуля раздробила второму мужчине локоть. Он выронил винтовку и начал пританцовывать на месте, пронзительно попискивая. - Я попал! - восторженно кричал Гарольд. - Попал! Ей-Богу, я попал в него!

Фрэнни наконец-то догадалась снять свою винтовку с предохранителя. В этот момент снова выстрелил Стью. Второй мужчина упал, держась уже не за локоть, а за живот. Он продолжал пронзительно кричать.

- Господи, Господи, - тихо произнес Глен. Он закрыл лицо руками и заплакал.

Гарольд выстрелил еще раз. Тело второго мужчины дернулось. Кричать он перестал.

Женщина в спортивном свитере университета Кент снова с силой опустила винтовку на ползущего человека. На этот раз удар пришелся прямо по голове. И голова, и ореховый приклад треснули.

На мгновение наступила тишина. Потом запела птица: "Вить-вить... вить-вить... вить-вить..."

Потом девушка в спортивном свитере наступила на тело поверженного врага и испустила продолжительный, первобытный победный клич, который Фрэн Голдсмит запомнила на всю жизнь.

 

Светловолосую женщину звали Дайна Джургенс. Она была из Ксении, штат Огайо. Девушку в спортивном свитере университета Кент звали Сюзан Стерн. Девушку, которая схватила за мошонку владельца двустволки, звали Патти Крогер. Другие две женщины были немного постарше. Старшую из них, -сказала Дайна, - зовут Ширли Хэммет. Имени той, что помоложе, они не знали. Когда Эл, Гарви, Вирдж и Ронни подобрали ее два дня назад в Арчболде, она была в состоянии шока.

Вдевятером они отошли от дороги и разбили лагерь на ферме к западу от Колумбии, на границе с Индианой. Все они пребывали в полном оцепенении, и Фрэн подумала позднее, что со стороны их прогулка через поле выглядела как поход, организованный местным сумасшедшим домом.

Глен шел позади нее, и его тонкое, ироничное лицо выглядело совершенно убитым. Он держал ее за руку. От него слегка попахивало рвотой. Все шли очень медленно, но Ширли Хэммет двигалась еще медленнее.

Седые волосы неопрятно свисали ей на лицо, а ее ошеломленные глаза смотрели на мир так, как смотрит мышь из своего временного убежища. Гарольд неуверенно посмотрел на Стью.

- Мы ведь разделали их под орех, так, Стью?

- Пожалуй, Гарольд.

- Слушай, но мы ДОЛЖНЫ БЫЛИ ИХ КОНЧИТЬ, - серьезно сказал Гарольд, словно Стью придерживался на этот счет какого-то другого мнения. - Вопрос стоял так: или они, или мы!

- Они прострелили бы вам головы, - спокойно сказала Дайна Джургенс. -Когда они напали на нас, я была с двумя парнями. Они застрелили Рича и Дэмона из засады. А потом, когда все было кончено, еще раз выстрелили им в головы, просто на всякий случай. Если бы вы не сопротивлялись, вы бы уже были мертвы.

- Мы бы уже были мертвы! - воскликнул Гарольд, обращаясь к Стью.

- Все в порядке, - сказал Стью. - Расслабься.

Гарольд полез в карман и достал шоколадную карамельку. Он чуть не уронил ее, когда разворачивал.

Они дошли до фермы. Поедая карамельку, Гарольд ощупывал себя беглыми движениями, чтобы убедиться в том, что он не ранен. Ему было не по себе. Он боялся посмотреть на свои джинсы. Он был почти уверен, что обмочился, когда празднества у перевернутого жилого прицепа достигли своего апогея.

Во время запоздалого завтрака, который никто толком так и не стал есть, говорили в основном Дайна и Сюзан. Семнадцатилетняя и очень красивая Патти Крогер иногда вставляла словечко-другое. Женщина без имени забилась в самый отдаленный угол пыльной кухни. Ширли Хэммет сидела за столом и что-то бормотала.

Дайна уехала из Ксении в компании с Ричардом Дарлиссом и Дэмоном Брэкнеллом. Кто еще остался в живых в Ксении после эпидемии? Она видела только троих: дряхлого старика, женщину и маленькую девочку. Дайна с друзьями предложила троице присоединиться к ним, но старик отмахнулся от них, сказав что-то насчет того, что-то насчет "одного дела в пустыне".

К восьмому июля Дайна, Ричард и Дэмон стали страдать от кошмарных снов о ком-то вроде Буки, которым пугают маленьких детей. Очень страшные сны. Рич в конце концов пришел к выводу, что Бука существует на самом деле, - сказала Дайна, - и живет в Калифорнии. Он думал, что этот человек, если это только действительно был человек, и был тем самым "делом в пустыне", которое предстояло тем трем людям. Она и Дэмон стали опасаться за его психическое здоровье. Он называл человека из их снов "тяжелым случаем" и утверждал, что он собирает вокруг себя армию таких же, как он, "тяжелых случаев". Он говорил, что скоро эта армия начнет наступать с запада и поработит все живое, что осталось на земле. Дайна и Дэмон стали обсуждать между собой возможность ускользнуть от Рича как-нибудь ночью и начали верить в то, что их собственные сны есть лишь следствие его мощного психического влияния.

Выехав из-за поворота в Вилльямстауне, они увидели большой мусоровоз на боку, перегородивший дорогу. Рядом были запаркованы автофургон и дорожный грузовик.

- Мы подумали, что это обычный затор, - сказала Дайна, нервно кроша крекер между пальцев, - на что, разумеется, они и рассчитывали.

Они слезли с велосипедов, чтобы перетащить их через мусоровоз, и именно в этот момент четыре "тяжелых случая" открыли по ним огонь из канавы. Они убили Рича и Дэмона, а Дайну взяли в плен. Она стала четвертым прибавлением к тому, что они иногда называли зоопарком, а иногда -гаремом. Одной из трех уж имевшихся там пленниц была Ширли Хэммет, которая в то время была еще почти нормальной, хотя все четверо постоянно трахали ее во все три отверстия.

- А однажды, - сказала Дайна, - когда она не смогла дотерпеть до того момента, когда их выводили в кусты справить нужду, Ронни вытер ей задницу мотком колючей проволоки. У нее было трехдневное кровотечение.

- Господи, - сказал Стью. - Это который был?

- Человек с двустволкой, - сказала Сюзан Стерн. - Тот, которому я размозжила голову. Мне хотелось бы, чтобы он лежал здесь на полу, и я могла бы проделать то же самое еще раз.

Бородача в темных очках все звали Доком. Он и Вирдж входили в военное подразделение, которое послали в Экрон, когда началась эпидемия. Их задание было "вступить в контакт со средствами массовой информации" -таков был армейский эвфемизм для их подавления. Когда они справились с этой задачей, они занялись "контролем толпы", что было армейским эвфемизмом для стрельбы по мародерам, которые пытались убежать, и вешания тех из них, которые делать этого не пытались.

К тридцатому июня их подразделение прекратило свое существование: его члены либо уже умерли, либо умирали, либо сбежали. Собственно говоря, к последнему разряду относились только Док и Вирдж. Гарви примкнул к ним первого июля, а Ронни - третьего. На этом этапе они закрыли свой необычный маленький клуб для приема новых членов.

- Но ведь со времен вас стало больше, чем их, - сказал Глен.

Неожиданно на эти слова ответила Ширли Хэммет.

- Таблетки, - сказала она, глядя на них из-под седой челки своими глазами пойманной мыши. - Каждое утро таблетки, чтобы мы могли встать, и каждый вечер - чтобы уснуть. - После паузы она вновь что-то забормотала себе под нос.

Продолжила рассказ Сюзан Стерн. Ее вдвоем с одной из убитых женщин по имени Рейчел Кармоди, подобрали семнадцатого июня на выезде из Коламбуса. К тому времени компания путешествовала целым караваном, в который входили два микроавтобуса и грузовик дорожной службы. С его помощью они расчищали себе дорогу от заторов и устраивали засаду на шоссе. Таблетки Док держал в объемистом мешке, который был привязан к его ремню. Сильные снотворные для сна, транквилизаторы для путешествий и стимуляторы для Привалов.

- Обычно я вставала утром, меня насиловали два-три раза, а потом Док давал нам дневные таблетки. На третий день вся моя... ну, одним словом, вагина покрывалась ссадинами, и любой вид нормального полового акта причинял мне большую боль. Я всегда надеялась, что меня выберет Ронни, потому что он работал только кулаками. После таблеток вы становитесь очень спокойным. Не сонным, но спокойным. Ничего не имеет значение, после того как вы одурманили себя одной такой голубой таблеткой. После этого вам ничего не нужно. Вы хотите просто сидеть, сложив руки на коленях, и смотреть в окно на проносящийся пейзаж или на то, как они с помощью дорожного грузовика разбирают завал. Однажды Гарви вышел из себя, потому что одна девочка, ей было не больше двенадцати, не захотела... ой, я не могу сказать вслух. Короче, Гарви прострелил ей голову А мне было абсолютно все равно. Я была... спокойна. Через некоторое время вы просто переставали думать о побеге. Гораздо больше вам хотелось получить очередную голубую таблетку.

Дайна и Патти Крогер кивали.

Двадцать девятого они впервые заметили Стью и остальных. Зоопарк находился в лагере, разбитом на площадке для отдыха в стороне от шоссе, когда мимо проехало четыре мотоцикла.

- Ты очень понравилась Гарви, - сказала Сюзан, кивая Фрэнни. Фрэнни поежилась.

Дайна наклонилась к ним поближе и тихо сказала: - И они не скрывали, чье место ты должна была занять. - Она еле заметно кивнула в сторону Ширли Хэммет.

- Бедная женщина, - сказала Фрэнни.

- Это Дайна решила, что вы можете стать нашим лучшим шансом, - сказала Патти. - А может быть, и последним шансом. Среди вас было трое мужчин - это видели и она, и Хелен Роджет. Трое вооруженных мужчин. А Док в последнее время стал слегка излишне самоуверен насчет этого трюка с перевернутым прицепом. Он просто действовал, как какое-нибудь официальное лицо, и мужчины в тех группах, которые попадались нам по пути - если конечно там были мужчины - не сопротивлялись. И получали пулю в лоб. Они были словно зачарованы.

- Дайна попросила нас не глотать таблетки этим утром, - продолжила Сюзан. - Они, к тому же, перестали тщательно следить за нами, и мы знали, что утром они будут заняты перегораживанием дороги. Больше мы никому не сказали. Знали только мы: Дайна, Патти, Хелен Роджет... одна из девушек, которую пристрелил Ронни. И я, конечно. Хелен сказала: "Если они заметят, как мы выплевываем таблетки, они убьют нас". А Дайна сказала, что они убью нас так и так, рано или поздно, а чем раньше это случится, тем лучше для нас, и нам, конечно, нечего было возразить.

- Мне пришлось держать свою таблетку во рту довольно долго, - сказала Патти. - Она уже начала растворяться, когда я наконец смогла ее выплюнуть. - Она посмотрела на Дайну. - Мне кажется, Хелен все-таки проглотила свою. Поэтому она и действовала там медленно.

Дайна кивнула. Она смотрела на Стью с такой теплотой, что Фрэнни стало немного не по себе.

- И все это продолжалось бы, если бы не ты, смельчак.

"Какое право у нее так смотреть на него?" - подумала Фрэн.

Как она может заигрывать с ним, после того что с ней произошло? "И все же, она гораздо красивей меня, несмотря ни на что. К тому же, вряд ли она беременна."

Стью посмотрел на Дайну, впервые по-настоящему заметив ее, и Фрэн почувствовала сильнейший укол ревности. "Я ждала слишком долго, - подумала она. О, Господи, я ждала слишком долго."

Она случайно взглянула на Гарольда и увидела, что он старательно прячет свою улыбку. Похоже, это была улыбка облегчения. Она почувствовала внезапное желание встать на ноги, небрежно приблизиться к Гарольду и выцарапать ему глаза своими ногтями.

"Никогда, Гарольд! - закричала бы она во время этой операции. -Никогда!"

Никогда!

Из дневника Фрэн Голдсмит

19 июля 1990

О, Господи. Случилось самое худшее. В книгах, по крайней мере, когда это случается, что-то наконец меняется, но в реальной жизни это тянется до бесконечности, как в какой-нибудь мыльной опере.

Позволь, я все тебе расскажу, милый дневничок, хотя мне и не доставляет особого удовольствия это записывать. Мне даже думать-то об этом противно.

Глен и Стью отправились в город за едой (это был Джирард, штат Огайо). Они спросили меня и Гарольда, пойдем ли мы с ними. Гарольд сказал нет - он лучше добудет воды и вскипятит ее. Возможно, уже тогда он вынашивал свои планы.

Марк и Перион куда-то ушли, наверное, за ягодами и еще кое за чем. Я развела костер, чтобы вскипятить котел с водой... и вот приходит Гарольд с котлом (явно только что принял ванну и помыл голову). И вот он вешает свой котел над огнем. А потом подходит и садиться рядом со мной.

Мы сидим на бревне, разговариваем о том о сем, а он вдруг обнимает меня и пытается поцеловать. Я написала "пытается", хотя на самом деле у него это вполне получилось, по крайней мере, сначала, потому что я была просто поражена. Потом я вырываюсь - сейчас это кажется почти забавным, хоть мне и до сих пор противно - и падаю с бревна прямо на спину. Я смяла себе всю блузку и поцарапалась. Тут я начала кричать. Говорят, история повторяется. И действительно, это было так похоже на тот день, когда мы были на моле с Джессом и я прикусила язык.

Через секунду Гарольд уже наклоняется надо мной и спрашивает, все ли со мной в порядке, краснея до самых корней своих только что вымытых волос. И тут я начинаю хихикать.

"Что тут такого забавного?" - спрашивает Гарольд, поднимаясь на ноги. У меня от смеха на глазах выступают слезы. Но потом я понемногу успокаиваюсь и хочу попросить Гарольда, чтобы он посмотрел, сильно ли я поцарапала спину. Но я этого не делаю, потому что он может принять это за ВОЛЬНОСТЬ.

"Фрэн, - говорит Гарольд. - Мне так трудно тебе об этом сказать".

"Может, тогда лучше не говорить?" - отвечаю я.

"Я должен, - говорит он. - Фрэнни, я люблю тебя".

Конечно, я это знала. Было бы проще, если бы он хотел только спать со мной. Но любовь гораздо опаснее. Как ответить ему нет? По-моему, есть только один способ.

"Я не люблю тебя, Гарольд", - сказала я.

Его лицо сразу как-то обмякло. "Это из-за него, не так ли? Из-за Стью Редмана?"

"Не знаю", - сказала я.

"Зато я знаю". Голос его стал пронзительным, и в нем зазвучали нотки жалости к самому себе. "Конечно, я знаю. Я знал это еще в тот день, когда мы его встретили. Я не хотел брать его с нами, потому что я знал. А он сказал..."

"Что он сказал?"

"Что он не хочет тебя! Что ты можешь быть моей!"

"И ты просто получил меня в подарок, как пару новых туфель, так, Гарольд?"

Он не ответил, быть может, поняв, что слишком далеко зашел. С некоторым усилием я припомнила тот день в Фэбиане. Реакция Гарольда на Стью была реакцией собаки, во двор к которой - в ее владения - вошла другая, незнакомая собака. Я почти представила себе, как на загривке у Гарольда дыбом поднимаются волоски. И я поняла, что слова Стью были сказаны для того, чтобы превратить нас из собак в людей. А разве не в этом-то все и дело? Я имею в виду ту адскую борьбу, которая ведется за наши души? А если это не так, то зачем вообще мы пытаемся вести себя прилично?

"Я никому не принадлежу, Гарольд", - сказала я.

Он что-то пробормотал.

"Что?"

"Я говорю, что со временем, возможно, тебе придется изменить свое мнение на этот счет".

Глаза Гарольда устремились куда-то вдаль. Он сказал: "Я знаю таких людей. Поверь мне, Фрэнни. Такой парень играет в футбол на месте полузащитника, но в классе сидит, плюясь вокруг шариками из жеваной бумаги, потому что он знает, что учитель натянет ему троечку, чтобы он смог продолжать играть. Такой парень трахается с самой хорошенькой болельщицей, а она считает его вторым Иисусом Христом. Такой парень пердит, когда учитель литературы просит тебя прочитать свое сочинение, потому что оно оказалось лучшим в классе. Конечно, трахальщицы любят его. Так что удачи тебе, Фрэнни".

А потом он просто ушел. Я уверена, что это был вовсе не тот ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ, ТОРЖЕСТВЕННЫЙ УХОД СО СЦЕНЫ, который он планировал. Скорее это было похоже на то, что у него была тайная мечта, а я изрешетила ее пулями - мечта о том, что все изменилось, что прошлое осталось в прошлом. Мне его стало ужасно жалко, потому что он не играл в пресытившегося жизнью циника, он действительно был таким циником, и отнюдь не пресытившимся, а ранимым и несчастным. Его высекли. Но Гарольд никогда не сможет понять, что сначала должно что-то измениться у него в голове, что мир останется тем же до тех пор, пока Гарольд останется тем же. Он копит свои обиды, как пираты копили сокровища...

Уф. Все вернулись, ужин съеден, сигареты выкурены, веронал роздан (мой лежит у меня в кармане вместо того, чтобы растворяться в животе), и все ложатся спать. После нашего с Гарольдом разговора ничего не изменилось, разве что теперь он будет следить за мной и Стью. Я ужасно злюсь, когда пишу эти слова. Какое право он имеет наблюдать за нами? Какое право он имеет усложнять нашу и без того печальную ситуацию?

ЗАПОМНИТЬ: Извини, дневничок. Наверное, дело в моем настроении. Ничего не могу вспомнить.

Когда Фрэнни подошла к нему, Стью сидел на камне и курил сигару. Он сидел лицом к западу, где красное солнце вынырнуло из-под облаков и готовилось зайти за горизонт. Хотя только вчера к их группе присоединились четыре женщины, казалось, что это было уже очень давно.

Запах сигары напомнил ей об отце и о его трубке. Вместе с воспоминанием появилась и скорбь, которая почти уже перешла в ностальгию. Я примирюсь с твоей утратой, папочка, - подумала она. Ты ведь не будешь против?

Стью оглянулся.

- Фрэнни, - сказал он с явным удовольствием. - Как поживаешь?

Она пожала плечами.

- По-всякому.

- Хочешь посидеть со мной на камне и посмотреть на заход солнца?

Она села рядом с ним, и ее сердце забилось чуть-чуть быстрее. Но в конце концов, зачем она сюда пришла? Она ведь знала, в каком направлении пошел Стью, и знала, что Гарольд и Глен с двумя девушками отправились в Брайтон на поиски радиопередатчика (ради разнообразия, эта идея пришла в голову Глену, а не Гарольду). Патти Крогер осталась в лагере, ухаживая за двумя ослабевшими от борьбы подругами. Ширли Хэммет частично начала выходить из своего оцепенения, но этим утром она всех разбудила, закричав во сне и начав отбиваться от воздуха. Женщина без имени, похоже, двигалась в другом направлении. Она сидела. Она ела, если ей подавали. Она мочилась и испражнялась. Она не отвечала на вопросы. Она проявляла признаки жизни только во сне. Несмотря на сильную дозу веронала, она часто стонала и иногда вскрикивала. Фрэнни казалось, что она знает, кого видит в своих снах эта бедняжка.

- Похоже, у нас впереди еще очень долгий путь, правда?

После секундной паузы он ответил:

- Более долгий, чем мы думали. Та старая женщина, она уже не в Небраске.

- Я знаю... - начала она, а потом прикусила язык.

Он посмотрел на нее со слабой улыбкой.

- Вы не принимали лекарства, мадам.

- Мой секрет раскрыт, - сказала она, напряженно улыбаясь.

- И мы с тобой не одиноки, - сказал Стью. - Я сегодня днем разговаривал с Дайной... - (она почувствовала глубокий укол ревности и страха, когда услышала, с какой фамильярной интонацией он произносит ее имя) - ...и она сказала, что ни она, ни Сюзан не хотят принимать снотворное.

Фрэн кивнула.

- Почему ты перестал? Тебе давали снотворное... в том месте?

Он стряхнул пепел.

- Мягкое успокоительное на ночь - это все. Им не было смысла пичкать меня таблетками, я и так был крепко заперт. Нет, я бросил пить веронал три ночи назад, потому что я почувствовал, что... теряю контакт. - Он на секунду задумался, а потом продолжил. - Глен и Гарольд хотят найти радиопередатчик - отличная идея. А для чего нужен передатчик? Чтобы вступать в контакт. Эти сны, они как радио у тебя в голове, правда, передатчик сломался, и мы работаем только на прием.

- Может быть, мы и передаем тоже, - тихо сказала Фрэн.

Он посмотрел на нее удивленно.

Какое-то время они сидели молча. Солнце проглянуло сквозь облака, словно желая попрощаться перед тем, как зайти за горизонт. Фрэн вполне могла понять, почему древние люди молились ему. В беспредельном спокойствии почти пустой страны солнце - да и луна тоже - начало казаться чем-то более значительным и важным. Чем-то более личным. Эти яркие небесные корабли теперь смотрели на тебя так же, как в детстве.

- Так вот, - сказал Стью. - Прошлой ночью мне снова снился сон об этом черном человеке. Еще более страшный. Он отправляется куда-то в пустыню. В Лас-Вегас, по-моему. И Фрэнни... кажется, он распинает людей... тех, кто сопротивляется ему.

- Что он с ними делает?

- Так мне приснилось. Ряды крестов вдоль шоссе № 15, сделанных из балок и телефонных столбов. А на них висят люди.

- Это просто сон, - сказала она неуверенно.

- Возможно. - Он затянулся и посмотрел на запад на алеющие облака. - Но предыдущие две ночи, как раз перед тем, как мы наткнулись на этих маньяков, мне снилась она - женщина, которая называет себя Матушкой Абагейл. Она сидела в кабине старого грузовика, остановившегося на обочине шоссе № 76. Я стоял рядом и разговаривал с ней совершенно естественно, точно так же, как сейчас с тобой. И она сказала: "Вы должны двигаться еще быстрее, Стюарт. Раз уж такая пожилая леди, как я, способна на это, то такой крепкий техасский парень, как ты, и подавно." Стью засмеялся, а потом бросил свою сигару и раздавил ее каблуком. С отсутствующим видом, словно сам не подозревая о том, что делает, он положил руку Фрэнни на плечи.

- Они едут в Колорадо, - сказала она.

- Да, похоже на то.

- Скажи... Дайна и Сюзан видели ее во сне?

- Обе. А прошлой ночью Сюзан приснились кресты. Совсем как мне.

- С этой женщиной теперь много других людей.

Стью согласился.

- Двадцать, а может быть, и больше. Ты же знаешь, мы проезжаем мимо людей каждый день. Они просто прячутся и ждут, пока мы проедем. Они боятся нас, но не ее... думаю, они придут к ней. В свое время.

- Или не к ней, - сказала Фрэнни.

Стью кивнул.

- Да, к нему. Фрэн, почему ты перестала принимать веронал?

Она вздохнула и подумала, надо ли говорить ему. Ей хотелось сказать, но она боялась его реакции.

- Как можно рассчитывать на постоянство женщины? - сказала она наконец.

- Действительно, никак, - согласился он. - Но существуют способы догадаться о том, что они думают.

- Что... - начала она, но он закрыл ей рот поцелуем.

Они лежали в траве, освещенные последним светом сумерек. Пока они занимались любовью, кроваво-красный свет уступил место более спокойному пурпурному, и теперь Фрэнни могла видеть звезды, мерцающие сквозь последние остатки облаков. Завтра будет хорошая погода, и к концу дня они должны будут пересечь почти всю Индиану.

Стью лениво хлопнул по комару, парящему у него над грудью. Рубашка его висела на ближайшем кусте. Рубашка Фрэн была на ней, но пуговицы были расстегнуты.

- Я так давно хотел тебя, - сказал Стью, не глядя ей в лицо. - Думаю, ты знала об этом.

- Я хотела избежать неприятностей с Гарольдом, - сказала она. - И есть еще кое-что...

- Гарольду еще расти и расти, - сказал Стью. - Но если он возьмет себя в руки, то у него есть шанс стать хорошим парнем. Он тебе нравится, правда?

- Это не совсем подходящее слово. Нет слова в английском языке, чтобы описать мои чувства к Гарольду.

- А как ты опишешь свои чувства ко мне? - спросил он.

Она взглянула на него и поняла, что не может сказать, что любит его, не может произнести это прямо сейчас, хотя ей и очень хочется.

- Да нет, - сказал он, словно она в чем-то возразила ему. - Я просто хочу прояснить ситуацию. Я думаю, ты не станешь сейчас говорить Гарольду о том, что произошло. Так ведь?

- Да, - ответила она благодарно.

- Проблема может разрешиться сама собой. Я видел, как он смотрел на Патти. Она примерно его возраста.

- Я не знаю.

- Ты чувствуешь себя его должником, так?

- Наверное, да. Мы остались в Оганквите одни, и...

- Это была чистая случайность, Фрэнни. Ты не должна чувствовать себя обязанной из-за простой случайности.

- Наверное.

- По-моему, я люблю тебя, - сказал он. - Мне не так-то легко это сказать.

- По-моему, я тоже тебя люблю. Но есть еще кое-что...

- Я знал.

- Ты спросил меня, почему я перестала принимать таблетки.

Она теребила свою рубашку, не осмеливаясь взглянуть на него. Губы ее неестественно пересохли.

- Я боялась, что они могут повредить ребенку, - прошептала она.

Он схватил ее за плечи и развернул лицом к себе.

- Ты беременна?

Она кивнула.

- И ты никому не говорила?

- Нет.

- Гарольд знает?

- Никто, кроме тебя.

- Господи-ты-Боже-мой-черт-побери, - выдохнул он. Он смотрел ей в лицо очень сосредоточенно, и она испугалась. Она ожидала одного из двух: либо он немедленно порвет с ней (как, вне всякого сомнения, сделал бы Джесс, если бы узнал, что она беременна от другого), либо обнимет ее и скажет, чтобы она не беспокоилась, что он обо всем позаботится. Она не ожидала этого удивленного, внимательного осмотра, и ей вспомнился тот вечер, когда она разговаривала с отцом в саду. Взгляд Стью был очень похож на взгляд отца. Она пожалела, что не сказала Стью о своей беременности до того, как они занялись любовью. Может быть, тогда они вообще не стали бы заниматься любовью, но, по крайней мере, он не мог бы почувствовать себя обманутым, потому что она оказалась... как это там говорили в старые времена? Подпорченным товаром. Думает ли он так? Она не знала.

- Стью? - спросила она испуганным голосом.

- Ты никому не сказала, - повторил он.

- Я просто не знала как. - Она чуть не плакала.

- Когда ты забеременела?

- В январе, - сказала она, и на глаза ее навернулись слезы. Он обнял ее и дал понять, что все в порядке, не произнося ни слова. Он не говорил ей, чтобы она не беспокоилась, или о том, что он обо всем позаботится, но он снова занялся с ней любовью, и она подумала, что никогда не была так счастлива.

Ни один из них не заметил Гарольда, скрытного и бесшумного, как сам темный человек. Он стоял за кустами и смотрел на них. Никто из них не знал, что глаза его превратились в крошечные смертоносные треугольники, когда Фрэн закричала от наслаждения, объятая бурей продолжительного оргазма.

Когда они кончили, было уже совсем темно.

Гарольд бесшумно скользнул прочь.

Из дневника Фрэн Голдсмит

1 августа 1990

Прошлой ночью ничего не записывала, была слишком взволнована и счастлива. Стью и я теперь вместе. Занимались любовью дважды.

Он согласился с тем, что мне лучше скрывать тайну о моем Одиноком Ковбое как можно дольше, до тех пор пока мы, даст Бог, не прибудем на место. Колорадо, так Колорадо, я не против. Судя по тому, как я себя чувствую этой ночью, в горах мне будет хорошо.

Но прежде чем оставить тему моего Маленького Ковбоя, я хочу сказать еще об одном. Это связано с моим "материнским инстинктом". Существует ли такая штука? Думаю, да. Возможно, это имеет гормональную природу. Я чувствую себя не в своей тарелке уже несколько недель, но очень трудно отделить изменения, вызванные беременностью, от тех, которые были вызваны ужасным несчастьем, постигшим мир. Но, несомненно, во мне возникло какое-то ревнивое чувство ("ревность" - в данном случае не самое точное слово, но этой ночью я не могу выразиться удачнее), чувство, что ты передвинулась немного поближе к центру вселенной и должна защищать свою позицию. Вот почему веронал кажется опаснее плохих снов, хотя мое рациональное "я" уверено в том, что веронал - во всяком случае, в таких маленьких дозах, - ребенку повредить не может. И мне кажется, что это ревнивое чувство также примешивается к моей любви к Стью. Я чувствую, что люблю, как и ем, за двоих.

Пора заканчивать. Мне надо побольше спать, независимо от того, какие сны мне приснятся. Нам не удалось пересечь Индиану так быстро, как мы надеялись - из-за ужасного затора в Элкхарте. В основном там были армейские машины. Много мертвых солдат. Глен, Сюзан Стерн, Дайна и Стью забрали с собой все оружие, которое им удалось найти. Около двух дюжин винтовок, несколько гранат и ракетную установку. Пока я пишу, Гарольд и Стью пытаются разобраться в ее устройстве. Прошу Тебя, Господи, сделай так, чтобы они не взорвались.

Что касается Гарольда, должна сказать тебе, дорогой дневничок, что он НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ НИ О ЧЕМ. Когда мы присоединимся к группе Матушки Абагейл, наверное, ему надо будет сказать. Что бы ни случилось, нечестно будет дальше скрывать от него.

Сегодня он в таком веселом настроении, каким я его никогда не видела. Он так часто смеялся, что я подумала, что у него треснет лицо! Он сам предложил Стью помочь ему с этой опасной штукой, и...

Но они идут сюда. Закончу позже.

Фрэнни спала крепко и не видела снов. То же самое можно было сказать и о всех остальных, кроме Гарольда Лаудера. Спустя некоторое время после полуночи он поднялся и подошел к тому месту, где лежала Фрэнни, встал рядом с ней и устремил на нее свой взгляд. Сейчас он не улыбался, несмотря на то что до этого он улыбался весь день. Иногда ему казалось, что лицо его треснет от улыбок, и оттуда выпадут его перекрученные мозги Возможно, тогда он почувствовал бы облегчение.

Он смотрел на нее, слушая стрекотание летних сверчков. "Мы живем в собачьи дни", - подумал он. Собачьи дни, если верить Вебстеру, продолжаются с двадцать пятого июля по двадцать восьмое августа. Называются они так потому, что в это время чаще всего встречаются бешеные собаки. Он посмотрел на сладко спящую Фрэн. Под головой у нее вместо подушки лежал свитер. Рядом валялся рюкзак.

"У каждой собаки есть свой день, Фрэнни."

Он наклонился, замерев от треска в своих коленных суставах, но никто не пошевельнулся. Он расстегнул рюкзак, развязал бечевку и засунул руку внутрь. В глубоком сне Фрэнни что-то пробормотала, потом пошевелилась, и Гарольд задержал дыхание. Он нашел то, что искал, на самом дне, под тремя чистыми кофточками и карманным дорожным атласом. Вот она, тетрадь на металлической спирали. Он вытащил ее, открыл на первой странице и осветил фонариком плотный, но удивительно ясный почерк Фрэнни.

"6 июля 1990 - После долгих уговоров мистер Бэйтмен согласился ехать с нами..."

Гарольд закрыл тетрадь и пополз с ней обратно к своему спальному мешку. Он снова чувствовал себя тем маленьким мальчиком, которым он был когда-то, мальчиком, у которого было мало друзей и много врагов, мальчиком, на которого родители почти не обращали внимания, мальчиком, который для утешения обратился к книгам, мальчиком, который мстил своим обидчикам, не пригласившим его играть в футбол или назначившим его школьным дежурным, становясь Джоном Сильвером, или Тарзаном, или Филиппом Кентом... мальчиком с расширенными от волнения глазами, который превращался во всех этих людей поздно ночью под одеялом, освещая фонариком книжную страницу, едва ощущая запах своих собственных газов. Теперь этот мальчик забрался вверх ногами на дно своего спального мешка с дневником Фрэнни и фонариком.

Когда он осветил первую страницу, наступил краткий миг просветления. В этот краткий миг часть его сознания закричала: "Гарольд! Прекрати!" Голос был таким повелительным, что он задрожал с головы до ног. И в этот миг он почувствовал что может остановиться, положить дневник на место, отказаться от нее, предоставить их самим себе, чтобы не случилось что-то ужасное и неисправимое. В этот миг казалось, что он может отодвинуть от себя это горькое питье, выплеснуть его из чаши и наполнить ее тем, что для него найдется в этом мире. "Откажись, Гарольд", - умолял его этот голос, но, похоже, было уже слишком поздно.

В шестнадцатилетнем возрасте он отказался от Берроуза, Стивенсона и Роберта Ховарда ради других фантазий, фантазий, которые он одновременно горячо любил и ненавидел - не о ракетах и не о пиратах, а о девушках, опускавшихся перед ним на колени в своих шелковых прозрачных ночных рубашках, в то время как он, Гарольд Великий, абсолютно голый, сидел, развалясь на своем троне, готовый в любой момент отхлестать их небольшими бичами или тростями с серебряными набалдашниками. Это были горькие фантазии, в которых принимала участие каждая симпатичная девушка из оганквитской средней школы. Эти сны наяву всегда заканчивались семяизвержением, которое приносило больше страданий, чем удовольствия. А потом он спал, и сперма коркой засыхала у него на животе. У каждой дворняжки есть свой день.

И теперь они вновь были с ним, эти горькие фантазии, эти старые обиды, чьи зубы никогда не затупятся.

Он снова начал читать.

В четыре часа утра он положил дневник Фрэн на прежнее место. Он не принимал никаких особых предосторожностей. Если она проснется, - подумал он холодно, - он просто убьет ее и убежит. Куда? На запад. Но он не остановится в Небраске и даже в Колорадо, о нет.

Она не проснулась.

Он вернулся к своему спальному мешку и ожесточенно занялся мастурбацией. Потом он уснул, но сон его был неглубоким. Ему снилось, что он умирает на крутом скалистом склоне. Высоко над ним, паря в восходящих потоках теплого ночного воздуха, летали стервятники в ожидании поживы. Не было ни звезд, ни луны...

А потом в темноте раскрылся ужасный красный Глаз: хитрый, жуткий. Глаз вселял в него ужас, но в то же время не отпускал от себя.

Глаз манил его.

На запад - туда, где собирались тени, исполняя свою сумрачную пляску смерти.

В тот вечер они разбили лагерь к западу от Джойлета, Иллинойс. Они пили пиво, разговаривали, смеялись. У всех было такое чувство, что самое худшее осталось позади, в Индиане. Особенно все обратили внимание на Гарольда, который был весел, как никогда.

- Знаешь, Гарольд, - сказала Фрэнни поздно вечером, когда компания уже начала разбредаться, - по-моему, я никогда не видела тебя в таком хорошем настроении. Что с тобой?

Он весело подмигнул ей.

- У каждой собаки есть свой день, Фрэн.

Она улыбнулась ему в ответ, несколько удивленная. Странное выражение, но от Гарольда этого можно ожидать. Впрочем, все это не имеет значения. Самое главное, что дела наконец-то пошли на лад.

В ту ночь Гарольд начал вести дневник.

 

* * *

 

Глава 45

Как долго он шел на запад? Бог, может, и знает, но Мусорный Бак не знал. Дни. Ночи. Особенно он помнил ночи.

Он стоял, покачиваясь в своих лохмотьях, и смотрел вниз на Циболу. Город Обетованный, Город Мечты. Искалеченной рукой (запястье, сломанное при прыжке с лестницы нефтяного резервуара компании ЧИРИ, срослось неправильно) он взял флягу и допил остатки воды.

- Цибола! - пробормотал он. - Цибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что ты хочешь! Я отдам за тебя жизнь!

После того, как он немного утолил жажду, его потянуло в сон. Он уже почти заснул, когда мысль впилась в его мозг, как ледяное лезвие стилета. "А что если Цибола - это только мираж?"

- Нет, - пробормотал он. - Нет, ой-ой, нет.

Но простое отрицание не могло отогнать эту мысль. Что если он выпил последние остатки воды, празднуя появление миража? Он по-своему признавал свое сумасшествие, как часто бывает с безумцами. Если это только мираж, то он умрет здесь в пустыне, и им пообедают стервятники.

В конце концов, не в силах больше выносить ужасную возможность, он встал на ноги и пошел обратно к дороге, борясь с тошнотой и чувствуя приближение обморока. С вершины холма он беспокойно уставился вниз, на плоскую равнину, поросшую юккой и перекати-полем. Он облегченно вздохнул. Она была там!

Цибола, сказка древности, столько людей искали ее, а нашел ее Мусорный Бак!

Далеко внизу, в пустыне, в окружении голубых гор, сама голубая в далекой дымке, с мерцающими башнями и улицами. Там были пальмы... он мог видеть пальмы... и движение... и воду!

- Ооо, Цибола, - пропел он и заковылял обратно. Этим вечером, когда Факел Бога закатится за горизонт, он пойдет вперед. Он дойдет до Циболы и начнет с того, что нырнет с головой в первый попавшийся фонтан. А потом он найдет его, человека, который велел ему прийти сюда. Человека, который вел его через долины, горы и наконец привел в пустыню. Весь этот путь он проделал всего лишь за один месяц, несмотря на боль в обожженной руке. Он ждет Мусорного Бака в Циболе, и ему повинуются армии ночи, ему принадлежат бледные всадники-мертвецы, которые устремятся с запада прямо в лицо восходящему солнцу. И они прискачут, бессвязно бормоча, усмехаясь, воняя потом и порохом. Начнутся крики, но Мусорному Баку нет никакого дела до криков. Начнется насилие, до которого ему дела еще меньше. Начнутся убийства, что не играет никакой роли...

...и начнется Великий Пожар.

А вот до этого ему есть дело. В его снах к нему приходил темный человек и с высокой площадки показывал ему внизу страну, объятую пламенем. Города взрывались, как бомбы. Возделанные поля превратились в линии огня. И даже на реках Чикаго, Питтсбурга и Детройта пылала разлитая нефть. И во сне темный человек сказал ему очень простую вещь, которая и заставила его проделать весь этот путь: "Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты тот человек, который мне нужен."

Он перевернулся на бок, щеки и веки его покраснели от летящего песка. Он начал терять надежду - да, с тех пор, как отлетело колесо у его велосипеда, он начал терять надежду. Казалось, что Бог, Бог шерифов-убийц. Бог Карли Йейтса, в конце концов оказался сильнее темного человека. Но он не потерял веры. И наконец, когда казалось, что он скорее сгорит заживо в пустыне, чем доберется до Циболы, где его ждет темный человек, он увидел ее внизу, спящую в свете заходящего солнца.

- Цибола, - прошептал он и заснул.

Первый сон приснился ему в Гэри, более месяца назад, после того как он обжег себе руку. В ту ночь он заснул, не сомневаясь в том, что умрет. Нельзя получить такой сильный ожог и остаться в живых. В голове у него звучали одни и те же слова: "Живи с факелом, умри с факелом. Живи, умри." Ноги привели его в небольшой городской парк, и он упал на землю, а его левая рука вытянулась в сторону, словно кусок неживого вещества, и рукав продолжал дымиться. Боль была огромной, невыносимой. Он никогда не думал, что в мире может быть такая боль. С ликованием он бегал от одного нефтяного резервуара к другому, оставляя за собой примитивные часовые механизмы, каждый из которых состоял из стальной трубки, в которую был залит керосин, отделенный от маленькой лужицы кислоты металлической перегородкой. Эти устройства он опускал в трубы, предназначенные для отвода из резервуаров нефтяных паров. Когда кислота проедала металл, керосин воспламенялся, и это приводило к взрыву резервуара. Мусорный Бак надеялся добраться до дорожной развязки в западной части Гэри, прежде чем хотя бы один из них взорвется. Ему хотелось увидеть, как целый город будет охвачен огненной бурей.

Но в конструкции последнего устройства он допустил какую-то ошибку. Оно сработало в тот момент, когда он гаечным ключом снимал крышку с трубы. Керосин вырвался из трубки с ослепительной белой вспышкой, и его левая рука была немедленно охвачена огнем.

Крича от дикой боли, он понесся по крыше резервуара. Он неизбежно полетел бы вниз, переворачиваясь, как брошенный в колодец факел, если бы не счастливая случайность: он споткнулся и упал на свою левую руку, сбив пламя.

Он сел, все еще сходя с ума от боли. Позже он подумал о том, что лишь слепой случай - или соизволение темного человека - не дал ему сгореть заживо. Большая часть керосина не попала ему на руку. Позже он почувствовал благодарность, но тогда он мог лишь кричать и раскачиваться взад и вперед, вытянув в сторону свою дымящуюся руку.

Когда начало темнеть, он смутно вспомнил, что заложил целых двенадцать устройств. Они могут взорваться в любое время. Каким-то образом ему удалось спуститься вниз с резервуара, и он заковылял прочь, петляя между мертвыми машинами и отставляя свою жареную руку подальше от себя. К тому времени, когда он дошел до небольшого парка рядом с центром города, начался закат. Он сел на траву и попытался вспомнить, что надо делать при ожогах. Смазать их маслом, - сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но ведь это годилось для ожога горячим паром или беконовым жиром, брызнувшим со сковородки. Он не мог себе представить, как можно смазать маслом потрескавшуюся и почерневшую массу между локтем и плечом. Он не мог себе представить, как до нее вообще можно дотронуться.

УБИТЬ СЕБЯ. Это действительно выход. Он сможет прекратить свои страдания, убив себя, как одряхлевшего пса...

В восточной части города раздался гигантский взрыв, словно ткань реальности грубо разорвали надвое. Столб огня вырос на темно-синем фоне сгущавшихся сумерек. Ему пришлось зажмуриться.

Несмотря на все мучения, огонь доставил ему удовольствие. Более того, он наполнил его восхищением и ликованием. Огонь оказался лучшим лекарством, даже лучше морфина, который он нашел на следующий день (в тюрьме ему приходилось работать в лазарете). Он никак не связывал свои мучения со взвившимся к небу огненным столбом. Он просто знал, что огонь прекрасен, огонь добр, огонь - это то, в чем он нуждается и будет нуждаться всегда.

Через несколько секунд взорвался второй резервуар, и даже здесь, на расстоянии трех миль, он почувствовал теплую воздушную волну. За ним последовали два других, а потом, после небольшой паузы, подряд взорвалось еще шесть. Теперь смотреть в том направлении было почти невозможно, но он все равно смотрел туда, улыбаясь, забыв о боли в руке и о самоубийстве. Солнце уже зашло, но вокруг не было темно. Ночь наполнилась желтыми и оранжевыми отсветами пламени. Весь горизонт на востоке был объят огнем. Это напомнило ему картинку из комикса по "Войне миров" Герберта Уэллса, который был у него в детстве. Теперь, спустя много лет, мальчик, у которого был этот комикс, исчез, но остался Мусорный Бак, и он обладал ужасным секретом марсианского луча смерти.

Пора было уходить из парка. Температура поднялась уже градусов на десять. Пора было продолжать свой путь на запад, но встать он не мог. Он заснул на траве, и на его лице усталого, замученного плохим обращением ребенка играли отсветы пламени.

Во сне к нему пришел темный человек в рясе с капюшоном. Лица его не было видно, но Мусорному Баку показалось, что он видел его раньше. Когда бездельники в кондитерской или в пивной начинали издеваться над ним, казалось, что темный человек стоял среди них молчаливо и задумчиво. Казалось, когда он работал на "Скруббе-Дуббе", он видел огненную усмешку этого человека за ветровым стеклом, которое ему приходилось мыть. Когда шериф отослал его в психушку в Тер От, этот человек был улыбчивым помощником, стоявшим над ним в комнате для электрошока и готовым послать тысячу вольт ему в мозг. Он прекрасно знал этого человека.

- Я сделаю все, что ты захочешь, - благодарно произнес он во сне. - Я готов отдать за тебя жизнь.

Темный человек поднял руки под покровом своей рясы, и она стала похожа на черный воздушный змей. Они стояли на возвышении, а под ними простиралась объятая пламенем Америка.

"Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты - тот человек, который мне нужен."

Потом он увидел армию из десяти тысяч отверженных мужчин и женщин, идущих на восток через пустыню и через горы. По пустыне ехали грузовики, джипы, автобусы, жилые прицепы и танки. У каждого человека на шее висел черный камень с красной щелью, которая могла стать Глазом, а могла и Ключом, И на огромном грузовике с цистернами он увидел себя и понял, что в цистернах находится жидкий напалм... а за ним едет колонна грузовиков с бомбами, минами, пластиковой взрывчаткой, огнеметами, сигнальными ракетами, гранатами, автоматами и ракетными установками. Скоро должен был начаться танец смерти.

Темный человек вновь поднял руки, а когда он опустил их, вокруг воцарились холод и спокойствие. Пламя погасло, и даже пепел был холодным, и на мгновение он вновь превратился в маленького и испуганного Дональда Мервина Элберта. Только на одно мгновение он заподозрил, что его обманывают, что он будет лишь пешкой в огромной шахматной партии темного человека.

Потом он заметил, что лицо темного человека уже не было полностью спрятано. Два темно-красных угля горели в глубоких глазницах, освещая тонкий, как бритва, нос.

- Я сделаю все, что ты захочешь, - благодарно сказал он во сне. - Я отдам за тебя жизнь! Я отдам за тебя душу!

- Ты будешь заниматься поджогами, - торжественно сказал темный человек. - Ты должен прийти в мой город, и там тебе все станет ясно.

- Куда? Куда? - Он изнемогал от надежды и нетерпения.

- На запад, - сказал темный человек, исчезая. - На запад. По ту сторону гор.

Тогда он проснулся, и вокруг по-прежнему была ночь, озаренная ярким пламенем. Теперь оно приблизилось. Один за другим взрывались дома. Звезды исчезли за густой нефтяной копотью. Пошел дождь, принесший блаженное облегчение. Все вокруг было покрыто черным снегом пепла.

Теперь, когда у него появилась цель, он смог идти. Он заковылял на запад, время от времени замечая других людей, покидающих Гэри и оглядывающихся через плечо на пожар. Идиоты, - подумал Мусорный Бак почти с нежностью. Вы сгорите. Когда придет время, вы сгорите. Они его не замечали. Для них Мусорный Бак был лишь еще одним оставшимся в живых. Они исчезли в дыму, и незадолго до зари Мусорный Бак перешел границу штата Иллинойс. Позади него огонь уже скрылся за стеной густого дыма. Было утро второго июля.

Он забыл о своих мечтах о сожжении Чикаго. Ему больше не было никакого дела до Уинди Сити. В тот день он взломал кабинет врача и стащил оттуда упаковку морфина. В аптеке он взял банку вазелина и покрыл обожженную часть руки дюймовым слоем. Его мучила сильная жажда, хотелось пить почти все время. Мысли о темном человеке жужжали у него в голове, словно мясные мухи. Когда он рухнул на землю в сумерках, ему уже начало казаться, что город, в который направляет его темный человек, это Цибола. В ту ночь темный человек снова посетил его сны и с сардонической усмешкой подтвердил, что это так.

Мусорный Бак пробудился от этих спутанных снов-воспоминаний, ощущая пронизывающий ночной холод. В пустыне всегда либо лед, либо пламень. Здесь не существует середины.

Слегка постанывая, он поднялся на ноги. У него над головой триллионы звезд мерцали так близко, что казалось, будто их можно потрогать руками. Он вернулся к дороге, при каждом шаге вздрагивая от боли. Но теперь он почти не обращал на нее внимания. На мгновение он остановился и посмотрел на спящий внизу город. Потом он продолжил свой путь.

Когда спустя несколько часов заря окрасила небо, Цибола была почти так же далеко от него, как и в тот момент, когда он поднялся на гребень холма и впервые увидел ее. А он, как последний идиот, выпил всю свою воду, забыв о том, какими близкими кажутся в пустыне расстояния. Из-за обезвоживания организма он не решился долго продолжать путь после восхода. Ему надо лечь, прежде чем солнце снова не начало палить.

Через час после восхода он наткнулся на съехавший с дороги "Мерседес-Бенц", правый бок которого глубоко погрузился в песок. Он открыл двери с левой стороны и вытащил наружу двух усохших обезьян - старую женщину со множеством браслетов на руках и пожилого мужчину с эффектной белой шевелюрой. Бормоча себе под нос что-то невнятное, Мусорный Бак вынул ключи из замка зажигания, обошел машину и открыл багажник. Чемоданы оказались незапертыми. Он завесил окна "Мерседеса" одеждой, придавив ее для надежности камнями. Теперь у него была прохладная, сумрачная пещера. Он заполз внутрь и уснул. Далеко на западе в лучах утреннего солнца сиял город Лас-Вегас.

Машину он водить не умел, в тюрьме его этому не учили, но он мог ехать на велосипеде. Четвертого июля Мусорный Бак раздобыл гоночный велосипед и отправился в путь. Поначалу он ехал медленно, так как левая рука доставляла ему много хлопот. В первый день он дважды падал, и один раз - прямо на ожог. Боль была невыносимой. Ожог гноился и источал омерзительный запах. Время от времени в голове у него мелькала мысль о гангрене, но он не позволял себе размышлять об этом слишком долго. Он начал смешивать вазелин с антисептической мазью, не зная, может ли это помочь, но не сомневаясь в том, что это не повредит. У него получалась вязкая жидкость молочного цвета, похожая на сперму.

Понемногу он приноровился управлять велосипедом одной рукой и обнаружил, что может ехать с неплохой скоростью. Рельеф стал плоским, и велосипед легко несся вперед. Он выпивал галлоны воды и очень много ел. Он размышлял над словами темного человека: "Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты - тот человек, который мне нужен." Как прекрасны были эти слова - разве до этого момента он был кому-нибудь нужен? Эти слова снова и снова прокручивались у него в голове, пока он нажимал на педали под жарким солнцем Среднего Запада.

Восьмого июля Мусорный Бак пересек Миссисипи и оказался в Айове. Четырнадцатого июля он пересек Миссури к северу от Каунсил Блаффс и въехал в Небраску. Левая рука понемногу стала ему повиноваться, мускулы ног наливались силой, и он спешил, ощущая огромное желание как можно быстрее оказаться на месте.

На западном берегу Миссури Мусорный Бак впервые заподозрил, что сам Бог, возможно, захочет помешать ему выполнить свое предназначение. В Небраске что-то было не так. Там было что-то ужасное, чего он боялся. Казалось, там было все как в Айове... но на самом деле все было иначе. Раньше темный человек приходил к нему каждой ночью, но как только он оказался в Небраске, темный человек исчез.

Вместо него Мусорному Баку стала сниться старая женщина. В этих снах он лежал на животе среди кукурузы, почти парализованный ненавистью и страхом. Перед ним была стена широких, похожих на лезвия кукурузных листьев. Не желая этого, но и не в силах остановиться, он раздвигал листья дрожащей рукой и смотрел. Он видел старый дом на полянке. Дом был поднят на домкратах. Рядом была яблоня, с которой свисали качели из старой шины. А на веранде сидела старая негритянка, играла на гитаре и пела какой-то древний спиричуэл. Каждый раз песня менялась. Большинство из них Мусорный Бак знал, так как когда-то был знаком с женщиной, матерью мальчика по имени Дональд Мервин Элберт, которая пела те же самые песни во время домашней уборки.

Этот сон был кошмаром, но не только потому, что в конце его происходило что-то ужасное. На первый взгляд, в нем вообще не было ничего страшного. Кукуруза? Синее небо? Качели из шины? Старая женщина? Что во всем этом могло быть страшного? Старухи не издеваются над тобой и не бросают в тебя камнями. Камнями швыряются только Карли Йейтсы.

Но задолго до конца сна он застывал от страха, словно смотрел он не на старую женщину, а на какой-то загадочный, едва скрытый свет, который готов был в любой момент вспыхнуть вокруг нее огненным сиянием, рядом с которым пылающие резервуары Гэри показались бы свечками на ветру. Свет этот будет таким ярким, что превратит его глаза в пепел. И в этой части сна он мог думать только об одном: "Пожалуйста, заберите меня отсюда, пожалуйста, заберите меня из Небраски!"

Потом песня внезапно обрывалась. Она смотрела прямо на него, сквозь ее жидкие волосы проглядывал коричневый череп, но глаза ее сияли, как бриллианты, и были полны того самого света, которого он так боялся. Старым, надтреснутым, но громким голосом она выкрикивала: "Ласки в кукурузе!" И он ощущал в себе какую-то перемену и замечал, что превратился в пушистую, коричневато-черную недоношенную тварь с черными глазами-бусинками. Он был лаской, трусливым ночным зверьком, который нападает на маленьких и слабых.

И тогда он начинал кричать, пока сам не просыпался от собственного крика, в поту и с выпученными глазами. Руки его пробегали по телу, чтобы удостовериться в том, что он по-прежнему человек.

Он проехал четыреста миль по территории Небраски за три дня. Границу Колорадо он пересек неподалеку от Джулесбурга, и сон постепенно начал исчезать.

Восемнадцатого июля к юго-востоку от Стерлинга, Колорадо, не доезжая нескольких миль до Браша, он встретился с Малышом.

Мусорный Бак проснулся перед самым наступлением сумерек. Несмотря на то, что окна были завешены, в "Мерседесе" стало довольно жарко. Его горло превратилось в пересохший колодец, стенки которого были надраены наждачной бумагой. В висках у него стучало. Когда он вылез из машины, ноги не удержали его, и он рухнул на горячий асфальт. Со стоном он дополз до тени, которую отбрасывал "Мерседес". Там он сел, тяжело дыша.

Он должен добраться до Циболы до завтрашнего восхода. Если он не сможет, он умрет... уже увидев перед собой свою цель! О нет, конечно, темный человек не может оказаться таким жестоким!

- За тебя я отдам свою жизнь, - прошептал Мусорный Бак, и когда солнце зашло за горы, он поднялся на ноги и пошел к башенкам, минаретам и улицам Циболы, в которой вновь засверкали искорки света.

Когда на смену дневной жаре пришла прохлада пустынной ночи, идти стало немного легче. Он шел вперед, и голова его болталась, как цветок умирающего подсолнуха. Он не обратил внимания на зеленый люминесцентный указатель ЛАС-ВЕГАС 30.

Он думал о Малыше. Малыш мог бы быть сейчас с ним. Сейчас они ехали бы в Циболу на его двухместном спортивном автомобиле. Но Малыш оказался недостойным, и Мусорному Баку пришлось пересекать дикую пустыню в одиночку.

Около полуночи он рухнул на обочине дороги и забылся беспокойным сном. Город был уже близко.

Он дойдет.

Он был абсолютно уверен, что дойдет.

Он услышал Малыша задолго до того, как увидел его. Это был громкий, трескучий грохот двигателя без глушителя, раздававшийся с востока. Звук шел по шоссе № 34 от Юмы, штат Колорадо. Сначала он хотел было спрятаться, как он всегда прятался от других оставшихся в живых, начиная с Гэри. Но на этот раз что-то побудило его остаться на месте.

Грохот становился все громче и громче, и вот уже солнце сверкало на хроме и на

(??ОГНЕ??)

чем-то ярком и оранжевом.

Водитель заметил его. Машина остановилась рядом с ним, тяжело дыша, как загнанное дикое животное, и оттуда вылез человек. Но Мусорный Бак не мог оторвать глаз от машины. Он много знал о машинах и любил их, хотя и не имел водительских прав. Эта машина была красавицей, над которой работали долгие годы и вложили в нее многие тысячи долларов. Такие машины встречаются только на выставках старинных автомобилей, это плод тяжелого труда и любви.

Это был спортивный двухместный "Форд" 1932 года выпуска. На боку было написано: МАЛЫШ.

- Эй ты, длинный, высокий и страшный, - растягивая слова, произнес водитель, и Мусорный Бак наконец оторвал глаза от этой бомбы на колесах. Роста в водителе было пять футов и три дюйма. Завитые, напомаженные и набриллиантиненные волосы добавляли ему еще три дюйма. На ногах у него были черные остроносые ботинки. Каблуки добавляли владельцу другие три дюйма и доводили его рост до вполне пристойных пяти и девяти. Его рваные потертые джинсы так туго обтягивали его бедра, что можно было прочитать годы выпуска монет в его карманах. На нем была красная шелковая рубашка, обшитая желтой тесьмой и украшенная пуговицами из поддельных сапфиров. Запонки были из полированной кости. У Малыша их было две пары: одна из человеческих коренных зубов, а другая из резцов добермана-пинчера. Поверх этой удивительной рубашки, несмотря на жару, на нем была надета мотоциклетная куртка из черной кожи с изображением орла на спине. К плечам и к ремню были подвешены три заячьих лапки. Над орлом белыми шелковыми нитками было вышито: МАЛЫШ. Лицо этого человека было крошечным и болезненно бледным. Это было лицо куклы с выпученными губами, мертвыми серыми глазами, широким лбом без признака морщин и круглыми щеками.

Два кожаных ремня перекрещивались на его плоском животе, и из каждой кобуры торчало по огромному револьверу калибра 45.

- Ну, парень, что ты скажешь? - нараспев протянул Малыш.

Все, что Мусорный Бак мог сказать, было:

- Мне нравится твоя машина.

И это были правильные слова. Возможно, единственно правильные слова. Через пять минут Мусорный Бак сидел на месте пассажира, а "Форд" разгонялся до крейсерской скорости Малыша, которая составляла около девяноста пяти миль. Велосипед, на котором Мусорный Бак проделал весь путь от восточного Иллинойса, превращался в точку на горизонте.

Мусорный Бак робко предположил, что на такой скорости Малыш не успеет заметить приближающийся затор на дороге.

- Ну, парень, - сказал Малыш. - У меня есть реакция. Веришь в эти штучки-дрючки?

- Да, сэр, - едва слышно произнес Мусорный Бак. Он чувствовал себя как человек, который только что разворошил палкой гнездо змей.

- Ты мне нравишься, парень, - сказал Малыш странным механическим голосом. Его кукольные глаза уставились поверх ярко-оранжевого руля на сверкающую дорогу. С зеркала заднего вида свисала пара игральных костей с черепами вместо точек. - Возьми пива на заднем сиденье.

Мусорный Бак терпеть не мог пива, но он быстро выпил одну банку и сказал, что пиво было прекрасное.

- Ну, парень, - сказал Малыш. - Это единственный хороший сорт пива на свете. Я бы им ссал, если б мог. Веришь в эти штучки-дрючки?

Мусорный Бак сказал, что верит.

- Меня называют Малышом. Я из Шревепорта, штат Луизиана. Этот зверь выиграл все крупные конкурсы старых автомобилей на Юге. Веришь в эти штучки-дрючки?

Мусорный Бак сказал, что верит, и взял еще одну банку теплого пива. Это было лучшим, что он мог сделать в данной ситуации.

- А тебя как зовут?

- Мусорный Бак.

- Что? - На один кошмарный момент мертвые кукольные глаза остановились на лице Мусорного Бака. - Шутки со мной шутить вздумал? Никто и никогда не шутил с Малышом. Поверь в это, парень.

- Я верю, - серьезно сказал Мусорный Бак, - но меня действительно так называли. Потому что я часто поджигал чужие мусорные баки, почтовые ящики и разное другое. Я сжег пенсионный чек старой леди Симпл, и за это меня отправили в исправительную колонию. А еще я сжег Методистскую церковь в Поутенвилле, штат Индиана.

- ДА НУ? - спросил Кид восхищенно. - Парень, да ты похоже чокнутый, как сортирная крыса. И это отлично. Мне нравятся чокнутые. Я и сам чокнутый. У меня совсем крыша поехала. Мусорный Бак, говоришь? Мне это нравится. У нас с тобой хорошая пара. Чокнутый Малыш и Чокнутый Мусорный Бак. Давай пожмем друг другу руки.

Малыш протянул руку, и Мусорный Бак постарался пожать ее как можно быстрее, чтобы Малыш снова взялся за руль обеими руками. Они скользнули за поворот, и там, перегородив почти всю дорогу, стоял "Бекинз", и Мусорный Бак закрыл лицо руками, приготовившись к немедленному путешествию в астральный план. Малыш даже ухом не повел. "Форд" скользнул по левой обочине, как водомерка, чиркнув боком по кабине грузовика.

- Близко, - сказал Мусорный Бак, когда почувствовал, что может говорить без дрожи в голосе.

- Ну, парень, - равнодушно сказал Малыш. Один из его кукольных глаз торжественно подмигнул Мусорному Баку. - Не надо ля-ля. Как пиво? Ядреное, правда? Бьет по башке после езды на детском велике, так ведь?

- Конечно, - ответил Мусорный Бак и сделала еще один большой глоток. Он был сумасшедшим, но не настолько, чтобы противоречить Малышу, когда тот ведет машину. Даже и в мыслях не было.

- Ну, не будем вешать друг другу лапшу на уши, - сказал Малыш, потянувшись на заднее сиденье за пивом. - Мы ведь едем в одно место, так? - Пожалуй, - осторожно ответил Мусорный Бак.

- Едем на запад, - сказал Малыш. - Чтобы получить свой кусок пирога.

Ты веришь в эти штучки-дрючки?

- Пожалуй.

- Тебе снились сны об этом буке в черном летаем костюме, так ведь?

- Вы имеете в виду священника?

- Я всегда имею в виду то, что говорю, и говорю то, что имею в виду, - равнодушно сказал Малыш. - Не надо ля-ля, сраный жук. Это черный летний костюм, и на парне очки-консервы. Такие большие, что лица не видно. Старый мудозвон, вот он кто, так ведь?

- Да, - ответил Мусорный Бак, отхлебнув еще теплого пива. Голова его начала гудеть.

Малыш сгорбился над оранжевым рулем и начал подражать пилоту-истребителю во время воздушного боя. "Форд" завилял из стороны в сторону.

- Ниииииииийййяааааааахххх.... ехехехвхехехех... будда-будда-будда... получай, фашист... разворачивай пушку, чертов сопляк... такка... такка... такка-такка-такка! Они сбиты, сэр! Все спокойно... ХоуООООООГАХ! Садимся, парни! ХоуОООООООГАХ!

На протяжении всей этой сцены лицо его оставалось абсолютно бесстрастным. Кожа Мусорного Бака покрылась тонкой пленкой пота. Он выпил пиво. Теперь ему надо было пописать.

- Но я его не испугался, - сказал Малыш, словно разговор не прерывался ни на секунду. - Хрен ему. Он крутой парень, но Малышу уже приходилось иметь дело с крутыми парнями. Сначала они закрывали рот, а потом - глаза, как говорит Босс. Ты веришь в эти штучки-дрючки?

- Конечно, - сказал Мусорный Бак.

- Ты знаешь Босса?

- Конечно, - сказал Мусорный Бак. У него не было ни малейшего представления о том, кто такой Босс.

- Тот, кто не знает, пожалеет об этом. Слушай, знаешь, что я собираюсь делать?

- Ехать на запад? - осмелился предположить Мусорный Бак. Предположение казалось достаточно безопасным.

Малыш нетерпеливо дернулся.

- После того, как я буду там. После. Знаешь, что я собираюсь делать после?

- Нет. Что?

- Хочу ненадолго залечь на дно. Разнюхать ситуацию. Понимаешь эти штучки-дрючки?

- Конечно, - сказал Мусорный Бак.

- Не надо ля-ля. Просто разнюхать. Разнюхать, кто стоит во главе. Потом...

Малыш замолчал.

- Потом что? - неуверенно спросил Мусорный Бак.

- Потом заткну ему рот и закрою ему глаза. Покажу, где зимуют раки. Оторву ему яйца. Ты веришь в это?

- Да, конечно.

- Я возьму над ним верх, - сказал Малыш доверительно. - Оторву ему яйца. Держись со мной, Мусорный Бак. Нам больше не придется жрать консервированную свинину с бобами. Мы сожрем столько кур, сколько тебе и не снилось.

"Форд" с грохотом понесся дальше. Мусорный Бак сидел на месте пассажира с теплым пивом на коленях, и его одолевало внутреннее беспокойство.

Перед самым рассветом пятого августа Мусорный Бак вошел в Циболу, также известную под названием Лас-Вегас. Где-то на последних пяти милях дороги он потерял свою левую теннисную туфлю, и теперь его шаги звучали так: "шлеп-БУХ, шлеп-БУХ, шлеп-БУХ".

Он почти дошел, но теперь, когда он пробирался по забитому машинами шоссе, им овладело легкое удивление. Он смог. Он был в Циболе. Он был подвергнут испытанию и с честью выдержал его.

Вокруг него были сотни ночных клубов. "Роллс-Ройс Сильвер Гост" стоял, врезавшись в витрину магазина порнолитературы. Обнаженная женщина вниз головой свисала с фонаря. Он заметил, как ветер гонит мимо него две страницы местной "Сан". Снова и снова мелькал у него в глазах заголовок:

ЭПИДЕМИЯ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ, ВАШИНГТОН МОЛЧИТ. Он увидел огромный плакат с надписью НЕЙЛ ДАЙАМОНД! ОТЕЛЬ АМЕРИКАНА 15 ИЮНЯ - 30 АВГУСТА! Кто-то нацарапал ЛАС-ВЕГАС, УМРИ ЗА СВОИ ГРЕХИ! на витрине ювелирного магазина, специализировавшегося исключительно на обручальных кольцах. На улице лежал огромный перевернутый рояль, похожий на мертвую деревянную лошадь. Но где же люди? Где вода?

Мусорный Бак задремал на ходу, споткнулся и упал. Когда же он поднял взгляд, он едва смог поверить своим глазам. Он даже не заметил, как кровь потекла из его носа, заливая рваную синюю рубашку.

Высоченное белое здание устремлялось в пустынное небо, монолит в пустыне, игла, памятник, столь же величественный, как Сфинкс или пирамида Хеопса. Окна на его восточной стороне отражали восходящее солнце. Перед входом в здание стояли две золотые пирамиды. Над входом был укреплен большой бронзовый медальон с барельефом оскалившейся львиной головы.

Над медальоном была надпись, также выполненная из бронзы: МГМ ГРАНД-ОТЕЛЬ.

Но то, на что были устремлены его глаза, находилось на квадратной лужайке между стоянкой и подъездной дорогой. Оргазмическая дрожь так сильно сотрясала его, что на мгновение он мог лишь, приподнявшись на окровавленных руках, смотреть на фонтан своими выцветшими голубыми глазами. Из груди его стал вырываться тихий стон.

Фонтан работал. Это была великолепная конструкция из камня и слоновой кости, оправленная и выложенная золотом. Струи его освещались цветными прожекторами, которые делали воду то пурпурной, то желто-оранжевой, то красной, то зеленой. Шум падающей воды был очень сильным.

- Цибола, - пробормотал он и с трудом поднялся на ноги. Из носа у него до сих пор капала кровь.

Он заковылял к фонтану, все быстрее и быстрее. Потом ковыляние перешло в бег и, наконец, в сумасшедший порыв. Из глотки его стало вырываться слово, протяжное, как летящий в небеса бумажный змей, и высоко-высоко люди стали подходить к окнам (кто их видел? Бог, возможно, или дьявол, но уж конечно не Мусорный Бак). Слово летело все выше и становилось все пронзительнее, и слово это было: "ЦИИИИИИИБОЛААААААА!" Финальное "аааахх" все звучало и звучало у него на устах, звук, в котором сосредоточились все удовольствия, которые когда-либо испытывали люди на земле, и прекратилось оно только тогда, когда вода в фонтане стала ему по грудь, и он окунулся несколько раз подряд в купель невероятной прохлады и благодати. Он чувствовал, как поры его тела раскрываются, словно миллион ртов, и втягивают в себя воду, как губка. Потом он наклонился над водой и стал пить, как корова.

- Цибола! Цибола! - кричал Мусорный Бак восторженно. - Я готов отдать за тебя свою жизнь!

Он проплыл несколько метров по-собачьи вокруг фонтана, попил еще воды, потом вскарабкался на бортик и шлепнулся на траву с глухим хлюпающим звуком. Ради этого стоило жить. Неожиданно желудок свело судорогой, и его вырвало. Даже рвота была приятной.

Он поднялся на ноги и, опершись о край фонтана своей искалеченной рукой, снова стал пить. На этот раз желудок принял дар с благодарностью. Булькая, как полный бурдюк, он заковылял к алебастровым ступеням, которые вели ко входу в сказочный дворец между двух золотых пирамид. Ему пришлось напрячь все свои последние силы, чтобы сдвинуть с места дверь-вертушку. Он протиснулся в устланный ковром вестибюль, который, казалось, уходил вперед на многие мили. Ковер был клюквенного цвета, с густым и длинным ворсом. В вестибюле был отдел регистрации, почта, стол портье и окошечки кассиров. Вокруг было пустынно. Справа от него, за декоративной металлической решеткой, было казино. Мусорный Бак посмотрел на него в ужасе - там стояли ряды игральных автоматов, похожих на выстроившихся для парада солдат, а за ними виднелась рулетка и карточные столы. Столы для баккара были окружены мраморными перилами.

- Кто здесь? - прокаркал Мусорный Бак, но ответа не последовало.

И тогда он испугался, потому что это было место, где водятся привидения, где по углам скрываются чудовища, но из-за усталости страх был не таким сильным. Спотыкаясь, он спустился по ступенькам в казино, пройдя мимо кубинского бара, в темном углу которого тихо сидел Ллойд Хенрид, наблюдая за ним и держа в руке стакан польской воды.

Он подошел к столу, покрытому зеленым сукном, на котором виднелась загадочная надпись СДАЮЩИЙ ДОЛЖЕН БИТЬ 16 И СТОЯТЬ НА 17. Мусорный Бак залез на этот стол и немедленно уснул. Вскоре вокруг груды тряпья, которая была Мусорным Баком, собралось около полудюжины человек.

- Что мы с ним будем делать? - спросил Кен ДеМотт.

- Пусть поспит, - ответил Ллойд. - Он нужен Флеггу.

- Кстати, куда это он запропастился? - спросил кто-то.

Ллойд повернулся, чтобы взглянуть на человека, слегка лысоватого и выше Ллойда на целый фут. Но несмотря на свой рост, человек под взглядом Ллойда сделал шаг назад. Камень, висевший на шее у Ллойда, был единственным, в центре которого сияла маленькая и вселявшая тревогу красная щель.

- Тебе так не терпится его увидеть, Гек? - спросил Ллойд.

- Нет, - ответил лысоватый человек. - Эй, Ллойд, ты ведь знаешь, что я не...

- Конечно. - Ллойд посмотрел на человека, спящего на столе для игры в блек-джек. - Флегг скоро подойдет, - сказал он. - Он ждал этого парня. Этот парень особенный.

На столе, не подозревая об этом разговоре, спал Мусорный Бак.

Ночь восемнадцатого июля Мусорный Бак и Малыш провели в мотеле города Голден, штат Колорадо. Малыш нашел две комнаты, соединенные дверью. Дверь между номерами оказалась заперта. Малыш, уже порядком навеселе, разрешил эту незначительную проблему, вышибив замок тремя пулями из 45-го.

- Какая комната? - спросил он. - Выбирай, Мусор.

Мусорный Бак выбрал ту, что была справа, и на некоторое время был оставлен в одиночестве. Малыш куда-то вышел. Мусорный Бак неторопливо размышлял о том, не стоит ли просто улизнуть во мрак, пока не случилось беды, или все же потерпеть ради того, чтобы быстрее добраться до цели, когда Малыш вернулся. Мусорный Бак встревожился, увидев, что он толкает перед собой магазинную тележку, доверху набитую упаковками с пивом. Глаза Малыша покраснели. Прическа в стиле помпадур распустилась, как сломанная часовая пружина, и жирные пряди волос свисали теперь Малышу на уши и на щеки, делая его похожим на опасного (хотя и абсолютно нелепого) пещерного человека, который нарядился в найденную им кожаную куртку, оставленную незадачливым путешественником во времени.

- Теплое, - сказал Малыш, - но кому какое дело? Правильно я говорю?

- Абсолютно правильно, - сказал Мусорный Бак.

- Возьми пива, жопа, - сказал Малый и швырнул ему банку. Когда Мусорный Бак дернул за кольцо, его обдало пеной, и Малыш разразился странно тоненьким хохотом, держась обеими руками за свой плоский живот. Мусорный Бак слабо улыбался. Он решил, что сегодня ночью, когда этот кукольный монстр уснет, он убежит. Он уже сыт по горло. А то, что Малыш сказал о темном священнике... Говорить такие вещи, даже в шутку, - это все равно что испражняться на алтарь церкви или поднимать лицо к небу во время грозы и просить молнию ударить в тебя.

Но хуже всего было то, что Малыш, по-видимому, не шутил. Малыш выдул две банки пива за две минуты, раздавил их и бросил на кровать. Он мрачно смотрел на цветной телевизор, в левой руке держа новую банку пива, а в правой - 45-ый, которым он открывал дверь между двумя номерами.

- Нет электричества, нет и телевизора, - сказал он. - Я ненавидел телек, и я рад, что все эти жопы накрылись. Но Господи-Иисусе-Христе-Боже мой-поцелуй-меня-в-зад, где ЭйчБиОу? Где бейсбольные матчи? Где канал "Плейбоя"? Классная была штука, Мусор. Я хочу сказать, там никогда не показывали парней, которые жрут волосатый пирог, эту бородатую устрицу, понимаешь, о чем я, но у некоторых леди ноги доходили прямо до подбородков, понимаешь, о чем я, так твою мать?

- Конечно, - сказал Мусорный Бак.

- Не надо ля-ля, мудацкая рожа.

Малыш уставился на мертвый телевизор.

- Ах ты, сука бессловесная, - сказал он и выстрелил в экран. Экран лопнул с глухим, сочным треском. Осколки усыпали ковер. Мусорный Бак поднял руку, чтобы защитить глаза, и пролил пиво.

- Эй ты, посмотри-ка, что ты натворил, мудила! - воскликнул Малыш. Он был охвачен бешеной яростью. Неожиданно 45-ый нацелился на Мусорного Бака, и дуло его казалось таким же большим, как труба парохода. Мусорный Бак почувствовал, как мошонка его онемела. Похоже, он намочил штаны.

- За это я тебе провентилирую мозги, - сказал Малыш. - Ты разлил пиво. Если бы ты разлил какой-нибудь другой сорт, я бы тебе и слова не сказал, но ты разлил мой любимый сорт. Я бы ссал им, если б мог, веришь в эти штучки-дрючки?

- Конечно, - прошептал Мусорный Бак.

- А как ты думаешь, производят его в наши дни, Мусор? Ты, наверное, думаешь, что да, так?

- Нет, - прошептал Мусорный Бак. - Наверное, нет.

- Ты совершенно прав. Это исчезающий вид. - Он поднял револьвер чуть-чуть выше, Мусорный Бак подумал, что это конец. Потом Малыш опустил пистолет пониже... чуть-чуть. Взгляд его был абсолютно пустым. - Вот что я тебе скажу, Мусор. Сейчас ты возьмешь еще одну банку и выпьешь ее залпом.

Если выпьешь всю, не отрываясь, будешь жить. Веришь в эти штучки-дрючки? Мусорный Бак подошел к картонной коробке, выбрал банку и открыл ее.

Он перевернул банку, и пиво забулькало ему в глотку. Он судорожно глотал, и его кадык дергался вверх и вниз, как обезьяна на ветке. Когда банка опустела, он уронил ее к своим ногам, вступил в бесконечно долгую битву со своим желудком и выиграл свою жизнь в приступе долгой, раскатистой отрыжки.

Малыш убрал револьвер в кобуру.

- О'кей. Неплохо, Мусорный Бак. Совсем не плохо, так твою мать.

Малыш продолжал пить. Раздавленные банки грудой росли на кровати. Мусорный Бак держал одну банку у себя на коленях и делал из нее маленький глоток каждый раз, когда ему казалось, что Малыш неодобрительно на него посматривает. Малыш непрерывно бормотал, и голос его становился все тише и тише. Он говорил о местах, в которых побывал. О гонках, которые выиграл. О грузе наркотиков, который он привез из Мексики. Наркотики - дрянная штука, так их растак, но, парниша, когда ты сделаешь несколько ходок через границу, ты можешь вытирать задницу золотой бумагой. Наконец, им понемногу стал овладевать сон, и его маленькие красные глазки стали закрываться все чаще и чаще.

- Я кончу его, Мусор, - пробормотал Малыш. - Приеду туда, разнюхаю ситуацию и буду целовать его трахнутую задницу, пока не увижу, откуда ветер дует. Никто не может приказывать Малышу. Ни одна сука. Я не собираюсь быть мальчиком на побегушках. Есть работа - я ее сделаю. Такой у меня стиль. Я не знаю, кто он такой и откуда, и как ему удается влезть в наши трахнутые мозги, но я... - протяжный зевок - ...пошлю его ко всем чертям. Закрою ему рот, а потом - глаза. Покажу ему, где раки зимуют.

Держись со мной, Мусор, или как там тебя.

Малыш медленно опустился на кровать. Только что открытая банка пива выскользнула у него из пальцев. На ковре образовалась еще одна лужа. Упаковка была пустой, и, по расчетам Мусорного Бака, Малыш выпил двадцать одну банку. Мусорный Бак никак не мог понять, каким образом такой маленький человек может выпить столько пива, но кое-что он понял: было время уходить. Он знал это, но он чувствовал себя пьяным, слабым и больным. И больше всего на свете ему хотелось немножечко поспать. В этом ведь нет ничего страшного, правда? Малыш проспит всю ночь, как бревно, да и половину утра, наверное, тоже. У него достаточно времени, чтобы немного вздремнуть.

Он пошел в другую комнату и прикрыл дверь между номерами. На туалетном столике стоял механический будильник. Мусорный Бак завел его, перевел стрелки на полночь, так как не знал (да и не интересовался), сколько сейчас на самом деле времени, а потом поставил будильник на пять часов утра. Он лег на одну из смежных кроватей, даже не потрудившись снять теннисные туфли. Через пять минут он уснул.

Он проснулся в темной могиле наступающего утра, ощущая запах пива и рвоты. Кто-то лежал рядом с ним в постели, кто-то горячий и извивающийся. В первую секунду он в панике подумал о том, что это ласка, каким-то образом переместившаяся из его сна о Небраске прямо в реальность. Хныкающий тихий стон сорвался с его уст, когда он понял, что животное, забравшееся к нему в кровать, хотя и не очень большое, но явно больше ласки. От пива у него болела голова, а в висках безжалостно стучало.

- Хватайся за меня, - прошептал Малыш в темноте. Мусорного Бака взяли за руку и подсунули ему какой-то твердый пульсирующий предмет цилиндрической формы. - Тяни. Давай, тяни, ты знаешь, как это делается, я это с первого взгляда понял. Давай, дрочила, так твою мать, надрочи меня. Мусорный Бак знал, как это делается. Он знал об этом, начиная с тех долгих ночей, которые ему пришлось провести в тюрьме. Говорили, что это плохо, что он ведет себя, как гомосексуалист, но педики были гораздо симпатичнее многих других - тех, кто ночами затачивал ложки или просто лежал на койке, грызя костяшки, глядя на тебя и усмехаясь.

У Мусорного Бака в руках оказался предмет, с которым он умел обращаться. Он сомкнул пальцы и приступил к работе. Когда все будет кончено. Малыш снова уснет. И тогда он сможет уйти.

Дыхание Малыша стало прерывистым. Мусорный Бак не сразу понял, что Малыш расстегивает его ремень и спускает до коленей джинсы и трусы. Мусорный Бак не возражал. Ну, засунет свою штуку ему в задницу, ну и что? От этого не умирают. Это же не яд.

А потом его рука застыла. То, что прижалось к его анусу, было не живой плотью. Это была холодная сталь.

И внезапно он понял, что это такое.

- Нет, - прошептал он. Его глаза расширились от ужаса. Теперь в зеркале он смутно мог различить личико куклы-убийцы, нависшее у него над плечом.

- Да, - прошептал в ответ Малыш. - И не сбивайся с ритма, Мусор. Не сбивайся. Или я спущу курок и разнесу твою фабрику по производству дерьма к чертовой матери. Веришь в эти штучки-дрючки?

Скуля, Мусорный Бак снова принялся за дело. Дуло 45-го вошло в него, причинив ему дикую боль. Но не почувствовал ли он и возбуждения? Вполне возможно.

Малыш это заметил.

- Нравится? - выдохнул он. - Я знал, что понравится, мешок с дерьмом. Тебе нравится, когда он ходит у тебя в жопе? Скажи да, мешок с дерьмом. Скажи да, или отправишься прямо в ад.

- Да, - прохныкал Мусорный Бак.

- Хочешь, чтобы я продолжал?

Он не хотел. Несмотря на возбуждение. Но он знал, что нельзя отказываться.

- Да.

- Я не прикоснулся бы к твоему херу, даже если б он был бриллиантовым. Дрочи его сам. Как ты думаешь, зачем Бог дал тебе две руки? Сколько это продолжалось? Бог, может, и знает, но Мусорный Бак не знал. Минута, час, век - какая разница? У него появилась уверенность, что в момент оргазма Малыша он ощутит сразу две вещи: горячий ручеек спермы у себя на животе и пулю, разрывающую ему внутренности. Последняя клизма. Потом бедра Малыша напряглись, и из пениса рванулся прерывистый поток спермы. Рука Мусорного Бака стала скользкой, словно на нее надели резиновую перчатку. Через мгновение пистолет был вытащен. Молчаливые слезы облегчения брызнули из глаз Мусорного Бака. Он не боялся смерти, во всяком случае, смерти ради темного человека, но он не хотел погибнуть в этой мрачной комнате от рук психопата, даже не увидев Циболы. Он готов был уже начать молиться, но он инстинктивно подозревал, что Бог не станет слушать того, кто отдал свою душу темному человеку. Да и когда Бог помогал Мусорному Баку? Или Дональду Мервину Элберту, если уж на то пошло?

Малыш захрапел.

А теперь я уйду, - подумал Мусорный Бак, но он опасался, что как только он двинется. Малыш тут же проснется. Я уйду, как только буду окончательно уверен, что он уснул. Пять минут. Не больше.

Но никто не знает, сколько длятся пять минут в темноте. Можно даже сказать, что в темноте пяти минут не существует. Он ждал. Постепенно он погрузился в сон.

Он оказался на дороге, где-то высоко в горах. Звезды были так близко, что казалось, их можно потрогать руками. Было очень холодно. По бокам дороги смутно вырисовывались скалы.

Что-то приближалось к нему из темноты.

А потом раздался его голос: "В горах я дам тебе знак. Я покажу тебе мою силу. Я покажу тебе, что случится с теми, кто не подчиняется мне. Жди. Смотри."

В темноте стали появляться красные глаза. Они окружили Мусорного Бака плотным кольцом. Поначалу он подумал, что это глаза ласок, но когда кольцо еще немного сжалось, он увидел, что это большие горные волки. Уши их торчали вперед, а из черных пастей капала слюна.

Он испугался.

"Они поджидают не тебя, мой верный слуга, понял?"

А потом они исчезли.

"Смотри", - сказал голос. "Жди", - сказал голос. Сон кончился. Он проснулся и увидел яркий солнечный свет, идущий из окна мотеля. Рядом с окном стоял Малыш, на котором вчерашняя попойка, похоже, никак не отразилась. Все завитки и колечки его прически были приведены в полный порядок, и он любовался своим отражением в зеркале. Его кожаная куртка была наброшена на спинку стула. Кроличьи лапки болтались на ней, как трупики на виселице.

- Эй, мешок дерьма! Я уж думал, мне опять придется смазать тебе руку, чтобы ты проснулся. Вставай, нас ждет трудный день. Сегодня много чего случится, я прав?

- Конечно, - ответил Мусорный Бак со странной улыбкой.

Когда Мусорный Бак проснулся вечером пятого августа, он все еще лежал на игорном столе в казино "МГМ Гранд-Отеля". Перед ним, оседлав стул задом наперед, сидел молодой человек с прямыми волосами соломенного цвета и в солнцезащитных очках. Первое, что заметил Мусорный Бак, - это был камень, висевший на его открытой шее. Черный, с красной щелью посредине. Как глаз волка ночью.

Он попытался сказать, что хочет пить, но изо рта у него вырвался лишь слабый стон.

- Ну и натерпелся же ты от жары, надо полагать, - сказал Ллойд Хенрид.

- Вы - это он? - прошептал Мусорный Бак. - Вы здесь...

- Главный? Нет. Флегг сейчас в Лос-Анджелесе. Но он знает, что ты здесь. Я говорил с ним по радио.

- Он придет?

- Что? Только для того, чтобы на тебя посмотреть? Нет, черт возьми. Он будет здесь в свое время. Ты и я, паренек, мы просто пешки. Он будет здесь, когда ему будет надо. Тебе так хочется увидеть его?

- Да... нет... я не знаю.

- Ну, так или иначе, тебе представится такой случай.

- Пить...

- Конечно. Вот. - И он протянул ему термос с вишневым прохладительным напитком. Мусорный Бак осушил его одним глотком, а потом согнулся, схватившись за живот и постанывая. Когда судорога прошла, он посмотрел на Ллойда с немой благодарностью.

- Как ты думаешь, сможешь что-нибудь съесть? - спросил Ллойд.

- Да, пожалуй.

Ллойд обернулся к стоявшему позади него человеку.

- Роджер, пойди скажи Уитни или Стефани-Энн, чтобы они пожарили этому парню картошки и пару гамбургеров. Нет, черт, что я такое несу. Он ведь заблюет нам все здание. Суп. Пусть дадут ему супа. Хорошо, парень?

- Все, что угодно, - с благодарностью сказал Мусорный Бак.

- У нас здесь есть парень, - сказал Ллойд, - по имени Уитни Хорган. Когда-то он был мясником. Он - жирный мешок дерьма, но готовить умеет. В этом ему не откажешь! А здесь есть все. Когда мы сюда въехали, генераторы все еще работали, а холодильники были набиты до отказа. Чертов Вегас! Ну и местечко же здесь!

- Да, - сказал Мусорный Бак. Ллойд ему уже нравился, хотя он даже не знал, как его зовут. - Это Цибола.

- Чего-чего?

- Цибола. Город, который искали многие.

- Да, масса людей искало этот город, но большинство из них потом жалело, что нашло. Впрочем, можешь называть его, как тебе заблагорассудится. Похоже, ты совсем перегрелся, пока шел сюда. Как тебя зовут?

- Мусорный Бак.

Ллойду это имя, похоже, совсем не показалось странным. Он протянул Мусорному Баку руку. На кончиках пальцев все еще оставались исчезающие следы его пребывания в тюрьме Финикса.

- Меня зовут Ллойд Хенрид. Рад познакомиться, Мусор. Приветствую тебя на борту нашего корабля.

Мусорный Бак пожал протянутую руку, и ему с трудом удалось не разрыдаться от благодарности. Насколько он помнил, впервые за всю его жизнь кто-то протянул ему руку для рукопожатия. Он был на месте. Он был принят. Теперь в течение долгого времени он будет пребывать внутри. Ради этого он прошел бы в два раза более длинный путь по пустыне и сжег бы себе вторую руку и обе ноги.

- Спасибо, - пробормотал он. - Спасибо, мистер Хенрид.

- Черт возьми, братец, зови меня Ллойд.

- Ллойд. Спасибо, Ллойд.

- Так-то лучше. После того, как ты поешь, я тебе отведу наверх, в твою комнату. Завтра у тебя будет кое-какая работа. У главного, наверное, на тебя свои планы, но пока и без этого работы достаточно. Мы многое здесь вернули к жизни, но далеко не все. Команда наших ребят на Боулдер Дэм пытается полностью восстановить все электроснабжение. Другие работают над водопроводом. Еще у нас есть разведывательные отряды, мы приводим сюда от шести до восьми человек в день, но пока я тебя избавлю от этих подробностей. Похоже, ты так долго шел под открытым небом, что солнца хватит тебе на месяц вперед.

- Пожалуй, - сказал Мусорный Бак со слабой улыбкой. Он уже готов был отдать свою жизнь за Ллойда Хенрида. Собрав все свое мужество, он указал на камень, покоившийся во впадинке на ллойдовской шее. - Это...

- Да, все парни, кто обладает кое-какой властью, носят его. Это была его идея. Это черный янтарь. Не совсем камень. Что-то вроде нефтяного пузыря.

- Я имею в виду... красный свет. Глаз.

- Тебе он тоже кажется глазом? Это щель. Особый подарок от него. Я далеко не самый крутой парень из его людей. Но я... черт возьми, по-моему, можно сказать, что я его талисман. - Он пристально посмотрел на Мусорного Бака. - Может быть, ты тоже? Кто знает? Уж во всяком случае, не я. Он скрытный, Флегг. Но так или иначе, о тебе он говорил нам особо. Мне и Уитни. Это на него не похоже. Слишком много приходит сюда, чтобы замечать каждого в отдельности. - Ллойд выдержал паузу. - Хотя, если он захочет, он все сможет. По-моему, он видит насквозь любого из нас.

Мусорный Бак кивнул.

- Он может творить чудеса, - сказал Ллойд слегка хриплым голосом. - Я видел. Не хотел бы я быть одним из тех, кто против него.

- Да, - сказал Мусорный Бак. - Я видел, что случилось с Малышом.

- Каким малышом?

- С парнем, с которым мы были вместе, пока не поднялись в горы. - Он поежился. - Не хочу говорить об этом.

- О'кей, парень. А вот, наконец, и твой суп. Уитни-таки положил тебе гамбургер. Тебе понравится. Этот парень готовит прекрасные гамбургеры. Постарайся, чтобы тебя не вырвало, О'кей?

- О'кей.

- Ладно, у меня есть еще дела. Если бы мы мой старый дружок Поук мог бы увидеть меня сейчас, он не поверил бы своим глазам. Еще увидимся.

- Конечно, - сказал Мусорный Бак, а потом добавил робко: - Спасибо, спасибо за все.

- Не говори спасибо мне, - дружелюбно сказал Ллойд. - Скажи спасибо ему.

- Я так и делаю, - сказал Мусорный Бак. - Каждую ночь. - Но он разговаривал с самим собой. Ллойд уже шел через вестибюль, беседуя с человеком, который принес суп и гамбургер. Мусорный Бак проводил их взглядом, а потом жадно накинулся на еду и съел почти все. Он чувствовал бы себя прекрасно, если бы взгляд его не упал на тарелку. Это был томатный суп, и его цвет был цветом крови.

Он отодвинул тарелку в сторону. Внезапно его аппетит исчез. Очень просто было сказать Ллойду Хенриду, что не хочешь говорить о Малыше, но гораздо труднее было перестать думать о том, что с ним случилось.

В безоблачный теплый денек, когда они ехали по I-70 из Голдена прямо на Скалистые горы. Малыш отказался от пива ради бутылки виски "Ребел Йелл". Еще пара бутылок, аккуратно упакованных в пакеты из-под молока, стояла между ними. Несколько раз Малыш замечал, что хотел бы ссать "Ребел Йелл", если б мог. Потом спрашивал у Мусорного Бака, верит ли тот в эти штучки-дрючки. Мусорный Бак, бледный от страха и все еще с похмелья после вчерашних трех банок пива, говорил, что верит.

Даже Малыш не мог ехать по этим дорогам со скоростью девяноста миль в час. Он снизил скорость до шестидесяти и пробормотал сквозь зубы что-то нелестное о трахнутых горах. Потом он просиял:

- Когда мы доберемся до Юты и Невады, мы наверстаем потерянное, Мусорок. Эта красотка по ровному шоссе может выдавать сто шестьдесят. Веришь в эти штучки-дрючки?

- Это прекрасная машина, - сказал Мусорный Бак с улыбкой больной собаки.

- А ты думал. Он отхлебнул "Ребел Йелл", запил пепси-колой и завопил: - ЙАХОООУУУ!

Через некоторое время скорость упала с шестидесяти до сорока. Потом до тридцати. Малыш постоянно матерился сквозь зубы. "Форд" петлял среди мертвых машин, которых становилось все больше и больше.

- Что за хренотень? - ярился Малыш. - На хрен они сюда притащились? Решили сдохнуть на высоте десяти тысяч футов, так их мать? Эй вы, мудозвоны, прочь с дороги! Слышите меня? Убирайтесь с дороги!

Мусорный Бак съежился от страха.

Они завернули за поворот и наткнулись на ужасный затор из четырех потерпевших аварию машин, который полностью блокировал ведущие на запад полосы I-70. Труп, залитый засохшей кровью, лежал раскинувшись на дороге лицом вниз. Рядом с ним валялась сломанная кукла Чэтти-Кэти. Слева затор нельзя было объехать из-за шестифутового забора. Справа был обрыв.

Малыш отхлебнул "Ребел Йелл" и швырнул "Форд" в сторону обрыва.

- Держись, Мусорок, - прошептал он, - едем в обход.

- Там не проедешь, - взвизгнул Мусорный Бак.

- Проедешь, - прошептал Малыш. Глаза его сверкали. Он выехал на обочину.

- На меня не рассчитывай, - быстро сказал Мусорный Бак и схватился за ручку двери.

- Сиди, - сказал Малыш, - или ты превратишься в дохлый мешок дерьма. Мусорный Бак обернулся и уперся в дуло .45-го. Малыш напряженно хихикнул.

Мусорный Бак сел обратно. Он хотел закрыть глаза, но не смог этого сделать. В его окне исчезли последние шесть дюймов обочины. Теперь взгляд его упирался прямо в далекие вереницы серо-голубых елей и нагромождение валунов.

Он чувствовал, что до обрыва остается четыре дюйма... два дюйма...

- Еще один дюйм, - стал напевать Малыш. Глаза его были широко раскрыты, а зубы оскалились в широкой усмешке. Пот выступил на его кукольном лбу чистыми и прозрачными каплями. - Еще... только... один.

Все случилось очень быстро. Мусорный Бак почувствовал, как заднее правое колесо провалилось вниз. Он услышал звук падающих камней. Он закричал. Малыш выругался и перешел на первую передачу. С левой стороны, оттуда, где лежал перевернутый труп микроавтобуса марки "Фольксваген", раздался металлический скрежет.

- Лети! - завопил Малыш. - Лети, как птица! Лети, черт тебя побери! ЛЕТИ!

Задние колеса "Форда" бешено вращались. На секунду показалось, что машина сползает к обрыву. Но потом она дернулась вперед и снова выехала на дорогу.

- Я же говорил тебе, что объедем! - ликующе закричал Малыш. - Черт возьми! Что скажешь? Что скажешь, Мусорок, обосравшаяся цыплячья задница? - Объехали, - сказал Мусорный Бак тихим голосом. Его трясло с ног до головы. А потом, уже второй раз за время, прошедшее после встречи с Малышом, он инстинктивно сказал ту единственную фразу, которая могла спасти ему жизнь. Скажи он что-то другое. Малыш немедленно убил бы его. -Хорошо водишь машину, чемпион, - сказал он. До этого момента он никого в своей жизни ни разу не назвал чемпионом.

- Аааа... ну, не так уж и хорошо, - сказал Малыш покровительственно.

- В стране есть еще по крайней мере два парня, которые могли бы сделать то же самое. Веришь в эти штучки-дрючки?

- Я верю тебе, Малыш.

- Не надо ля-ля, радость моя. Ну что ж, едем дальше.

Но далеко уехать им не удалось. "Форд" остановился через пятнадцать минут, проехав тысячу восемьсот миль от Шревепорта, штат Луизиана.

- Не верю, - сказал Малыш. - Я не... так вашу мать... верю в это!

Он открыл дверцу и выпрыгнул на дорогу, по-прежнему сжимая в руке на одну четверть полную бутылку "Ребел Йелла".

- ПРОЧЬ С ДОРОГИ! - заорал Малыш, пританцовывая на своих гротескно высоких каблуках, воплощая собой крохотную природную силу разрушения, нечто вроде землетрясения в бутылке. - УБИРАЙТЕСЬ С МОЕЙ ДОРОГИ, МУДОЗВОНЫ, ВЫ ПОДОХЛИ, ВАШЕ МЕСТО НА ТРАХНУТОМ КЛАДБИЩЕ, ВАМ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ НА МОЕЙ ТРАХНУТОЙ ДОРОГЕ!

Он швырнул бутылку, и она разбилась на тысячи осколков о бок старого "Порша". Малыш стоял молча, тяжело дыша и слегка покачиваясь взад и вперед.

На этот раз препятствие было более серьезным. Все полосы были под завязку забиты мертвыми машинами. Трупы машин были и на обочине, и на газоне между двумя половинами шоссе.

Малыш вернулся к машине с лицом карликового василиска. Глаза его выпучились от ярости.

- Я не оставлю свою машину, - сказал он. - Слышишь меня? Ни за что. Я не оставлю ее. Иди, Мусорок. Иди и посмотри, сколько тянется эта трахнутая пробка. Может, там где-нибудь грузовик перегородил дорогу или что-нибудь в этом роде. Короче, если это так, я пошвыряю в пропасть всех этих сукиных детей. Я сделаю это, и лучше тебе поверить в эти штучки-дрючки. Иди, сынок.

Мусорный Бак не стал возражать. Он пошел по дороге, виляя между машинами. Он был готов в любой момент пригнуться и побежать, если Малыш начнет стрелять. Но этого не случилось.

Мусорный Бак отправился в путь в половине одиннадцатого. Идти приходилось медленно, часто надо было залезать на капоты и крыши, там где машины сгрудились слишком тесно. К тому времени, когда ему впервые встретился указатель ТУННЕЛЬ ЗАКРЫТ, было уже четверть третьего.

Он озадаченно остановился перед указателем. Туннель закрыт. Какой туннель? Заслоняя глаза от солнца, он вгляделся в даль, и ему показалось, что он что-то увидел. Он прошел еще три сотни ярдов и натолкнулся на страшное месиво разбитых машин и трупов. Часть машин были военными. Часть людей были одеты в хаки. За тем местом, где разыгралась битва - сомнений в этом у Мусорного Бака не было, - стояли все те же ряды мертвых машин. Эти ряды исчезли в двух черных пастях того, что, судя по огромному указателю, носило название ТУННЕЛЬ ЭЙЗЕНХАУЭРА.

Он подошел поближе, еще не зная, что он собирается делать. Две черных пасти в скале внушали ему робость, и по мере того, как он приближался все ближе и ближе, робость переходила в самый настоящий ужас. Пешеходная дорожка шла почти вровень с шоссе, и многие машины попытались выехать на нее. Длина туннеля составляла две мили. Единственный способ пройти сквозь него - это ползти по крышам с одной машины на другую в абсолютной темноте. В животе у Мусорного Бака похолодело.

Какое-то время он смотрел на туннель, а потом повернулся и пошел обратно к Малышу. Плечи его обмякли, уголки рта дрожали. Может быть, ему удастся проскользнуть мимо?

Через несколько часов Мусорный Бак остановился за "Поршем", о который Малыш разбил бутылку. Он осторожно выглянул из-за капота. "Форд" Малыша ярко выделялся на фоне темно-фиолетового вечернего неба. Сам Малыш сидел за рулем, глаза его были закрыты, а рот приоткрылся. Сердце Мусорного Бака исполнило в груди победный марш. Пьян, как свинья! - выстукивало оно. Пьян, как свинья! Ей-Богу! Пьян, как свинья! Мусорный Бак подумал, что прежде чем Малыш очухается, он успеет уйти миль на двадцать на восток. Двигался он очень осторожно. Он перебегал от машины к машине, как водомерка, оставляя "Форд" Малыша слева.

- А ну-ка, мудозвон, стой на месте.

Мусорный Бак замер, стоя на четвереньках. Он намочил штаны, и мозг его превратился в обезумевшую черную птицу паники.

Он очень медленно поднял глаза и увидел над собой Малыша. В руках у него было по .45-му, а на губах застыла ужасная гримаса ненависти и ярости.

- Я п-п-просто проверял, сможем ли мы здесь проехать, - услышал Мусорный Бак свой собственный голос. - Открыта ли дорога назад.

- Ну конечно, на четвереньках. Сейчас я тебе открою дорогу назад. Вставай, сука.

Мусорный Бак с трудом поднялся, ухватившись за ручку стоявшей рядом машины. Два дула .45-х выглядели абсолютно точно так же, как две пасти туннеля Эйзенхауэра. Он смотрел в лицо смерти и знал об этом. Теперь уже не было такой фразы, которая могла бы спасти его.

Он помолился темному человеку: Прошу тебя... если будет на то твоя воля... я отдам за тебя мою жизнь!

- Что там такое? - спросил Малыш. - Авария?

- Туннель. Он забит до отказа. Поэтому-то я и вернулся сказать тебе. Пожалуйста...

- Туннель, - прорычал Малыш. - Господи-Иисусе-Христе-Боже-мой-поцелуй меня-в-зад! А ты не врешь, сучья морда?

- Нет! Клянусь, что не вру! На указателе, по-моему, было написано, что это туннель Изинхувера, но мне трудно читать длинные слова. Я...

- Заткни пасть. Как далеко отсюда?

- Восемь миль. Может быть, даже больше.

Малыш посмотрел на запад. Потом он перевел глаза на Мусорного Бака.

- Ты пытаешься повесить мне на уши лапшу, что эта пробка тянется на восемь миль? Ах ты мешок дерьма! - Малыш угрожающе помахал револьверами.

- Честное слово! - закричал Мусорный Бак. - Честное слово! Я клянусь, клянусь!

Малыш посмотрел на него долгим взглядом.

- Я убью тебя, Мусорок, - сказал он наконец с улыбкой. - Но сначала мы вернемся к тому затору, который мы объехали сегодня утром. Ты столкнешь пару машин в пропасть. А потом я отыщу другой путь. Я не собираюсь оставлять свою машину, - добавил он раздраженно. - Ни за какие коврижки.

- Пожалуйста, не убивай меня, - прошептал Мусорный Бак. - Пожалуйста. - Если ты сможешь скинуть "Фольксваген" в пропасть меньше, чем за пятнадцать минут, может быть, я и передумаю, - сказал Малыш. - Веришь в эти штучки-дрючки?

- Да, - сказал Мусорный Бак. Но он успел глубоко заглянуть в эти сверхъестественные блестящие глаза и уже не мог поверить словам.

Когда они добрались до затора, уже почти стемнело. Малыш зашел за микроавтобус и посмотрел на обочину, по которой они проехали около десяти часов назад.

- Нет, уж, - сказал Малыш решительно. - Я здесь больше не поеду до тех пор, пока мы не расчистим путь. Не надо ля-ля.

На одно мгновение Мусорному Баку пришла в голову мысль броситься на Малыша и столкнуть его с обрыва. Малыш обернулся. Револьверы его были небрежно направлены в живот Мусорного Бака.

- Скажи, Мусорок. У тебя ведь были на уме нехорошие мысли. И не пытайся это отрицать. Я тебя, так твою мать, вижу насквозь.

Мусорный Бак яростно затряс головой.

- Не совершай ошибок, Мусорок. А теперь принимайся за дело. У тебя есть пятнадцать минут.

Мусорный Бак уперся в микроавтобус и толкнул его изо всех сил. Микроавтобус сдвинулся дюйма на два. В сердце у него появилась надежда. Может быть, если ему действительно удастся скинуть "Фольксваген" в пропасть и расчистить путь, этот чокнутый сохранит ему жизнь.

Может быть.

Он набычился и снова толкнул микроавтобус. В его недавно обожженной руке вспыхнула боль. Вскоре нежная новая кожа прорвется. И тогда боль превратится в агонию.

Автобус сдвинулся на три дюйма. Пот тек Мусорному Баку прямо в глаза и жегся, как теплое машинное масло.

- Вот идет Джонни с киркой в руке, - пел Малыш. - У него одно яйцо, и он...

Песня сломалась, как сухой сучок. Мусорный Бак опасливо поднял глаза. Малыш стоял в профиль к Мусорному Баку и смотрел на противоположную сторону дороги.

- Что это было? - прошептал Малыш.

- Я ничего не ел...

И тогда он услышал. Он услышал тихий шорох гравия и камушков. Его сон вновь предстал перед ним, и во рту у него пересохло.

- Кто там? - заорал Малыш. - Отвечай! Отвечай, так твою мать, или я буду стрелять!

И ему ответили, но голос этот не принадлежал человеку. Словно хриплая сирена, поднялся вой, сначала нараставший, а потом быстро перешедший в гортанное ворчание.

- Господи Боже мой! - сказал Малыш, и голос его был неожиданно тонок. С той стороны дороги и через нейтральную полосу шли волки, сухопарые серые лесные волки с красными глазами и отвисшими нижними челюстями. Их было более двух дюжин. В приступе ужаса Мусорный Бак снова намочил штаны. Малыш начал стрелять. Звуки выстрелов отдавались от скал многократным эхом, так что создавалось впечатление, что палит целая артиллерия.

Волки приблизились с прежней скоростью. Их глаза... Мусорный Бак обнаружил, что не может оторваться от их глаз. Это не были обычные глаза обычных волков - в этом он был абсолютно уверен. У них были глаза их Повелителя, который также был и его Повелителем. Неожиданно он вспомнил о своей молитве и перестал бояться. Он отнял руки от ушей. Он не обращал внимания на мокрые джинсы. Он начал улыбаться.

Малыш опустошил оба свои револьвера, уложив при этом трех волков. Потом он убрал оружие обратно в кобуру, не пытаясь его перезарядить, и повернулся к западу. Он прошел около десяти шагов, а затем остановился. Навстречу ему шли новые волки, пробираясь между темными громадами мертвых автомобилей, словно рваные клочья тумана. Один из них поднял кверху пасть и завыл. К нему присоединился второй, потом третий, а потом завыл уже целый хор.

Малыш начал пятиться. Теперь он пытался зарядить один из своих револьверов, но патроны падали из его дрожащих пальцев. И неожиданно он сдался. Револьвер выпал у него из рук и брякнулся о дорогу. Волки бросились на него, словно это был сигнал.

С пронзительным криком ужаса Малыш повернулся и бросился к ближайшей машине, которой оказался голубой "Остин". Глухо, раскатисто рыча, ближайший к нему волк прыгнул как раз в тот момент, когда Малыш уже нырял внутрь.

Он успел. Волк с рычанием отскочил от двери. Через несколько секунд машина была окружена. В окне маячила маленькая белая луна лица Малыша. Один из волков приближался к Мусорному Баку, низко опустив свою треугольную голову.

Я готов отдать за тебя свою жизнь...

Не чувствуя страха, Мусорный Бак пошел ему навстречу. Он вытянул вперед свою обожженную руку, и волк облизал ее. Через мгновение он уже сидел у его ног.

Малыш смотрел на них. Его рот был широко открыт.

Мусорный Бак закричал:

- Так твою мать. Сейчас ты закроешь рот, а потом - глаза! Слышишь меня? ВЕРИШЬ В ЭТИ ШТУЧКИ-ДРЮЧКИ? НЕ НАДО ЛЯ-ЛЯ!

Пасть волка нежно сомкнулась на здоровой руке Мусорного Бака. Он посмотрел вниз. Волк легонько дергал его. Дергал его в сторону запада.

- Ладно, - безмятежно сказал Мусорный Бак. - Хорошо, парень.

Он пошел, и волк двинулся за ним по пятам, словно хорошо обученная собака. К ним присоединились еще пять волков. Теперь вокруг него был целый почетный эскорт.

Один раз он остановился и оглянулся через плечо. Машина была окружена терпеливым кольцом волков, а за стеклом маячил бледный круг лица Малыша. Губы его беззвучно двигались. Волки, вывалив наружу языки, словно усмехались Малышу.

Мусорный Бак с удивлением подумал о том, сколько же будут волки сидеть вокруг машины. Ответ, конечно, был очень простым: столько, сколько потребуется. Два дня, три, может быть, даже четыре. Есть там нечего (разве что внутри найдется парочка трупов), пить тоже, днем температура поднимется до ста тридцати градусов по Фаренгейту - парниковый эффект.

Волки темного человека будут ждать, пока Малыш не умрет от голода или не обезумеет до такой степени, что решится открыть дверь и попытается убежать.

- Я прав? - закричал он. - Не надо ля-ля, если ты веришь в эти штучки-дрючки!

Его серые спутники продолжали идти рядом, не обращая никакого внимания на его крики. Когда они проходили мимо "Форда" Малыша, один из волков подбежал к машине, понюхал шину и, сардонически усмехаясь, помочился на нее.

Мусорный Бак не мог не рассмеяться. Он смеялся, пока слезы не брызнули у него из глаз.

Он шел в сопровождении своего эскорта. После полуночи они подошли ко входу в туннель Эйзенхауэра. На этот раз Мусорный Бак не колебался и твердо направил свои шаги в правую черную пасть. Чего ему было бояться с такими телохранителями?

Это было долгое путешествие. Почти сразу же после его начала он потерял всякое представление о времени. Он шел вслепую, от одной машины к другой. Один раз его рука погрузилась во что-то мягкое и влажное, и его обдало тошнотворным зловонием. Но и тогда он не остановился ни на секунду. Время от времени он замечал в темноте красные глаза, которые указывали ему путь вперед.

Потом он почувствовал в воздухе свежесть и заторопился вперед, раз даже упав с капота одной машины и больно ударившись головой о бампер другой. Через небольшой промежуток времени он поднял голову и увидел вверху звезды, бледнеющие перед наступлением зари. Путешествие через туннель закончилось.

Его телохранители исчезли. Но Мусорный Бак упал на колени и поблагодарил их в продолжительной и бессвязной молитве. Он видел волю темного человека в действии.

Через две мили дорога немного расчистилась, и идти стало гораздо удобнее. К полудню он дошел до Вейла. Усталость валила с ног. Он разбил стекло, отпер дверь, нашел кровать и немедленно провалился в забытье.

Седьмого августа Ллойд Хенрид вошел в комнату, куда вчера поместили Мусорного Бака. Это была прекрасная комната, расположенная на тридцатом этаже "МГМ Гранд-Отеля". Там стояла круглая кровать с шелковыми простынями, а на потолке было круглое зеркало, той же величины, что и кровать.

Мусорный Бак посмотрел на Ллойда.

- Как чувствуешь себя, Мусор? - спросил Ллойд.

- Нормально, - сказал Мусорный Бак. - Уже лучше.

- Еда, вода и отдых - вот и все, что тебе нужно, - сказал Ллойд. - Я принес тебе кое-какую чистую одежду. Не знаю, твой ли размер.

- Какая красивая. - Мусорный Бак и сам не знал своих размеров. Он взял джинсы и рубашку из рук Ллойда.

- Спускайся на завтрак, когда оденешься, - сказал Ллойд. Голос его звучал почти подобострастно.

- Хорошо.

Ресторан гудел от разговоров, и он остановился за углом, объятый внезапным страхом. Они посмотрят на него, когда он войдет. Они посмотрят на него и рассмеются. Сначала кто-то захихикает в углу, потом кто-то подхватит, а потом весь зал затрясется от смеха, указывая на него пальцами.

"Эй, ребята, прячьте спички - идет Мусорный Бак!"

"Эй, Мусор! Что сказала старая леди Симпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?"

"Все простыни промочил, Мусорок?"

На коже его выступил пот, и он почувствовал себя скользким, несмотря на душ, принятый после ухода Ллойда. Он вспомнил свое лицо в зеркале ванной комнаты, покрытое медленно заживающими струпьями, свое изможденное тело, свои глаза, слишком маленькие для глубоко зияющих глазниц. Да, они рассмеются. Он прислушался к шуму разговора, к позвякиванию столового серебра и решил, что надо улизнуть отсюда подальше и поскорее.

Потом он вспомнил о том, как нежно волк ухватил его за руку и увел его от металлической гробницы Малыша. Тогда он расправил плечи и вошел.

Несколько человек скользнули по нему взглядами, а потом вернулись к еде и разговорам. Ллойд, сидевший за большим столом в центре зала, поднял руку и помахал. Мусорный Бак подошел. За столом сидело еще три человека. Все они ели яичницу с ветчиной.

- Накладывай себе сам, - сказал Ллойд. - У нас здесь самообслуживание.

Мусорный Бак взял поднос и пошел за своей порцией. Стоявший за стойкой толстый человек в грязном поварском халате внимательно смотрел на него.

- Вы мистер Хорган? - робко спросил Мусорный Бак.

Хорган усмехнулся.

- Да, но звать ты меня будешь Уитни. Чувствуешь себя лучше? Когда ты пришел, ты выглядел как Божий гнев.

- Гораздо лучше.

- Выбирай, что хочешь. Я рад, что ты здесь, парень.

- Спасибо, - сказал Мусорный Бак.

Он вернулся к столу Ллойда.

- Мусор, этот человек - Кен ДеМотт. Вот этот парень с лысиной -Гектор Дроган. А этот паренек, который пытается отрастить у себя на лице то, что в таком изобилии растет у него в заднице, называет себя Козырным Тузом.

Все закивали ему.

- А это наш новый друг, - сказал Ллойд. - Его зовут Мусорный Бак.

Последовала серия рукопожатий. Мусорный Бак принялся за яичницу. Потом он поднял глаза на молодого человека с пробивающейся бородкой и спросил тихим вежливым голосом:

- Не могли бы вы передать мне соль, мистер Туз?

Сидевшие за столом удивленно переглянулись, а потом разразились хохотом. Мусорный Бак уставился на них, чувствуя, как в груди его поднимается волна паники, но потом он услышал смех, по-настоящему услышал его и понял, что в нем нет никакой злобы. Никто здесь не будет спрашивать его о том, почему он сжег церковь вместо школы. Никто не будет донимать его пенсионным чеком миссис Симпл. Он тоже может улыбнуться, если хочет. Так он и сделал.

- Мистер Туз, - хихикал Гектор Дроган. - Ну, Козырной, ты даешь.

Козырной Туз передал Мусорному Баку соль.

- Зови меня просто Козырной, парень. И я отзовусь в любое время. Ты не будешь называть меня мистером Тузом, а я не буду называть тебя мистером Баком, идет?

- Идет, - ответил Мусорный Бак, все еще улыбаясь. - Прекрасно.

Мусорный Бак налегал на яичницу, чувствуя внутри приятное тепло. Это ощущение было настолько незнакомо ему, что было почти болезненным. Пока он ел, он пытался понять, что же это за ощущение. Потом он поднял взгляд, посмотрел на окружавшие его лица и подумал, что, пожалуй, он понимает, что это такое.

Это было счастье.

Какие отличные ребята, - подумал он.

И сразу же вслед за этим: "Я дома".

В тот день его никто не беспокоил, но на следующий день, вместе с большой группой людей, его отправили на Боулдер Дэм. Там они провели целый день, наматывая медную проволоку на перегоревшие генераторы. Он работал сидя на скамейке, с которой открывался вид на озеро Мид. Никто не следил за ним. Мусорный Бак подумал, что здесь нет бригадиров и надсмотрщиков, потому каждый рад своему труду, совсем как он.

На следующий день он узнал, что это не так.

Было четверть одиннадцатого утра. Мусорный Бак сидел на скамейке и наматывал медную проволоку, позволив своим мыслям унестись на миллион миль от той работы, которую выполняли его пальцы. Он сочинял псалом, обращенный к темному человеку. Ему пришло в голову, что надо раздобыть большую книгу (Книгу, собственно говоря) и начать записывать в нее некоторые свои мысли о нем. Возможно, когда-нибудь людям захочется ее прочитать. Тем людям, которые чувствуют по отношению к нему то же, что и Мусорный Бак.

К его скамейке подошел Кен ДеМотт, и сквозь его загар Мусорный Бак заметил испуганную бледность.

- Пошли, - сказал он. - Работа окончена. Мы возвращаемся в Вегас. Все до одного. Автобусы ждут.

- Почему?

- Не знаю. Это его приказ. Ллойд всех оповестил. Пошевеливайся, Мусорок. В таких случаях лучше не задавать вопросов.

Когда они подъезжали к городу, Мусорный Бак услышал, как человек, сидевший от него через проход, тихо сказал своему соседу:

- Это Гек. Гек Дроган. Черт возьми, и как этот призрак умудряется все разнюхать?

- Заткнись, - сказал сосед и бросил недоверчивый взгляд на Мусорного Бака.

Мусорный Бак отвел глаза и стал смотреть в окно на проносящуюся мимо пустыню. Ему было неспокойно.

Всех их собрали вокруг фонтана. Более четырехсот человек образовали полукруг неправильной формы. Некоторые люди из задних рядов встали на стулья, чтобы лучше видеть. Поначалу Мусорный Бак думал, что они смотрят на фонтан, но когда он протиснулся чуть-чуть поближе, он увидел, что на лужайке перед фонтаном что-то есть.

Кто-то ухватил его за локоть. Это был Ллойд. Лицо его было напряженным и бледным.

- Я искал тебя. Он хочет встретиться с тобой после. А пока у нас это. Господи, как я это не люблю. Пошли. Мне нужна помощь, а ты - один из избранных.

У Мусорного Бака закружилась голова. Он хочет встретиться с ним! С ним! Ну, а пока у нас это... что бы это ни было.

- В чем дело, Ллойд? Что это?

Ллойд не ответил. По-прежнему крепко держа Мусорного Бака за руку, он вел его сквозь толпу к фонтану.

Перед толпой стоял Уитни Хоган. Он курил сигарету. Одной ногой он стоял на том самом предмете, который Мусорный Бак никак не мог разглядеть. Это был деревянный крест. Его вертикальная перекладина была длиной около двенадцати футов.

- Все здесь? - спросил Ллойд.

- Да, - сказал Уитни. - Похоже, все. Девять человек ушли в разведку. Флегг сказал, что их дожидаться не надо. Как ты, Ллойд?

- Со мной все будет в порядке, - сказал Ллойд. - Ну... не совсем в порядке, но ты же знаешь - я выдержу.

Уитни кивнул в сторону Мусорного Бака.

- Паренек знает?

- Я ничего не знаю, - сказал Мусорный Бак. В нем боролись чувства надежды и ужаса. - В чем дело? Кто-то в автобусе говорил насчет Гека...

- Да, это Гек, - сказал Ллойд. - Он употреблял кокаин. Иди, Уитни, скажи, чтобы тащили его сюда.

Уитни пошел, переступив через четырехугольную ямку в земле. Края ее были обмазаны цементом. Мусорный Бак почувствовал, что во рту у него пересохло. Он повернулся и оглядел молчаливую толпу, а потом перевел глаза на Ллойда, который смотрел на крест и трогал белую головку прыща у себя на подбородке.

- Ты... мы... распнем его? - наконец выдавил из себя Мусорный Бак.

Ллойд неожиданно полез в карман своей линялой рубашки.

- Знаешь, у меня кое-что для тебя есть. Он дал мне это, чтобы я вручил тебе. Хочешь?

Из нагрудного кармана он достал тонкую золотую цепочку с куском черного янтаря. В камне была крошечная красная щель, совсем как у Ллойда. Ллойд повертел камень перед глазами Мусорного Бака.

В глазах Ллойда светилась правда - слишком явная, чтобы можно было ее проигнорировать. Мусорный Бак понял, что уже никогда у него не будет права плакаться, скулить и говорить, что он ничего не знал. Принимая это, ты принимаешь и все остальное, - говорили глаза Ллойда. А Гек Дроган, ясное дело, является составной частью этого остального. Гек и обмазанная цементом ямка, которая как раз подходит для основания креста.

Он медленно протянул руку. Пальцы его замерли как раз в тот момент, когда уже почти коснулись золотой цепочки.

"Это мой последний шанс. Последний шанс снова стать Дональдом Меренном Элбертом."

Но другой голос, гораздо более властный (хотя отчасти и нежный, как прохладная рука на разгоряченном лбу), сказал ему, что время делать выбор давным-давно прошло. Если он выберет Дональда Мервина Элберта сейчас, он умрет. Он искал темного человека по своей свободной воле (если она вообще существует у Мусорных Баков) и принимал его дары. Темный человек спас его от смерти в руках Малыша (мысль о том, что темный человек мог подослать Малыша как раз для этой цели, никогда не приходила ему в голову), а это безусловно означало, что жизнью своей он обязан все тому же темному человеку... человеку, которого многие здесь называли Ходячим Хлыщом. Жизнь! Разве он сам не предлагал ее снова и снова?

Но твоя душа... предлагал ли ты душу свою наравне с жизнью?

Назвался груздем - полезай в кузов, - подумал Мусорный Бак и одной рукой бережно подхватил золотую цепочку, а другой взял черный камень. Камень был прохладным и гладким. Он на мгновение зажал его в кулаке, просто для того чтобы проверить, сможет ли он согреть его теплом своего тела. Он подумал, что вряд ли у него это получится, и оказался прав. Он повесил камень себе на шею, и тот стал холодить его кожу, словно крошечный кусочек льда.

Но Мусорный Бак не возражал против этого холода.

Этот холод уравновешивал тот огонь, которым всегда был объят его мозг.

- Просто скажи себе, что ты его не знаешь, - сказал Ллойд. - Я говорю про Гека. Я всегда так поступаю. Так гораздо легче. Так...

Двери отеля распахнулись. Исступленные крики ужаса пронеслись по толпе.

Группа из девяти человек спустилась вниз по ступенькам. В центре был Гектор Дроган. Он отбивался, как попавший в ловушку тигр. Лицо его было смертельно бледным, и лишь на скулах выступили ярко-красные чахоточные пятна. Пот стекал с него ручьями. Он был абсолютно голым. Его держали пять человек. Среди них был и Козырной Туз.

- Козырной! - бормотал Гектор. - Послушай, Козырной, что ты скажешь? Окажи мне небольшую услугу, а? Скажи им, чтобы они перестали. Клянусь Богом, я смогу искупить свою вину. Что ты скажешь? Небольшая услуга! Пожалуйста, Козырной!

Козырной Туз ничего не ответил, лишь крепче вцепился в вырывающуюся руку Гека. Но и это тоже было ответом. Гектор Дроган вновь начал кричать. Позади торжественно шли трое: Уитни Хоган с большим саквояжем, человек по имени Рой Хупс со стремянкой и Уинки Уинз, лысый человек с бегающими глазами. Уинки нес папку.

Гека поставили рядом с крестом. Кошмарный желтый запах ужаса исходил от него; глаза его закатывались, обнажая грязноватые белки.

- Эй, Мусорок, - сказал он хрипло, пока Рой Хупс устанавливал позади него стремянку. - Мусорный Бак. Скажи им, чтобы они остановили это дело, дружок. Скажи им, что я искуплю свою вину. Скажи им, что такой испуг исправит человека лучше, чем все чертовы тюрьмы на свете. Скажи им, парень.

Мусорный Бак посмотрел себе под ноги. Когда он наклонил голову, в поле его зрения попал черный камень. Казалось, красная щель пристально за ним наблюдает.

- Я не знаю тебя, - пробормотал он.

Краем зрения он увидел, как Уитни опустился на одно колено, открыл саквояж и достал оттуда острые деревянные гвозди. Он положил гвозди на траву, а потом достал из саквояжа большой деревянный молоток. Несмотря на громкий шепот вокруг, слова Мусорного Бака, похоже, проникли сквозь туман паники в мозг Гектора Дрогана.

- Как это ты не знаешь меня? - дико закричал он. - Мы вместе завтракали всего два дня назад! Ты назвал вон того парня мистером Тузом. Как это ты не знаешь меня, цыплячье дерьмо?

- Я совсем не знаю тебя, - повторил Мусорный Бак, на этот раз более отчетливо. И то, что он почувствовал, было почти облегчением. Теперь он видел перед собой всего лишь незнакомца - незнакомца, который чуть-чуть был похож на Карли Йейтса. Он сжал рукой черный камень. Его прохлада укрепила его еще больше.

- Ты лжешь! - вскрикнул Гек. Он снова начал вырываться. - Ты лжешь! Ты знаешь, кто я такой! Ты прекрасно это знаешь! Ты лжешь!

- Нет, я не лгу. Я не знаю тебя, и я не хочу знать, кто ты такой.

Гек снова начал кричать.

- Начинайте, - сказал Ллойд.

Один из людей поставил Геку подножку, и он упал прямо на крест. В это время Уинки раскрыл папку и стал пронзительным голосом читать вложенный в нее отпечатанный на машинке листок.

- Внимание, внимание, внимание! По повелению Рэнделла Флегга, Предводителя Первых Граждан, этот человек, Гектор Алонсо Дроган, приговаривается к смертной казни через распятие, в соответствие с карой, которая полагается за употребление наркотиков.

- Нет! Нет! Нет! - неистово завопил Гек. Его скользкая от пота левая кисть выскользнула из рук Козырного Туза, и Мусорный Бак инстинктивно опустился на колени и прижал руку к кресту. Через секунду Уитни уже опустился на колени рядом с Мусорным Баком, держа в руках деревянный молоток и гвозди. Он был похож на человека, собирающегося выполнить небольшую плотницкую работу на заднем дворе.

- Да, отлично, так и держи его, Мусор. Сейчас я прибью его, это не займет и минуты.

- Употребление наркотиков запрещено в нашем обществе, потому что оно мешает индивидууму полностью отдавать себя на службу общества, - читал Уинки. Он произносил слова быстро, как аукционист. - В данном случае Гектор Дроган был найден с большим запасом кокаина и приспособлениями для его употребления.

В этот момент крики Гека стали такими пронзительными, что могли бы вдребезги разнести кристалл. Голова его моталась из стороны в сторону. На губах у него выступила пена. Когда шестеро людей, в том числе и Мусорный Бак, подняли крест, чтобы вставить его в цементную ямку, струйки крови полились с его рук.

- ...делается на благо общества, - продолжал читать Уинки. - Это сообщение заканчивается серьезным предупреждением и приветствиями в адрес Граждан Лас-Вегаса. Пусть этот список правдивых фактов будет прибит над головой отступника и скреплен печатью Первого Гражданина по имени РЭНДЕЛЛ ФЛЕГГ.

- О, Господи, как больно! - кричал над ними Гектор Дроган. -О-Господи-Господи-Господи-Боже-мой!

Толпа простояла рядом с крестом еще почти час. Каждый боялся уйти первым. На многих лицах застыло выражение отвращения, многие другие пребывали в состоянии какого-то сонного возбуждения... но если уж искать общий знаменатель, то им был страх.

Однако, Мусорный Бак не был испуган. С чего ему было пугаться? Он же не знал этого человека.

Он его совсем не знал.

В четверть одиннадцатого в комнату Мусорного Бака зашел Ллойд. Он взглянул на него и сказал:

- Ты одет? Хорошо. А я боялся, что ты уже лег.

- Нет, - сказал Мусорный Бак. - Я еще не ложился. Но в чем дело?

Ллойд понизил голос.

- Время пришло, Мусорок. Он хочет видеть тебя. Флегг.

- Он?..

- Да.

Мусорный Бак не помнил себя от радости.

- Где он? Я отдам за него свою жизнь, о да...

- Верхний этаж, - сказал Ллойд. - Он появился как раз после того, как мы сожгли труп Дрогана. С побережья. Он просто оказался здесь, когда мы с Уитни вернулись. Никто ни разу не видел, как он приходит или уходит, но все всегда знают, когда он уходит снова. Или возвращается. Пошли.

Через четыре минуты лифт остановился на последнем этаже, и Мусорный Бак с просветленным лицом и сияющими глазами вышел на площадку. Ллойд остался в лифте.

Мусорный Бак повернулся к нему.

- А ты?..

Ллойд попытался улыбнуться, но это у него не слишком-то хорошо получилось.

- Нет, он хочет видеть тебя одного. Счастливо, Мусор.

И прежде чем он успел еще что-либо сказать, двери лифта закрылись, и Ллойд уехал вниз.

Мусорный Бак обернулся. Он был в просторном, роскошно отделанном зале. В зале было две двери... и одна из них, в дальнем конце, медленно открывалась. Там было темно. Но Мусорный Бак различал в дверном проеме силуэт. И глаза. Красные глаза.

Мусорный Бак пошел к силуэту. По мере того как он приближался, воздух становился все прохладнее и прохладнее. По его загорелым рукам забегали мурашки. Где-то глубоко внутри него перевернулся и закричал в могиле труп Дональда Мервина Элберта.

Потом вновь стало тихо.

- Мусорный Бак, - сказал низкий, зачаровывающий голос. - Как я рад, что ты пришел. Как я рад.

- Я... я готов отдать за тебя свою жизнь.

- Да, - успокаивающе произнес силуэт в дверном проеме. Губы его раздвинулись в усмешке, обнажив белые зубы. - Но не думаю, что в этом будет необходимость. Входи. Дай-ка мне посмотреть на тебя.

Мусорный Бак шагнул внутрь. Дверь закрылась, и они оказались в полутьме. Невыносимо горячая рука сомкнулась на холодной руке Мусорного Бака... и неожиданно он почувствовал покой.

Флегг сказал:

- Для тебя есть работа в пустыне, Мусор. Важная работа. Если хочешь. - Все, что ты скажешь, - прошептал Мусорный Бак. - Все, что ты скажешь.

Рэнделл Флегг обнял его за плечи.

- Пошли. Нам надо кое-что обсудить.

 

* * *

 

Глава 46

Люси Сванн проснулась без четверти полночь. Над скалистыми горами сверкнула бесшумная зарница. До этого путешествия она никогда не бывала западнее Филадельфии, где жил ее сводный брат.

В другой половине спального мешка никого не было - от этого-то она и проснулась. Она встала и пошла туда, где он мог быть, - в восточную часть лагеря. Она шла бесшумно, не побеспокоив ни одной живой души. Разумеется, кроме Джаджа. Около полуночи было его время, а Джаджа Фэрриса никогда нельзя было застать спящим на часах. Джаджу было семьдесят лет, а присоединился он к ним в Джойлете. Теперь их было девятнадцать человек: пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.

- Люси? - позвал Джадж тихим голосом.

- Да, ты не видел...

Тихий смешок.

- Конечно, видел. Он рядом с шоссе, на том же месте, что и вчера и позавчера.

Она подошла поближе и увидела, что на коленях у него открыта Библия. - Джадж, ты глаза себе испортишь.

- Ерунда. Такую книгу лучше всего читать при свете звезд. Как это там? "Ужасы устремились на меня; как ветер, развеялось величие мое, и счастье мое унеслось, как облако. И ныне изливается душа моя во мне: дни скорби объяли меня. Ночью ноют мои кости, и жилы мои не имеют покоя".

- Как это мило, Джадж.

- Я бы не сказал, что это мило. Это книга Иова. В ней нет ничего милого, Люси.

Он закрыл Библию.

- "Дни скорби объяли меня. Ночью ноют мои кости и жилы мои не имеют покоя." Это о нем, Люси. О Ларри Андервуде.

- Я знаю, - сказала она и вздохнула. - Если бы я только могла понять, что с ним происходит.

Джадж, у которого были свои подозрения на этот счет, промолчал.

- Ведь это не могут быть сны, - сказала она. - Никто их больше не видит, кроме Джо. Но Джо это... особый случай.

- Да, ты права. Бедный мальчик.

- И все здоровы. По крайней мере с тех пор, как умерла миссис Воллмен.

Через два дня после Джаджа к ним присоединилась пара, назвавшая себя Диком и Салли Воллменами. Люси казалось абсолютно невероятным, что грипп мог оставить в живых мужа и жену, и она подозревала, что брак их был гражданским и заключен был совсем недавно. Им было за сорок. С первого взгляда было очевидно, что они очень любят друг друга. Потом, неделю назад, в доме старой женщины в Хемингфорд Хоуме Салли Воллмен заболела. Они оставались там в течение двух дней, безуспешно надеясь, что ей станет лучше. Она умерла. Дик Воллмен остался с ними, но теперь он был другим человеком - бледным, задумчивым, молчаливым.

- Он принял это близко к сердцу, вам не кажется? - спросила она Джаджа Фэрриса.

- Ларри - это человек, который нашел себя в жизни достаточно поздно, - сказал Джадж, прочищая горло. - По крайней мере, мне так кажется. Мужчины, которые находят себя поздно, никогда не бывают в себе уверены. В них сосредоточены все гражданские добродетели: они активны, но никогда не бывают фанатиками, они уважают факты и никогда не пытаются их искажать, они чувствуют себя не в своей тарелке на руководящей позиции, но никогда не способны уклониться от ответственности. Из них получаются лучшие демократические лидеры, так как они очень редко любят власть. Совсем напротив. А когда что-то случается... когда миссис Воллмен умирает...

- Был ли это диабет? - прервал Джадж сам себя. - Вполне возможно. Синюшный цвет кожи, быстрое наступление комы... возможно, возможно. Но если это так, то где был ее инсулин? Могла ли она позволить себе умереть? Было ли это самоубийство?

Джадж задумался.

- Вы хотели что-то сказать, - мягко напомнила Люси.

- Так вот, когда что-то случается - когда умирает Салли Воллмен от диабета, внутреннего кровотечения или какой-нибудь другой болезни, - такой человек, как Ларри, начинает винить в этом себя. Человек, обладающий всеми гражданскими добродетелями, редко хорошо кончает.

- Мне кажется, здесь скрывается еще кое-что, - грустно сказала Люси. Он вопросительно посмотрел на нее.

- Как вы там говорили? Ночью ноют мои кости и жилы мои не имеют покоя?

Он кивнул.

- Не кажется ли вам, что это довольно точное описание влюбленного?

Он посмотрел на нее, удивившись, что она давно знает то, о чем он хотел умолчать. Люси пожала плечами и горько улыбнулась.

- Женщины знают, - сказала она. - Женщины почти всегда все знают.

Прежде чем он смог ей ответить, она ушла к дороге, где сидел Ларри, размышляя о Надин Кросс.

- Ларри?

- Я здесь, - откликнулся он. - Почему не спишь?

- Замерзла, - сказала она. Он сидел на обочине, скрестив ноги, словно на сеансе медитации. - Не помешаю?

- Конечно. - Она присела, и он обнял ее за талию. По оценкам Люси, они были сейчас в пятидесяти милях к востоку от Боулдера. Если выехать завтра не позднее девяти, то ленч они смогут съесть уже в Свободной Зоне. Свободная Зона Боулдера - так выражался по радио человек по имени Ральф Брентнер, и он сказал (в некотором смущении), что Свободная Зона Боулдера - это просто их позывные, но Люси название нравилось само по себе, из-за своего звучания. Оно звучало правильно. Оно звучало как начало новой жизни. И Надин Кросс приняла это название с почти религиозным рвением, словно это был талисман.

Через три дня после того как Ларри, Надин, Джо и Люси прибыли в Стовингтон и обнаружили, что в Центре никого нет, Надин предложила, чтобы они раздобыли радиопередатчик и стали прослушивать все сорок каналов. Ларри принял идею с восторгом, - а так он принимал почти все ее идеи, -подумала Люси. Она не понимала Надин Кросс. Было очевидно, что Ларри влюблен в нее, но она не хотела иметь с ним ничего общего, кроме повседневных дел.

Но так или иначе, идея насчет радиопередатчика была хорошей. Так мы сможем найти другие группы, - сказала Надин, - и условиться с ними о встрече.

К тому времени в их группе насчитывалось шесть человек, включая Марка Зеллмана, сварщика из Нью-Йорка, и Лори Констебл, двадцатишестилетнюю медсестру. Все шестеро оживленно заспорили.

Ларри запротестовал, заявив, что они и так точно знают, куда едут. Они следуют за находчивым Гарольдом Лаудером и его товарищами в Небраску. Да и к тому же, сны толкают их туда с такой силой, которой просто нельзя противостоять.

После непродолжительного обсуждения этого аргумента Надин впала в истерику. У МЕНЯ НЕТ СНОВ - ПОВТОРЯЮ: НИКАКИХ ЧЕРТОВЫХ СНОВ. Если остальным угодно практиковаться в самогипнозе, ну что ж, прекрасно. Раз существует рациональная причина ехать в Небраску - указатель на лужайке Центра в Стовингтоне, - прекрасно. Но она хочет, чтобы все знали, что она едет в Небраску не из-за всяких там метафизических штучек. Если они не возражают, она будет верить в радио, а не в видения.

Марк дружелюбно улыбнулся Надин и сказал:

- Если тебе ничего не снится, то как же ты умудрилась разбудить меня прошлой ночью своими разговорами во сне?

Надин побелела, как бумага.

- Ты что, хочешь сказать, что я лгу? - Она почти перешла на крик. -Если это действительно так, то кому-то из нас лучше уйти прямо сейчас! -Джо захныкал и прижался к ней.

Ларри уладил ссору, поддержав идею с радиопередатчиком. И примерно неделю назад они стали принимать послания, но не из Небраски (которая опустела еще до того, как они туда добрались - это они узнали из снов; но и сами сны стали потихоньку линять и больше уже не были такими настоятельными), а из Боулдера, штат Колорадо, в шестистах милях к западу. Люси до сих пор помнила то радостное, почти экстатическое выражение, которое появилось на их лицах, когда сквозь помехи пробился протяжный оклахомский акцент Ральфа Брентнера:

- Говорит Ральф Брентнер, Свободная Зона Боулдера. Если вы слышите меня, отвечайте по каналу 14. Повторяю, по каналу 14.

Они могли слышать Ральфа, но тогда силы их передатчика еще не хватало, чтобы ответить ему. Но они приближались. В тот день, когда они впервые услышали голос Ральфа Брентнера, в Боулдере было около двухсот людей, пришедших туда вслед за женщиной по имени Абагейл Фримантл и ее группой. Этим вечером, когда они уже свободно могли болтать с Ральфом, в Боулдере было более трехсот пятидесяти жителей. С их группой это число возрастет почти до четырехсот.

- Ларри? - сказала она мягко. - Почему Надин скрывает, что видит сны? Она почувствовала, как он едва заметно напрягся, и пожалела о том, что подняла эту тему. Но раз уж она начала, то надо довести разговор до конца... если только он не велит ей замолчать.

- Она говорит, что не видит снов.

- Но это не так - Марк был совершенно прав. И она разговаривает во сне. Раз она говорила так громко, что меня разбудила.

Он посмотрел на нее долгим взглядом и спросил:

- Что она говорила?

Люси сосредоточилась.

- Она металась в своем спальном мешке и повторяла снова и снова: "Не надо, мне так холодно, не надо, я не вынесу, если ты это сделаешь, мне так холодно, так холодно". А потом она стала рвать на себе волосы. И стонать. - У людей могут быть кошмары, Люси. И вовсе не обязательно они должны быть... ну, о нем.

- По-моему, лучше не говорить о нем после наступления темноты?

- Пожалуй.

- Тебе не кажется, Ларри, что ее внешний вид слишком о многом говорит?

- Да. - Он знал это. Несмотря на ее утверждения, что сны ей не снятся, под глазами у нее возникли коричневые синяки. И если прикоснуться к ней, то она вздрагивала. Она содрогалась.

- Ты любишь ее, так ведь? - сказала Люси.

- Ну, Люси, - сказал он с упреком.

- Да нет, я просто хотела тебе сказать... я должна это сказать. Я вижу, как ты на нее смотришь... И как она иногда на тебя смотрит, когда ты чем-нибудь занят и... и никто вокруг не видит. Она любит тебя, Ларри. Но она боится.

- Боится чего?

Он вспомнил о своей первой попытке заняться с ней любовью, через три дня после стовингтонского фиаско. Джо уснул. Ларри подсел к ней, и какое-то время они просто разговаривали, но не о текущей ситуации, а о старом, надежном прошлом. Ларри попытался поцеловать ее. Она оттолкнула его, но не настолько быстро, чтобы он не успел почувствовать то, о чем говорила Люси. Он попытался еще раз, ведя себя одновременно и нежно, и грубо, сгорая от желания. И на одно мгновение она сдалась, она показала ему, что могло бы случиться, если бы...

Потом она отстранилась и ушла.

- Не делай так больше, Ларри. Пожалуйста, не надо. Или я возьму Джо и уйду.

- Но почему? Почему, Надин?

Она не ответила. Просто стояла, опустив голову. Уже тогда под глазами у нее наметились коричневые синяки.

- Я сказала бы тебе, если б могла, - ответила она наконец и ушла, ни разу не оглянувшись.

- Когда я училась в старших классах, у меня была подружка, которая вела себя примерно так, как она, - сказала Люси. - Ее звали Джолин. Джолин Мейджорс. Сама Джолин не училась. Она уже была замужем за своим дружком. Когда они поженились, она уже была беременна, но ребенка потеряла. Ее муж служил во флоте и часто был в плаваньи, а Джолин... она любила принимать гостей. А он ее жутко ревновал. Он как-то сказал ей, что если узнает о ее похождениях у него за спиной, то сломает ей обе руки и обезобразит лицо. Ну, и как-то она познакомилась с одним парнем. Он был помощником преподавателя физкультуры в Берлингтон Хай. Они стали встречаться, все время оглядываясь через плечо. Не знаю, нанял ли кого-нибудь ее муж, чтобы следить за ней, но потом это стало уже неважно. Спустя некоторое время она стала совсем сходить с ума. То ей казалось, что парень, который ждет автобуса на углу, - это один из друзей ее мужа. Или же им был коммивояжер, снимавший вслед за ними комнату в каком-нибудь вшивом мотеле. Или даже полицейский, показавший им дорогу к площадке для пикника. Дело дошло до того, что каждый раз, когда дверь захлопывалась от ветра, она вскрикивала. Ее любовник испугался и бросил ее. Но испугался он не мужа Джолин, а ее самой. И как раз перед тем, как ее муж вернулся на побывку, у нее случился нервный срыв. И все потому, что она привыкла любить немного чересчур... и потому что он сходил с ума от ревности. Надин напоминает мне эту девушку, Ларри. Мне жаль ее.

- Ты хочешь сказать, что она боится меня, как эта девушка боялась своего мужа?

- Возможно, - сказала она, думая о том, что он не понял ни слова из того, что она сказала. Неожиданно она расплакалась.

- Ну, - сказал он. - Ну, успокойся. - Он попытался обнять ее.

Она ударила его по рукам.

- Ты получаешь от меня все, что хочешь. Тебе нет нужды ломать мне руки!

- Люси, да я тебя никогда пальцем не тронул, - сказал он угрюмо.

- Боже, как ты глуп! - закричала она. - Почему мужчины так глупы, Ларри? Вы можете видеть только белое и черное. Да, ты никогда не трогал меня. Я не похожа на нее. Ей ты можешь выкрутить руку, но она только плюнет тебе в глаз и скрестит ноги. Мужчины знают, какое имя подобрать для таких девушек, как я. Они пишут его в кабинках туалетов, я слышала об этом. Но вся моя вина в том, что я хочу тепла. Любви. Разве это так плохо?

- Нет. Нет, конечно. Но, Люси...

- Но ты не веришь в это, - сказала она насмешливо. - Вот ты и гонишься за Мисс Высокие Бедра, а пока что, когда заходит солнце, устраиваешь скачки с Люси.

Он сидел и кивал. Каждое слово ее было правдой. Он слишком устал, чтобы возражать. Похоже, и она это заметила.

- Если она станет твоей, Ларри, я первая брошу тебе букет. Я ни на кого не держала зла в своей жизни. Только... попытайся не быть таким разочарованным.

- Люси...

- Мне просто кажется, что любовь для нас очень важна. Только любовь поможет нам выжить. Ведь против нас - ненависть, и хуже того - пустота. -Голос ее прервался. - Уже поздно. Пошли спать. Идешь?

- Да, - сказал он. Когда они встали, он обнял ее и поцеловал. - Я люблю тебя так сильно, как только могу, Люси.

- Я знаю, - сказала она, устало улыбнувшись.

Через десять минут после того, как Ларри и Люси уснули, проснулась Надин. Ужас пел в ее венах.

"Кто-то хочет меня, - подумала она, слушая, как замедляется бешеный бег ее сердца. Так вот в чем дело. Кто-то хочет меня. Это правда."

"Но... так холодно."

Сны начались у нее сразу же после окончания эпидемии. В этих снах она понемногу начала узнавать своего будущего жениха, несмотря на то что никогда не видела его лица. Он был тот, кого она ждала всю жизнь. Она хотела быть с ним, но... она не хотела этого. Она была предназначена ему, но он пугал ее.

Потом появился Джо, а потом и Ларри. Все очень усложнилось. Она начала ощущать себя призовым кольцом в перетягивании каната. Она понимала, что ее чистота, ее девственность очень важна для темного человека. Что если Ларри (или любой другой мужчина) познает ее, то темные чары исчезнут. А ее влекло к Ларри.

Надин лежала в темноте и смотрела на звезды.

Боулдер был ее последней надеждой. Старая женщина. В отличие от всех остальных, она никогда не видела ее во сне. Но рациональный, здоровый порядок, который она так надеялась найти в Стовингтоне, начал теперь сосредотачиваться в Боулдере.

Но как она жаждала его холодного поцелуя - даже больше, чем она жаждала ощутить губы своего школьного товарища, когда убегала от него по полю... даже больше, чем поцелуев и объятий Ларри Андервуда.

"Завтра мы будем в Боулдере, - подумала она. Может быть, тогда я узнаю, кончено мое путешествие или..."

Падающая звезда чиркнула по небу, и она загадала желание.

 

* * *

 

Глава 47

Начиналась заря. Стью Редман и Глен Бэйтмен поднимались по горе Флэгстафф.

- Сегодня у меня разболится голова, - сказал Глен. - Не припомню, чтобы я когда-нибудь пьянствовал всю ночь с тех пор, как учился в колледже.

- Этот восход стоит того, чтобы на него посмотреть, - сказал Стью.

- Да, действительно. Красиво. Ты когда-нибудь раньше был в Скалистых горах?

- Нет, - сказал Стью. - Но я рад, что пришлось. - Он поднял фляжку с вином и сделал глоток. - Послушай, социолог, объясни мне, что теперь с нами случится?

- Сформируется новое общество, - медленно сказал Глен. - Какого типа? Пока предсказать невозможно. Здесь теперь почти четыреста человек. Судя по скорости, с которой они прибывают, к первому сентября нас будет уже тысячи полторы. Запиши мое предсказание номер один.

К удивлению Глена, Стью действительно вытащил из заднего кармана джинсов тетрадь и нацарапал то, что сказал Глен.

- Трудно в это поверить, - сказал Стью. - Мы проехали всю страну и встретили не больше ста человек.

- Да, но ведь они все прибывают, не так ли?

- Это верно. Уже сейчас Ральф поддерживает контакт с пятью или шестью группами.

- Ну да. А Матушка Абагейл сидит рядом с ним на радиостанции, но говорить по радио не хочет. Утверждает, что боится электрошока.

- Фрэнни так полюбила ее, - сказал Стью. - Отчасти из-за того, что она все знает о родах, но отчасти просто из-за того... что полюбила. Понимаешь, о чем я?

- Да. Почти все вокруг чувствуют то же самое.

- А сколько людей будет к зиме? - спросил Стью, возвращаясь к прежней теме.

- Около восьми тысяч.

- Что-то не верится.

- Простая арифметика. Предположим, что от гриппа умерло девяносто девять процентов населения этой страны. Но и тогда должно было остаться около двух миллионов. Предположим, десять процентов погибли уже после эпидемии - от болезней, пожаров и тому подобного. Еще десять умрут этой зимой. Не забывай, что у нас в Боулдере есть пока только один ветеринар. Из оставшегося миллиона и шестисот тысяч, надеюсь, миллион окажется у нас. - Почему ты думаешь, что большинство будет у нас, а не у него?

- По одной очень ненаучной причине, - сказал Глен, ероша волосы. -Мне нравится верить в то, что большинство людей по своей природе добры. А мне кажется, что кто бы там ни группировался на западе, они по-настоящему злы. Но у меня есть одно предчувствие... - Он запнулся.

- Валяй, рассказывай.

- Расскажу, так как я пьян в стельку. Но это останется между нами, хорошо?

- Хорошо.

- Честное слово?

- Честное слово, - сказал Стью.

- Мне кажется, что большинство технических специалистов пойдут с ним, - сказал Глен. - И не спрашивай меня, почему - это только предчувствие. Разве что дело в том, что технари в основном привыкли работать в атмосфере жесткой дисциплины и ясных целей. У него могут оказаться люди, способные запустить ядерные ракеты в Айдахо. У него будут танки, вертолеты, парочка бомбардировщиков Б-52, просто для смеха. Сейчас он, наверное, восстанавливает электричество и коммуникации. Рим строился не в один день, и он знает об этом. У него есть время.

- А что же нам делать?

- Продиктовать тебе список? - ответил Глен с усмешкой.

Стью жестом указал на приготовленную тетрадь.

- Ты шутишь.

- Нет, я не шучу. Ты сам сказал, что нам пора определиться. Я тоже это чувствую. А с каждым днем времени все меньше и меньше. Мы не можем просто сидеть на месте и баловаться с радиостанцией. Однажды утром мы можем увидеть, как этот тип входит в Боулдер во главе вооруженной колонны, сопровождаемый поддержкой с воздуха.

- Завтра его ждать рано, - сказал Глен.

- Это верно. А как насчет следующего мая?

- Возможно, - сказал Глен тихим голосом. - Да, очень возможно.

- А что, ты думаешь, случится с нами?

Глен сделал жест, нажав на воображаемый курок, а потом быстро допил вино.

- Правильно, - сказал Стью. - Так что давай составим план действий. Говори.

Глен закрыл глаза.

- О'кей, - сказал он. - Слушай, Стью. Во-первых, надо воссоздать маленькую Америку. Любыми средствами. Если мы начнем прямо сейчас, мы будем иметь такое правительство, которое захотим. Если мы будем ждать, пока население утроится, у нас могут возникнуть серьезные проблемы. Предположим, через неделю - это будет восемнадцатое августа - мы соберем митинг. Явка обязательна. Еще до этого должен возникнуть Временный Организационный Комитет. Предположим, из семи человек. Ты, я, Андрос, Фрэн, Гарольд Лаудер, может быть, еще парочка. Комитет должен будет составить повестку для митинга восемнадцатого августа. И я могу сказать тебе уже сейчас, какими будут некоторые пункты этой повестки.

- Записываю.

- Во-первых, зачтение и ратификация Декларации Независимости. Во-вторых, зачтение и ратификация Конституции. В-третьих, зачтение и ратификация Билля о правах. Ратификация осуществляется путем всеобщего голосования.

- Господи, Глен, но мы же все американцы...

- Нет, здесь ты ошибаешься, - сказал Глен, открывая глаза. Они выглядели запавшими и покрасневшими. - Мы - горстка оставшихся в живых, лишенных какого бы то ни было правительства. А правительство - это идея, Стью. Я тебе больше скажу, это устоявшийся стереотип, тропинка памяти, протоптанная в нашем сознании. Большинство людей до сих пор верят в республику, которую они считают демократией. Но эта вера сохранится у них ненадолго. Президент умер, Пентагон сдается внаем, в Конгрессе и в Сенате никто больше не ведет дебатов, кроме, разве что, тараканов и термитов. Люди здесь очень скоро проснутся и поймут, что прошлого больше не существует, и они могут создавать общество таким, каким захотят. Мы должны застать их врасплох, прежде чем они не начали действовать.

Он поднял палец.

- Если кто-то встанет на августовском митинге и предложит, чтобы Матушка Абагейл стала во главе, а ты, я и Андрос были назначены ее советниками, эти ребята согласятся без всякого голосования, пребывая в блаженном неведении, что с их одобрения к власти пришла первая в Америке диктатура со времен Хьюи Лонга.

- Что-то не верится. Здесь есть выпускники колледжей, адвокаты, политические активисты...

- Может быть, когда-то они и были ими. Теперь же это всего лишь горстка усталых, запуганных людей, которые не знают, что с ними будет. Если кто-то начнет пищать, то ему придется немедленно заткнутся, когда ты скажешь им, что Матушка Абагейл с советниками берется восстановить подачу электроэнергии за шестьдесят дней. Очень важно с самого начала РАТИФИЦИРОВАТЬ дух старого общества. Вот, что я имел в виду, когда говорил о воссоздании Америки.

- Продолжай.

- Хорошо. Следующим пунктом повестки должно стать утверждение порядка управления. Идеальная демократия, как в маленьких городках Новой Англии. Пока нас сравнительно мало, система будет работать отлично. И мы проследим, чтобы выборными представителями стали те же люди, которые войдут в Организационный Комитет. Мы поторопимся и проведем голосование до того, как остальные начнут предлагать своих дружков. Мы можем поручить кому-нибудь предложить наши кандидатуры и в первом, и во втором случае. Голосование пройдет так же гладко, как дерьмо сквозь гуся.

- Неплохо придумано, - сказал Стью с восхищением.

- Разумеется, - сказал Глен самодовольно.

- Что еще?

- Этот пункт получит всеобщую поддержку. Гласить он будет следующее: Матушка Абагейл обладает абсолютным правом вето на любое решение Совета Представителей.

- Господи! Она-то согласится?

- Я полагаю. Но вряд ли ей когда-нибудь придется использовать свое право. Во всяком случае, я таких обстоятельств не предвижу. И мы сможем дать ей понять, что она является нашим лидером лишь номинально. Думаю, она сама этого захочет... Она старая, усталая...

Стью покачал головой.

- Она старая и усталая, но она смотрит на проблему темного человека с точки зрения религиозного служения, Глен. И она в этом не одинока. Ты знаешь об этом.

- Ты хочешь сказать, что она захочет свой кусок пирога?

- Может быть, в этом и нет ничего плохого. В конце концов это ее мы видели во сне, а не Совет Представителей.

Глен покачал головой.

- Нет, я не могу согласиться с мыслью о том, что все мы пешки в какой-то постапокалиптической игре добра и зла. Черт возьми, это же иррационально!

Стью пожал плечами. Воцарилось долгое молчание. Наконец Глен сказал: - Да, ты прав. Она не может быть просто подставной фигурой. Когда ты был маленьким, Стью, ты когда-нибудь мечтал о том, что станешь одним из семерых епископов при ставосьмилетней негритянке из Небраски?

Стью уставился на него. Наконец он сказал:

- Там осталось еще вино?

- Все кончилось.

- Хреново.

- Да, - сказал Глен. Потом они долго молча смотрели друг на друга и неожиданно разразились хохотом.

- Проснулись, Матушка?

- Проснулась, - сказала она сквозь набитый арахисовыми орешками рот. - Заходи, Ральф.

- Около часа назад появилась еще одна команда. Хотят с вами познакомиться, если вы не слишком устали. Симпатичные ребята. Главный у них из длинноволосых, но вроде ничего. Его зовут Ларри Андервуд.

- Ну, приводи их, Ральф, - сказала она.

- Хорошо, - сказал он и повернулся, чтобы уйти.

- Где Ник? Что-то я его давно не вижу.

- Он с Бредом Китченером были на электростанции. Я там тоже был сегодня утром. Решил, что этим вождям нужен хотя бы один индеец, чтобы им командовать.

Матушка Абагейл хихикнула.

- Ты хороший парень, Ральф, ты знаешь об этом?

- И вы тоже, Матушка. Не в том смысле, что вы парень, но вы понимаете, что я хочу сказать. Но так или иначе, когда мы работали, подошел этот парень Редман. Хотел поговорить с Ником насчет какого-то комитета.

- А что Ник ему ответил?

- Он исписал пару страниц, но все сводилось к тому, что для него хорошо только то, что хорошо для вас, Матушка Абагейл.

- Я хочу только одного: жить свободной, как я жила всегда. Хочу иметь право высказывать свое мнение, когда придет время.

- Ну, все это у вас будет.

- Остальные думают так же, Ральф?

- Нет сомнений.

- Тогда все прекрасно. Настало время действовать. Люди только ждут, когда им скажут, что надо делать.

- Тогда я могу начинать?

- Что начинать?

- Ник и Стью спросили меня, смогу ли я найти и запустить печатный станок, если они наладят электричество. Я только что зашел в школу и отыскал там огромный мимеограф. Хотят отпечатать семьсот плакатов. А нас здесь всего-то четыреста.

- А еще девятнадцать стоят у ворот, и пока мы здесь с тобой болтаем, их хватит солнечный удар. Пойди и приведи их немедленно.

- Иду.

- Ральф...

Он обернулся.

- Напечатай тысячу, - сказала она.

На веранду взошел молодой человек. Сопровождавшая его женщина осталась внизу. Молодой человек действительно оказался длинноволосым, но волосы у него были чистые. У него выросла уже довольно большая красно-золотистая борода, обрамлявшая сильное лицо со свежими морщинами около рта и на лбу.

- Так вы на самом деле существуете, - сказал он мягко.

- Я всегда так думала, - сказала она. - Я - Абагейл Фримантл, но большинство здесь называют меня просто Матушкой Абагейл. Добро пожаловать. - Спасибо, - сказал он глухо, и она заметила, что он борется со слезами. - Я... мы так рады, что пришли сюда. Меня зовут Ларри Андервуд. Она протянула руку, и он пожал ее совсем слегка, с почтительным страхом, и она почувствовала приступ гордости. Он словно думал, что в ней скрывается огонь, способный его испепелить.

- Вы... мне снились, - сказал он смущенно.

Она улыбнулась и кивнула. На веранду взошла женщина с фиалковыми глазами. Она смело посмотрела Матушке Абагейл в лицо.

- Меня зовут Люси Сванн. Рада с вами познакомиться. - Несмотря на то что на ней были брюки, она сделала небольшой реверанс.

- Рада, что вы пришли, Люси.

- Вы не будете возражать, если я спрошу... ну... - Она опустила глаза и залилась краской.

- Сто восемь, - ответила Матушка Абагейл.

- Вы мне снились, - сказала Люси и в смущении отошла в сторону.

После нее подошли женщина с темными глазами и мальчик. Взгляд женщины был серьезным и непроницаемым. На лице мальчика было написано откровенное удивление. С мальчиком было все в порядке, но что-то в женщине вселило в нее ощущение могильного холода. "Он здесь, - подумала она. Он пришел под личиной этой женщины... ибо он может скрывать свое обличье и становиться волком... вороном... змеей..."

Но это не был он, это была просто женщина. Темный человек никогда не осмелился бы прийти к ней сюда, даже в чужом обличье. Это была просто женщина - с выразительным, чувственным лицом.

Надин Кросс была в смятении. С ней было все в порядке, когда они вошли во двор. С ней было все в порядке, когда Ларри разговаривал со старой леди. А потом ее охватило головокружительное чувство отвращения и страха. Старуха могла... могла что?

МОГЛА ВИДЕТЬ.

Да. Она испугалась, что взгляд старухи может проникнуть внутрь ее. Она испугалась, что старуха встанет с качалки и разоблачит ее.

Они смотрели друг на друга, и внутри каждой шевелились свои зловещие страхи. Они оценивали друг друга. Миг этот был очень коротким, но им показался нескончаемым.

ОН ВНУТРИ НЕЕ - дьявольское отродье, - подумала Эбби Фримантл.

"Вся их сила сосредоточена здесь, - подумала Надин в свою очередь. -Она - это все, что у них есть, что бы они не думали по этому поводу."

Джо забеспокоился и потянул ее за руку.

- Хелло, - сказала она тонким, мертвым голосом. - Меня зовут Надин Кросс.

Старая женщина сказала:

- Я знаю, кто ты.

Слова повисли в воздухе, и все удивленно посмотрели на них, пытаясь понять, что же происходит.

- Вот как? - тихо спросила Надин. И внезапно она почувствовала, что Джо - ее последняя и единственная защита.

Она медленно вывела его вперед, как заложника. Его странные цвета морской волны глаза посмотрели на Матушку Абагейл.

Надин сказала:

- Это Джо. Вы его знаете?

- Если его зовут Джо, то меня - Кассандрой, - сказала Матушка Абагейл. - И вы не его мать. - Она с облегчением опустила глаза на мальчика, не в силах избавиться от странного ощущения, что женщина выиграла - она поставила между ними маленького паренька и тем самым помешала ей исполнить свой долг... о, но все произошло так внезапно, и она не была готова к этому!

- Как тебя зовут, паренек? - спросила она мальчика.

Мальчик сделал усилие, словно в горле у него застряла кость.

- Он не скажет вам, - сказала Надин, положив руку ему на плечо. - Он не может. По-моему, он вообще не пом...

- ЛЕО! - неожиданно выговорил Джо ясно и сильно. - Лео Роквей - это я! Я Лео! - И смеясь, он прыгнул на руки Матушке Абагейл.

- Джо, - позвала Надин.

Джо слегка высвободился из объятий Матушки Абагейл и оглянулся на нее.

- Пошли. - Теперь она говорила, глядя Эбби прямо в глаза. - Она старая. Ты ее ушибешь. Она очень старая и... не очень сильная.

- По-моему, я достаточно сильна для того, чтобы подержать на руках такого паренька, - сказала Матушка Абагейл, но сама уловила в своем голосе какую-то странную неуверенность.

- Он устал. Да и вы тоже, судя по вашему виду. Пошли, Джо.

- Я люблю ее, - ответил мальчик, не двигаясь с места.

Надин слегка вздрогнула. Голос ее стал более резким.

- Пошли, Джо.

- ЭТО НЕ МОЕ ИМЯ! ЛЕО! ЛЕО! ВОТ КАК МЕНЯ ЗОВУТ!

Небольшая толпа странников затихла, догадываясь о том, что происходит нечто непредвиденное, но не в силах определить, в чем дело.

Женщины вновь скрестили взгляды, как сабли.

"Я знаю, кто ты", - сказали глаза Эбби.

"А я знаю, кто ты", - ответили глаза Надин.

Но на этот раз первой опустила глаза Надин.

- Хорошо, - сказала она. - Лео или как тебе будет угодно. Пошли, пока ты не слишком утомил ее.

Он неохотно слез с колен Матушки Абагейл.

- Приходи повидать меня в любое время, - сказала Эбби, но она не подняла взгляд, чтобы включить Надин в число приглашенных.

- О'кей, - сказал мальчик и послал ей воздушный поцелуй. У Надин было каменное лицо. Она не произнесла ни слова. Матушка Абагейл посмотрела им вслед. Теперь, когда лицо женщины исчезло из вида, чувство откровения затуманилось. Матушка Абагейл уже не была уверена в том, что почувствовала. Ну, конечно, она просто еще одна женщина... хотя... так ли это на самом деле?

Молодой человек, Андервуд, стоял внизу, и лицо его было мрачнее тучи. - Почему ты так себя вела? - спросил он у проходившей мимо него женщины, и хотя он понизил голос, Матушка Абагейл прекрасно расслышала его слова.

Женщина никак не отреагировала. Она прошла мимо него, не сказав ни слова.

Наступила тишина, и она внезапно почувствовала, что не знает, чем ее заполнить, хотя это надо было обязательно сделать...

...так ли уж обязательно?

Ее ли это дело?

И голос спросил тихо: "Твое ли это дело? Для того ли Господь привел тебя сюда, женщина? Для роли Официального Встречающего у ворот Свободной Зоны?"

"Я не могу сейчас об этом думать, - запротестовала она. - Эта женщина права: я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО устала."

"Он приходит в разных обличьях, - настаивал негромкий внутренний голос. - Волк, ворон, змея, женщина."

Что все это значило? Что здесь произошло? Что, Бога ради?

"Я сидела здесь, довольная собой, и ждала выражений подобострастного почтения - да, именно так и было, нет никакого смысла это отрицать, - а потом пришла эта женщина, и что-то произошло, и я уже забываю, что это было. Но что-то было в этой женщине... было ли? Ты уверена? Уверена?"

К ней почтительно приблизился другой мужчина.

- Здравствуйте, Матушка Абагейл, - сказал он. - Меня зовут Зеллман. Марк Зеллман. Из Лоувилля, штат Нью-Йорк. Вы мне снились.

И перед ней возникла внезапная альтернатива. Она могла ответить этому человеку, добродушно поболтать с ним, чтобы он расслабился и пришел в себя, а потом перейти к следующему, и снова к следующему, принимая их почтение, словно пальмовые ветви. Но могла и не ответить. Она могла последовать за ниточкой своей мысли в глубину самой себя, в поисках того, что хочет открыть ей Господь.

"Эта женщина...

Кто?"

Но какая теперь разница? Она же уже ушла.

- В штате Нью-Йорк жил мой внучатый племянник, - непринужденно сказала она Марку Зеллману. - В городе под названием Раузис Поинт. На озере Шамплен. Наверное, никогда о таком не слыхали?

Марк Зеллман сказал, что, конечно, слышал. Почти все жители штата Нью-Йорк знают этот город. Бывал ли он там? На лице его появилась трагическая гримаса. Нет, никогда. Но собирался, уже давно.

- Судя по письмам Ронни, вы не особенно много потеряли, - сказала она, и Зеллман ушел от нее, сияя.

Она поговорила со всеми, со всеми шутила и улыбалась, всех приводила в хорошее расположение духа, но удовольствие, которое она обычно от этого чувствовала, сегодня куда-то исчезло.

Чувство того, что она пропустила что-то очень важное и потом ей придется об этом пожалеть, постепенно угасало в ней, а к вечеру исчезло совсем.

- Завтра подойдут еще ребята, Ники, а послезавтра будет целый парад, - сказал Ральф.

- Хорошо, - написал Ник. - Скоро у нас будет доктор. Так утверждает теория вероятностей.

- Я говорил с парнем, который возглавляет сегодняшнюю группу. Его зовут Ларри Андервуд. Классный парень, Ник. Крутой, как вареное яйцо.

Ник вопросительно поднял брови.

- Ему лет на шесть-семь больше, чем тебе, и лет на восемь-девять меньше, чем Редману. Он как раз такой человек, которых ты велел нам разыскивать. Он задает правильные вопросы.

?

- Первый вопрос - кто главный? - сказал Ральф. - Второй - что будет дальше? И третий - кто будет всем этим заниматься?

Ник кивнул. Да - вопросы правильные. Ну а как насчет самого человека? "Я попробую встретиться с ним завтра и поговорить", - написал Ник на новом листке бумаги.

- Да, стоит этим заняться. Он нормальный парень. - Ральф переступил с ноги на ногу. - И я разговаривал с Матушкой, перед тем как этот Андервуд пришел к ней со своими людьми.

?

- Она говорит, что мы должны начинать действовать. Говорит, что должны появиться люди, которые скажут всем остальным, что делать.

Ник написал: "Я так и полагал. Завтра я поговорю со Стью и Гленом. Ты напечатал плакаты?"

- А! Эти? Конечно, да, - сказал Ральф. Он показал Нику образец. Свежий отпечаток все еще сильно пах мимеографическими чернилами. Он был довольно большим и привлекал внимание. Графическое решение принадлежало исключительно Ральфу:

ВСЕОБЩИЙ МИТИНГ!!!

СОВЕТ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИЗБРАН 20:30, Август 18,1990 Место:

Концертная площадка в парке Кеньон Бульвар в случае ХОРОШЕЙ ПОГОДЫ зал Чатакуа в парке Чатакуа в случае ПЛОХОЙ ПОГОДЫ ВО ВРЕМЯ МИТИНГА БУДУТ ПОДАВАТЬСЯ ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ

Внизу были две примитивных карты Боулдера для тех, кто только что приехал. Внизу были перечислены имена, которые, после небольшого обсуждения, назвали Стью и Глен:

Организационный Комитет Ник Андрос Глен Бэйтмен Ральф Брентнер Ричард Эллис Фрэн Голдсмит Стюарт Редман Сюзан Стерн

Ник указал пальцем на строчку о прохладительных напитках и вопросительно поднял брови.

- Ну, понимаешь, подошла Фрэнни и сказала, что нам легче будет привлечь людей, если у нас будет, что им предложить. Они с Патти Крогер об этом позаботятся. Печенье и "За-Рекс". Ральф скорчил гримасу. - Если бы мне пришлось выбирать между "За-Рексом" и бычьей мочой, то я бы надолго задумался. Можешь выпить мою порцию, Ники.

Ник усмехнулся.

- Единственное, что меня беспокоит, - продолжил Ральф более серьезным тоном, - это то, что твои ребята записали меня в комитет. Я знаю, что это означает: Примите наши поздравления, вы будете выполнять самую тяжелую работу. Ну, собственно говоря, я не возражаю. Я всю жизнь работал изо всех сил. Но у комитетов должны быть идеи, а я по этой части не очень-то силен.

На листке бумаги Ник быстро нарисовал большой радиопередатчик, а на заднем плане - радиовышку с исходящими от нее волнами.

- Да, но это совсем другое дело, - сказал Ральф угрюмо.

"Ты прекрасно справишься", - написал Ник.

- Ну, раз ты так говоришь, Ники. Я попытаюсь. Однако, мне по-прежнему кажется, что лучше бы тебе поговорить с этим парнем Андервудом.

Ник покачал головой и похлопал Ральфа по плечу. Ральф пожелал ему спокойной ночи и отправился вверх по лестнице. Когда он ушел, Ник внимательно стал смотреть на плакат. Если Стью и Глен видели экземпляры -а он был в этом абсолютно уверен, - то они уже знают о том, что он вычеркнул Гарольда Лаудера из списка членов Организационного Комитета. Он не знал точно, как они это воспримут, но то, что они еще не зашли к нему, было, похоже, добрым знаком. Они могут потребовать у него, чтобы он вычеркнул кого-нибудь из своих кандидатур. И тогда ему придется сделать это, только для того, чтобы оставить Гарольда за пределами списка. Если так и будет, ему придется отдать им Ральфа. Собственно говоря, Ральф и сам не хочет занимать это место, но, черт возьми, у Ральфа есть природный ум и почти неоценимая способность обходить острые углы. Он был бы очень нужным человеком в комитете, тем более, что Стью и Глен и так уже записали туда всех своих Друзей.

Ник отправился принимать душ.

После секса Стью быстро заснул. В последние дни он спал мало, а всю прошлую ночь он пил с Гленом Бэйтменом, обсуждая планы на будущее. Фрэнни надела халат и вышла на балкон.

Они жили в доме на углу Перл Стрит и Бродвея. Их квартира была на третьем этаже, и с балкона ей был виден перекресток. Перл шла с запада на восток, а Бродвей - с севера на юг.

Она провела рукой по своему телу. Беременность стала уже немного заметна. Сегодня у нее со Стью был серьезный разговор. Стью сказал ей, что обсуждал проблему ребенка с Гленом Бэйтменом, и Глен выдвинул идею, что вирус супергриппа по-прежнему может находиться вокруг. Если это действительно так, то ребенок может умереть. Мысль была обескураживающей (Всегда можно, - подумала она, - рассчитывать на то, что Глен Бэйтмен выскажет одну-две Обескураживающих Мысли), но нет сомнений, что если у матери иммунитет, то ребенок?..

Но здесь ведь множество людей, которые потеряли своих детей во время эпидемии.

ДА, НО ЭТО ОЗНАЧАЕТ...

Означает что?

Ну, это может означать, что все эти люди являются лишь эпилогом к человеческой расе, короткой кодой. Она не хотела, НЕ МОГЛА поверить в это. Если это окажется правдой...

Кто-то шел по улице. На плече у него болталась легкая куртка, а в руке был то ли револьвер с длинным стволом, то ли бутылка. В другой руке он держал листок бумаги, на котором, судя по тому, как внимательно он изучал номера домов, был написан адрес. Наконец он остановился против их дома. Он смотрел на дверь, словно пытаясь решить, что же делать дальше. Фрэнни подумала, что он очень похож на частного детектива из телесериалов. Она стояла меньше чем в двадцати футах над его головой и находилась в безвыходной ситуации. Если она позовет его, он может испугаться. Если она не сделает этого, он начнет стучать и разбудит Стюарта. И вообще, что он делает здесь с револьвером в руке... если это, конечно, револьвер?

Он неожиданно запрокинул голову и посмотрел наверх, наверное, чтобы проверить, горит ли в доме свет. Взгляды их встретились.

- Боже мой! - воскликнул человек. Он невольно сделал шаг назад, сошел с тротуара и тяжело приземлился на задницу.

- Ой! - одновременно воскликнула Фрэнни и сама невольно сделала шаг назад. Позади нее на подставке стоял большой горшок с декоративным растением. Фрэнни задела его. Он зашатался и почти было решил пожить еще немного, но потом с сочным взрывом хлопнулся о балконные плитки.

В спальне Стью что-то проворчал сквозь сон, перевернулся на другой бок и снова затих.

Фрэнни в рот залетела смешинка. Она закрыла рот руками и закусила губы, но продолжала тихонько хихикать. Снова снизошла благодать, - подумала она и зашлась в приступе беззвучного хохота. Если б он был с гитарой, я могла бы уронить горшок ему на голову. "О соле мио... БАЦ!" От попыток сдержать хохот у нее заболел живот.

Снизу раздался конспиративный шепот:

- Эй, там, на балконе... тсссс!

- Тссс, - прошептала Фрэнни самой себе. - Тссссс, вот так история.

Человек - молодой человек - уже поднялся и отряхивался. Он был строен и хорошо сложен. У него была светлая или песочно-красная борода. Под глазами у него были темные синяки, но он улыбался исполненной раскаяния улыбкой.

- Что вы там сшибли? - спросил он. - По звуку похоже на фортепьяно.

- Это была ваза, - сказала она. - Это... это... - Но тут ей снова овладел смех. Слезы покатились у нее по щекам. - Вы так забавно выглядели... я знаю, что нехорошо так говорить незнакомому человеку, но... ой. Господи! Это было так смешно!

- Если бы это случилось в старые времена, я подал бы на вас иск по крайней мере на четверть миллиона. Судья, я посмотрел наверх, а эта молодая женщина уставилась на меня. Да, она строила мне рожи. Во всяком случае, рожа была при ней.

Они немного посмеялись вместе. На молодом человеке были потертые джинсы и темно-синяя рубашка. Летняя ночь была теплой и приятной, и Фрэнни порадовалась, что вышла на балкон.

- Вас случайно зовут не Фрэн Голдсмит?

- Да, но вас я не знаю.

- Ларри Андервуд. Мы приехали только сегодня. Собственно говоря, я ищу парня по имени Гарольд Лаудер. Мне сказали, что он живет в доме № 261 по Перл Стрит вместе со Стюартом Редманом, Фрэнни Голдсмит и другими людьми.

Смешинка исчезла.

- Гарольд сначала жил с нами, но он давно выехал. Сейчас он на Арапахоу, в восточной части города. Я могу дать вам адрес и показать дорогу.

- Спасибо большое. Но я, пожалуй, подожду до завтра. Вряд ли стоит снова подвергать себя риску.

- Вы знаете Гарольда?

- И да и нет - точно так же, как и вас. Хотя я должен признаться, что вы совсем не такая, какой я вас себе представлял. Я думал, что вы -блондинка-валькирия, сошедшая прямо с картины Фрэнка Фазетты, с парой 45-ых. Но все равно я очень рад вас встретить.

- Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

- Спускайтесь ко мне, и я вам все объясню.

Фрэнни прошла в спальню, накинула легкий плащик и спустилась вниз. - У меня для Гарольда кое-что есть, - сказал Ларри. - Но это должен быть сюрприз, так что если вы его встретите раньше, чем я, то молчите.

- О'кей, конечно, - сказала Фрэнни. Она была сильно заинтригована.

Он протянул ей длинноствольный револьвер, который оказался длинношеей бутылкой вина. Она подняла этикетку навстречу свету звезд и прочла: "БОРДО 1947". - Лучший сорт Бордо в этом столетии, - сказал он. - Во всяком случае, так говорил один мой старый друг. Его звали Руди, упокой Господь его душу.

- Но 1947... это сорок три года назад. Оно не... не испортилось?

- Руди говорил, что хорошее Бордо никогда не портится. Но так или иначе, я привез его из Огайо. Так что если это и плохое вино, то оно хорошо попутешествовало.

- И это для Гарольда?

- Да, а еще - вот это. - Он достал что-то из кармана и протянул ей. Ей не пришлось поднимать пакетик к свету звезд, чтобы прочитать этикетку. - Шоколадная карамель! - воскликнула она. - Гарольд ее так любит... но как вы об этом узнали?

- Ну, это целая история.

- Так расскажите мне!

- Ну, хорошо. Давным-давно жил на свете парень по имени Ларри Андервуд, который приехал из Калифорнии в Нью-Йорк, чтобы навестить свою дорогую старую мамочку. Это была не единственная причина его приезда, и другие причины были гораздо менее приятными, но давайте остановимся на самой благопристойной, хорошо?

- Почему бы и нет? - согласилась Фрэн.

- И вот. Злобная Ведьма с Запада или какая-нибудь пентагонская задница насылает на страну великую эпидемию, и прежде чем успеешь сказать: Вот идет Капитан Шустрик! - почти все в Нью-Йорке, включая и мою мамочку, умирают.

- Мне так жаль. Моя мама и папа тоже...

- Да, все мамы и папы на свете. Но Ларри оказался одним из счастливчиков. Он вышел из города с леди по имени Рита, которая была не слишком хорошо подготовлена к тому, что произошло. И к несчастью, Ларри оказался не слишком хорошо подготовлен, чтобы помочь ей справиться с этим. - Никто не был достаточно хорошо подготовлен.

- Но некоторые справились с собой быстрее, чем другие. Так или иначе, Ларри и Рита отправились в сторону побережья, в Мэн. Они доехали до Вермонта, и там леди приняла слишком много снотворных таблеток.

- Ой, Ларри, какой ужас.

- Ларри воспринял это очень тяжело. Собственно говоря, он воспринял это как более или менее божественный приговор силе своего характера. Помимо этого, один-два начинающих человека уже сказали ему, что самая гнусная черта его характера - это великолепный эгоизм, который сияет в нем, как картинка с мадонной на приборной доске "Кадиллака" пятьдесят девятого года выпуска.

Фрэнни поежилась.

- Надеюсь, я не слишком вас смущаю, но все это копилось во мне слишком долго, и, кроме того, это имеет отношение к той части истории, которая связана с Гарольдом. О'кей?

- О'кей.

- Спасибо. По-моему, с тех самых пор, как мы приехали сюда и встретились с этой старой женщиной, я искал человека с добрым лицом, которому я мог бы все это вывалить. Я, правда, думал, что этим человеком окажется Гарольд. Но так или иначе, Ларри продолжал свой путь в Мэн, так как больше ехать было некуда. К тому времени ему стали сниться очень плохие сны, но он был один и не мог знать, что другие люди также видят их. Он просто предположил, что это очередной симптом нервного срыва. Но в конце концов он добрался до маленького городка на побережье под названием Уэллс, где он встретил женщину по имени Надин Кросс и странного мальчика, которого, как выясняется, зовут Лео Роквей.

- Уэллс, - произнесла она зачарованно.

- Так или иначе, три путешественника подбросили монетку, чтобы узнать, в какую сторону им ехать по шоссе № 1, и так как выпала решка, они поехали на юг и в конце концов прибыли в...

- Оганквит! - восхищенно воскликнула Фрэнни.

- Совершенно верно. И там, на крыше амбара, я впервые познакомился с Гарольдом Лаудером и Фрэнсис Голдсмит.

- Надпись Гарольда! Ой, Ларри, как он будет доволен!

- В соответствии с указаниями ваших надписей, мы сначала доехали до Стовингтона, потом до Небраски, а потом приехали сюда, в Боулдер. По дороге мы встречали других людей. Среди них оказалась девушка по имени Люси Сванн, с которой мы теперь живем вместе. Мне хотелось бы, чтобы вы с ней познакомились. По-моему, она вам понравится.

Во время путешествия случилось то, чего сам Ларри не очень-то хотел. Его небольшая группка из четырех человек увеличилась до шести. Шесть встретили еще четверых в штате Нью-Йорк. К тому времени, когда мы добрались до дома Матушки Абагейл в Небраске, нас было уже шестнадцать, а перед отъездом мы подобрали еще троих. Ларри был во главе этой отважной команды. Не было никаких выборов или чего-нибудь в этом роде. Просто так получилось. А он не хотел ответственности. Для него это было тяжкой ношей. И я - он - всегда боялся, что однажды утром он проснется и найдет чей-нибудь труп в спальном мешке, как уже было однажды в Вермонте, и все будут стоять вокруг него, указывать на него пальцами и говорить: Это твоя вина. И об этом я никому не мог рассказать, даже Джаджу...

- Кто такой Джадж?

- Джадж Фэррис. Старик из Пеории. Когда он смотрит на тебя, ты готов поклясться, что из глаз у него идут рентгеновские лучи. Так или иначе, Гарольд стал для меня очень важен. И чем больше прибавлялось людей в группе, тем важнее он становился. Этот амбар. Господи! Последняя строчка -как раз ваше имя - была написана так низко, что наверное, ему здорово продуло задницу, пока он ее писал.

- Да. Когда он это делал, я спала. Я бы заставила его остановиться.

- Я стал понемногу узнавать о нем, - сказал Ларри. - В амбаре я нашел обертку от шоколадной карамели, а потом эта надпись на балке...

- Какая надпись?

Она почувствовала, как Ларри внимательно изучает ее в темноте.

- Просто его инициалы, - небрежно сказал Ларри. - А потом в магазине мотоциклов в Уэллсе...

- Мы там были!

- Я знаю. Я заметил, что не хватает пары мотоциклов. Но еще большее впечатление на меня произвело то, как Гарольд добыл бензин из подземного резервуара. Вы, наверное, помогали ему поднять крышку, Фрэн? Я чуть не потерял свои пальцы.

- Нет, мне не пришлось. Гарольд нашел вентиляционное отверстие...

Ларри застонал и хлопнул себя по лбу.

- Господи! Так он просто нашел вентиляционное отверстие, открыл его и засунул туда шланг?

- Ну да.

- Ай-да Гарольд, - сказал Ларри с таким восхищением, которое ей никогда не доводилось слышать, во всяком случае, в связи с упоминанием имени Гарольда Лаудера. - Да, до этого я не додумался. Так или иначе, мы добрались до Стовингтона. Надин была так расстроена, что упала в обморок. - А я плакала, - сказала Фрэнни.

- Я не был обескуражен. Неустрашимый Гарольд побывал там до меня, оставил надпись и ушел. И я пошел по его следу.

Его представление о Гарольде очаровало и удивило ее. Но разве не Стью возглавил группу, после того как они выехали из Вермонта и направились в Небраску? Она не могла этого припомнить. Ларри напомнил ей о том, что она забыла... или хуже - приняла, как нечто само собой разумеющееся. Гарольд рисковал своей жизнью, чтобы сделать надпись на крыше - тогда это казалось глупым ребячеством, но в конце концов оно принесло пользу. А как он добыл бензин из этого резервуара... для Ларри это оказалось такой трудной задачей, а Гарольд сделал это как бы походя. Она почувствовала стыд.

- Вот я и принес ему вино и эти конфеты. Когда я попадал в трудные ситуации, я всегда вспоминал о нем, и он помогал мне. - Он посмотрел на нее искоса. - Знаете, я-то думал, что вы с ним вместе.

Она покачала головой и посмотрела на свои сжатые пальцы.

- Нет...

Он долгое время ничего не говорил, но она чувствовала на себе его взгляд.

Она встала с бордюра.

- Мне пора идти. Было очень приятно познакомиться с вами, Ларри. Приходите завтра, встретитесь со Стью. Приводите свою Люси.

- Как это я мог ошибиться? Насчет Гарольда? - спросил он, вставая вслед за ней.

- Ой, я не знаю, - сказала она глухо. Неожиданно на глаза ей навернулись слезы. - Вы заставили меня ощутить, что я обошлась с Гарольдом очень плохо... и я не знаю... как это могло случиться... можно ли винить меня за то, что я люблю Стью? Виновата ли я в этом?

- Нет, конечно нет. - Ларри выглядел смущенно. - Послушайте, извините меня. Я вмешиваюсь не в свое дело. Я пойду.

- Он изменился! - выпалила Фрэнни. - Не знаю, как и почему, но иногда я думаю, что это к лучшему... но я не... на самом деле, я не уверена. А иногда я боюсь.

Она не ответила и только посмотрела себе под ноги. Она подумала, что и так уже сказала слишком много.

- Вы собирались объяснить мне, как туда попасть, - напомнил он мягко. - Очень просто. Вы пойдете прямо по Арапахоу, пока не увидите небольшой парк. Парк будет справа. Маленький домик Гарольда будет слева, как раз напротив парка.

- Хорошо, спасибо. Очень приятно было встретиться с вами, Фрэн, -разбитый горшок и все такое.

Она улыбнулась, но улыбка вышла неискренней. Вся ее веселость куда-то испарилась.

Ларри поднял бутылку вина.

- И если вы встретите его раньше, чем я, то... держите язык за зубами, ладно?

- Конечно.

- Спокойной ночи, Фрэнни.

Он ушел. Она подождала, пока он не скроется из виду, а потом поднялась наверх и скользнула в постель рядом со Стью, который по-прежнему безмятежно спал.

 

* * *

 

Глава 48

Плакаты Ральфа, объявлявшие о митинге восемнадцатого августа, были расклеены по всему Боулдеру. В ту ночь Ник Андрос заснул в хорошем расположении духа. За один день с помощью размноженного на мимеографе плаката Свободная Зона превратилась из неорганизованного лагеря беженцев в сообщество потенциальных избирателей.

Днем они с Ральфом ездили на электростанцию. Он, Ральф и Стью решили послезавтра на квартире Стью и Фрэн провести предварительное совещание. А за это время они прислушаются к тому, что говорят люди.

Ник улыбнулся и приложил ладони к ушам.

- Читать по губам даже лучше, - сказал Стью. - Знаешь, Ник, я начинаю думать, что нам удастся справиться с этими генераторами. Бред Китченер работает, как зверь. Если бы у нас было десять таких людей, то к первому сентября город был бы в полном порядке.

Ник показал ему кружок из большого и указательного пальцев.

В тот день Ларри Андервуд и Лео Роквей направлялись по Арапахоу Стрит в сторону дома Гарольда Лаудера. Ларри нес рюкзак, с которым он проехал через всю страну, но сейчас в нем было только вино и шоколадная карамель. Ларри посмотрел на один из плакатов, но звон стекла заставил его обернуться. Лео разбил камнем заднее стекло старого "Форда".

- Больше не делай так, Джо.

- Меня зовут Лео.

- Лео, - поправился Ларри. - Больше так не делай.

- Почему? - добродушно спросил Лео, и очень долго Ларри не мог придумать удовлетворительный ответ.

- Потому что звук очень неприятный, - сказал он наконец.

- Ааа. О'кей.

Они пошли дальше. Ларри засунул руки в карманы. Лео сделал то же самое. Ларри пнул ногой банку из-под пива. Лео свернул в сторону, чтобы ударить валявшийся на дороге камень. Ларри начал насвистывать мелодию. Лео стал аккомпанировать ему тихими пыхтящими звуками. Ларри взъерошил ему волосы, а мальчик посмотрел на него своими загадочными китайскими глазами и улыбнулся. "Господи, да я ведь люблю его", - подумал Ларри.

Они дошли до парка, о котором говорила Фрэнни, и на другой улице стоял небольшой зеленый дом с белыми ставнями. На цементной дорожке, ведущей к парадной двери, стояла тележка с кирпичами, а рядом жестянка с известковым раствором. Повернувшись спиной к улице, на корточках сидел широкоплечий хлыщ. Рубашки на нем не было, и спина его шелушилась после сильного солнечного ожога. В руке у него был мастерок. Он строил кирпичный барьерчик вокруг цветочной клумбы.

Ларри подумал о словах Фрэнни: "Он изменился... не знаю, как и почему, но иногда я думаю, что это к лучшему... а иногда я боюсь."

Потом Ларри сделал шаг вперед и сказал именно то, что он собирался сказать в течение долгих дней своего путешествия:

- Гарольд Лаудер, я полагаю?

Гарольд вздрогнул от удивления, а потом обернулся с кирпичом в одной руке и мастерком в другой. С мастерка капал раствор. Он был занесен, словно для удара. Ларри показалось, что краем глаза он увидел, как Лео подался назад. Первое, что ему пришло в голову, - это, конечно, мысль о том, что Гарольд выглядит совсем не так, как он его себе представлял. Его вторая мысль была: "Господи, да уж не хочет ли он меня стукнуть этой штукой?" Лицо Гарольда было мрачным, глаза его сузились и потемнели. Волосы упали прямой волной на его потный лоб. Губы были плотно сжаты.

А потом произошло превращение столь внезапное и радикальное, что Ларри потом не верилось, что он видел Гарольда напряженным и неулыбчивым, с лицом человека, который более склонен использовать мастерок для того, чтобы замуровать кого-нибудь в стене, нежели для того, чтобы построить барьерчик вокруг клумбы.

На лице его появилась широкая и безобидная улыбка. Из глаз его исчезло угрожающее выражение. Он воткнул мастерок в раствор, вытер руку о джинсы и протянул ее для рукопожатия. Ларри подумал: "Господи, да он ведь еще ребенок, гораздо моложе, чем я".

- По-моему, я вас не знаю, - сказал Гарольд. Рукопожатие его было твердым. Улыбка Гарольда была заразительной, и Ларри улыбнулся в ответ.

- Вы меня - нет, но я вас знаю.

- Правда? - воскликнул Гарольд, улыбнувшись еще шире.

- Я ехал за вами через всю страну, начиная с Мэна, - сказал Ларри.

- Честное слово?

- Конечно. Он распустил рюкзак. - Вот у меня тут кое-что для вас есть. - Он вынул бутылку Бордо и вручил ее Гарольду.

- Тысяча девятьсот сорок седьмой? - Гарольд смотрел на бутылку с некоторым удивлением.

- Хороший год, - сказал Ларри. - А еще вот это.

Он отдал Гарольду шоколадную карамель.

- Как вы узнали? - спросил Гарольд, улыбаясь.

- Я ехал по следу ваших надписей... и конфетных оберток.

- Заходите в дом, поговорим. Мальчик будет пить кока-колу?

- Конечно. Лео, ты...

Он обернулся, но Лео рядом не было. Он стоял в самом начале дорожки и с видом крайней заинтересованности рассматривал трещины в цементе.

- Эй, Лео! Хочешь колы?

Лео что-то пробормотал себе под нос.

- Говори громче, - сказал Ларри раздраженно. - Для чего Бог дал тебе голос? Я спросил, хочешь ли ты колы?

Лео сказал очень тихим голосом:

- Лучше я пойду посмотрю, не вернулась ли мама-Надин.

- Какого черта? Мы же только что сюда пришли!

- Я хочу назад! - сказал Лео.

"Что же это такое, - подумал Ларри, - он ведь чуть не плачет".

- Одну секунду, - сказал он Гарольду.

- Все нормально, - сказал Гарольд с улыбкой. - Иногда дети стесняются. Я тоже таким был.

Ларри подошел к Лео и наклонился, так что их глаза оказались на одном уровне.

- В чем дело, паренек?

- Я просто хочу обратно, - сказал Лео, отводя глаза. - Мне нужна мама-Надин.

- Ну, ты... - Он беспомощно запнулся.

- Хочу обратно. Пожалуйста.

- Тебе не нравится Гарольд?

- Я не знаю... да нет, он нормальный парень... просто я хочу обратно. Ларри вздохнул.

- Найдешь один дорогу?

- Конечно.

- О'кей. Но мне очень хотелось бы, чтобы ты пошел с нами. Я так давно ждал встречи с Гарольдом. Ты ведь знаешь об этом, правда?

- Да-а.

- А обратно мы пойдем вместе.

- Я в этот дом не войду, - зашипел Лео, на секунду вновь превратившись в Джо.

- О'кей, - сказал Ларри поспешно. - Иди прямо домой.

- Хорошо. - И неожиданно Лео перешел на шепот. - Почему бы тебе не пойти со мной? Прямо сейчас? Пошли вместе. Пожалуйста, Ларри? Хорошо?

- Господи, Лео, что за...

- Ну ладно, - сказал Лео, и прежде чем Ларри успел его о чем-нибудь спросить, он уже заторопился по улице. Ларри взглядом проводил его из виду. Потом он повернулся к Гарольду и смущенно развел руками.

- Я же говорю, все в порядке. Дети иногда ведут себя странно, -сказал Гарольд.

- Да уж, действительно. Но этот ребенок имеет право вести себя так.

Он столько пережил.

- Я не сомневался в этом, - ответил Гарольд, и на короткий миг Ларри ощутил недоверие, почувствовал, что столь быстро возникшая симпатия Гарольда к мальчику - всего лишь эрзац настоящего чувства.

- Ну, входите, - сказал Гарольд. - Собственно говоря, вы мой первый гость. Несколько раз заходили Фрэнни и Стью, но они не в счет. - Улыбка Гарольда стала немножечко грустной, и Ларри почувствовал к нему жалость.

- Я рад, - сказал он.

- Если вы не возражаете, я пока отложу карамель - сейчас я не ем сладкого, пытаюсь похудеть. Но вино стоит попробовать ради такого случая. Вы пересекли всю страну, ориентируясь по нашим надписям. Это вам не фунт изюма. Вы должны мне об этом рассказать. А пока садитесь вон на тот зеленый стул.

"Странно, - подумал Ларри, - он говорит, как политик, - гладко, быстро, бойко."

Гарольд ушел за рюмками, а Ларри сел на зеленый стул. Он огляделся. Ну, не самая замечательная на свете гостиная, но с ворсистым ковром и кое-какой современной мебелью она будет выглядеть неплохо. Лучше всего был камин. Прекрасная ручная работа. Но один кирпич в кладке держался на честном слове. Ларри показалось, что он выпал, а потом его небрежно сунули на место.

Он встал и вынул кирпич из кладки. Гарольд продолжал хозяйничать где-то внизу. Ларри уже собирался вложить кирпич на место, когда заметил в образовавшейся дыре толстую тетрадь для записей. Чувствуя легкий стыд, он положил кирпич на место как раз в тот момент, когда шаги Гарольда стали подниматься с нижнего этажа. Когда Гарольд вернулся в гостиную с двумя бокалами в руках, Ларри уже снова сидел на зеленом стуле.

- Я их споласкивал внизу, - сказал Гарольд. - А то они запылились.

- Красивые, - сказал Ларри. - Слушай, я не уверен, что с этим Бордо все в порядке. Может так получиться, что ты готовил рюмки для уксуса.

- Кто не рискует, - сказал Гарольд с улыбкой, - тот не выигрывает.

От улыбки Гарольда Ларри почему-то стало немного не по себе, и он поймал себя на мысли о том, кому принадлежит эта тетрадь - Гарольду или предыдущему владельцу дома. А если это тетрадь Гарольда, то что, черт возьми, там может быть написано?

Они открыли бутылку Бордо и к общему удовольствию обнаружили, что вино прекрасное. Через полчаса они уже пребывали в состоянии приятного легкого опьянения, причем Гарольд в большей степени, чем Ларри. Но улыбка по-прежнему блуждала у него на губах. Собственно говоря, она стала шире. Язык у Ларри слегка развязался, и он спросил:

- Эти плакаты. Насчет общего митинга восемнадцатого числа. Как получилось, что ты не вошел в состав этого комитете, Гарольд? По-моему, такой парень, как ты, обязательно должен был там оказаться.

Улыбка Гарольда стала еще шире.

- Ну, я еще ужасно молод. Наверное, они думают, что у меня не хватает опыта.

- По-моему, это свинство с их стороны. - Но действительно ли он так считал?

- Ну, кто знает, что ждет нас в будущем! - сказал Гарольд, широко улыбаясь. - У каждой собаки есть свой день.

Ларри ушел в пять часов вечера. Он расстался с Гарольдом дружески. Тот пожал его руку и улыбнулся на прощанье, сказав, чтобы Ларри заходил почаще. Но у Ларри появилось ощущение, что Гарольду будет абсолютно наплевать, если они никогда больше не встретятся.

Он медленно прошел по цементной дорожке и обернулся, чтобы помахать на прощанье, но Гарольд уже скрылся в доме. Дверь была закрыта.

От вина у него немного заболела голова, и он попытался убедить себя в том, что тот легкий озноб, который он почувствовал дома у Гарольда, является всего лишь одним из проявлений незначительного похмелья. Мысли его спутались. Он неожиданно ощутил уверенность, что Гарольд наблюдает за ним из-за задернутых штор, и руки его сжимаются, словно он хватает кого-то за горло, а улыбка его превращается в оскал ненависти... У КАЖДОЙ СОБАКИ ЕСТЬ СВОЙ ДЕНЬ.

И в тот же миг он вспомнил о ночи, проведенной в Беннингтоне, когда он проснулся с ужасным чувством, что в темноте кто-то есть... и как потом он услышал (или это ему только приснилось?) приглушенный звук каблуков, уходящих на запад.

ПРЕКРАТИ. ПРЕКРАТИ ВООБРАЖАТЬ ВСЯКУЮ ЕРУНДУ.

И неожиданно он поймал себя на том, что вспоминает, как в детстве ходил с мамой в зоопарк в Бронксе. Они вошли в помещение, где жили обезьяны, и запах ударил ему в нос, как кулак. Он повернулся и хотел выбежать на улицу, но мама остановила его.

"Просто дыши, Ларри, - сказала она. - И через пять минут ты не будешь чувствовать никакого запаха вообще."

И он остался, хотя и не поверил ей. Но оказалось, что она была права. Взглянув на часы, он увидел, что они провели у обезьян около получаса, и он уже не мог понять, почему входящие леди зажимают нос, а на лице у них появляется гримаса отвращения. Он сказал об этом своей матери, и Элис Андервуд засмеялась.

"Пахнет-то по-прежнему плохо, но не для тебя".

"Как это получается, мамочка?"

"Я не знаю. Это доступно каждому. А теперь скажи самому себе: "Сейчас я вдохну настоящий запах обезьяньего жилища", и потяни носом."

Он так и сделал и вновь ощутил зловоние. На этот раз оно было даже сильнее и омерзительнее, чем в самом начале. Сосиски и вишневый пирог рванулись вверх, но он выбежал на свежий воздух и с трудом сумел побороть рвоту.

"Это селективное восприятие, - подумал он, - и она знала, что это такое, даже если ей и не было известно, как это называется. - Он услышал голос своей матери: - А теперь скажи самому себе: "Сейчас я вдохну настоящий запах Боулдера". И он ощутил этот запах. Он ощутил запах медленного разложения за закрытыми дверьми и задернутыми шторами.

Он пошел быстрее, чуть ли не пустившись бегом, вдыхая это сочное, густое зловоние, которое он - как и все остальные - давно перестал сознательно ощущать, потому что оно было повсюду.

Вино и шоколадная карамель рванулись вверх. Это обезьянья клетка, из которой он никогда не выберется, разве что если поедет на необитаемый остров, и хотя до сих пор он ненавидел рвоту больше всего на свете, такое чувство, что сейчас...

- Ларри? С тобой все в порядке?

Ларри вздрогнул от удивления. Это был Лео. Он сидел на бордюре в трех кварталах от дома Гарольда и играл шариком для пинг-понга.

- Что ты здесь делаешь? - спросил Ларри.

- Я хотел, чтобы мы пошли домой вместе, - смиренно сказал Лео, - но мне не хотелось заходить в дом того парня.

- Почему? - спросил Ларри и сел на бордюр рядом с Лео.

Лео пожал плечами.

- Я не знаю.

- Лео?

- Что?

- Для меня это очень важно, потому что Гарольд мне нравится. У меня к нему двойственное чувство. Тебе когда-нибудь приходилось двойственно относиться к кому-нибудь?

- Мое чувство к нему однозначно.

- И что же это за чувство?

- Страх, - просто ответил Лео. - Мы можем пойти домой к маме-Надин и маме-Люси?

- Конечно.

Они пошли по Арапахоу. Лео продолжал играть с шариком для пинг-понга. - Извини, что тебе пришлось так долго ждать, - сказал Ларри.

- Все о'кей.

- Да нет, действительно, если б я знал, я бы поторопился.

- Мне было чем заняться. Я нашел это у того парня на лужайке. Шарик для понг-пинга.

- Пинг-понга, - поправил Ларри машинально. - Как ты думаешь, почему Гарольд задергивает шторы?

- Чтобы никто не мог заглянуть внутрь, наверное, - сказал Лео. - Он занят какими-то тайными вещами. Он там прячется, как труп.

Они дошли до угла Бродвея и повернули на юг. Им встретился Дик Воллмен. Он приветственно махнул Ларри и Лео. Они помахали ему в ответ.

- Тайными вещами, - вслух повторил Ларри.

- Может быть, он там молится темному человеку, - небрежно обронил Лео, и Ларри дернулся, словно его ударило током.

- Ты действительно так думаешь? - спросил Ларри, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно.

- Я не знаю. Но он не похож на нас. Он часто улыбается Но мне кажется, там какие-то черви у него внутри. Они заставляют его улыбаться. Большие черви, которые пожирают его мозг.

- Джо... то есть Лео...

Глаза Лео - темные, отсутствующие, китайские - внезапно прояснились. Он улыбнулся.

- Смотри, вон Дайна. Мне она нравится. Эй, Дайна! - закричал он, приветственно махнув рукой. - У тебя есть жвачка?

Дайна, занятая тем, что смазывала звездочку гоночного велосипеда, обернулась и улыбнулась. Она полезла в карман рубашки и достала пачку "Джуси Фрут". Со счастливым смехом Лео побежал к ней.

Эта мысль о белых червях за улыбкой Гарольда... как это Джо (нет, Лео, его зовут Лео) пришла в голову такая сложная - и такая кошмарная -идея? Мальчик был наполовину в трансе. И не только он один. Сколько раз за те немногие дни, что он пробыл здесь, Ларри замечал, как кто-нибудь останавливается на улице, как вкопанный, мгновение смотрит в пустоту, а потом идет дальше? Все изменилось. Казалось, само человеческое восприятие поднялось на новый уровень.

Это было чертовски страшно.

Ларри направился туда, где Лео и Дайна делили жвачку.

В тот день Стью застал Фрэнни за стиркой на маленьком дворике за их новым домом. Она обернулась и увидела его в воротах.

- Ха-ха, очень смешно. Сколько ты там уже стоишь, красавчик?

- Пару минут. Чем это ты занимаешься? Похоже на брачный танец дикой лесной утки.

- Ха-ха. - Она посмотрела на него холодно. - Еще одна такая шуточка, и спать тебе придется на кушетке. А можешь отправляться на Флэгстафф со своим дружком Гленом Бэйтменом.

- Послушай, но я не хотел...

- Здесь, между прочим, и ваша одежда, мистер Редман. Хоть вы теперь у нас и отец-основатель, но это не мешает вам иногда пачкать трусы дерьмом. Стью усмехнулся, а потом вынужден был рассмеяться.

- Грубовато, радость моя.

- В данный момент я не склонна к вежливости.

- Когда моя жена занималась ручной стиркой, - сказал Стью, - она пользовалась стиральной доской. Помнится, у моей матери их было штуки три. - Я знаю, - раздраженно сказала Фрэнни. - Мы с Джун Бринкмейер обошли пол-Боулдера в поисках этой штуки, но ни одной не нашли. Прогресс ушел далеко вперед.

Он снова заулыбался.

Фрэнни уткнула руки в бока.

- Уж не пытаешься ли ты поиздеваться надо мной, а?

Улыбка исчезла с его лица, и он обнял ее.

- Ты знаешь, как я тебе благодарен за то, что ты стираешь мою одежду, - сказал он, - и я знаю, что беременной женщине лучше известно, чем ее мужчине, что ей можно делать, а что нет. Но, Фрэнни, к чему эти хлопоты?

- К ЧЕМУ? - Она посмотрела на него в недоумении. - Ну а что ты будешь носить? Будешь ходить в грязной одежде?

- Фрэнни, магазины полны одеждой. И у меня часто встречающийся размер.

- Ты хочешь сказать, что одежду надо выбрасывать, только потому что она грязная?

Он неуверенно пожал плечами.

- Ну уж нет, - сказала она. - Это старые штучки. Вроде тех коробок, куда упаковывали Биг-Маки, и одноразовых бутылок. Нет смысла начинать все сначала.

Он нежно поцеловал ее.

- Хорошо. Только следующая стирка - моя, ясно?

- Прекрасно, - сказала она лукаво. - А как скоро это будет? Когда я рожу?

- Когда мы починим электричество, - сказал Стью. - Тогда я притащу тебе самую большую стиральную машину на свете и сам запущу ее. А пока нам надо кое о чем поговорить.

- Предложение принимается. - Она крепко поцеловала его, и он ответил на ее поцелуй. По всему ее телу распространилось тепло (не тепло, а жар, не надо стесняться, я вся горю, и так бывает всегда, когда он целует меня), от которого напряглись ее соски, и появилась приятная тяжесть внизу живота.

- Прекрати, - сказала она, слегка задыхаясь, - а то одной беседой дело у нас не ограничится.

- Поговорим попозже.

- Одежда...

- Пусть помокнет - грязь лучше отойдет, - сказал он серьезно. Она засмеялась, и он закрыл ей рот поцелуем. Он повел ее к дому, и она удивилась, как жарко светит солнце. "Бывало ли раньше так жарко? Может быть, это ультрафиолетовые лучи? Или высота? Неужели так бывает каждым летом? Так жарко?"

Уже на лестнице он стал раздевать ее, и жаркая волна подхватила ее тело.

- А теперь садись, - сказал он.

- Но...

- Говорю тебе, садись.

- Стюарт, я туда высыпала полпачки стирального порошка. Одежда просто слипнется.

- Не беспокойся.

Она села на раскладной стульчик под навесом. Стью снял ботинки и носки и закатал брюки по колено. Когда он шагнул в таз и начал с серьезным видом топтать одежду, она захихикала.

- Хочешь провести ночь на кушетке?

- Нет, Стюарт, - сказала она покаянным тоном и снова начала хихикать... пока слезы не полились у нее из глаз и не заболели мускулы живота. Овладев собой, она спросила: - В третий и последний раз: о чем ты хотел со мной поговорить?

- Этим вечером у нас будет первое заседание, - сказал Стью.

- У меня есть две коробки пива, сырные крекеры, пепперони...

- Не о том речь, Фрэнни. Сегодня приходил Дик Эллис и сказал, что хочет выйти из комитета.

- Вот как? - Она была удивлена. Дик никогда не казался ей человеком, способным уйти от ответственности.

- Он сказал, что будет счастлив выполнять любую работу, как только у нас появится настоящий доктор, но в данный момент это не в его силах. У него сегодня было двадцать пять пациентов, и одна из них - с гангреной на ноге. Гангрена, по всей видимости, началась из-за царапины, которую она получила, когда подползала под забор из колючей проволоки.

- Плохи дела.

- Дик спас ее... Дик и эта медсестра, которая пришла вместе с Андервудом. Высокая, красивая девушка. Ее зовут Лори Констебл. Дик сказал, что без нее женщина просто бы умерла. Так или иначе, они ампутировали ногу по колено. Операция продолжалась три часа, и они совершенно вымотались. А плюс к этому у них на руках маленький мальчик с судорожными припадками, и Дик ломает голову над тем, эпилепсия ли это, или внутричерепное давление, или диабет. Было несколько случаев пищевого отравления из-за того, что люди ели еду с истекшим сроком хранения. Он утверждает, что многие могут умереть, если мы не расклеим плакат с инструкцией о том, как пополнять продовольственные запасы. Так, на чем я остановился? Две сломанных руки, один случай гриппа...

- Господи! Грипп?

- Расслабься. Это обычный грипп. Аспирин сбивает температуру, больной не потеет... и приступ не повторяется. Никаких черных пятен на шее. Но Дик не знает точно, какими антибиотиками пользоваться. Он читает ночи напролет, чтобы это выяснить. А еще он боится, что грипп распространится, и начнется паника.

- А кто заболел?

- Женщина по имени Рона Хьюэтт. Она пришла сюда пешком из Ларами, штат Вайоминг. Дик говорит, что от нее остались кожа да кости.

Фрэн кивнула.

- К счастью для нас, эта Лори Констебл, похоже, положила глаз на Дика, хотя он в два раза ее старше. Но я в этом ничего плохого не вижу.

- Как великодушно с твоей стороны удостоить их своего одобрения, Стюарт.

Он улыбнулся.

- Как бы там ни было, Дику уже сорок восемь, и у него неважное сердце. Сейчас он не может заниматься всем сразу... Фактически, он сейчас учится на доктора. - Он серьезно посмотрел на Фрэн. - Я могу понять, чем он так привлек Лори. В наших краях он больше всех похож на героя. Он ведь обычный ветеринар и до смерти боится убить кого-нибудь.

- Стало быть, нам нужно подыскать для комитета кого-нибудь еще.

- Да. Ральф Брентнер ратует за этого Ларри Андервуда, да и из твоих слов следует, что он парень - что надо.

- Да. По-моему, он прекрасно справится. А сегодня я виделась с его леди. Она очень приятная и без ума от Ларри.

- Честно говоря, Фрэнни, мне не очень-то нравится, как он вывалил перед тобой всю свою биографию, при первой же встрече.

- По-моему, это случилось только потому, что я с самого начала была с Гарольдом. Похоже, он очень удивился, что я с тобой, а не с ним.

- Что он навоображал о Гарольде?

- Спроси его и узнаешь.

- Наверное, я так и сделаю.

- Ты собираешься пригласить его в комитет?

- Скорее да, чем нет. - Он встал. - Мне хотелось бы включить в комитет старичка по имени Джадж, но ему семьдесят лет, а это уж слишком много.

- Ты говорил с ним о Ларри?

- Нет, но Ник говорил. Джадж сказал ему, что Ларри - это не совсем тот человек, которого мы ищем. Он сказал, что Ларри только начинает обретать себя, но со временем он станет намного лучше.

- Очень лестная рекомендация.

- Да, - сказал Стью. - Но, прежде чем пригласить его в комитет, я все-таки спрошу у него, что он думает о Гарольде.

- Что там с Гарольдом?

- С таким же успехом я могу спросить об этом у тебя, Фрэн. Ты ведь по-прежнему ощущаешь себя ответственной за него.

- Разве? Я не знаю. Но когда я думаю о нем, я каждый раз чувствую себя немного виноватой.

- Почему? Потому что я помешал ему? Фрэн, ты когда-нибудь хотела его? - Конечно, нет. - Она чуть не вздрогнула.

- Однажды я солгал ему, - сказал Стью. - Ну... это была не совсем ложь. Это случилось в тот день, когда мы встретились. Четвертого июля. Похоже, он еще тогда почувствовал, что может произойти. Я сказал, что не хочу тебя. Но как я мог тогда знать, захочу я тебя или нет? В книгах бывает любовь с первого взгляда, но в реальной жизни...

Он остановился, и губы его расплылись в улыбке.

- Чему это ты улыбаешься, Стюарт Редман?

- Я просто подумал, что в реальной жизни мне потребовалось... - Он почесал подбородок в раздумье. - Ну, скажем, часа четыре.

Она поцеловала его в щеку.

- Это очень мило с твоей стороны.

- Это правда. Но так или иначе, мне кажется, что он запомнил мои слова и затаил на меня обиду.

- Он никогда не сказал о тебе ни одного плохого слова, Стью. И ни о ком другом.

- Это так, - согласился Стью. - Он улыбается. Именно это-то мне и не нравится.

- Но ты ведь не думаешь, что он... вынашивает замыслы мести?

Стью улыбнулся и встал.

- Нет, только не Гарольд. Глен думает, что оппозиционная партия сформируется вокруг Гарольда. Это не страшно. Надеюсь, он не помешает нам в наших планах.

- Просто помни о том, что он напуган и одинок.

- И ревнив.

- Ревнив? Мне так не кажется. Но он может чувствовать себя отвергнутым. Думаю, он ожидал, что его включат в Организационный Комитет. - Ник настоял, чтобы его там не было, и мы согласились. Выяснилось, что никто из нас по-настоящему не доверяет ему.

- В Оганквите, - сказала она, - он был самым невыносимым созданием, которое только можно себе представить. Во многом это объяснялось его семейной ситуацией, как мне кажется... но после гриппа он начал меняться. Он начал стараться быть... мужчиной. А потом он изменился снова. Начал все время улыбаться. Больше с ним уже не поговоришь по душам. Он весь ушел в себя. Так бывает с людьми, которые переходят в новую религию или прочитывают... - Она запнулась, и в глазах у нее мелькнуло что-то, очень похожее на страх.

- Прочитывают что?

- Что-то, что изменяет их жизнь, - сказала она. - "Капитал". "Майн Кампф". Или просто перехваченные любовные письма.

- Я не понимаю, о чем ты?

- Гммм? - Она посмотрела на него, словно ее разбудили посреди дневного сна. - Ни о чем. Ты повидаешься с Ларри Андервудом?

- Конечно... если с тобой все в порядке.

- Со мной все прекрасно. Иди. Встреча в семь часов. Если поторопишься, как раз успеешь поужинать.

- Хорошо.

- И не забудь спросить у него, что он думает о Гарольде.

- Не беспокойся, - сказал Стью. - Не забуду.

- И наблюдай за его глазами, когда он будет отвечать, Стюарт.

Когда Стью небрежно спросил о его впечатлениях от Гарольда (речь о вакансии в организационном комитете еще не заходила), в глазах Ларри Андервуда появилось озадаченное и настороженное выражение.

- Фрэн рассказала о моем пристрастии к Гарольду?

- Да.

Ларри и Стью сидели в гостиной небольшого домика. На кухне Люси готовила обед. Плита работала на газовом баллоне. Люси напевала отрывки из "Хонки Тонк Уимен", и голос ее звучал совершенно счастливо.

Стью закурил. Он ограничивал себя пятью-шестью штуками в день - ему не очень-то улыбалась перспектива быть прооперированным Диком Эллисом по случаю рака легких.

- Ну, все время, пока я следовал по пятам Гарольда, я повторял себе, что он может оказаться совсем не таким, каким я его себе представил. Так и случилось, но я все пытаюсь понять, что он за человек. Он был чертовски любезен. Гостеприимный хозяин. Мы с ним выпили за здоровье друг друга. Но...

- Но?

- Мы подошли к нему со спины. Лео и я. Он сооружал кирпичную стенку вокруг цветника и резко повернулся... не слышал, что мы подходим, пока я не заговорил... и в течение минуты я повторял самому себе: Господи, этот хлыщ сейчас меня убьет.

В дверном проеме появилась Люси.

- Стью, вы останетесь на обед?

- Спасибо, но Фрэнни ждет меня. Так что у меня есть только минут пятнадцать.

- Точно?

- В следующий раз, Люси, спасибо.

- О'кей. - Она вернулась на кухню.

- Вы пришли только для того, чтобы спросить о Гарольде? - спросил Ларри.

- Нет, - сказал Стью, принимая решение. - Я пришел спросить, не войдете ли вы в наш временный комитет. Один из нас. Дик Эллис, вынужден отказаться.

- Так вот оно что? - Ларри подошел к окну и посмотрел на пустынную улицу. - А я-то думал, что смогу вернуться к частной жизни.

- Принимать решение вам. Нам нужен один человек. Вас рекомендовали.

- Кто, если не секрет?

- Поспрашивали у людей. Похоже, на Фрэнни вы произвели очень сильное впечатление. Ник Андрос говорил - ну, он, конечно, не говорит, но вы понимаете - с одним из людей, пришедших с вами. Его зовут Джадж Фэррис.

- Джадж дал мне рекомендацию? Здорово. Знаете что, вот кого вам надо включить в комитет. Он даст сто очков вперед самому дьяволу.

- Ник тоже так считает. Но ему семьдесят лет, а возможности нашей медицины довольно-таки ограничены.

- Так этот комитет не такой уж и временный, как можно было бы подумать, так ведь?

Стью улыбнулся и немного расслабился. Он все еще не мог определить, как он относится к Ларри Андервуду, но было совершенно ясно, что у парня есть голова на плечах.

- Нуу-уу, можно сказать и так. Мы хотим добиться, чтобы наш комитет был переизбран в полном составе.

- И желательно без возражений, - сказал Ларри. Взгляд его был дружелюбным, но острым - очень острым. - Могу я принести вам пива?

- Лучше не стоит. Слишком много выпил с Гленом Бэйтменом пару дней назад. Фрэн - терпеливая девушка, но и ее терпению бывает предел. Ну, что скажете, Ларри? Присоединяетесь к нам?

- Наверное... черт возьми, да. Я-то мечтал добраться сюда, пристроить своих людей и переложить ответственность на кого-нибудь другого.

- Сегодня вечером у нас состоится небольшое собрание по поводу митинга восемнадцатого числа. Сможете придти?

- Конечно. Можно взять с собой Люси?

Стью медленно покачал головой.

- Даже не говорите ей об этом. Мы хотим пока подержать информацию в секрете.

Улыбка исчезла с лица Ларри.

- Я не очень-то гожусь для плаща-и-кинжала, Стью. Лучше мне сразу сказать вам об этом. Мне кажется, то, что случилось в июне, случилось потому, что слишком много людей увлекалось этой игрой.

- Ну, а если бы речь шла о военном времени?

- Не понимаю.

- Тот человек, который снился нам. Сомневаюсь, что он просто исчез.

Ларри удивленно задумался.

- Глен говорит, что не понимает, почему никто не обсуждает наши сны, - продолжил Стью. - Возможно, люди все еще оглушены. Все, что они хотят, -это зализать свои раны и похоронить своих мертвецов. Но если Матушка Абагейл здесь, то тогда он должен быть там. Может быть, большинство наших людей и не думают о нем, но я готов прозакладывать душу, что он думает о нас.

- Думаете, он следит за нами? - сказал Ларри тихо. - Подходящая мысль перед обедом. Улучшает аппетит.

- Ларри, я сам ни в чем не уверен. Но Матушка Абагейл говорит, что это не кончится, пока он не одолеет нас, или мы - его.

- Надеюсь, она не говорит об этом на людях. А то эти все убегут в Австралию.

- Я-то думал, что вы не сторонник секретности.

- Да, но это... - Ларри запнулся. Стью дружелюбно улыбался, и Ларри улыбнулся ему в ответ, но довольно кисло. - О'кей. Вам очко. Мы все обсудим и будем держать языки за зубами.

- Прекрасно. Встретимся в семь.

- Непременно.

Они вместе направились к двери.

- Еще раз спасибо Люси за приглашение, - сказал Стью. - Вскоре мы с Фрэнни обязательно его примем.

- О'кей. - Когда Стью уже подошел к двери, Ларри окликнул его.

Стью обернулся и вопросительно посмотрел на Ларри.

- С нами из Мэна пришел мальчик, - медленно произнес Ларри. - Его зовут Лео Роквей. У него есть свои трудности. Мы с Люси заботимся о нем вместе с женщиной по имени Надин Кросс. Надин и сама со странностями, вы знаете об этом?

Стью кивнул. В городе ходили кое-какие слухи о странной сцене, разыгравшейся между Матушкой Абагейл и Надин Кросс, когда Ларри привел свою группу.

- Надин заботилась о Лео одна, пока я с ними не встретился. Лео видит людей насквозь. И не он один. Может быть, всегда существовали такие люди, но после гриппа их стало чуть-чуть больше. И Лео... он не захотел войти в дом Гарольда. Даже на лужайке не пожелал остаться. Это... довольно забавно, не так ли?

- Пожалуй, - согласился Стью.

Мгновение они задумчиво смотрели друг на друга, а потом Стью пошел домой ужинать. Во время еды они с Фрэн почти не разговаривали. Когда она домыла последнюю тарелку, пришли первые участники собрания.

После того, как Стью ушел к Ларри, Фрэнни бросилась наверх в спальню. В углу шкафа лежал ее спальный мешок, с которым она проехала через всю страну. Личные вещи она хранила в небольшой сумке на молнии. Большинство этих вещей уже нашли свое место в их новой квартире, но некоторые по-прежнему лежали в сумке на дне спального мешка. Там же был и ее дневник.

Она вытащила его и задумчиво на него посмотрела. С тех пор как они приехали в Боулдер, она сделала всего лишь восемь или девять записей, да и те были очень короткими. За последние четыре дня она не вписала туда ни слова. Похоже, она совсем забыла о дневнике, хотя и твердо намеревалась вести его, когда они устроятся на новом месте. Для ребенка.

Она листала страницу за страницей, и вдруг одна из них чем-то привлекла ее внимание. Вверху были слова: "занимались любовью дважды", но не на них остановился ее взгляд. В нижней части страницы, рядом с какой-то болтовней о материнском инстинкте, она увидела темный, жирный отпечаток пальца.

Ну, конечно, я ведь целый день ехала на мотоцикле, - пронеслось у нее в голове, - хотя я и умывалась при каждом удобном случае, но руки ведь все равно пачкаются, и...

Она подняла руку, вовсе не удивившись тому, что она дрожит, и приложила свой большой палец к отпечатку. Отпечаток был значительно больше.

Ну, конечно, он больше, - сказала она самой себе. - Когда размажешь грязь, естественно, пятно станет больше. Вот и все, вот и единственная причина этого...

Но отпечаток вовсе не был так уж размазан. Линии и завитки проступали достаточно четко.

И это не был жир или масло, не стоило себя обманывать.

Это был высохший шоколад.

"Шоколадная карамель", - подумала Фрэнни.

Мгновение она даже боялась обернуться, опасаясь, что над своим плечом она увидит ухмылку Гарольда, повисшую в воздухе, как улыбка Чеширского Кота из "Алисы в стране чудес". Его губы раздвинутся, и он торжественно произнесет: "У каждой собаки есть свой день, Фрэнни. У каждой собаки есть свой день."

Но даже если Гарольд тайком прочитал ее дневник, то значит ли это, что он вынашивает планы тайной вендетты против нее, Стью или кого-нибудь еще? Конечно, нет.

"Но Гарольд изменился", - прошептал ее внутренний голос.

- Черт возьми, не так уж сильно он изменился! - выкрикнула она в пустую комнату. Она слегка вздрогнула от звука своего собственного голоса и напряженно рассмеялась. Потом она спустилась вниз и начала готовить ужин. Они будут ужинать раньше из-за собрания... но неожиданно собрание уже не показалось ей таким важным, как раньше.

 

Выдержки из стенограммы собрания Организационного Комитета, состоявшегося 13 августа 1990 года

Собрание было проведено на квартире у Стью Редмана и Фрэнсис Голдсмит. Присутствовали все члены Организационного Комитета, в их числе: Стюарт Редман, Фрэнсис Голдсмит, Ник Андрос, Глен Бэйтмен, Ральф Брентнер, Сюзан Стерн и Ларри Андервуд.

Ведущим собрание был избран Стюарт Редман. Секретарем была избрана Фрэнсис Голдсмит...

Стью Редман продемонстрировал плакат, сочиненный в связи с пищевыми отравлениями Диком Эллисом и Лори Констебл и броско озаглавленный ЕСЛИ ВЫ ЕДИТЕ, ТО ДОЛЖНЫ ЭТО ПРОЧЕСТЬ. Он сказал, что Дик хочет, чтобы плакат был напечатан и расклеен по Боулдеру еще до митинга восемнадцатого августа, так как в городе было уже пятнадцать случаев пищевого отравления, причем два из них - очень серьезные. Комитет единогласно проголосовал за то, чтобы Ральф изготовил тысячу копий плаката Дика и поручил десяти людям расклеить их по всему городу...

Сюзан Стерн сделала сообщение еще об одной проблеме, которую Дик и Лори попросили обсудить на собрании. Оба они считают, что надо создать Похоронный Комитет. По мнению Дика, это должно стать одним из пунктов повестки дня всеобщего Митинга. Все мы знаем, что в Боулдере удивительно мало трупов, если учесть его население до эпидемии, но мы не знаем, что является причиной этого... да она сейчас и не важна. Но так или иначе, в городе остались тысячи тел, и если мы хотим здесь жить, нам надо от них избавиться.

Стью спросил, насколько эта проблема серьезна в настоящий момент, и Сью ответила, что по-настоящему серьезной она станет только к осени, когда сухая, жаркая погода сменится влажной и дождливой.

Ларри внес предложение внести вопрос о создании Похоронного Комитета в повестку митинга 18 августа. Предложение было принято единогласно.

Потом Ральф Брентнер зачитал заявление, подготовленное Ником Андросом. Я привожу его слово в слово.

"Один из самых важных вопросов, стоящих перед нашим комитетом, заключается в том, должны ли мы во всем довериться Матушке Абагейл и рассказывать ей обо всем, что происходит на наших собраниях, как открытых, так и закрытых? Вопрос этот может быть сформулирован и иначе: Должна ли Матушка Абагейл во всем довериться нашему комитету и рассказывать нам обо всем, что происходит на ее встречах с Богом... в особенности на закрытых? Все это может звучать как полная чепуха, но на самом деле это сугубо прагматический вопрос. Нам надо определить место Матушки Абагейл в нашем сообществе, так как наша задача заключается не только в том, чтобы снова встать на ноги. Если бы дело было только в этом, она нам вообще бы не была нужна. Но, как мы все знаем, существует еще и проблема темного человека или, как его называет Глен, Врага. Мое доказательство его существования элементарно, и мне кажется, что большинство жителей Боулдера согласятся с моими доводами: мне снилась Матушка Абагейл, и она существует на самом деле; мне снился темный человек, и, следовательно, он должен существовать, хотя я его никогда не видел. Все здесь любят Матушку Абагейл, да я и сам ее люблю. Но мы далеко не уйдем - собственно говоря, мы вообще не сдвинемся с места, - если она не одобрит наши начинания.

Сегодня я пришел к ней и прямо задал ей вопрос, пойдет ли она вместе с нами. Она сказала, что пойдет, но у нее есть свои условия. Она была очень откровенна. Она сказала, что у нас есть полная свобода в том, что касается руководства "земной жизни" общества - так она выразилась. Уборка улиц, распределение жилья, ремонт электростанции.

Но она ясно заявила, что с ней должны советоваться по всем вопросам, имеющим отношение к темному человеку. Она верит в то, что мы являемся фигурами в шахматной партии между Богом и Сатаной. Главным агентом Сатаны в этой партии является Враг, который называет себя Рэнделлом Флеггом. По причинам, которые лучше знать Ему самому, Бог избрал ее Своим главным представителем. Она верит - и в этом я с ней согласен, - что приближается борьба не на жизнь, а на смерть. Она считает, что эта борьба - и есть самое важное, и она абсолютно непреклонна в том, что мы должны советоваться с ней по всем вопросам, связанным с этой борьбой... и с ним.

Я не хочу вдаваться в религиозную подоплеку всего этого и спорить о том, права она или нет, но совершенно очевидно, что даже если мы отбросим всю подоплеку, перед нами стоит проблема, с которой мы обязаны считаться. В связи с этим у меня есть несколько предложений".

Последовало обсуждение заявления Ника.

Ник внес предложение изъять из рассмотрения комитета всю теологическую, религиозную или сверхъестественную подоплеку проблемы Врага. Оно было принято единогласно.

Тогда Ник предложил, чтобы главной секретной задачей комитета было признано сопротивление силе, известной под именем темного человека. Врага и Рэнделла Флегга. Глен Бэйтмен поддержал предложение, добавив, что время от времени могут появляться и другие задачи - как например, создание Похоронного Комитета, - которые также являются очень важными. Предложение прошло единогласно.

Потом Ник внес свое самое первое предложение о том, что мы должны информировать Матушку Абагейл о всех делах комитета. Принято единогласно. По просьбе Ника комитет перешел к непосредственному обсуждению проблемы темного человека. Ник предложил послать на запад трех добровольцев, чтобы они внедрились в лагерь темного человека и узнали, что там происходит.

Сью Стерн немедленно вызвалась быть добровольцем. После обсуждения Глен вынес предложение запретить всем членам Организационного Комитета, как временного, так и постоянного, который будет избран на митинге, участвовать в качестве добровольцев в выполнении этой задачи. Сью Стерн спросила, в чем причина этого.

Глен: "Мы все уважаем твое искреннее стремление помочь, Сюзан, но мы просто не знаем, вернутся ли те люди, которых мы посылаем, а если да - то когда это произойдет и в каком они будут виде. А пока у нас много работы по приведению в порядок жизни в Боулдере. Если ты уйдешь, нам придется вводить на твое место кого-то нового и посвящать его во все наши дела. По-моему, мы просто не можем позволить себе такой напрасной траты времени".

Сью: "Наверное, ты прав... или по крайней мере благоразумен... но иногда мне приходится удивляться, совпадают ли эти две вещи. Ты говоришь, что мы не можем поспать никого из комитета, потому что мы так чертовски незаменимы. Ну и мы просто... просто..."

Стью: "Прячемся за чужими спинами?"

Сью: "Да, спасибо. Именно это я и хотела сказать. Мы прячемся за чужими спинами, а сами посылаем туда кого-нибудь другого, кто может быть распят на телеграфном столбе, или еще что-нибудь похуже".

Ральф: "Что может быть хуже?"

Сью: "Я не знаю, но если кто и знает, так это Флегг".

Глен: "Но мы теперь политики. Первые политики новой эры. Нам остается только надеяться, что причина, по которой мы подвергаем жизнь других людей опасности, более справедлива, чем те причины, по которым прежние политики делали то же самое".

Стью: "Никогда не думал, что стану политиком".

Ларри: "Добро пожаловать в клуб".

Предложение Глена о том, что никто из членов комитета не может пойти в разведку, было принято единогласно.

После этого началось обсуждение того, каких людей следует посылать в разведку и какие задачи перед ними надо ставить.

Ларри: "У меня есть предложение. Я бы послал Джаджа Фэрриса".

Сью: "Что? Этого старика? Ларри, ты, наверное, спятил".

Ларри: "Он самый проницательный человек из всех, кого я встречал. Кстати, ему всего лишь семьдесят. Рональд Рейган был президентом и в более преклонном возрасте".

Фрэн: "Я бы не сказала, что это очень хорошая рекомендация".

Ларри: "Но он здоров и крепок. И я думаю, темный человек не заподозрит, что мы пошлем шпионить за ним какого-то старичка... а его подозрения мы должны принимать во внимание. Не удивлюсь, если узнаю, что он выставил специальных часовых, которые проверяют приходящих к нему людей на предмет их шпионской принадлежности. И кроме того - я знаю, что это прозвучит грубо, в особенности для Фрэн, - но если мы потеряем его, то нам не придется терять человека, которого ожидают впереди добрых пятьдесят лет жизни".

Фрэн: "Ты прав. Это действительно звучит грубо".

Ларри: "Я могу добавить только то, что Джадж согласится. Он действительно хочет помочь. И я действительно думаю, что он сумеет это сделать".

Глен: "Кто-нибудь еще хочет высказаться по этому поводу?"

Ральф: "Я не знаю этого джентльмена. Но, по-моему, неправильно подвергать человека опасности только потому, что он стар. В конце концов, вспомните, кто нами руководит - старая леди, которой за сто лет".

Сью: "Послушай, Ларри. Что если он проведет темного человека, а потом умрет от сердечного приступа, возвращаясь к нам?"

Стью: "Это может случиться почти с каждым. Или просто несчастный случай. По-моему, Ларри прав. Такого хода Флегг от нас не ждет. Я поддерживаю предложение. Кто за?"

Принято единогласно.

Сью: "Ну, я поддержала твое предложение, Ларри - может быть, ты теперь поддержишь мое".

Ларри: "Да, такова политика. Так кого ты выдвигаешь?"

Сью: "Дайну".

Ральф: "Какую Дайну?"

Сью: "Дайну Джургенс. Она самая мужественная женщина из всех, кого я знаю. Конечно, у нее есть один недостаток: ей еще нет семидесяти, но думаю, если мы объясним ей, в чем дело, она согласится".

Фрэн: "Да - раз уж это действительно необходимо, то она подходит для этого. Я поддерживаю предложение".

Стью: "О'кей, кто за?"

Принято единогласно.

Глен: "Номер третий?"

Ник (Ральф читает): "Если Фрэн не понравилось предложение Ларри, боюсь, мое ей не понравится еще сильнее. Я предлагаю..."

Ральф: "Ник, ты сошел с ума!"

Стью: "Давай, Ральф, читай".

Ральф: "Ну ладно... здесь написано, что он предлагает... Тома Каллена".

Общий хохот.

Стью: "О'кей. Ник берет слово. Он исписал уже кучу бумаги, так что читай, Ральф".

Ник: "Во-первых, я знаю Тома так же хорошо, как Ларри знает Джаджа, а может быть, и лучше. Он любит Матушку Абагейл. Он готов пойти ради нее на все, в том числе и на то, чтобы быть поджаренным на медленном огне. Это действительно так, безо всяких гипербол".

Фрэн: "Ну, Ник, никто же с этим не спорит, но Том..."

Стью: "Помолчи, Фрэн - слово у Ника".

Ник: "Во-вторых, Враг не ожидает, что мы пошлем шпионить за ним умственно отсталого. Ваша единодушная реакция на мое предложение может быть самым лучшим аргументом в его пользу.

В-третьих, я хочу сказать, что хотя у Тома и есть задержка в умственном развитии, он не дурак. Однажды во время урагана он спас мне жизнь, и действовал он гораздо быстрее, чем кто бы то ни было в его ситуации. Том ведет себя как ребенок, но и ребенка можно кое-чему научить. Мы можем научить Тома какой-нибудь очень простой истории. В конце концов, даже если они поймут, откуда он, они могут предположить, что мы просто отослали его, потому что..."

Сью: "Потому что мы не хотели, чтобы он портил нам наследственность -здорово придумано".

Ник: "...потому что он умственно отсталый. Он может даже сказать, что ненавидит тех, кто прогнал его, и хочет вернуться, чтобы отомстить им". Фрэн: "Нет, я просто не могу поверить..."

Стью: "Слово у Ника. Давайте соблюдать очередность".

Фрэн: "Да, извините меня".

Ник: "Кому-то из вас может показаться, что из Тома, потому что он умственно отсталый, будет легче вытрясти его историю, чем у человека с более развитым умом, но..."

Ларри: "Да".

Ник: "...но на самом деле, верно как раз обратное. Если я скажу Тому, что он просто должен придерживаться той истории, которую я ему расскажу, он так и сделает. И никакие пытки не заставят его отказаться от нее".

Сью: "Но если он так сроднится со своей выдуманной историей, то как он поймет, что пора возвращаться?"

Ральф: "Извините меня, мадам, но, похоже, здесь как раз об этом и написано".

Сью: "Ааа".

Ник (читает Ральф): "Мы можем попросить у Стена Ноготни сделать ему внушение в состоянии гипноза. У Стена была небольшая гипнотическая практика на вечеринках. Он попробовал загипнотизировать Тома, и это у него прекрасно получилось. Мы можем внушить ему, например, что он должен вернуться, когда луна будет полной. А когда он вернется, то, погрузив его в глубокий гипноз, мы сможем заставить его вспомнить все, что он видел". Ральф: "Это конец записи".

Сью: "У меня вопрос, Ник. Ты собираешься запрограммировать Тома не выдавать никакой информации о том, что мы делаем?"

Глен: "Ник, позволь я отвечу на этот вопрос, а если ты будешь со мной не согласен, то просто покачай головой. Мне кажется. Тома вообще не надо программировать. Пусть расскажет все, что он о нас знает. Флеггу и так почти все известно о нас".

Ник: "Совершенно верно".

Глен: "Так я поддерживаю предложение Ника. На мой взгляд, проигрывать нам нечего - мы можем только выиграть. Это очень смелая и оригинальная идея".

Фрэн: "Ты говоришь, что проигрывать нам нечего, Глен. Ну, а как же сам Том? А как же наши собственные души? Как ты можешь быть таким хладнокровным? И Ник, гипнотизировать его, чтобы он вел себя, как... как курица, которой голову засунули в мешок? Как тебе не стыдно! А я-то думала, что он твой друг!"

Стью: "Фрэн..."

Фрэн: "Нет уж, я скажу. Неужели вы действительно хотите превратить этого милого мальчика в смертника? Неужели вы не понимаете, что мы начинаем все старое дерьмо сначала? Что мы будем делать, если они убьют его, Ник? Что мы будем делать, если они убьют их всех? Выращивать новые вирусы? Улучшенную версию Капитана Шустрика?"

Наступила пауза, во время которой Ник писал ответ.

Ник (читает Ральф): "То, что сказала Фрэн, на меня очень глубоко подействовало, но я по-прежнему настаиваю на этой кандидатуре. Я не чувствую никакой радости по поводу того, что мы пошлем Тома туда, где он может быть подвергнут пыткам и убит. Но я хочу указать на то, что он сделает это ради Матушки Абагейл и ее идей, а не ради нас. Я уверен в том, что мы должны использовать все находящиеся в нашем распоряжении средства, чтобы предотвратить угрозу с запада. Он распинает людей. Я знаю это из моих снов. Я знаю и то, что некоторым из вас также снился этот сон. Он снился и самой Матушке Абагейл. И я знаю, что Флегг -это зло. Если кто и разработает новую разновидность Капитана Шустрика, так это он - чтобы применить ее против нас. Мы должны остановить его, пока это еще в наших силах".

Фрэн: "Все это правда, Ник. С этим я не могу спорить. Я знаю, что он несет с собой зло. Но мы пытаемся остановить его с помощью его же средств. Я буду голосовать против. Если уж нам придется посылать людей на запад, то давайте по крайней мере посылать тех, кто понимает, на что идет".

Стью: "Кто-нибудь еще хочет высказаться?"

Глен: "Давайте голосовать, Стью".

Стью: "Хорошо, пойдем по кругу. Я голосую за".

Фрэн: "Против".

Стью: "Глен?"

Глен: "За".

Стью: "Сью?"

Сью: "Против".

Стью: "Ник?"

Ник: "За".

Стью: "Ральф?"

Ральф: "Ну, мне эта идея не особенно нравится, но раз Ник ее поддерживает, то я голосую "за".

Стью: "Ларри?"

Ларри: "За".

Стью: "Предложение принимается пятью голосами против двух".

Фрэн: "Стью?"

Стью: "Да?"

Фрэн: "Я хочу переголосовать. Раз уж мы действительно пошлем Тома туда, то лучше сделать это всем вместе. Извини, что я подняла такой переполох, Ник. Фрэнни голосует "за".

Сью: "Тогда я тоже. Единым фронтом".

Стью: "Повторное голосование единогласно. Вот платок, Фрэн. И я хочу, чтобы в стенограмме было зафиксировано, что я люблю тебя".

Ларри: "На этой ноте нам следует разойтись".

Сью: "Поддерживаю".

Принято единогласно.

- Ты идешь спать, Стью?

- Да. Уже поздно?

- Почти полночь.

Стью вошел в комнату с балкона. На нем были надеты одни белые шорты. Фрэнни в очередной раз удивилась уверенной глубине того чувства, которое она к нему испытывала.

- Думаешь о собрании?

- Да, думал. - Он налил себе стакан воды из графина на ночном столике и сморщился от пресного, кипяченого привкуса. - Ты права, Фрэнни. Это грязное дело - посылать шпионов. Единственная неувязка в том, что Ник тоже прав. Что делать в такой ситуации?

- Проголосовать, как велит тебе совесть, и спать спокойно.

Она протянула руку к керосиновой лампе.

- Гасить свет?

- Да. Она погасила лампу, и он скользнул рядом с ней под одеяло. -Спокойной ночи, Фрэнни, - сказал он. - Я люблю тебя.

Она лежала, глядя в потолок. Она уже примирилась с их решением насчет Тома Каллена... но грязный шоколадный отпечаток никак не шел у нее из головы.

У КАЖДОЙ СОБАКИ ЕСТЬ СВОЙ ДЕНЬ, ФРЭН.

Может быть, надо сказать Стью прямо сейчас, - подумала она. Но ведь это ее трудности. Она просто должна подождать... понаблюдать... и посмотреть, не случиться ли чего.

Заснула она не скоро.

 

* * *

 

Глава 49

Рано утром матушка Абагейл лежала в постели без сна. Она пыталась молиться.

Она поднялась, не зажигая лампу, и встала на колени в своей белой хлопчатобумажной ночной рубашке. Она прижалась лбом к Библии, которая была открыта на Деяниях Апостолов. Обращение непреклонного старого Савла на Дамасской дороге. Он был ослеплен светом, и пелена спала с его глаз. Деяния Апостолов были последней книгой в Библии, в которой доктрина подкреплялась чудесами, а что такое чудо, как не рука Бога в действии?

И ее глаза были закрыты пеленой. Суждено ли этой пелене когда-нибудь упасть?

- Укажи на мой грех. Господь. Я пребываю в неведении. Я знаю, что не обратила внимания на что-то, что должна была увидеть. Я не могу спать, не могу испражняться, и я не ощущаю Тебя, мой Господь. Я чувствую себя так, словно молюсь по испорченному телефону, а сейчас неподходящее время для таких чувств. Чем я оскорбила Тебя? Я слушаю, Господи. Я внимаю голосу моего сердца.

И она действительно слушала. Она закрыла глаза ладонями, склонилась еще ниже и попыталась очистить свое сознание. Но там все было темно. "Прошу Тебя, господи, прошу Тебя..."

Но перед ее внутренним взором возникала лишь одинокая грязная дорога в море кукурузы. На ней была женщина с торбой, в которой лежали только что убитые куры. Появились ласки. Они бросались вперед и вцеплялись зубами в мешок. Они чувствовали запах крови, старой крови греха и свежей крови жертвы. Она слышала, как старая женщина возносит свои молитвы Господу, но голос ее был слабым и жалким, капризный голос, который не молил смиренно о том, чтобы исполнилась воля Бога, какое бы ей ни было отведено место в его планах, а требовал, чтобы Бог спас ее и она смогла бы закончить работу... свою работу... словно она знала, чего хочет Бог, и могла требовать подчинения Его воли своей. Ласки становились все смелей и смелей. В торбе появились большие дыры. А когда они съедят кур, им этого покажется мало, и они примутся за нее. Да. Так они и сделают...

А потом ласки разбежались в разные стороны, не доев свою добычу, и она подумала, в ликовании: "Бог все-таки спас меня! Да возвеличится Имя Его! Бог спас свою преданную и верную слугу."

"Не Бог, старуха. Я."

Она обернулась, и на обочине, выйдя из кукурузы, словно серебристое привидение, стоял огромный горный волк, и челюсти его раскрылись в сардонической ухмылке, а глаза его горели. Вокруг его толстой шеи был побитый серебристый воротник, и с него свисал маленький кусочек черного янтаря... а в центре его была крошечная красная щель, похожая на глаз. Или на ключ.

"Я приду за тобой, Матушка. Не сейчас, но очень скоро. Мы затравим вас, как собаки травят оленей. Я - все, что ты обо мне думаешь, но я больше этого. Я волшебник. Я человек, который разговаривает с будущим. Твои люди знают меня лучше, чем ты, Матушка. Они называют меня Джоном Завоевателем."

"Уходи! Оставь меня во имя Всемогущего Господа!"

Но как она была испугана! Не за людей, окружавших ее, которых во сне символизировали куры в торбе, но за саму себя. Она боялась за свою душу. "Твой Бог не имеет надо мной никакой силы, Матушка. Он слишком слаб." "Нет! Неправда! Моя сила равна силе десяти человек. Я поднимусь на крыльях, как орлы..."

Но волк усмехнулся и подошел ближе. Она вздрогнула, ощутив его тяжелое дыхание. Страх ее достиг максимальной степени. И волк, по-прежнему усмехаясь, начал говорить двумя голосами, спрашивая, а потом отвечая самому себе.

"Кто добыл воду из скалы, когда мы мучились жаждой?"

"Я", - ответил волк тоненьким наглым голоском.

"Кто спас нас, когда мы потеряли мужество?" - спросил усмехающийся волк, пасть которого была теперь от нее на расстоянии всего лишь нескольких дюймов.

"Я", - проскулил волк, подбираясь еще ближе.

"Так пади ниц и восхвали мое имя, я принес воду в пустыню, восхвали мое имя, я верный и преданный слуга, который приносит воду в пустыню, и мое имя - это также и имя моего Повелителя..."

Пасть волка раскрылась, чтобы поглотить ее.

- ...мое имя, - пробормотала она. - Восхвали мое имя, вознеси хвалу Богу, источнику благодати, вознесите хвалу Ему вы, создания, живущие на земле...

Она подняла голову и оглядела комнату. Ее Библия упала на пол. В окне, обращенном на восток, занималась заря.

- О, Господи! - закричала она громким, дрожащим голосом.

"Кто добыл воду из скалы, когда мы мучились жаждой?"

Господи, так вот почему пелена застилала ее глаза и мешала ей видеть то, что она должна была видеть?

Горькие слезы полились у нее из глаз. С трудом она поднялась с пола и подошла к окну. Артрит вонзал тупые иглы в суставы ее ног.

Она посмотрела в окно. Теперь она знала, что ей надо делать. Она вернулась к шкафу и сняла через голову свою ночную рубашку. Рубашка упала на пол. Теперь она стояла обнаженной, и тело ее было таким морщинистым, словно оно было руслом реки времени.

- Да исполнится воля Твоя, - сказала она и начала одеваться.

Через час она медленно шла по Мэплтон Авеню в направлении лесных зарослей и узких ущелий за пределами города.

Стью был на электростанции вместе с Ником, когда ворвался Глен.

- Матушка Абагейл, - сказал он без всяких предисловий, - Она ушла.

Ник метнул в него острый взгляд.

- Что ты такое говоришь? - спросил Стью, отводя его от группы людей, наматывавших медную проволоку на неисправные генераторы.

Глен кивнул. Он проехал пять миль на велосипеде и до сих пор не мог перевести дух.

- Я пришел ей рассказать о вчерашнем собрании. Я хотел, чтобы она узнала насчет Тома, потому что я как-то засомневался в этой идее... наверное, на меня подействовали слова Фрэнни. Я хотел сделать это пораньше, потому что Ральф сказал, что сегодня приходят еще две группы, а вы ведь знаете, что она любит принимать новоприбывших. Я пришел около половины девятого. ОНА НЕ ОТВЕТИЛА НА СТУК, И Я ВОШЕЛ.

Я подумал, что если она спит, то я просто уйду... но я хотел убедиться, что она не... не умерла или что-нибудь в этом роде... ведь ей столько лет.

Ник ни разу не оторвал глаз от губ Глена.

- Но ее там вообще не оказалось. А это я нашел у нее на подушке. - Он протянул им листок бумаги. Крупным, дрожащим почерком там было написано:

"Мне надо на какое-то время уйти. Я согрешила и возомнила, что знаю волю Бога. Моим грехом была ГОРДОСТЬ, и Он хочет, чтобы я опять обратилась к Нему.

Скоро я снова буду с вами, если будет на то Божья воля. Эбби Фримантл."

- Что же нам теперь делать? - спросил Стью. - Как ты думаешь, Ник?

Ник взял записку и перечитал ее. Потом он отдал ее Глену. Выражение боли исчезло с его лица, осталась только грусть.

- По-моему, нам надо перенести общий митинг на сегодняшний вечер, -сказал Глен.

Ник покачал головой. Он достал свой блокнот, что-то написал на страничке, вырвал ее и вручил Глену. Стью прочитал записку, заглянув Глену через плечо.

- Человек предполагает. Бог располагает. Матушке Абагейл нравилось это выражение, она часто его повторяла. Глен, ты сам говорил, что она руководствуется в своей жизни иными принципами, чем мы. Что делать? Она ушла. Мы не можем этого изменить.

- Но ведь поднимется волнение... - начал Стью.

- Конечно, поднимется волнение, - сказал Глен. - Ник, не стоит ли нам по крайней мере устроить заседание комитета и обсудить проблему?

Ник нацарапал: "С какой целью? Зачем устраивать собрание, которое ничего не сможет решить?"

- Ну, мы можем организовать поисковый отряд. Она не могла уйти далеко.

Ник два раза обвел в кружок фразу: "Человек предполагает, а Бог располагает". Ниже он написал: "Если вы найдете ее, то как вы собираетесь привести ее сюда? В цепях?"

- Конечно, нет! - воскликнул Стью. - Но мы не можем просто так бросить ее на произвол судьбы, Ник! У нее появилась какая-то вздорная идея, что она обидела Бога. Что, если она решит пойти в какие-нибудь проклятые заросли, как какой-то парень из Ветхого Завета?

Ник написал: "Я почти уверен в том, что именно это она и сделала".

- Ну так пойдем за ней!

Глен положил руку Стью на плечо.

- Погоди минутку, Восточный Техас. Давай-ка рассмотрим подоплеку этого дела.

- К черту эту подоплеку! Я не вижу никакой подоплеки в том, чтобы позволить старой женщине бродить черт знает где день и ночь, пока она не умрет от солнечного удара или переохлаждения!

- Она не обычная старая женщина. Она - Матушка Абагейл, и здесь она выступает в роли местного Папы Римского. Если Папа решит отправиться в Иерусалим, разве правоверный католик станет отговаривать его?

- Черт возьми, но ты же понимаешь, что это не одно и то же!

- Нет, это как раз одно и то же. Во всяком случае, так считают жители Свободной Зоны. Стью, готов ли ты ответственно утверждать, что Бог и в самом деле не велел ей уйти в леса?

- Не-ееет... Но...

Все это время Ник что-то писал, а теперь он протянул листок Стью. "Стью, это ничего не меняет, разве что пострадает боевой дух Свободной Зоны. Да и в этом я не уверен. Люди не станут разбегаться, только потому что она ушла. Но это означает, что нам не придется немедленно посвящать ее в наши планы. Может быть, это и к лучшему".

- Я схожу с ума, - сказал Стью. - Иногда мы говорим о ней, как о препятствии, которое надо преодолеть, как будто она - это затор на дороге, А иногда ты говоришь о ней так, словно она Папа Римский и не может ни в чем ошибиться, даже если захочет. Но я люблю ее. Чего ты хочешь, Ники? Чтобы кто-нибудь споткнулся о ее труп этой осенью в одном из ущелий к западу от города? Хочешь оставить ее там, чтобы из нее получилась... священная пища для ворон?

- Стью, - мягко сказал Глен. - Ведь она сама решила уйти.

- Черт возьми, какая чепуха, - сказал Стью.

К полудню новость об исчезновении Матушки Абагейл распространилась. Как Ник и предсказывал, общим чувством оказалось скорбное смирение, а не тревога. Люди решили, что она ушла, чтобы молиться о Божьем наставлении, которое поможет всем выбрать правильный путь на общем митинге восемнадцатого августа.

- Не хочу богохульствовать, называя ее Богом, - сказал Глен во время скромного ленча в парке, - но она является чем-то вроде Его доверенного представителя.

Вы можете определить силу общественной веры, пронаблюдав, насколько эта вера ослабевает, когда исчезает ее эмпирический объект.

- Повтори-ка еще раз.

- Когда Моисей разбил золотого тельца, евреи перестали ему поклоняться. Но Христос удалился позавтракать уже на две тысячи лет, а люди не только верят в Его учение - они живут и умирают, не сомневаясь в том, что в конце концов Он придет. Вот именно так Свободная Зона и относится к Матушке Абагейл. Эти люди абсолютно уверены, что она вернется. Ты с ними разговаривал?

- Да, - сказал Стью. - Не могу в это поверить. Старая женщина разгуливает неизвестно где, а все думают о том, успеет ли она произнести Десять Заповедей на каменных табличках к общему митингу.

- Может быть, и успеет, - сказал Глен угрюмо. - Так или иначе, так думают далеко не все. Ральф Брентнер, например, вырывает свои волосы с корнем.

- Молодец Ральф. - Он пристально посмотрел на Глена. - Ну а ты, лысый? Ты-то сам что думаешь?

- Прошу тебя не называть меня так. Это не вполне достойно. Но я скажу тебе... это немного забавно, но Старина Восточный Техас оказался куда более невосприимчивым к Божьим чарам, которыми она околдовала все общество, чем агностик-социолог. Я думаю, она вернется. Что думает Фрэнни? - Не знаю. Я вообще не видел ее сегодня утром. Наверное, ест кузнечиков с медом вместе с Матушкой Абагейл. Господи, Глен, я так надеюсь, что с нашей старой леди все в порядке.

Фрэн даже не знала, что Матушка Абагейл ушла. Утро она провела в библиотеке, читая литературу по садоводству. И она оказалась не единственным читателем. Она заметила еще двух-трех человек с книгами по фермерству, очкастого молодого человека, сосредоточенно изучавшего книгу "Семь независимых источников энергии для вашего дома", и хорошенькую светловолосую девушку лет четырнадцати с потрепанной книжкой в бумажной обложке под названием "Шестьсот простых рецептов".

Она ушла из библиотеки около полудня и отправилась домой по Уолнат Стрит. По дороге она встретила Ширли Хэммет, женщину, которая путешествовала вместе с Дайной, Сюзан и Патти Крюгер. С тех пор Ширли стало значительно лучше. Теперь она выглядела как проворная и симпатичная городская кумушка.

Она остановилась, чтобы поздороваться с Фрэн.

- Как вы думаете, когда она вернется? Я у всех спрашиваю. Если бы в городе была газета, я бы написала туда письмо с просьбой провести опрос населения. Что-нибудь вроде: "Что вы думаете о позиции сенатора Бангхоула по поводу истощения запасов нефти?" Понимаете?

- Кто вернется?

- Матушка Абагейл, разумеется. Да вы что, девушка, с луны свалились? - В чем, собственно, дело? - спросила Фрэнни с тревогой. - Что случилось?

- Вот так и все. Никто ничего толком не знает. - И Ширли рассказала Фрэн о том, что происходило в городе, пока она была в библиотеке.

- Просто взяла и... ушла? - спросила Фрэнни, нахмурившись.

- Да. Разумеется, она вернется, - добавила Ширли конфиденциальным тоном. - Так написано в записке.

- Если будет на то Божья воля?

- Это просто способ выражаться, я уверена, - сказала Ширли и посмотрела на Фрэн с некоторым холодком.

- Ну... я надеюсь. Спасибо, что рассказали мне, Ширли. У вас еще бывают головные боли?

- Нет, все прошло. Я буду голосовать за вас, Фрэн.

- Гмммм? - Мысли ее унеслись далеко, и на мгновение она не могла сообразить, что Ширли имеет в виду.

- На выборах в постоянный комитет!

- Аа. Хорошо, спасибо. Я пока не вполне уверена, что действительно хочу этим заниматься.

- Вы прекрасно справитесь. Вместе с Сюзи. Но мне надо идти, Фрэн. Счастливо.

Они разошлись в разные стороны. Фрэн поспешила домой, желая выяснить, нет ли у Стью какой-нибудь дополнительной информации. Но когда она вернулась домой, там никого не оказалось. Она опоздала минут на пятнадцать. Записка под сахарницей сообщала: "Вернусь к девяти тридцати. Я с Ральфом и Гарольдом. Ни о чем не беспокойся, Стью".

Ральф и Гарольд? - подумала она и ощутила внезапный укол ужаса, никак не связанный с исчезновением Матушки Абагейл. Но чего мне бояться за Стью? Господи, если Гарольд попытается сделать что-то... ну, что-то не совсем обычное... Стью разорвет его на части. Если только... если только Гарольд не подкрадется сзади и...

"Вернусь к девяти тридцати".

Господи, как долго ждать.

Она постояла на кухне еще несколько секунд, хмурясь на свой рюкзак, который она положила на кухонный стол.

"Я с Ральфом и Гарольдом".

Стало быть, маленький домик Гарольда на Арапахоу будет абсолютно пуст до девяти тридцати вечера. Если, конечно, они не там, а если они будут там, то она сможет удовлетворить свое любопытство. Она доедет туда на велосипеде в считанные минуты. Если там никого не окажется, то она может найти там что-нибудь, что даст ей наконец возможность расслабиться... или... но она не позволит себе думать об этом.

"Расслабиться? - переспросил внутренний голос. - Или окончательно свихнуться? Предположим, ты найдешь там что-то необычное? И что тогда? Что ты будешь делать с этим?"

Она не знала.

"Ни о чем не беспокойся, Стью".

Но она беспокоилась, и причиной этого был отпечаток пальца в ее дневнике. Потому что человек, который способен стащить твой дневник и тайком выведать твои мысли, - это человек, у которого нет принципов и правил. Такой человек может подкрасться сзади к тому, кого ненавидит, и столкнуть его с высоты. Или взять в руки камень. Или нож. Или револьвер. "Ни о чем не беспокойся, Стью".

"Но если Гарольд сделает что-нибудь подобное, то он ведь не сможет вернуться в Боулдер. Что он тогда будет делать?"

Но Фрэн знала ответ на этот вопрос. Она еще не знала, совпадает ли реальный Гарольд с тем человеком, которого она себе вообразила, но в глубине души она знала, что для таких людей сейчас появилось прибежище. Она надела на спину рюкзак и вышла за дверь. Через три минуты она уже ехала на велосипеде по Бродвею в сторону Арапахоу. По дороге она думала: "Они сидят в гостиной Гарольда, пьют кофе и разговаривают о Матушке Абагейл. И асе чувствуют себя прекрасно. Просто прекрасно."

Но маленький дом Гарольда был темен, пуст... и заперт.

Уже само по себе для Боулдера это было необъяснимой странностью. В старые времена люди запирали двери, когда уходили, чтобы не украли их телевизоры, стерео, драгоценности. Но теперь стерео и телевизоры были повсюду, и много же с них толку было без электроэнергии, а что касается драгоценностей, то можно отправиться в Денвер и привезти с собой целый мешок.

"Почему ты запер дверь, Гарольд, когда все вокруг стало бесплатным? Потому что никто так не боится кражи, как сам вор? Так?"

Она не была профессиональным взломщиком и уже смирилась с тем, что надо уезжать, когда ей пришла в голову мысль попробовать подвальные окна. Первое же из них неохотно распахнулось, пропуская ее в подвал.

Фрэн огляделась, но вокруг все было спокойно. Никто, кроме Гарольда, пока не поселился в таком отдаленном районе. И это тоже было странно. Гарольд мог улыбаться, пока лицо его не треснет надвое, похлопывать людей по плечу и проводить время в компании, он готов был с радостью предложить помощь, когда о ней просили, а иногда и безо всякой просьбы, он мог внушить людям симпатию к себе - и действительно, жители Боулдера были о нем очень высокого мнения. Но где он поселился? Это свидетельствовало о существовании несколько иного аспекта взглядов Гарольда на общество и свое место в нем... возможно. А возможно, он просто любил тишину и покой.

Она влезла в окно, запачкав блузку, и спрыгнула на пол. Теперь подвальное окно располагалось на уровне ее глаз. Гимнастом она была таким же, как и взломщиком, и чтобы вылезти отсюда, ей придется что-нибудь пододвинуть к окну.

Фрэн огляделась. Подвал был оборудован под игровую комнату. Повсюду валялись игрушки, а стены были увешаны плакатами. На самом большом из них был изображен Джордж Буш, выходящий из церкви в Гарлеме со вскинутыми вверх руками и широкой улыбкой на лице.

Фрэнни поднялась по лестнице и вошла в кухню. Здесь ничто не привлекло ее внимание, и она отправилась в гостиную. В гостиной было темно, настолько темно, что она почувствовала тревогу. Гарольд не только запирал двери, но и задергивал шторы. К чему задергивать шторы в городе, в котором это служит признаком того, что в доме никто нет, кроме трупов? Гостиная, как и кухня, была аккуратно прибрана, но мебель выглядела тяжеловесной и не совсем новой. Лучшим местом в этой комнате был камин с таким широким кирпичным барьером, что на нем можно было сидеть. Она и присела на него, задумчиво оглядываясь вокруг. Когда она усаживалась, под ней шевельнулся расшатавшийся кирпич, и она уже собиралась было встать и посмотреть, что там такое, когда кто-то постучал в дверь.

Страх опустился на нее, как облако пуха. Она замерла на месте и затаила дыхание.

Снова раздался стук, на этот раз погромче.

"Господи, - подумала она. - Спасибо хоть шторы опущены."

Вслед за этой мыслью сердце ей сжала холодная уверенность в том, что она оставила велосипед где-нибудь на виду перед домом. Так ли это? Она не могла вспомнить.

Стук раздался еще раз, и женский голос спросил:

- Есть кто-нибудь дома?

Фрэн сидела, не шевелясь. Она неожиданно вспомнила, что оставила велосипед за домом, под бельевой веревкой. От фасада его не было видно. Но если посетитель пожелает попробовать заднюю дверь...

С неописуемым облегчением Фрэн услышала, как шаги удалятся по цементной дорожке.

Повинуясь бессознательному импульсу, Фрэн бесшумно выбежала в прихожую и выглянула на улицу в узкую щелочку между рамой и краем шторы. Она увидела женщину с длинными темными волосами, в которых попадались абсолютно белые пряди. Женщина села на небольшой мотороллер, припаркованный у обочины. Заведя мотор, она откинула волосы назад и заколола их.

"Это Надин Кросс - женщина, которая пришла с Ларри Андервудом. Знает ли она Гарольда?"

Надин тронулась и вскоре скрылась из виду. Фрэн издала громкий вздох облегчения. Через пять минут, слишком перенервничавшая для того, чтобы продолжать поиски, Фрэн уже вылезала из окна. Ей удалось отпихнуть стул достаточно далеко, чтобы нельзя было заподозрить, что кто-то с его помощью вылезал в окно. Стул, правда, стоял теперь немного в стороне от своей прежней позиции, но люди редко обращают внимание на такие вещи... да и не похоже на то, что Гарольд часто пользуется подвалом.

Она закрыла окно и пошла за велосипедом. Через пятнадцать минут она уже была у себя дома.

Дома никого не оказалось.

Она открыла свой дневник, посмотрела на шоколадный отпечаток пальца и подумала о том, куда мог исчезнуть Стью.

"Стью, пожалуйста, приходи. Ты нужен мне."

После ленча Стью расстался с Гленом и вернулся домой. Он сидел в гостиной и думал о том, куда могла уйти Матушка Абагейл, когда в дверь постучали.

- Стью? - позвал Ральф Брентнер. - Эй, Стью, привет, ты дома?

С Ральфом был Гарольд Лаудер. Его улыбка сегодня потускнела, но не исчезла окончательно. Он выглядел как веселый посетитель похорон, старающийся сохранять серьезный вид.

Ральф, очень обеспокоенный исчезновением Матушки Абагейл, встретил Гарольда полчаса назад. Гарольд возвращался домой после того, как помогал таскать воду из боулдеровского ручья. Ральфу Гарольд нравился, так как он всегда был готов послушать чужие жалобы и посочувствовать им... и никогда не требовал ничего взамен. Ральф рассказал ему о том, как исчезла Матушка Абагейл, и о том, как он боится, что у нее может случиться сердечный приступ, или она сломает одну из своих хрупких костей, или умрет от солнечного удара или переохлаждения, если ее не найти до ночи.

- А ты ведь знаешь, что почти каждый вечер идет дождь, - закончил Ральф, уже когда Стью наливал им кофе. - Если она промокнет, она наверняка простудится. А что потом? Воспаление легких, наверное.

- Но что мы-то можем сделать? - спросил у них Стью. - Мы не можем заставить ее вернуться, если она не хочет.

- Нет, - уступил Ральф. - Но у Гарольда есть одна великолепная идея. Стью перевел глаза на Гарольда.

- Как твои дела, Гарольд? - спросил он.

- Прекрасно. А ты?

- Прекрасно.

- А Фрэн? Ты заботишься о ней?

- Делаю все, что могу. Так в чем же твоя идея?

- Ну, смотри. Я понимаю точку зрения Ника. И Глена тоже. Они считают, что Свободная Зона смотрит на Матушку Абагейл как на религиозный символ.

- Что ты имеешь ввиду под религиозным символом?

- Я бы назвал ее земным воплощением заключенного с Богом завета, -сказал Гарольд, и глаза его слегка затуманились. - Как священные коровы в Индии.

- Да, точно, - сказал Стью. - Эти коровы... им ведь разрешают ходить по улицам и устраивать автомобильные пробки, так? Они могут заходить в магазины, а могут и вообще уйти из города.

- Да, - подтвердил Гарольд. - Но большинство коров больны, Стью. Они всегда находятся на грани голода. Некоторые больны туберкулезом. И все потому, что они являются религиозным символом. Люди уверены в том, что Бог о них позаботится, совсем как жители Боулдера уверены в том, что Он позаботится о Матушке Абагейл. Но у меня есть свои сомнения по поводу Бога, который считает, что бедной бессловесной корове можно позволить бродить черт знает где, мучаясь от боли.

Лицо Ральфа на мгновение потемнело, и Стью понял угадал его чувства. Стью и сам почувствовал то же самое, и это позволило ему понять, что значит для него Матушка Абагейл. Он почувствовал, что Гарольд был очень близок к богохульству.

- Но как бы то ни было, - сказал Гарольд резко, оставляя тему индийских священных коров, - мы не можем изменить мнение людей о Матушке Абагейл.

- Не можем и не хотим, - быстро добавил Ральф.

- Правильно! - воскликнул Гарольд. - В конце концов, именно она нас объединила, и не только с помощью радиопередатчика. Моя идея заключается в том, что мы сядем на свои верные мотоциклы и прочешем местность к западу от Боулдера. Если мы не будем слишком удаляться друг от друга, то мы сможем поддерживать связь с помощью радиотелефонов.

Стью кивал. Именно это ему и хотелось сделать весь день. Независимо от священных коров и Бога, было просто неправильно оставлять ее одну. Это не имеет никакого отношения к религии - это просто бездушная черствость.

- А если мы найдем ее, - сказал Гарольд, - мы сможем спросить, не нужно ли ей чего-нибудь.

- Например, чтобы мы подвезли ее до города, - вставил Ральф.

- В крайнем случае, мы разобьем над ней шатер, - сказал Гарольд.

- О'кей, - сказал Стью. - Я думаю, что это чертовски хорошая идея, Гарольд. Позволь только, я оставлю записку для Фрэн.

Но пока он писал записку, у него возникло непреодолимое желание обернуться и посмотреть через плечо на Гарольда, чтобы увидеть, чем занят Гарольд, когда Стью на него не смотрит, и какое выражение застыло в его глазах.

Гарольд вызвался обследовать извивающийся участок дороги между Боулдером и Недерландом, так как именно здесь, по его расчетам, вероятность наткнуться на Матушку Абагейл была меньше всего. Даже он, пожалуй, не смог бы дойти от Боулдера до Недерланда за один день, а что уж говорить об этой старой чокнутой дуре. Но у него появилась возможность прокатиться и кое о чем подумать.

Теперь, без четверти семь, по пути обратно он решил немного отдохнуть. Радиотелефон, который он повесил на руль "Хонды", слабо потрескивал голосом Ральфа Брентнера. Радиус действия телефонов был не очень велик, а Ральф был где-то на Флэгстаффе.

Потом в телефоне послышался голос Стью. Он звучал громче и ближе. Стью был в парке Чатакуа, всего лишь в четырех милях от местоположения Гарольда.

- Повтори еще раз, Ральф.

Снова раздался голос Ральфа. Похоже, Ральф орал изо всех сил. Может быть, у него случится удар. Прекрасное событие, чтобы закончить день.

- Здесь ее нет. Прежде чем стемнеет, я спускаюсь! Перехожу на прием. - Гарольд! - раздался голос Стью. - Вызываю Гарольда Лаудера! Ты слышишь, Гарольд?

Гарольд поднялся, подошел к мотоциклу, нажал на телефоне переговорную кнопку и произнес приятным голосом, в котором сквозила необходимая нота обескураженности:

- Я здесь. Я спускался с дороги. Думал, что кто-то лежит в канаве. Но это просто старая куртка. Перехожу на прием.

- О'кей. Почему бы тебе не приехать в Чатакуа, Гарольд? Подождем вместе Ральфа.

Любишь раздавать приказы, жополиз? У меня есть, что тебе ответить. Есть.

- Гарольд, ты слышишь?

- Да, извини, Стью. Я просто витал в облаках. Я могу быть там через пятнадцать минут.

- Ты слышишь нас, Ральф? - завопил Стью так, что Гарольд вздрогнул.

- Оставайся в парке Чатакуа, - голос Ральфа пробивался сквозь густые помехи. - Я еду туда. Отбой.

- Я тоже еду, - сказал Гарольд. - Отбой.

Он выключил радиотелефон, сложил антенну и снова повесил его на руль. На секунду он застыл на "Хонде", не заводя двигатель. На нем была армейская куртка. Теплая подкладка не помешает, когда едешь на мотоцикле на высоте шести тысяч футов, даже если дело происходит в августе. Но куртка служила и для другой цели. В ней было много карманов на молниях, и в одном из них лежал "Смит-Вессон"-.38. Гарольд достал револьвер и повертел его в руках. Револьвер был заряжен.

Сегодня?

А почему бы и нет?

Он затеял эту поездку потому, что у него мог возникнуть шанс остаться со Стью наедине на достаточно долгий срок. Похоже, такой шанс ему представился. Но у поездки была и еще одна цель.

Он не собирался доезжать до Недерланда, жалкого, маленького городишки, примостившегося рядом с Боулдером и известного только тем, что якобы там однажды останавливалась Патти Херст. Но по мере того, как он ехал все дальше и дальше, что-то изменилось.

Если положить магнит на один конец стола, а кусок металла - на другой, то ничего не произойдет. Но если слегка подталкивать кусок металла к магниту, то в один прекрасный момент он станет продвигаться вперед немного дальше, чем можно было бы ожидать, исходя из силы толчка. Подтолкните его еще пару раз, и равновесие между силой трения и силой притяжения магнита нарушится.

Кошмарный, зачаровывающий процесс.

По пути в Недерланд, на запад, Гарольд почувствовал, как точно такой же процесс начинается в нем самом.

Было без десяти семь. К половине восьмого он сможет прикончить их обоих. Фрэн не поднимет тревогу до десяти тридцати, а к тому времени он будет уже далеко. Но всего этого не случиться, если он будет сидеть без движения и терять время.

"Хонда" завелась со второй попытки. Хороший мотоцикл. Гарольд усмехнулся. Гарольд излучал радостное веселье. Он поехал по направлению к парку Чатакуа.

Сумерки уже начались сгущаться, когда Стью услышал, как мопед Гарольда въехал в парк. Через мгновение он увидел, как передняя фара "Хонды" замелькала между деревьями. Потом он увидел одетую в шлем голову Гарольда, которая поворачивалась туда-сюда, высматривая его.

Стью замахал руками и закричал. Гарольд увидел его, помахал в ответ и перешел на вторую передачу.

После сегодняшнего дня Стью стал думать о Гарольде значительно лучше... лучше, чем когда-либо. Идея Гарольда была великолепной, пусть даже она и не принесла результатов. И Гарольд настоял на том, что будет искать по дороге на Недерланд... холодновато, должно быть, там, даже несмотря на теплую куртку. Когда Гарольд подъехал, Стью заметил, что вечная улыбка Гарольда стала теперь больше похожа на гримасу. Лицо его было напряженным и слишком бледным. Разочарован, что затея не удалась, -подумал Стью. Он почувствовал внезапный укол стыда за то, что они с Фрэнни всегда считали, будто постоянная улыбка Гарольда и его слишком дружелюбное обращение с людьми - всего лишь нечто вроде камуфляжа. Задумывались ли они когда-нибудь о том, что парень просто пытается начать жизнь с чистой страницы, и у него просто не все пока получается?

- Совсем ничего? - спросил он Гарольда, поднимаясь с камня.

- Ничего, - сказал Гарольд. Улыбка появилась снова, но она была больше похожа на маску. Лицо его было смертельно бледным. Руки его были засунуты в карманы куртки.

- Неважно. Это была отличная идея. Скорее всего, она уже вернулась к себе домой. А если нет, то мы можем продолжить поиски завтра.

- Но это уже будет больше похоже на поиски трупа.

Стью вздохнул.

- Может быть... да, может быть. Не хочешь ли поехать ко мне поужинать, Гарольд?

- Что? - Стью показалось, что Гарольд слегка отшатнулся в сгущавшийся под деревьями сумрак. Улыбка его стала еще напряженней.

- Поужинать, - терпеливо повторил Стью. - Фрэнни будет рада тебя видеть. Честное слово. Она действительно будет рада.

- Ну, может быть, - сказал Гарольд, по-прежнему выглядя неуверенно. -Но я... ну, ты же знаешь, как я к ней отношусь. Может быть, будет лучше, если мы... просто отложим это ненадолго. Ничего личного. Вы двое так хорошо друг с другом ладите. Я знаю об этом. - На губах у него снова засияла искренняя улыбка. Она была заразительной, и Стью улыбнулся в ответ.

- Тебе решать, Гарольд. Но дверь открыта, в любой момент.

- Спасибо.

- Да нет, это я должен благодарить тебя, - сказал серьезно Стью.

- Меня?

- За то, что ты поднял нас на поиски, когда остальные бросили все на произвол судьбы. Пусть даже нам и не удалось ее найти. Разреши, я пожму тебе руку. - Стью протянул руку для рукопожатия. Гарольд уставился на нее отсутствующим взглядом, и на мгновение Стью показалось, что его жест не будет принят. Потом Гарольд вынул правую руку из кармана куртки - казалось, она зацепилась за что-то, может быть, за молнию - и пожал руку Стью. Рука Гарольда была теплой и немного потной.

Стью посмотрел на дорогу.

- Ральф уже должен быть здесь. Надеюсь, он не попал в аварию, спускаясь с этой чертовой горы. Он... а вот и он.

Стью вышел на обочину. Вдалеке засверкала фара и принялась играть в прятки за деревьями.

- Да, это он, - сказал Гарольд позади Стью странным бесцветным голосом.

- И с ним кто-то едет.

- Ч-что?

- Вон там. - Стью показал на вторую фару, которая двигалась вслед за первой.

- Аааа. - Опять этот странный голос. Стью обернулся.

- С тобой все в порядке, Гарольд?

- Просто устал.

Второе транспортное средство принадлежало Глену Бэйтмену и оказалось малосильным мопедом. Рядом с ним мотороллер Надин выглядел как "Харли". Позади Ральфа ехал Ник Андрос. Ник пригласил всех отправиться к ним с Ральфом домой и выпить кофе и (или) бренди. Стью согласился, но Гарольд извинился и сказал, что не может.

"Он так чертовски разочарован", - подумал Стью. Симпатия, которую он ощутил к Гарольду, была не только сильнее, чем когда-либо, но и длительнее. Он повторил приглашение Ника, но Гарольд только покачал головой и сказал Стью, что он уже вымотался за день, и что ему надо поскорее лечь спать.

К тому времени, когда он добрался до дома, он так дрожал, что едва смог вставить ключ в замочную скважину. Когда он наконец открыл дверь, он ринулся внутрь, словно за ним по пятам гнался маньяк. Он захлопнул дверь, повернул ключ и задвинул засов. Потом он на мгновение прислонился к двери с откинутой головой и с закрытыми глазами, находясь на грани истерических рыданий. Когда он снова овладел собой, он пробрался из прихожей в гостиную и зажег все три керосиновые лампы. В комнате стало светло.

Он сел на свой любимый стул и закрыл глаза. Когда сердце его стало стучать медленнее, он подошел к камину, вынул незакрепленный кирпич и достал свой дневник. Потом он снова сел, перелистнул страницы на то место, где он в последний раз остановился, немного помедлил и написал: "14 августа 1990 г." Он писал почти полтора часа.

Он убрал дневник и закрыл его кирпичом. Теперь он был спокоен. Все свои чувства он перенес на бумагу. Он передал страницам всю свою ненависть и весь свой страх, но решение его осталось неизменным. Это хорошо. Иногда после того, как он писал в дневник, им овладевало неспокойное, нервное чувство. Тогда он знал, что в чем-то сфальшивил или писал без усилия, которое необходимо для того, чтобы заточить тупой край правды до такой степени, чтобы при прикосновении к нему выступила кровь. Но этим вечером он положил на место свой дневник в состоянии покоя и безмятежности. Гарольд подошел к окну и посмотрел на пустынную улицу. Он спокойно размышлял о том, как близок он был к тому, чтобы достать револьвер и попытаться уложить их всех. Но в последний момент какой-то перетершийся канат все-таки удержал его, вместо того, чтобы порваться.

Теперь ему хотелось спать. День был длинным и полным событий.

Расстегивая рубашку, Гарольд потушил две из трех керосиновых ламп, а последнюю взял с собой в спальню. Когда он проходил через кухню, взгляд его упал на открытую дверь в подвал.

Он замер.

Потом он подошел к двери, высоко подняв лампу и спустился по первым трем ступенькам. Спокойствие в его сердце уступило место страху.

- Кто там? - крикнул он. Ответа не последовало. В свете лампы он видел плакаты на стенах. Он спустился еще на три ступеньки. - Здесь есть кто-нибудь?

Нет. Он почувствовал, что там никого не было. Но его страх от этого не стал меньше.

Потом он спустился вниз и внимательно осмотрел пол. Под окном было просыпано немного засохшей земли. Гарольд опустил лампу вниз. На земле, четкий, как отпечаток пальца, был след от теннисной туфли... не пересекающиеся под прямым углом полосы и не зигзаги, а набор кругов и линий. Он уставился на след, выжигая его в своем мозгу, а потом ударом ноги превратил его в небольшое облачко.

- Ты заплатишь! - тихо крикнул Гарольд. - Кто бы ты ни был, ты заплатишь за это!

Он поднялся по лестнице и долго ходил по дому, отыскивая другие знаки непрошеного вторжения. Он ничего не нашел. В конце концов он оказался в гостиной, и спать ему совсем не хотелось. Он уже внутренне соглашался с мыслью о том, что кто-то - возможно, ребенок - влез к нему просто из любопытства, когда мысль о дневнике взорвалась у него в мозгу, как сигнальная ракета в полночном небе. Мотив вторжения был таким очевидным, таким ужасным, что он чуть было его не просмотрел.

Он подбежал к камину, поднял кирпич и схватил дневник. В первый раз он по-настоящему понял, насколько же опасна эта тетрадь. Если кто-нибудь найдет ее, то все будет кончено. Кому, как не ему знать об этом? Разве для него все не началось с дневника Фрэн?

Он взял дневник с собой в спальню и положил его под подушку вместе со "Смит-Вессоном", думая о том, что надо сжечь его, но прекрасно зная, что никогда не сможет этого сделать.

Стью вернулся в четверть десятого. Фрэн лежала, свернувшись калачиком на двуспальной кровати. На ней была одна из его рубашек - она доходила ей почти до колен, - а в руках она держала книгу под названием "Пятьдесят дружественных растений". Когда он вошел, она быстро встала.

- Где же ты был? Я так беспокоилась!

Стью объяснил, что у Гарольда возникла идея отправиться на поиски Матушки Абагейл, чтобы хотя бы узнать, где она. О священных коровах он не упомянул.

- Мы бы взяли тебя с собой, малышка, но тебя нигде нельзя было найти. - Я была в библиотеке, - сказала она, наблюдая за тем, как он снял с себя рубашку и положил ее в мешок для грязного белья.

Гарольд читал ее дневник - теперь она была в этом уверена. Она ужасно боялась, что Гарольд может заманить Стью в какое-нибудь уединенное место и... ну, сделать с ним что-нибудь. Но почему сейчас, сегодня, когда она только что все узнала? Если уж Гарольд столько времени ничего не предпринимал, то не логичнее ли было бы предположить, что он так никогда ничего и не предпримет? И разве не возможно, что, прочитав ее дневник, Гарольд увидел всю бессмысленность своих ухаживаний за ней?

- Никаких следов, Стью?

- Никаких.

- Как выглядел Гарольд?

- Очень изнуренным и расстроенным из-за того, что его идея не принесла плодов. Я пригласил его на ужин в любой день. Надеюсь, ты не будешь против. Знаешь что, мне кажется, что этот сосунок начинает мне нравиться. Ничего, что я пригласил его?

- Все в порядке, - ответила она после продолжительной паузы. - Мне хотелось бы поддерживать с Гарольдом хорошие отношения.

- Если Матушка Абагейл к утру не появится, - сказал Стью, - наверное, я предложу Гарольду снова отправиться на поиски.

- Я тоже поеду, - быстро сказала Фрэн. - Найдутся и еще несколько человек, которые не до конца уверены в том, что еду ей приносят дикие звери. Один из них - Дик Воллмен. Другой - Ларри Андервуд.

- Прекрасно, - сказал он и лег рядом с ней. - Скажи, что у тебя надето под этой рубашкой?

- Такой большой и сильный мужчина, как ты, мог бы выяснить это и без посторонней помощи.

Под рубашкой ничего не оказалось.

Следующий день прошел в безрезультатных поисках. Спустя еще один день Глен Бэйтмен ворвался в квартиру Фрэн и Стью без стука. Фрэн была в гостях у Люси Сванн, где они пытались приготовить тесто для пирогов. Стью читал вестерн Макса Брэнда. Он поднял глаза и увидел Глена, лицо которого было бледным и испуганным. Книга выпала у него из рук.

- Стью, - сказал Глен. - Ой, парень, как я рад, что ты дома.

- Что случилось? - резко спросил он Глена. - Кто-то нашел ее?

- Нет, - сказал Глен и сел так стремительно, словно ноги его внезапно подкосились.

- Так в чем дело?

- Новости скорее хорошие, а не плохие. Но это очень странно. Коджак пришел. Я дремал после ленча, а когда я проснулся и вышел за дверь, Коджак крепко спал на веранде.

- Ты хочешь сказать, собака? Тот самый Коджак?

- Именно это я и хочу сказать.

- Ты уверен?

- Абсолютно. Он, правда, исхудал и не раз вступал в драки. Дик Эллис - Дик был страшно рад иметь дело с животным, ради разнообразия - говорит, что один глаз у него теперь не видит. Он дал ему успокоительное и забинтовал живот. Дик сказал, что Коджак дрался с волком, а может быть, и не с одним. Но бешенством он не болен. - Глен медленно покачал головой, и две слезы скатились по его щекам. - Этот чертов пес вернулся ко мне. Какой я был мерзавец, что оставил его одного.

- Но мы же не могли увезти его на мотоциклах, Глен.

- Да, но... он следовал за мной, Стью. О таких вещах мы читали в "Стар Уикли"... Преданная Собака Следовала за Своим Хозяином Две Тысячи Миль. Как он смог добраться сюда? Как?

- Может быть, так же, как и мы. Ты ведь знаешь, что собакам тоже сняться сны.

Глен ошеломленно покачал головой.

- Ты хочешь сказать, что ему снилось?..

- А что в этом такого удивительного?

- Да нет, ничего. Хочешь пойти посмотреть на него?

- Обязательно.

Дом Глена стоял на Спрюс Стрит, примерно в двух кварталах от отеля "Боулдерадо". Плющ, обвивавший решетку веранды, теперь весь засох. Засохли почти все лужайки и цветы в Боулдере, так как водопровод не функционировал и поливать их не было возможности.

На веранде стоял небольшой круглый столик, на котором была бутылка джина и тоник.

- Ну не омерзительный ли напиток без льда? - спросил Стью.

- После третьей обычно бывает без разницы, - ответил Глен.

Коджак лежал на веранде, и его потрепанная морда мирно покоилась на передних лапах. Собака была тонка, как спичка, и сильно ободрана, но Стью сразу же ее узнал. Он присел на корточки и стал гладить Коджака по голове. Коджак ухмыльнулся по-собачьи.

- Хорошая псина, - сказал Стью, чувствуя, как к горлу подступает комок. - Хорошая псина, - повторил он, и Коджак застучал хвостом по дощатому полу.

- Зайду на минутку в дом, - глухо сказал Глен. - Мне надо в туалет.

- Да, - сказал Стью, не поднимая глаз. - Эй, Коджак, скажи, разве ты не классный парень?

В знак согласия Коджак еще сильнее завилял хвостом.

- Можешь перекатиться на спину? Умри, парень. Перекатись на спину.

Коджак повиновался. Стью озабоченно посмотрел на повязку, наложенную Диком Эллисом. По краям он мог видеть глубокие царапины, которые, без сомнения, под повязкой были еще глубже. Кто-то напал на него, и этот кто-то не был другой бродячей собакой. Собака вцепилась бы ему в глотку. Может быть, это были волки? Но как он сумел от них уйти? Как бы то ни было, ему здорово повезло, что его внутренности остались при нем.

Глен снова вышел на веранду.

- Тот, кто напал на него, чуть не выпустил ему кишки, - сказал Стью. - Раны были глубокими, и он потерял много крови, - согласился Глен. - Я не могу избавиться от мысли, что в этом есть и моя вина.

- Так Дик говорит, это были волки?

- Волки или койоты... но он считает, что койоты вряд ли смогли бы нанести такие серьезные раны, и я согласен с ним.

Стью похлопал Коджака по брюху, и Коджак перекатятся обратно.

- Как это получилось, что все собаки подохли, а волки остались?

- Мы этого никогда не узнаем, - сказал Глен. - Точно так же, как и то, почему эта чертова эпидемия убила всех людей, кроме нас. Я даже думать об этом не хочу. Я хочу только заготовить большой запас гейсбургеров и сытно его кормить.

- Да. Стью посмотрел на Коджака. - Его здорово потрепали, но причиндалы его в полном порядке - я убедился в этом, когда он перевернулся на спину. Надо нам смотреть, не появится ли где сука.

- Пожалуй, - сказал Глен задумчиво. - Хочешь теплого джина с тоником. Восточный Техас?

- Ну уж нет. А пиво у тебя найдется?

- Баночка где-то завалялась. Правда, тоже теплое.

- Сойдет. - Он пошел за Гленом в дом, но остановился у двери и посмотрел на спящего пса. - Спи крепко, старина, - сказал он Коджаку. - Мы рады, что ты пришел.

Вслед за Гленом он ушел в дом.

Коджаку, который по старой памяти иногда еще думал о себе, как о Биг Стиве (таково было его настоящее имя), снилась Небраска. Из кукурузы к нему направлялись четыре волка. Во время сна он выпускал когти, и лапы его подергивались.

 

* * *

 

Глава 50

Выдержки из стенограммы собрания Организационного Комитета, состоявшегося 17 августа 1990 года

"Собрание было проведено в доме Ларри Андервуда на Сорок Второй улице. Присутствовали все члены комитета.

Первым обсуждался вопрос о завтрашних выборах постоянного комитета Боулдера. Слово было предоставлено Фрэн Голдсмит.

Фрэн: "И Стью, и я согласились на том, что лучший способ быть избранным в постоянный комитет заключается в том, чтобы Матушка Абагейл поддержала весь наш список. Но теперь нам придется действовать иначе. Я не собираюсь предлагать вам какие-нибудь недемократические средства, но я хочу еще раз подчеркнуть, что каждый из нас должен быть уверен, что найдутся люди, которые выдвинут и поддержат его кандидатуру. Разумеется, мы не можем выдвигать и поддерживать друг друга - это будет слишком похоже на мафию".

Глен: "Мы снова начинаем обсуждать проблемы морали, и хотя я уверен, что для всех нас эта тема исполнена неиссякаемого очарования, мне хотелось бы забыть о ней на ближайшие несколько месяцев".

Потом Глен сказал, что хочет выступить перед комитетом по вопросу разведчиков, или шпионов, или как их еще назвать, но он предлагает провести заседание по этому вопросу девятнадцатого числа. Стью спросил, почему нельзя сделать это сейчас.

Глен: "Потому что девятнадцатого числа кого-то из нас может здесь не оказаться. Кого-то могут забаллотировать. Конечно, это маловероятно, но никто не знает, как поведет себя большая группа людей, если их собрать в одном месте. Нам следует быть максимально осторожными".

Было единогласно решено встретиться девятнадцатого числа - уже в качестве Постоянного Комитета - и обсудить проблему разведчиков... или шпионов... или как их еще назвать.

Стью было предоставлено слово по третьему вопросу, связанному с Матушкой Абагейл.

Стью: "Как вы все знаете, она ушла по своим собственным причинам. В записке написано, что она уходит на некоторое время, что означает довольно неопределенный срок, и что она вернется, если на то будет Божья воля. Все это внушает не слишком большие надежды. Мы искали ее уже три дня и не обнаружили никаких следов. Мы не собираемся тащить ее насильно в город, если она не захочет, но если она лежит где-нибудь со сломанной ногой или без сознания, то это совсем другая ситуация. Часть проблемы заключается в том, что нас слишком мало, чтобы обыскать все заросли в округе. Но другая часть проблемы имеет отношение к тому же, что замедляет нашу работу на электростанции. Речь идет об отсутствии организованности. Поэтому я прошу вашего разрешения внести в повестку дня завтрашнего митинга пункт об организации поисковых работ. И я хотел бы, чтобы ответственным за поиски был избран Гарольд Лаудер, так как идея эта изначально принадлежит ему". Глен сказал, что, по его мнению, через неделю от поискового отряда вряд ли придется ждать особо утешительных новостей. В конце концов, леди, о которой идет речь, уже исполнилось сто восемь лет. Комитет согласился с этим соображением, а потом единогласно проголосовал за предложение Стью. Точности ради я должна добавить, что прозвучало несколько возражений против кандидатуры Гарольда Лаудера... но, как указал Стью, это была изначально его идея, и не поставить его во главе поискового отряда - это все равно что дать ему пощечину.

Ник: "Я снимаю свое возражение против кандидатуры Гарольда, но не отказываюсь от сомнений общего порядка. Просто он мне не очень нравится". Ларри Андервуд предложил закончить собрание. Ральф поддержал его. Принято единогласно. Фрэнсис Голдсмит, секретарь."

На следующий вечер на митинг пришли почти все, и впервые Ларри Андервуд, пробывший в Свободной Зоне только одну неделю, получил представление о том, насколько многочисленным становилось сообщество. Зал в парке Чатакуа был полон. Часть людей даже сидела в проходах, а некоторые стояли сзади. Впервые за то время, что он пробыл в Боулдере, весь день шел дождь. Мелкие капельки повисли в воздухе, и даже сквозь шум, производимый шестьюстами людьми, можно было слышать тихий шорох дождя. Внутри громче всего было слышно постоянное шуршание бумаги. Люди разглядывали отпечатанные на мимеографе повестки дня, которые лежали на двух карточных столиках, поставленных у самого входа.

Повестка дня гласила:

СВОБОДНАЯ ЗОНА БОУЛДЕРА Повестка общего митинга 18 августа 1990 года 1. Зачтение и ратификация Конституции Соединенных Штатов Америки.

2. Зачтение и ратификация Билля о правах.

3. Избрание Постоянного Комитета из семи человек для управления Свободной Зоной Боулдера.

4. Наделение правом вето Абагейл Фримантл по кругу вопросов, перечень которых определят представители Свободной Зоны.

5. Создание Похоронного Комитета по крайней мере из двадцати человек для захоронения жертв эпидемии супергриппа в Боулдере.

6. Создание Комитета по Энергетике по крайней мере из шестидесяти человек, задачей которого будет возобновление подачи электроэнергии до холодов.

7. Создание Поискового Комитета по крайней мере из пятнадцати человек, задачей которого будет определение местонахождения Абагейл Фримантл, если это окажется возможным.

Стью прошел через сцену к кафедре, и его красный свитер и синие джинсы ярко сияли в неровном свете ламп, работавших от генератора, установленного Бредом Китченером и частью его команды. Где-то в центре зала раздались аплодисменты, и Ларри цинично предположил, что они были организованы Гленом Бэйтменом. Но в конце концов, это неважно. Первые жидкие хлопки переросли в громовую овацию. Стью остановился у кафедры, и на лице у него появилось слегка удивленное выражение. К аплодисментам присоединились крики одобрения и пронзительный свист.

Потом весь зал встал на ноги, и раздались крики: "Браво! Браво!" Стью поднял руки вверх, но овация не только не прекратилась, но стала раза в два громче. Ларри искоса глянул на Люси и увидел, что она неистово аплодирует. Взгляд ее был обращен на Стью, а на губах ее блуждала зыбкая, но радостная улыбка. Она плакала.

Бреду и Ральфу удалось подсоединить к генератору и микрофон. Стью попытался заговорить, но голос его утонул в гуле непрекращающейся овации. - Леди и джентльмены, не могли бы вы занять свои места...

Но они не могли. Грохот не прекращался. Ларри почувствовал боль в руках и опустил взгляд вниз. Он увидел, что аплодирует так же неистово, как и остальные.

- Леди и джентльмены...

Мы аплодируем сами себе, - подумал Ларри. - Мы аплодируем тому, что мы здесь, что мы живы, что мы вместе. Может быть, мы приветствуем свое новое коллективное "я". Здравствуй, Боулдер.

- Леди и джентльмены. Я был бы вам очень благодарен, если бы вы заняли свои места.

Аплодисменты понемногу стали стихать.

- Я рад, что вы пришли сюда, - сказал Стью. - Я и сам рад тому, что я здесь.

В микрофоне раздались завывания, и Стью пробормотал: "Проклятая штука". Его бормотание отчетливо разнеслось на весь зал. По рядам прошла рябь смеха, и Стью покраснел.

- Наверное, нам всем придется заново привыкать к этому оборудованию, - сказал он, и это вызвало новый взрыв аплодисментов. Когда в зале восстановилось спокойствие, Стью сказал: - Для тех, кто не знает меня, я представлюсь. Меня зовут Стью Редман, я родился и жил в городе Арнетт в Восточном Техасе. - Он прочистил горло. - Я очень нервничаю, так что извините меня...

- Извиним, Стью! - завопил Гарри Данбертон, и в зале засмеялись. Как на загородном пикнике, - подумал Ларри. - Сейчас они запоют гимны. Собственно говоря, если бы Матушка Абагейл была здесь, они давно бы уже запели.

- В последний раз столько людей смотрели на меня, когда наша маленькая, но дружная средняя школа пробилась в серию "плэй-офф" по футболу, но тогда помимо меня у публики был еще двадцать один парень, на каждого из которых она могла глазеть, не говоря уже о девочках в мини-юбках.

Раздался взрыв искреннего хохота.

- Во-первых, я должен объяснить вам, откуда взялся временный Организационный Комитет, и как я там оказался. Нас было семеро человек. К нам и пришла идея этого митинга, чтобы мы могли хоть как-то организоваться. Нам предстоит много работы, а пока я хотел бы предоставить вам остальных членов нашего комитета, и я надеюсь, что часть своих аплодисментов вы приберегли и для них. Во-первых, мисс Фрэнсис Голдсмит. Вставай, Фрэнни, и покажись им, как ты выглядишь в своем платье.

Фрэн встала. На ней было надето красивое зеленое платье, а на шее висело скромное жемчужное ожерелье, которое в старые времена стоило тысячи две долларов. Ей бешено зааплодировали.

Фрэн села, красная от смущения, и прежде чем аплодисменты окончательно затихли, Стью продолжил:

- Мистер Глен Бэйтмен из Вудсвилля, Штат Нью-Хемпшир.

Глен встал, и аплодисменты возобновились с прежней силой.

Ларри был представлен предпоследним, и он встал, чувствуя, как Люси улыбается ему. Когда-то, - подумал он, - в прежнем мире, такие аплодисменты доставались человеку, который завершал концерт какой-нибудь песенкой вроде "Крошка, поймешь ли ты своего парня?"

Последним был представлен Ник, и аплодисменты в его честь оказались самыми громкими и продолжительными.

Когда они наконец затихли, Стью сказал:

- Это не записано в повестке дня, но почему бы нам не начать с исполнения государственного гимна? Надеюсь, мы все помним слова и мелодию. Люди в зале снова поднялись на ноги. После паузы, когда каждый ждал, что начнет его сосед, приятный женский голос пропел первую фразу. Это был голос Фрэнни. Потом запели и все остальные.

Ларри тоже пел, а когда последний куплет был исполнен, и снова раздался грохот аплодисментов, на глаза ему навернулись слезы. Умерла Рита. Умерла Элис Андервуд. Умер Нью-Йорк. Умерла АМЕРИКА. Даже если они и смогут победить Рэнделла Флегга, то что бы они ни сделали потом, они никогда не смогут воскресить прежний мир темных улиц и светлых снов.

 

Стью зачитал первые пункты повестки дня: зачтение и ратификация Конституции и Билля о правах. Пение гимна произвело на него сильное впечатление, и не на него одного. Ползала было в слезах.

Никто не потребовал зачтения документов, подлежащих ратификации - что было бы вполне справедливо с точки зрения парламентского процесса, - и Стью был всем за это глубоко благодарен. Чтение давалось ему не так-то легко. Глен Бэйтмен встал и предложил принять оба документа.

Кто-то закричал из задних рядов:

- Я поддерживаю!

- Предложение выдвинуто и поддержано, - сказал Стью. - Те, кто согласны с предложением, пусть скажут "да".

- ДА! - прогремело на весь зал. Коджак, спавший рядом с местом Глена, приоткрыл глаза, моргнул, а потом снова положил морду на лапы. Через мгновение он вновь поднял голову, прислушиваясь к тому, как толпа награждала сама себя очередной бурей аплодисментов. Им нравится голосовать, - подумал Стью. - Это помогает им поверить в то, что они вновь владеют ситуацией.

- Третий пункт нашей повестки дня гласит... - начал он, и вслед за этими словами ему снова пришлось прочистить горло. Микрофон завыл на него, и на лбу у Стью выступил пот. Фрэн спокойно смотрела на него и кивала, чтобы он продолжал. - Избрание комитета из семи человек для управления Свободной Зоной Боулдера. Это означает...

- Господин Председатель? Господин Председатель!

Стью оторвался от своих пометок и почувствовал настоящий приступ страха, сопровождаемый чем-то вроде дурного предчувствия. Это был Гарольд Лаудер. Гарольд был одет в костюм и галстук, волосы его были гладко причесаны, и стоял он в середине центрального прохода. Когда-то Глен сказал, что оппозиция может сформироваться вокруг Гарольда. Но чтобы это случилось так скоро? Он надеялся, что пока этого не произошло. На одно мгновение ему пришла в голову мысль просто не заметить Гарольда, но и Ник, и Глен предупредили его, что ни в коем случае нельзя допускать, чтобы митинг производил впечатление заранее подготовленной и тайно спланированной акции. Он подумал о том, не ошибался ли он, когда решил, что Гарольд начал жизнь с новой страницы. Ну, вот сейчас и представится случай проверить.

- Слово предоставляется Гарольду Лаудеру.

Сидящие в зале повернулись и вытянули шеи, чтобы разглядеть Гарольда получше.

- Я хочу предложить избрать членов временного Организационного Комитета в Постоянный Комитет in toto. - Гарольд сел.

Наступила мгновенная пауза. В голове у Стью вертелся бессмысленный вопрос: "Тото? Тото? Не так ли звали собачку из "Волшебника Изумрудного Города"?"

Потом снова раздались аплодисменты, перекрываемые десятками криков:

- Я поддерживаю!

Раз шесть Стью пришлось постучать по кафедре молоточком, чтобы публика успокоилась.

"Он спланировал это, - подумал Стью. - Эти люди изберут нас, но запомнят они Гарольда."

- Поступило предложение, - громко сказал он в микрофон, на этот раз не обращая внимания на его жалобные завывания. - Было предложено избрать всех членов временного Организационного Комитета в Постоянный Комитет Свободной Зоны Боулдера. Прежде чем мы перейдем к обсуждению этого предложения, я должен спросить, нет ли у кого-то из членов временного комитета возражений или отводов.

Молчание.

- Прекрасно, - сказал Стью. - Перейдем к обсуждению?

- Не думаю, что это необходимо, Стью, - сказал Дик Эллис. - Идея великолепная. Давайте голосовать!

Раздались одобрительные аплодисменты. Чарли Импенинг махал рукой, чтобы ему предоставили слово, но Стью проигнорировал его - характерный случай селективного восприятия, так выразился бы по этому поводу Глен Бэйтмен - и сказал:

- Пусть те, кто поддерживает предложение Гарольда Лаудера, скажут да. - ДА!! - завопили все, спугнув устроившихся под потолком ласточек.

- Кто против?

Никто не был против, даже Чарли Импенинг - во всяком случае, он не высказал свои возражения вслух. Стью перешел к следующему пункту.

После митинга, прошедшего безо всяких осложнений, на лужайке перед залом Чатакуа сидело более двух дюжин мужчин и женщин. Дождь прекратился, ветер разогнал облака и в воздухе стояла приятная вечерняя прохлада. Стью и Фрэнни подсели к Ларри, Люси, Лео и Гарольду.

Ларри подтолкнул Фрэнни локтем и указал на Гарольда.

- Должен тебе сказать, он сегодня превзошел самого себя.

Гарольд улыбнулся и скромно пожал плечами.

- Парочка идей - вот и все. Вы всемером сдвинули дело с мертвой точки. У вас по крайней мере должна быть привилегия довести его до конца. Теперь, через пятнадцать минут после того, как они оставили это импровизированное сборище и отправились домой, Стью спросил у Фрэн:

- Ты уверена, что с тобой все в порядке?

- Да. Только ноги чуть-чуть устали.

- Ты что-то скрываешь от меня, Фрэнсис.

- Не называй меня так. Ты же знаешь, что я терпеть не могу это имя.

- Извини меня. Я больше никогда так не поступлю, Фрэнсис.

- Все мужчины - ублюдки.

- Я постараюсь исправиться, Фрэнсис. Честное слово.

Она показала ему язык, но он заметил, что шутливая перепалка не увлекла ее. Лицо Фрэнни выглядело бледным и вялым. Оно было совсем не похоже на лицо девушки, с таким воодушевлением певшей несколько часов назад государственный гимн.

- Что-то расстроило тебя, радость моя?

Она покачала головой, но ему показалось, что он заметил у нее в глазах слезы.

- В чем дело? Расскажи мне.

- Ничего. В этом-то все и дело. Именно это меня и тревожит. Все кончено, и я наконец это поняла. Меньше шестисот людей поют "Звездно-полосатый флаг". Внезапно это ошеломило меня. Нет больше палаток, где продают "горячие собаки". Колесо Ферриса не закружится сегодня вечером на Кони-Айленде. Никто не пропустит стаканчик на ночь в Сиэтле. Кто-то наконец нашел способ борьбы с употреблением наркотиков в военных частях Бостона. Но лекарство оказалось гораздо более ужасным, чем сама болезнь. Понимаешь, о чем я?

- Да, конечно.

- В моем дневнике есть небольшой раздел под названием "Запомнить". Чтобы ребенок мог узнать... о тех вещах, которые он никогда не увидит. От этого мне и грустно.

- Всем грустно сегодня, - сказал Стью, обняв ее за плечи. - Многие люди будут плакать сегодня перед сном. Я в этом не сомневаюсь.

- Не понимаю, как можно оплакивать целую страну, - сказала она, заплакав еще сильнее, - но ничего не могу особой поделать. Все эти... все эти маленькие подробности толпятся в моей голове. Коммивояжеры на машинах. Фрэнк Синатра. Пляж Оулд Орчард в июле, весь забитый людьми, в основном, квебекцами. Этот глупый парень на ЭмТиВи - Рэнди, так, по-моему, его звали. Времена... о, Господи, все это звучит, как какое-нибудь ч-чертово стихотворение Рода М-МакКуена!

Он обнял ее, похлопал ее по спине, вспоминая, как его тетушка Бетти рыдала над полоской невзошедших хлебов. Она тогда была беременна маленьким кузеном Лэдди, месяце на седьмом или около того, и Стью помнил, как она вытирала глаза уголком посудного полотенца и просила его не обращать на нее внимания, так как каждая беременная женщина находится в двух шагах от психбольницы из-за веществ, которые выделяются у нее в гландах.

Через некоторое время Фрэнни сказала:

- О'кей, о'кей. Мне уже лучше. Пошли.

- Фрэнни, я люблю тебя, - сказал он.

- Что ты лучше всего помнишь из прошлого? - спросила она у него. - Ну, знаешь ли, - сказал он, а потом остановился со смешком.

- Не знаю, Стюарт.

- Но это глупость.

- Расскажи мне.

- Не уверен, что я хочу этого. Станешь заглядываться на парней с сачками для бабочек.

- Расскажи мне! - Она видела Стью в разных состояниях, но эта забавная, взъерошенная неуверенность была ей внове.

- Я никому об этом не рассказывал, - сказал он. - Но я вспоминал об этом несколько раз за последнюю пару недель. Что-то случилось со мной в 1982 году. Я тогда заправлял бензин на станции Билла Хэпскома. Он иногда нанимал меня, когда мог и когда не было работы на калькуляторной фабрике. Я работал в полсмены, с одиннадцати вечера до закрытия, то есть до трех часов утра. После того, как заправлялись люди, ехавшие с бумажной фабрики Дикси, смена которых начиналась в три, а заканчивалась в одиннадцать, работы почти не было... очень часто между двенадцатью и тремя не останавливалась вообще ни одна машина. Я сидел там и читал книгу или журнал, а часто просто дремал.

Как-то ночью примерно в четверть третьего я сидел, положив ноги на стол Хэпа, и читал какой-то вестерн. И тут к станции подъезжает большой старый "Понтиак". Все стекла опущены, а магнитофон орет внутри изо всех сил. Я даже помню песенку - "Уходя дальше" Хэнка Вилльямса. Внутри сидит парень - не молодой и не старый. Вид у него симпатичный, но немножко страшный - я хочу сказать, он выглядел так, словно он может сделать что-нибудь страшное, особенно над этим не задумываясь. У него были кустистые, вьющиеся темные волосы. Между ногами была зажата бутылка вина, а с зеркала заднего вида свисала пара игральных костей. Он говорит: "Обслужите по полной программе", а я отвечаю - о'кей, но почти минуту я стоял и не мог сдвинуться с места, смотрел на него. Потому что вид у него был какой-то знакомый.

Они дошли до угла. Дом, где была их квартира, стоял через дорогу. Они остановились. Фрэн смотрела на Стью очень внимательно.

- Ну, я и сказал: "Такое чувство, что я вас знаю. Вы случайно не из Корбетта или Максина?" Но на самом деле я не думал, что он из этих мест. А он отвечает: "Нет, но однажды я проезжал Корбетт со всей семьей, когда был еще мальчишкой. По-моему, в детстве я умудрился проехать почти через каждый городок в Америке. Мой отец служил в ВВС".

Ну я пошел и заправил ему полный бак, все время пытаясь вспомнить, где же я мог его видеть. И вдруг совершенно неожиданно я вспомнил. И я чуть не намочил штаны, потому что человек за рулем "Понтиака" должен был быть мертв.

- Кто это был, Стюарт? Кто он?

- Нет уж, позволь, я расскажу по порядку. Правда, как ни рассказывай, история все равно безумная. Я снова подошел к окну и говорю ему: "С вас шесть долларов и тридцать центов".

Он дал мне две пятидолларовых бумажки и сказал, что сдачу я могу оставить себе. А я говорю: "По-моему, я вспомнил, где я вас видел". А он говорит: "Ну что ж, может быть, и так", и улыбается своей странной улыбкой, от которой у меня мурашки бегут по коже. А все это время Хэнк Вилльямс продолжает петь о том, как он едет в город. Я говорю: "Если вы тот, кто я думаю, то вы должны быть мертвы". Он говорит: "Не всегда доверяй своим глазам, парень". Я говорю: "Вам нравится Хэнк Вилльямс?" Все, что я мог придумать. Потому что я понял, Фрэнни, что если я не скажу хоть что-нибудь, то он просто поднимет стекло и выедет на дорогу... и я хотел, чтобы он уехал, но я также и не хотел этого. Пока не хотел. Пока не появится полная уверенность.

Он говорит: "Хэнк Вилльямс - один из лучших. Мне нравится музыка родхауз". А потом он говорит: "Я еду в Новый Орлеан, всю ночь буду на колесах, завтра буду целый день отсыпаться, а потом на всю ночь закачусь в кабак. Он точно такой же? Новый Орлеан?" А я спрашиваю: "Такой же, как что?" А он говорит: "Ну, ты меня понял". А я говорю: "Ну, весь юг одинаков, хотя там впереди гораздо больше деревьев". И тут он засмеялся. И говорит: "Может быть, еще встретимся". Но я не хотел с ним снова встретиться, Фрэнни. Потому что у него были глаза человека, который долго смотрел в темноту и, похоже, начал кое-что в ней различать. Думаю, если я когда-нибудь увижу этого Флегга, глаза у него будут примерно такие же. Стью покачал головой.

- Я часто думал об этом. Думал достать кое-какие его записи, но мне не хотелось их слушать. Его голос... голос хороший, но у меня от него мороз по коже.

- Стюарт, о ком ты говоришь?

- Ты помнишь рок-группу под названием "Дорз"? Тот парень, который остановился в ту ночь на заправке в Арнетте был Джимом Моррисоном. Я в этом уверен.

Рот ее открылся от удивления.

- Но он умер! Он умер во Франции! Он... - А потом она запнулась. Потому что со смертью Моррисона была связана какая-то странная история. Какая-то тайна.

- Ты уверена? - спросил Стью. - У меня есть сомнения на этот счет. Может быть, он и умер, а парень, которого я встретил, был просто на него похож, но...

- Ты действительно думаешь, что это был он? - спросила она.

Теперь они сидели на ступеньках своего дома, прижавшись друг к другу плечами, как маленькие дети, которые ждут, когда мама позовет их на ужин. - Да, - сказал он. - Да, я так думаю. И до этого лета я думал, что это происшествие будет самым странным в моей жизни. Господи, как я ошибался.

- И ты никогда никому не рассказывал, - восхитилась она. - Видел Джима Моррисона годы спустя после его предполагаемой смерти и никогда никому не рассказывал. Стюарт Редман, должно быть, когда Бог посылал тебя в мир. Он вместо рта дал тебе замок с шифром.

Стью улыбнулся.

- Ну, прошли годы, как обычно пишут в книжках, и каждый раз, когда я думал о той ночи, я все больше уверялся в том, что в конце концов это был не он. Просто кто-то похожий на него. И это воспоминание перестало беспокоить меня. Но в последние несколько недель я не раз ловил себя на том, что снова думаю об этом. И все больше уверяюсь в том, что это был он. Черт возьми, да он до сих пор мог остаться в живых. Вот это было бы по-настоящему забавно, правда?

- Если он и жив, - сказала она, - то он не здесь.

- Да, - согласился Стью. - Вряд ли бы он здесь оказался. Понимаешь, я видел его глаза.

Она положила руку ему на плечо.

- Ну и история.

- Да, и на каждые двадцать миллионов жителей этой страны найдется хотя бы один с точно такой же... только насчет Элвиса Пресли или Говарда Хьюгса.

- Больше уже не найдется.

- Ты права. Гарольд сегодня был на высоте, правда?

- По-моему, это называется "переменим тему разговора", не так ли?

- Может быть, и так.

- Да, - ответила она. - Он действительно был на высоте.

Он улыбнулся, уловив в ее тоне нотки раздражения.

- Перепугалась немного, правда?

- Да, но тебе я в этом не признаюсь. Ты теперь играешь на стороне Гарольда.

- Нет, это несправедливо, Фрэн. Я тоже испугался. У нас прошли два предварительных собрания... нам казалось, что мы все продумали и предусмотрели... и тут появляется Гарольд. Пара слов здесь, пара слов там, а потом и спрашивает: "Разве вы не это имели в виду?" А мы отвечаем: "Да, спасибо, Гарольд. Ты совершенно прав". - Стью покачал головой. - Предложил проголосовать общим списком. Как это мы сами не догадались, Фрэн? Какая отличная идея! А мы даже ни разу не обсуждали ее. - Ну, никто из нас не знал точно, в каком они будут настроении. Я думала, что после ухода Матушки Абагейл люди могут помрачнеть или даже озлобиться. А еще этот Импенинг, который разговаривает с ними, как какой-нибудь черный ворон...

- Как бы ему заткнуть рот, - произнес Стью задумчиво.

- Но все оказалось иначе. Они были так... преисполнены ликования просто из-за того, что оказались вместе. Ты почувствовал это?

- Да.

- Не думаю, что Гарольд спланировал все заранее. По-моему, он просто уловил момент.

- Я просто не знаю, как к нему относиться, - сказал Стью. - В тот вечер, когда мы искали Матушку Абагейл, мне его стало ужасно жалко. Когда подъехали Глен и Ральф, он выглядел просто ужасно, словно вот-вот готов был упасть в обморок. Но когда сегодня мы разговаривали на лужайке, и все стали поздравлять его, мне показалось, что он раздулся как жаба. Словно снаружи он улыбался, а внутри думал: Ну вот, теперь вы видите, чего стоит ваш комитет, горстка идиотов. Он похож на один из этих паззлов, которые в детстве никак не получалось собрать.

Фрэн вытянула ноги и посмотрела на них.

- Раз уж зашла речь о Гарольде, скажи мне, Стюарт, не замечаешь ли ты чего-нибудь необычного в моих ногах?

Стью посмотрел на них оценивающе.

- Нет. Разве что эти странные туфли из магазина на нашей улице. Ну а еще, конечно, они очень большие.

Она шутливо ударила его.

- Эти туфли очень полезны для ног. Все журналы говорят так. И у меня седьмой размер, для информации, что вовсе не так уж много.

- Ну и при чем тут твои ноги? Уже поздно, радость моя.

- Да ни при чем, наверное. Просто Гарольд все время смотрел на мои ноги, когда мы сидели на лужайке после митинга. - Она покачала головой и слегка нахмурилась. - С чего бы это Гарольду Лаудеру интересоваться моими ногами? - спросила она.

Ларри и Люси вернулись домой одни, взявшись за руки. Лео ушел раньше, чтобы побыть с "мамой-Надин".

Теперь, когда они подходили к двери, Люси сказала:

- Ну и митинг же у нас был. Я никогда не думала...

Слова застряли у нее в горле, когда в тенях веранды возникла чья-то темная фигура. Ларри почувствовал, как ужас пульсирует у него в горле. Это он, - промелькнула у него безумная мысль. "Он пришел за мной... сейчас я увижу его лицо."

Но потом он удивился тому, как такая дикость могла прийти к нему в голову. Это была Надин Кросс, только и всего. На ней было платье из какого-то серо-синего материала, а волосы ее были распущены и рассыпались по плечам и по спине, черные волосы, простреленные абсолютно белыми прядями.

"Рядом с ней Люси выглядит как подержанная машина в магазине спекулянта", - промелькнула у Ларри мысль, за которую он тут же себя возненавидел. В нем опять проснулся старый Ларри... старый Ларри? С таким же успехом можно сказать, что это был старый Адам.

- Надин, - сказала Люси дрожащим голосом, прижав одну руку к груди. -Ну и напугала же ты меня. Я подумала... ну, я даже не знаю, что я подумала.

Надин не обратила на Люси никакого внимания.

- Могу я поговорить с тобой? - спросила она Ларри.

- Что? Сейчас? - Он искоса посмотрел на Люси, или подумал, что посмотрел... позже он никак не мог вспомнить, как выглядела Люси в тот момент. Ее словно затмила какая-то темная звезда.

- Сейчас. Именно сейчас.

- Утром было бы...

- Это должно произойти сейчас, Ларри. Или никогда.

Он снова посмотрел на Люси и на этот раз действительно увидел ее, увидел покорность на ее лице в тот момент, когда она переводила взгляд с Ларри на Надин и обратно на Ларри. Увидел боль в ее глазах.

- Я сейчас приду, Люси.

- Нет, не придешь, - сказала она глухо. Слезы засверкали у нее на глазах.

- Десять минут.

- Десять минут, десять лет, - сказала Люси. - Она пришла за тобой. Ты принесла с собой ошейник и намордник, Надин?

Для Надин Люси Сванн не существовала. Ее темные большие глаза смотрели только на одного Ларри. Для Ларри они всегда были самыми странными, самыми красивыми глазами на свете, теми бездонными и спокойными глазами, которые глядят на тебя, когда тебе больно, или когда ты в беде, или когда ты совсем сошел с ума от горя.

- Я скоро приду, Люси, - повторил он механически. - Иди.

- Да, я пойду. Она пришла. Я уволена. - Она взбежала вверх по ступенькам, споткнувшись на последней, но сумев удержаться на ногах, открыла дверь и захлопнула ее за собой с шумом, как раз успев отсечь от них звук своих рыданий.

Надин и Ларри долго смотрели друг на друга, словно зачарованные. "Так вот как это происходит, - подумал он. - Когда ты встречаешься с чьими-то глазами в противоположном углу комнаты, чтобы не забыть их уже никогда, или замечаешь на другом конце переполненной платформы метро человека, который выглядит, как твой двойник, или слышишь на улице чей-то смех, который очень похож на смех первой девушки, с которой ты занимался любовью..."

Но во рту у него был горький привкус.

- Давай пройдемся до угла и обратно, - сказала Надин тихим голосом.

- Лучше мне пойти за ней. Ты выбрала чертовски неудачное время, чтобы прийти.

- Пожалуйста. Только до угла и обратно. Если хочешь, я встану на колени и буду умолять тебя. Вот. Видишь?

И к его ужасу она действительно опустилась на колени, немного приподняв край платья и показав ему свои обнаженные ноги, после чего он почувствовал странную уверенность, что под платьем у нее вообще ничего нет. Почему он так подумал? Он не знал. Ее глаза смотрели на него, и от этого взгляда голова его кружилась, и у него появилось тошнотворное ощущение, что во всем этом участвует какая-то сила, сила, поставившая ее перед ним на колени, так что ее рот оказался на одном уровне с...

- Вставай! - сказал он грубо. Он взял ее за руки и поднял на ноги, стараясь не смотреть, как край платья задрался еще выше, перед тем как лечь на место. Бедра ее были цвета сливок - того оттенка белого цвета, который выглядит не бледным и мертвенным, а сильным, здоровым и соблазнительным.

- Пошли, - сказал он смятенно.

Они пошли на запад, по направлению к горам, которые негативным изображением вырисовывались далеко впереди - треугольные пятна темноты, затмившие вышедшие после дождя звезды. Идти ночью по направлению к этим горам было как-то немного жутковато, но в то же время и увлекательно. И теперь, когда рука Надин легко обвила его согнутый локоть, все чувства его обострились. У него всегда были очень явственные сны, а три или четыре дня назад ему приснился сон об этих горах. Ему снилось, что в них живут тролли - отвратительные создания с яркими зелеными глазами, чересчур большими головами гидроцефалов и короткопалыми сильными руками. Руками душителей. Тролли-идиоты, охраняющие горные перевалы. Ждущие, когда придет его время - время темного человека.

Вдоль улицы повеял мягкий ветерок, гоня перед собой бумажный мусор. Они прошли мимо магазина, на стоянке перед которым стояло несколько металлических тележек, похожих на мертвых часовых. Они напомнили ему о туннеле Линкольна. В туннеле Линкольна были тролли. Они были мертвы, но это отнюдь не означало, что в новом мире мертвы все тролли.

- Трудно, - сказала Надин прежним тихим голосом. - Это трудно, потому что она права. Я хочу тебя прямо сейчас. И я боюсь, что уже слишком поздно. Я хочу остаться здесь.

- Надин...

- Нет! - сказала она с яростью. - Дай мне закончить. Я хочу остаться здесь, как ты не можешь этого понять? И если мы будем вместе, то я смогу это сделать. Ты - мой последний шанс, - сказала она, и голос ее дрогнул. - Джо уже больше нет.

- Он есть, - сказал Ларри, ощущая тупое и удивленное оцепенение. - Мы оставили его у твоего дома по дороге к себе. Разве он не там?

- Нет. В моей постели спит мальчик по имени Лео Роквей.

- Что ты хочешь...

- Послушай, - сказала она. - Послушай меня, неужели ты не можешь меня выслушать? Пока у меня был Джо, со мной было все в порядке. Я могла... быть настолько сильной, насколько это было необходимо. Но я ему больше не нужна. А мне нужно, чтобы я была кому-то нужна.

- Но ты нужна ему!

- Конечно, нужна, - сказала Надин, и Ларри вновь почувствовал испуг. Она говорила уже не о Лео. - Я нужна ему. Именно этого-то я и боюсь. Именно поэтому я и пришла к тебе. - Она встала напротив него и посмотрела ему в глаза, гордо вздернув подбородок. Он мог ощущать чистый запах ее тела, и в нем проснулось желание. Но часть его устремилась обратно к Люси. Это была та самая часть, которая понадобится ему, если он хочет жить здесь, в Боулдере. Если он не прислушается к ней и уйдет с Надин, вполне возможно, что уже этой ночью они вдвоем покинут Боулдер. С ним будет все кончено. Старый Ларри будет торжествовать.

- Я должен идти домой, - сказал он. - Прости меня. Тебе придется справиться с этим самой, Надин. - "СПРАВИТЬСЯ С ЭТИМ САМОЙ" - разве это не те слова, которые он, в той или иной форме, произносил людям всю свою жизнь? Почему именно они слетели у него с языка, когда он знал, что прав, и заставили его усомниться в самом себе?

- Давай займемся любовью, - сказала она и обвила руками его шею. Она прижалась к нему всем телом, и по его мягкости, теплоте и пружинистости он понял, что оказался прав: под платьем действительно ничего не было. Голая задница под платьем, подумал он, и мысль эта привела его в сильное возбуждение.

- Все в порядке, я чувствую тебя, - сказала она и стала тереться о него - влево, вправо, вверх, вниз, сводя его с ума восхитительным ощущением трения. - Займемся любовью, и все это кончится. Я буду в безопасности. В безопасности. В безопасности.

Позже он никак не мог понять, как ему удалось сделать это, когда он тремя быстрыми движениями и одним толчком мог оказаться внутри ее теплоты. Но он оторвал ее руки и оттолкнул ее с такой силой, что она споткнулась и чуть не упала. С губ ее сорвался тихий стон.

- Ларри, если б ты только знал...

- Но я не знаю. Так почему бы тебе не рассказать мне все, вместо того чтобы... пытаться меня изнасиловать?

- Изнасиловать! - повторила она, пронзительно рассмеявшись. - О, как это забавно! Что ты говоришь! Я! Изнасиловать тебя! О, Ларри!

- Как это ни назови, но ты могла получить то, что хотела, на прошлой неделе, или на позапрошлой. На позапрошлой неделе я сам просил тебя об этом. Я хотел тебя.

- Это было слишком рано, - прошептала она.

- А теперь слишком поздно, - сказал он, ненавидя свой грубый тон, но не в силах смягчить его. Он еще трясся с головы до ног от желания.

- Что ты собираешься делать?

- Все в порядке. До свидания, Ларри.

Она повернулась к нему спиной. В этот миг она была не только Надин, навсегда отвернувшейся от него. Она была специалистом по оральной гигиене. Она была Ивонной, с которой он делил квартиру в Лос-Анджелесе - она послала его куда подальше, и ему пришлось убраться восвояси, оставив квартиру ей. Она была Ритой Блэкмор.

И хуже всего, она была его матерью.

- Надин?

Она не обернулась. Она превратилась в черный силуэт, который можно было отличить от других черных силуэтов, только когда она переходила улицу. Потом она окончательно исчезла на черном фоне гор. Он еще раз позвал ее по имени, но она не ответила. Было что-то пугающее в том, как она оставила его, просто растаяв в черноте.

Он стоял перед входом в магазин, сцепив руки, и лоб его был покрыт каплями пота, несмотря на вечернюю прохладу. Его призраки вновь были с ним, и наконец он узнал, как приходится расплачиваться за то, что ты не симпатичный парень: ты никогда не будешь уверен в мотивах своих поступков, никогда не сможешь определить, чего ты больше принес человеку - добра или зла, никогда не сможешь избавиться от кислого привкуса сомнения во рту и...

Он резко поднял голову. Глаза его расширились и чуть не вылезли из орбит. Снова занялся ветер и жутковато завыл в каком-то пустом дверном проеме. Ему показалось, что где-то далеко он слышит стук каблуков в ночи. Стук стоптанных каблуков где-то в предгорьях, который доносит до него прохладная волна утреннего ветра.

Стук пыльных каблуков, держащих путь в могилу запада.

Люси услышала, как он вошел, и сердце ее бешено подскочило. Она велела ему успокоиться - возможно, он просто вернулся за своими вещами, -но оно успокаиваться не желало. ОН ВЫБРАЛ МЕНЯ, - стучало у нее в мозгу в ритм убыстрившимся ударам сердца. ОН ВЫБРАЛ МЕНЯ...

Слезы заструились у нее по щекам.

Дверь открылась, и она увидела его силуэт в дверном проеме.

- Люси? Ты не спишь?

- Да.

- Можно я зажгу лампу?

- Да.

В свете затрепетавшего язычка пламени лицо его выглядело бледным и взволнованным.

- Мне надо тебе кое-что сказать.

- Не надо ничего говорить. Просто ложись спать.

- Я должен сказать это. Я...

- Ларри? - Она села. - С тобой все в порядке?

Он заговорил, словно не услышав ее вопроса.

- Я люблю тебя. Если я тебе нужен, то я буду рядом с тобой. Но у меня есть сомнения по поводу того, насколько ты счастлива со мной. Я вряд ли буду для тебя идеальной парой, Люси.

- Поживем - увидим. А пока ложись.

Он лег. После того как они кончили заниматься любовью, она сказала, что любит его.

Только через три дня они узнали о том, что Надин Кросс переехала жить к Гарольду Лаудеру.

 

* * *

 

Глава 51

Он посмотрел на нее смущенно, но она лишь улыбнулась ему своими спокойными, темными глазами - глазами молодой девушки на викторианской картине.

- Извини меня, - пробормотал он.

- За что? - спросила Надин, не отрывая глаз от его лица.

- Тебе это, наверное, не доставило особого удовольствия.

- Напротив, я чувствую себя удовлетворенной. Ты молод. Мы будем заниматься этим столько, сколько ты захочешь.

Он посмотрел на нее, не в силах сказать ей что-нибудь в ответ.

- Но одну вещь ты должен запомнить. Что ты мне там говорил о своей девственности? Так вот, я тоже девственница.

- Ты... - Должно быть, появившееся у него на лице выражение удивления было очень комичным, так как она откинула голову и расхохоталась.

- Да, я девственница. И я не собираюсь расстаться с ней в ближайшее время. Потому что она предназначена другому.

- Кому?

- Ты знаешь кому, Гарольд.

Он уставился на нее, внезапно похолодев. Она спокойно ответила на его взгляд.

- Ему?

Она кивнула.

- Но я тебе многое могу показать, - сказала она, отведя глаза. - Мы с тобой будем заниматься такими вещами, о которых ты никогда даже и не... нет, не так. Может быть, ты и мечтал о них, но ты никогда не думал, что мечты твои сбудутся. Мы можем играть. Мы можем пьянеть от этого. Мы можем купаться в этом. Мы можем... - Она запнулась и посмотрела на него. Взгляд ее был таким лукавым и соблазнительным, что он снова почувствовал возбуждение. - Мы можем делать все, что угодно, кроме одного крошечного пустячка. А этот пустячок не так уж и важен, не правда ли?

В голове его закружились картины. Шелковые шарфы... ботинки... кожа... резина. О, Господи. Фантазии школьника. Какой-то своеобразный сексуальный пасьянс. Но ведь все это только сон? Фантазия, порожденная другой фантазией, детище темного человека. Как он желал всего этого, как он хотел ее, но он хотел и большего.

- Ты можешь быть со мной абсолютно откровенным, - сказала она. - Я буду твоей матерью, или твоей сестрой, или твоей шлюхой, или твоей рабын