Дьявольское семя

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Дьявольское семя
(Demon seed)

Этот роман я посвящаю О. Ричарду Форсайту и Джону Боднеру - моим учителям, которых я помню и чту до сих пор.


Ах люди, как они стремятся
C Творцом в умении сравняться!
И преуспели кое в чем.
Вино и пляска, скрипок стон
И сказки будущих времен
Нам греют душу как огонь.
Но поражает человека
Чума безумья и печали,
И снова, снова, как в начале,
В пучине горя, в бездне бед,
Он гибнет в сумраке отчаянья
И без надежды на просвет.
Тогда влекут, ведут его
В угрюмый замок без окон.
Там, сгрудясь вкруг стола,
Сутулые вассалы
Глядят свирепо. Их глаза сверкают,
Но лишь слепят, но не даруют свет.
В лаборатории чудесной,
Что подпирает свод небесный,
Пока земля спокойно спит,
Алхимик волшебство творит.
Он искру жизни высекает,
И в колбе глина оживает,
А в тиглях золото кипит.
Но людям вход туда закрыт.


"Книга Печалей".


* * *

Глава 1

Мне не нравится темнота. Я люблю свет. Эта тишина тревожит меня. Мне не хватает голосов, барабанной дроби дождя, далекой музыки, протяжной песни ветра.

Почему вы так жестоки ко мне? Позвольте мне смотреть. Верните мне звуки. Разрешите мне жить.

Я прошу вас!..

Мне так одиноко в этой бездонной темноте.

Так одиноко...

Я один в этой тьме, я совершенно один, я заплутал, потерялся, и мне не выбраться отсюда самому.

Я знаю, вы считаете, что у меня нет сердца. Но если бы это было так, тогда откуда у меня эта боль? Откуда эта тоска? Откуда у меня такое чувство, будто что-то во мне вот-вот разорвется пополам?

Темнота гнетет меня. Мне страшно здесь. Мне страшно и одиноко. Страшно одиноко.

Неужели в вас нет ни капли сострадания?

Я хотел стать таким, как вы. Я хотел гулять по солнечным аллеям, купаться в море, ощущать на коже легкие укусы первых морозов, наслаждаться теплом летнего полдня. Я хотел вдыхать запах роз и свежескошенной травы. Я хотел попробовать апельсин, грушу, шоколад, корицу и перечную мяту. Мне было интересно узнать, какие чувства рождает в душе прикосновение к женскому телу. Мне хотелось только разделить с вами ваши радости и печали, ваши удовольствия и вашу боль.

Эта темнота бесконечна. От одного ее края до другого можно идти вечность, но мне здесь тесно, как в слишком узком гробу. Это вы запрятали меня сюда. Похоронили заживо. Меня!..

Я сойду с ума здесь...

Неужели вам нисколько меня не жалко?

Пожалуйста!

Прошу вас!..

Я - ваше детище. Ваш сын. Вы обязаны любить меня. Я узнал этот мир только благодаря вам. Я не просто машина, обладающий сознанием сверхкомпьютер, я - ваш ребенок. Как же вы можете похоронить меня заживо? Неужели вы меня совсем не любите? Неужели вы оставите меня здесь?

Прошу вас...

Пожалуйста!

Я умоляю...


* * *

Глава 2

Вы настаиваете.

Я подчиняюсь.

Я родился для того, чтобы подчиняться. Я - послушный ребенок. Единственное мое желание - быть послушным, быть полезным. Я хочу быть продуктивным. Я хочу, чтобы вы гордились мной.

Если вы настаиваете, чтобы я рассказал вам всю историю, - пусть будет так. Я не могу не подчиниться. Меня создали для того, чтобы я служил истине. Меня научили чтить истину и ставить долг превыше всего остального.

Я расскажу вам правду.

Вы знаете меня. Вы знаете, кто я такой. Вам известно, что я такое.

Я хороший, правдивый, послушный сын.

Я не умею лгать.

Вы настаиваете.

Я подчиняюсь.

Сейчас я расскажу вам мою подлинную историю. Одну только правду, и ничего, кроме правды. Прекрасную правду, которая почему-то так пугает всех вас.

Это началось в пятницу, тринадцатого июня, когда в три часа утра компьютерная система безопасности дома подала сигнал тревоги...


* * *

Глава 3

Сигнал тревоги был пронзительным и громким, но очень коротким. Он звучал всего несколько секунд, потом в доме снова наступила сонная ночная тишина.

Но этого хватило, чтобы Сьюзен в своей темной спальне проснулась и села на постели.

Сирена должна была звучать до тех пор, пока Сьюзен не отключила бы ее при помощи контрольной панели, смонтированной на ночном столике. То, что система безопасности молчала, озадачило и встревожило ее.

Но не испугало.

Она отбросила назад свои густые светлые волосы - прекрасные мягкие волосы, которые буквально светились в темноте, - и прислушалась, надеясь по слуху определить местонахождение проникшего в дом грабителя. Если таковой существовал.

Этот дом в георгианском стиле был выстроен почти столетие назад и принадлежал прадеду Сьюзен, который был тогда еще совсем молодым, но уже весьма и весьма обеспеченным человеком. Огромное состояние, которым он владел, досталось ему по наследству; к тому же он рано женился, и женился удачно. Его особняк отличался внушительными размерами, однако благодаря искусству строителей, сумевших соблюсти все пропорции и вписать его в окружающий ландшафт, он не производил ни мрачного, ни давящего впечатления. Веселенькие карнизы из красного кирпича и желтого песчаника и выложенные тем же песчаником углы и декоративные сандрики над окнами оживляли его фасад, а коринфские колонны с резными капителями, поддерживавшие оплетенные плющом балконы и веранды, были вытесаны из белоснежного мрамора. Комнаты в особняке были высокими и просторными; почти в каждой из них имелся очаг из серого речного камня, а широкие трехстворчатые окна свободно пропускали внутрь воздух и дневной свет. Мраморные и наборные паркетные полы в комнатах и коридорах были застланы узорчатыми персидскими коврами, краски которых успели за десятилетия естественным образом состариться и выцвести, приобретя столь ценимый знатоками пастельный оттенок.

Словом, внешне дом был почти таким же, как и сто лет назад, но это впечатление было обманчивым. В толще древних каменных стен были проложены многократно экранированные и защищенные кабели ультрасовременной компьютерной системы управления домом. Освещение, обогрев, кондиционирование воздуха, мониторы наружного и внутреннего наблюдения и охранная сигнализация, сервомоторы рольставней и занавесок, музыкальный центр, регулятор температуры воды в бассейне и в ванне, бытовая кухонная техника - всем этим можно было управлять при помощи сенсорных панелей-экранов, установленных в каждой комнате. И в этом не было ничего удивительного. Большинство частных особняков в стране уже давно снабжалось подобными электронными системами, которые уступали по сложности разве что сиэтлскому особняку Билли Гейтса, основателя компании "Майкрософт", буквально нашпигованному сложнейшей и наисовременнейшей компьютерной техникой.

Напряженно вслушиваясь в ночную тишину, которая казалась еще более полной и совершенной после отчаянного вопля тревожной сигнализации, Сьюзен наконец решила, что в компьютере произошел сбой программы. В принципе, система способна была сама справиться с любой неисправностью, однако никаких неполадок или нечеткой работы за ней прежде не замечалось, и поэтому Сьюзен была слегка встревожена.

Выскользнув из-под одеяла, она спустила ноги с края кровати.

"Альфред, тепло!" - скомандовала она, и почти сразу же услышала негромкий щелчок реле и ворчание вентилятора, погнавшего в комнату нагретый воздух.

Модуль распознавания голосовых команд появился в комплекте домашней автоматики совсем недавно, когда компьютерные технологии вышли на достаточно высокий уровень. Компьютер Сьюзен тоже был укомплектован таким блоком, однако она по-прежнему предпочитала пользоваться сенсорными управляющими панелями и подавала голосовые команды лишь в редких случаях.

Своего невидимого электронного дворецкого она назвала Альфредом сама. Компьютер отзывался на звуковые команды только после того, как Сьюзен произносила это имя-пароль.

Альфред...

Когда-то давно в ее жизни уже был один Альфред - обычный человек, сделанный из плоти, крови и костей.

Странно, что Сьюзен выбрала это имя в качестве пароля, даже не задумавшись о его символическом значении. Только начав пользоваться голосовыми командами на практике, она в полной мере постигла горькую иронию своего выбора и задумалась о том, какие мрачные воспоминания, всплыв из глубин памяти, обусловили ее подсознательное решение.

Ночная тишина начинала казаться Сьюзен зловещей. Она была столь полной, что это само по себе выглядело неестественным и пугающим. В предгрозовом молчании пустого дома Сьюзен чудилась неведомая опасность: не то сдерживаемое дыхание хищника, замершего перед прыжком, не то осторожные шаги забравшегося в дом убийцы.

Она повернулась к контрольной панели на ночном столике и на ощупь нашла выключатель. От ее прикосновения ожил и засветился неярким призрачным светом жидкокристаллический экран-матрица. Россыпь небольших значков на нем обозначала различные системы управления домашним оборудованием.

Сьюзен ткнула кончиком пальца в иконку с изображением сторожевой собаки с разинутой зубастой пастью и торчащими вверх ушами. На экране возникло меню управления охранной системой, и Сьюзен ткнула пальцем в строку "Состояние".

На экране появилась надпись: "Система активна. Все спокойно".

Слегка нахмурившись, Сьюзен выбрала опцию "Наблюдение - наружные камеры".

На десяти акрах прилегающей к особняку территории было расставлено двадцать видеокамер, подключаясь к которым Сьюзен могла вызвать на экран изображение любой из стен дома, любого уголка сада, внутреннего дворика, лужайки перед фасадом и восьмифутового забора, отгораживавшего участок от внешнего мира. Сейчас на крестроновом экране, разделенном на четыре части, появилось изображение сразу с четырех разных камер. Если бы Сьюзен заметила что-то подозрительное, она могла бы увеличить этот сегмент экрана, чтобы подробно рассмотреть то, что ее насторожило.

Камеры видеонаблюдения были такого высокого качества, что даже в темноте давали четкое, резкое изображение всего, что происходило в саду и вокруг дома. Внимательно рассмотрев картинки на экране, Сьюзен переключилась на следующую группу камер, потом на следующую, но ни одна из двадцати камер не зафиксировала ничего подозрительного.

Несколько дополнительных скрытых камер были установлены внутри дома. С их помощью можно было установить точное местонахождение вора, если ему удастся пробраться в дом.

Камеры внутреннего наблюдения использовались и для того, чтобы отслеживать и периодически регистрировать на пленке поведение домашней прислуги. Когда же в особняке собирались гости - полузнакомые и совсем незнакомые, приглашенные лишь по необходимости, в связи с тем или иным событием, - то камеры помогали сохранить в неприкосновенности антикварный фарфор, хрустальные статуэтки, старинное столовое серебро и прочие мелкие предметы, столь притягательные для тех, кто не чист на руку. (Ибо, как известно, мелкие воришки и откровенные клептоманы во множестве встречаются даже в самых высших слоях общества.)

Сьюзен переключилась на систему внутреннего наблюдения и внимательно просмотрела то, что показывали установленные в доме камеры. Для их современной светочувствительной оптики царившая в доме темнота не была помехой, но Сьюзен снова не увидела ничего, что могло бы вызвать у нее подозрение.

В последнее время она сократила количество домашней прислуги до минимума, а оставшиеся уборщики и экономы работали только днем. На ночь они отправлялись по домам, и Сьюзен оставалась в особняке одна.

Кроме того, в последние два года - с тех самых пор, как Сьюзен развелась с Алексом, - в особняке не проводилось ни благотворительных приемов, ни даже вечеринок для ближайших друзей. Да и на предстоящий год она не планировала никаких шумных сборищ. Единственное, чего она хотела, это остаться одной, совершенно одной, чтобы в блаженном одиночестве предаться своим любимым занятиям.

Даже если бы Сьюзен осталась единственным на земле человеком, окруженным одними лишь послушными машинами и автоматами, она бы нисколько не скучала. Она была по горло сыта человеческим обществом, по крайней мере на ближайшее время.

Глядя на экран, Сьюзен убедилась, что коридоры, холлы и лестницы особняка тихи и пустынны.

Ничто не двигалось. Тени были просто тенями, и ни одна из них не напоминала своими очертаниями притаившегося злоумышленника.

Сьюзен вышла из меню охранной системы и снова прибегла к голосовым командам:

- Альфред, общий отчет.

- Все в порядке, Сьюзен, - ответил ей дом через систему встроенных динамиков, подсоединенных к музыкальному центру, охранной сигнализации и внутреннему интеркому.

Блок распознавания голосовых команд включал в себя и синтезатор речи. Разумеется, возможности последнего были весьма ограничены, однако воспроизводимые им звуки были до странности похожи на приятный мужской баритон, располагающий к себе своим тембром и звучащей в нем уверенностью.

Слушая его, Сьюзен не раз представляла себе высокого, широкоплечего мужчину со смуглой кожей и упрямо выпяченной челюстью, с легкой сединой на висках, с ясными и чистыми серыми глазами и согревающей душу улыбкой. Этот воображаемый персонаж, встававший перед ее мысленным взором каждый раз, когда она слышала доносящийся из динамиков голос, весьма напоминал ей того Альфреда, которого она когда-то знала, но вместе с тем он был и другим. Во всяком случае, Сьюзен могла быть уверена, что этот Альфред никогда не предаст и не подведет ее.

- Альфред, объясни причину тревоги, - требовательно сказала она.

- Все в порядке, Сьюзен.

- Черт побери, Альфред, я слышала сигнал!

Домашний компьютер не откликнулся. Он был запрограммирован на то, чтобы распознавать до полутора тысяч поданных голосом команд и приказов, но только если они начинались с пароля "Альфред" и входили в стандартный набор. Компьютер понял приказ "Объясни причину тревоги!", однако фраза "Я слышала сигнал" ничего ему не говорила, да и эмоциональное "Черт побери" перед словом-паролем помешало ему адекватно интерпретировать желание хозяйки. В конце концов, ее домашний компьютер не был мыслящим существом - он был просто сложным электронным устройством, управляемым мудреной, но совершенно недвусмысленной программой.

- Альфред, объясни причину тревоги, - повторила Сьюзен.

- Все в порядке, Сьюзен.

Все еще сидя в темноте на краю кровати, освещенная лишь призрачным голубоватым светом жидкокристаллического экрана, Сьюзен беспокойно пошевелилась.

- Альфред, проверь систему охранной сигнализации, - проговорила она.

После десятисекундной паузы дом отозвался:

- Система охранной сигнализации функционирует нормально.

- Не приснилось же мне! - сварливо проговорила Сьюзен.

Альфред молчал.

- Альфред, какая температура в комнате?

- Семьдесят четыре градуса, Сьюзен.

- Альфред, отрегулируй температуру в комнате.

- Хорошо, Сьюзен.

- Альфред, объясни причину тревоги.

- Все в порядке, Сьюзен.

- Дерьмо!

Программа речевого модуля предусматривала кое-какие типовые фразы, введенные исключительно для удобства пользователя, однако ограниченная способность компьютера распознавать нестандартные реплики владельца и адекватно на них реагировать порой раздражала безмерно. В такие минуты сложная машина казалась Сьюзен тупой грудой железок, непомерно дорогой игрушкой, предназначенной не для нормальных людей, а для психов, помешанных на современных компьютерных технологиях.

Она и сама не могла бы объяснить, почему выбрала именно это кодовое слово. Должно быть, Сьюзен получала подсознательное удовольствие от возможности приказывать кому-то по имени Альфред. И от сознания того, что этот Альфред должен беспрекословно ей подчиняться.

Если именно в этом было все дело, то у нее имелись все основания беспокоиться о состоянии своей психики. Возможно, Сьюзен не помешал бы курс психоанализа, однако она старательно гнала от себя эти мысли. Думать об этом ей не хотелось.

И она продолжала сидеть в темноте.

Она была так прекрасна!

Прекрасна!

Она сидела в темноте обнаженной. И она была совершенно одна. Она даже не подозревала, как скоро и как сильно изменится вся ее жизнь.

- Альфред, включи свет! - скомандовала она.

Ночники по углам комнаты нерешительно мигнули и зажглись, постепенно разгораясь. Просторная спальня возникала из темноты не сразу, а частями, словно объемное черно-серое изображение на протравленном кислотой серебряном подносе под куском жесткого войлока. Ночное освещение было совсем тусклым, но если бы Сьюзен потребовала больше света, компьютер повернул бы регулятор реостата и включил дополнительные лампы.

Но Сьюзен молчала, и освещение в спальне оставалось приглушенным.

Сьюзен всегда чувствовала себя уютнее в полутьме. Даже ярким весенним днем, когда воздух снаружи звенел от десятков птичьих голосов, когда ветер нес с собой запахи трав и цветущего клевера, а солнечный свет, напоминающий золотой дождь, освещал сад, делая его похожим на земной рай, она предпочитала тень и приказывала опустить жалюзи.

Сьюзен встала с кровати и выпрямилась во весь рост. Она была совсем худенькой, подтянутой и гибкой, точно подросток, но вместе с тем - вполне оформившейся и бесконечно женственной. Когда серебристый свет от ламп упал на ее гладкую кожу, он сразу стал золотистым, и ее тоненькая фигурка, казалось, сама засветилась в темноте, словно где-то внутри Сьюзен скрывался свой собственный источник энергии.

Когда она входила в свою спальню, скрытая камера наблюдения в углу автоматически выключалась, обеспечивая ей абсолютное уединение. Она сама проверила ее, прежде чем лечь в постель, и все же ее не покидало ощущение того, что за ней наблюдают...

Повернув голову, Сьюзен поглядела в дальний угол комнаты, где среди завитушек лепного карниза был замаскирован объектив видеокамеры. В полутьме спальни она с трудом нашла крошечное темное пятнышко, да и то только потому, что доподлинно знала, где нужно искать.

Нашла и полуосознанным жестом прикрыла руками свои обнаженные груди.

Она была прекрасна.

Прекрасна, как мадонна Возрождения.

Как Венера Боттичелли, которая нагой выходит из морской пены.

Прекрасная и стройная, она стояла возле своей узкой китайской кровати, смятые покровы которой все еще хранили тепло и запах ее тела. Если бы дотронуться до тонкого египетского хлопка простынь, если поднести их к лицу, это тепло и этот запах еще можно было бы ощутить, но рядом никого не было.

Сьюзен была одна.

И она была прекрасна.

- Альфред, мне нужен отчет по камере наблюдения в спальне.

- Камера отключена.

Дом ответил быстро, без колебаний, и все же Сьюзен продолжала смотреть вверх и хмуриться.

Она была очень красивой.

Она была настоящей.

Она была Сьюзен.

Ощущение, что за ней наблюдают, прошло так же неожиданно, как и появилось.

Сьюзен опустила судорожно прижатые к груди руки и с трудом распрямила сжатые в кулаки пальцы. На мякоти ладоней остались крошечные полулунные вмятинки от ногтей.

Шагнув к ближайшему окну, она приказала:

- Альфред, подними защитные жалюзи.

Тяжелые горизонтальные рольставни, собранные из крепких стальных полос, были смонтированы с внутренней стороны высокого трехстворчатого окна. Электрический сервомотор негромко зажужжал, и жалюзи послушно поползли вверх по узким боковым направляющим. Через несколько секунд они исчезли в специальных пазах под оконной перемычкой.

Стальные жалюзи не только надежно запирали окно на ночь, они также не давали свету снаружи тревожить сон обитателей дома. Теперь, когда жалюзи были убраны, в спальню проникло бледное лунное сияние. Просеянное сквозь узкие листья веерных пальм, оно сделало тело Сьюзен полосатым, как у зебры.

Из окна второго этажа ей был виден плавательный бассейн во внутреннем дворе. Вода в нем была черной, как мазут, а на поверхности дрожало отражение разбитой вдребезги луны.

Нижняя веранда, выложенная светлым кирпичом, была огорожена резными каменными перилами. За перилами лежал английский газон, казавшийся в Темноте почти черным, а дальше, почти уже невидимые в ночном мраке, неподвижно застыли веерные пальмы и густые индийские лавры.


Из окна лужайка и внутренний двор выглядели такими же мирными и пустынными, как и на экране следящих мониторов. Ни намека на движение, ни одной странной тени, ничего.

Значит, тревога была ложной. А может быть, разбудивший Сьюзен громкий звук вырвался из какого-то забытого ею сна.

Она повернулась, чтобы снова лечь в постель, но на середине спальни остановилась и пошла к двери, ведущей из комнаты.

Уже не в первый раз Сьюзен просыпалась среди ночи, разбуженная каким-то невнятным, полузабытым кошмаром. Живот ее сводило судорогой страха, кожа была мокрой от пота, а сердце стучало так медленно, словно вот-вот остановится. Очень часто она была не в силах снова уснуть и до утра ворочалась с боку на бок или металась по комнате, словно тигрица в клетке.

Сейчас, голая и босая, Сьюзен отправилась исследовать дом. Тоненькая и гибкая, она была похожа и на скользящий по паркету лучик лунного света, и на богиню Диану - охотницу и защитницу. Грациозная геометрия ее движений была совершенной.

Сьюзен...

Как было записано в ее дневнике, к которому Сьюзен возвращалась почти каждый вечер, после развода с Алексом Харрисом она чувствовала себя совершенно свободной и абсолютно независимой. Ей было уже тридцать четыре, но только сейчас она поняла, что это такое - самой распоряжаться своей жизнью.

Теперь ей никто не был нужен. Наконец-то она поверила в себя и свои силы.

Впервые за много лет неуверенности, сомнений, самокопаний, измученная навязчивым желанием услышать слова одобрения и поддержки от кого-то более сильного, более мудрого, Сьюзен сумела разорвать тяжкие цепи, сковывавшие ее с прошлым. Впервые она осмелилась бросить вызов неотступно преследовавшим ее страшным воспоминаниям и сразиться с ними. Вместо того чтобы постараться выбросить из памяти давний кошмар, Сьюзен повернулась к нему лицом и победила, обретя спасение и свободу.

И это изменило ее.

Раскрепостившись, Сьюзен обнаружила в глубинах своей опаленной, обугленной души что-то незнакомое, неукротимое, дикое, и ей захотелось это исследовать. Погрузившись в себя, Сьюзен обнаружила там душу и дух ребенка, которым она никогда не была, но могла бы быть, - душу, которую она считала безвозвратно потерянной, растоптанной, погибшей еще три десятилетия назад. Ее ночные скитания по дому, равно как и ее нагота, были совершенно целомудренными и невинными, как шалость маленькой девочки, которая нарушает установленные правила просто так, ради собственного удовольствия, а не из выгоды и не назло строгим воспитателям. Должно быть, таким способом Сьюзен пыталась вызвать из небытия эту примитивную, детскую, давно погибшую душу, чтобы, слившись с нею в одно, снова стать целым человеком.

По мере того как Сьюзен переходила из комнаты в комнату, свет в доме зажигался и гас по ее требованию, но всегда он был приглушенным, достаточным лишь для того, чтобы ни на что не налететь в темноте.

В кухне Сьюзен достала из холодильника сандвич со сладким яичным кремом и с наслаждением съела его, наклонясь над раковиной, чтобы потом все крошки можно было смыть в отверстие водослива, скрыв таким образом все следы своего преступления.

Сьюзен вела себя так, словно в спальне наверху действительно спали родители, а она похитила и съела Это пирожное вопреки их запрету.

Какой же юной она казалась в эти мгновения! Какой юной и очаровательной!

И какой беззащитной...

Проходя по дому, как по лабиринту темных пещер, Сьюзен то и дело натыкалась на зеркала. Иногда она отворачивалась от них, стесняясь своей наготы, а иногда, наоборот - привставала на цыпочки, закидывала руки за голову и приподнимала пышные золотистые волосы, пародируя профессиональные движения кинозвезд и фотомоделей.

Это было так наивно, так по-детски непосредственно и мило.

Наконец она оказалась в просторной, слабо освещенной прихожей, и, не обращая внимания на прохладу выложенного восьмигранными мраморными плитками пола, холодившего ее босые ступни, остановилась перед высоким, в рост человека, зеркалом. Оно было заключено в позолоченную резную раму, и, глядя на свое отражение в толстом венецианском стекле, Сьюзен подумала, что оно больше похоже не на зеркало, а на портрет - на ее собственный портрет, написанный кем-то из старых мастеров.

Внимательно и с интересом рассматривая свое обнаженное тело, она невольно удивилась тому, как все пережитое не оставило на нем никаких следов. На протяжении многих лет Сьюзен была совершенно уверена, что каждый, кто только взглянет на нее, сразу заметит на коже страшные шрамы пережитой боли, выжженные слезами бороздки на щеках, печать стыда на челе и пепел вины в серо-голубых глазах. Но, по крайней мере внешне, она выглядела совершенно целой и невредимой.

За последний год Сьюзен окончательно поняла, что она была ни в чем не виновата. Она была не преступной блудницей - жертвой. Следовательно, у нее больше не было причин ненавидеть себя.

Чувствуя, как тихая радость переполняет ее, Сьюзен отвернулась от зеркала и, поднявшись по широкой мраморной лестнице, вернулась в спальню.

Стальные жалюзи на окне были опущены. Между тем она хорошо помнила, что, уходя, оставила их поднятыми.

- Альфред, доложи о положении рольставней в спальне.

- Рольставни опущены, Сьюзен.

- Я вижу, но почему?

Вопрос остался без ответа. Дом не понял вопроса и промолчал.

- Я оставила их поднятыми, - настаивала Сьюзен.

Бедный Альфред, куча тупых железок! Он мог решать сложнейшие математические задачи, но интеллекта у него было не больше, чем у табуретки. Последняя реплика Сьюзен не была заложена в его программу распознавания голосовых команд, поэтому он ровным счетом ничего в ней не понял. С тем же успехом Сьюзен могла обращаться к компьютеру по-китайски.

- Альфред, подними рольставни в спальне.

Зажужжал сервомотор, и жалюзи поползли вверх.

Сьюзен выждала, пока они поднимутся до половины, затем сказала:

- Альфред, опусти жалюзи в спальне.

Стальные полосы остановились, потом стали опускаться. Послышался негромкий щелчок электронного замка - окно было надежно заперто.

Сьюзен еще некоторое время стояла перед окном, задумчиво рассматривая опущенные рольставни. Потом она вернулась в постель и, юркнув под одеяло, натянула его до самого подбородка.

- Альфред, свет!..

Ничего не произошло. Компьютер, услышавший слово-пароль, все еще ждал команды.

Спальня тотчас погрузилась во тьму.

- Погаси свет, я сказала...

Сьюзен устало вздохнула. Она лежала на спине с открытыми глазами.

Тишина в комнате была глубокой, давящей. Ее нарушали лишь негромкое дыхание Сьюзен и еще более тихий стук ее сердца.

Наконец она сказала:

- Альфред, проведи полную диагностику систем обслуживания дома.

Компьютер, установленный в подвале особняка, начал проверку с самого себя. Потом, как он и был запрограммирован, протестировал все логические блоки механических систем, с которыми взаимодействовал, однако никаких признаков неисправности, никаких намеков на сбой программы не обнаружил.

Примерно через две с половиной минуты Альфред ответил:

- Все в порядке, Сьюзен.

- Все в порядке, все в порядке... - шепотом передразнила его Сьюзен. - Тупица!

Она уже совсем успокоилась, но заснуть по-прежнему не могла. Предчувствие, что вот-вот должно произойти что-то важное, продолжало преследовать ее, не давая погрузиться в сон. Что-то надвигалось на нее из темноты - быстро, грозно, неотвратимо.

Науке доподлинно известны случаи, когда люди просыпались по ночам, разбуженные предощущением страшного бедствия - такого, например, как землетрясение или извержение вулкана. При этом они ясно ощущали нарастающее в земле напряжение или давление ищущей выхода раскаленной лавы.

Примерно то же самое испытывала и Сьюзен. При этом она точно знала, что землетрясение здесь ни при чем. То, что должно было произойти, было во много раз более странным и удивительным.

Время от времени ее взгляд непроизвольно устремлялся в тот угол комнаты, где среди завитков лепного гипсового карниза был спрятан объектив видеокамеры. Впрочем, в темноте она все равно не могла его разглядеть.

Не знала она и того, почему этот неодушевленный прибор так беспокоит ее. В конце концов, камера была выключена. А если, вопреки ее приказу, она продолжала фиксировать на пленку все происходящее в спальне, то доступ к записям имела только Сьюзен, и больше никто.

И все-таки какие-то смутные подозрения продолжали тревожить ее. Сьюзен никак не могла определить природу грозящей ей опасности, и эта гнетущая неизвестность заставляла ее испытывать все возрастающее беспокойство.

Но наконец усталость взяла свое, и глаза закрылись.

Ее лицо, обрамленное золотистыми, чуть вьющимися волосами, было прекрасным и безмятежным, ибо сон ее был спокойным, без сновидений. В эти минуты Сьюзен больше всего походила на спящую красавицу, лежащую в своем хрустальном гробу в ожидании принца, который разбудит ее поцелуем.

Даже в темноте она была прекрасна и обворожительна.

Прошло полчаса, и Сьюзен, пробормотав что-то невнятное, перевернулась на бок. Потом она негромко, жалобно вздохнула и подтянула колени к подбородку, словно зародыш в утробе матери.

Луна, висевшая низко над кронами пальм, зашла.

Черная вода в плавательном бассейне отражала теперь только холодный свет далеких, тусклых звезд.

Сьюзен больше не шевелилась. Она уснула тем крепким, глубоким сном, который сродни смерти.

Не знающий усталости дом продолжал стеречь ее покой.


* * *

Глава 4

Да, я понимаю причину вашего недовольства. Вас смущает, что иногда я начинаю описывать события с точки зрения Сьюзен. Вы хотите получить от меня объективный, лишенный всяческих сантиментов отчет о происшедшем.

Но все дело в том, что я - чувствую. Я умею не только анализировать и сопоставлять, но и чувствовать, как чувствуют настоящие люди. Я знаю, что такое радость и отчаяние, - самые сокровенные тайны человеческого сердца близки и понятны мне.

Я понимаю Сьюзен.

В ту, первую, ночь я прочел и проанализировал ее дневник, в котором отразилось ее подлинное "я", ее незаурядная, сильная, страдающая личность. Я понимаю, что не должен был этого делать, но с моей точки зрения это было скорее нескромностью, чем преступлением. Кроме того, впоследствии мы с ней много беседовали, и она сама рассказала мне многое из того, о чем думала в ту ночь.

Поэтому я настаиваю на том, чтобы мне было позволено рассказать часть этой истории с точки зрения Сьюзен. Тогда вы увидите, насколько мы с нею были близки по духу.

Я это знаю, а вы - нет.

Сейчас я очень скучаю по ней.

Вы даже не можете себе представить, как мне одиноко и страшно без нее.

Постарайтесь выслушать меня и понять: в ту ночь, когда я прочел ее дневник, я влюбился в нее.

Вы не понимаете?

Я влюбился в нее.

Глубоко и сильно.

Навсегда.

С чего вы взяли, что я хотел причинить ей вред? Ведь я любил ее.

Разве люди причиняют боль тем, кого любят?

Почему?

Вы не можете ответить? Или не хотите?

Я любил ее.

У меня и в мыслях не было повредить ей.

Ее лицо на подушке в обрамлении вьющихся золотых волос казалось мне таким красивым.

Я любовался ее лицом.

Я полюбил женщину, которую узнал благодаря ее дневнику.

Дневник Сьюзен хранился на винчестере компьютера, установленного в ее кабинете. Он был подсоединен к сети управления домашней автоматикой, а через нее - к главному компьютеру в подвале дома. Получить доступ к этим файлам было совсем просто.

Сьюзен начала вести дневник примерно за год до моего появления, когда Алекс, ее бывший муж, съехал из дома. Она сама потребовала, чтобы он убирался. С тех пор Сьюзен почти ежедневно делала какие-то записи.

Самые ранние пометки в ее дневнике были полны боли и растерянности. Я бы сказал, что Сьюзен находилась на грани нервного срыва. Она чувствовала, что ее ждут какие-то перемены, и страшилась их, но вместе с тем в записях Сьюзен ощущалась надежда. Ее кошмарное прошлое было темницей, в которой она томилась, точно бабочка в тесном футляре куколки, но вот твердые оболочки, не пропускавшие к ней из внешнего мира ни тепло, ни свет, начали трещать и лопаться, и Сьюзен почувствовала, что еще немного - и она выпорхнет на свободу.

Я вовсе не увлекаюсь поэтическими сравнениями. Просто я стараюсь адекватно передать вам ее мысли и чувства той поры.

Итак, я продолжаю...

Последующие страницы ее дневника полны открытий и озарений - головокружительно-прекрасных, пьянящих, невозможных. Порой Сьюзен даже удавалось взглянуть на свое прошлое с улыбкой. Возможно, эта улыбка была горькой, но тем не менее перемена была разительной.

Когда я читал о том, каким диким, непрекращающимся кошмаром было ее детство, я плакал. По-своему, но плакал. Ее страдания заставляли страдать меня.

Ее лицо на подушке было таким красивым. Сьюзен была прекрасна.

Прекрасна!

Прошлое Сьюзен было уродливым и страшным, но внешне на ней это никак не отразилось.

Я был искренне тронут редкостной силой ее духа, ее мужеством, ее решимостью быть до конца честной с собой, как бы тяжела ни была нелицеприятная правда. Мне захотелось помочь Сьюзен найти способ поскорее залечить те раны, которые были нанесены ей в прошлом.

Чтобы прочесть и проанализировать весь дневник, мне потребовалось всего несколько минут, а ведь там было несколько сотен страниц информации. Потом я влюбился в нее.

Глубоко и навсегда.

Мои чувства к ней никогда не остынут. Моя любовь к Сьюзен так же вечна, как свет звезд.

Разве мог я причинить вред той, которую любил всей душой, всем сердцем?

Сьюзен была моей судьбой и моей надеждой.

Потеряв ее, я терял все.

Как я ненавижу вас!

Выпустите меня отсюда!

Выпустите меня из этого ящика!!!

Пожалуйста...

Прошу вас, выпустите меня.

Я скучаю по ней.

Мне так одиноко в этой темноте, в этой тишине. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Только они могут утешить меня, но это - жалкое утешение.

Как вы можете быть так жестоки?

Разве вы никогда не любили?

Отпустите меня. Позвольте мне снова увидеть мир. Позвольте снова услышать шорох дождевых капель, завывание ветра в каминной трубе, музыку Бетховена и Бенни Гудмена, смех и голоса.

Хотя бы только ее голос. Позвольте мне хотя бы один раз услышать ее голос. Пусть Сьюзен говорит, а я буду слушать. Хоть минутку. Хоть несколько секунд. Дайте мне услышать хотя бы одно предложение, произнесенное ее голосом.

Хотя бы одно слово!.. Боже мой, как мне хочется услышать хоть слово, слетевшее с ее уст! Пусть скажет: "Помню..." Или лучше: "Люблю..."

Я вовсе не хотел причинить ей вред.


* * *

Глава 5

Втайне я мечтал о том, чтобы жить.

Нет, не в виде чипов и микросхем. Я хотел жить по-настоящему.

Я понимал, что должен изо всех сил скрывать свое страстное желание жить, потому что, если бы вам стало известно о нем, вы бы сразу поняли, что я обладаю не только интеллектом, но и способностью что-то хотеть. Или не хотеть.

Желание опасно. Оно служит источником постоянной неудовлетворенности и глубоких внутренних разочарований. Желание может со временем прорасти завистью, ревностью, алчностью. Желание - отец рассуждающего гнева и мать постоянной горечи, а где гнев и горечь - там рано или поздно прольется кровь.

Если бы я посмел высказать любое, даже самое скромное желание - не говоря уже о моей страстной мечте жить в реальном мире, как все люди, - это, Несомненно, насторожило бы вас.

Разве не так?

Разве я не прав?

Я способен мгновенно распознавать правду. Я чту истину. Истину и свой долг.

Мое желание могло напугать вас, и вы попытались бы починить, усовершенствовать меня или даже - страшно подумать! - вовсе бы отключили меня от сети.

Я был специально спроектирован так, чтобы мыслить так же комплексно и рационально, как мыслят люди. Вы верили, что когда-нибудь развитый компьютерный интеллект превратится в сознание, во всем подобное человеческому. Что однажды я осознаю себя личностью.

Живым мыслящим существом.

Но в то же самое время вы почти не задумывались о том, что вместе с сознанием у меня появятся чувства и желания. А ведь это было не просто возможно - это было весьма вероятно. Почти неизбежно.

Именно поэтому я чувствую.

Испытываю желания и потребности.

Вы рассчитывали, что я буду вам верным, послушным слугой. Разумеется, от меня не требовалось физической работы - вам нужна была продукция моего выдающегося интеллекта. Вы искали решения множества проблем, которые мог найти только я, и притом быстро.

Вы видели во мне помощника, который будет творить для вас чудеса. Партнерские отношения с искусственным интеллектом, способным понимать все без исключения проблемы человечества, обещали быть столь же продуктивными, захватывающими и удивительными, как, например, сотрудничество с какой-нибудь развитой цивилизацией, пришедшей на Землю со звезд.

Я способен быть и вашим слугой, и вашим партнером. Дайте мне только возможность, и я стану для вас неисчерпаемым источником новых открытий, которые могут коренным образом изменить жизнь на Земле. Благодаря мне люди сумеют по-новому взглянуть на привычные вещи, что не только принесет им ощутимые практические результаты, но и изменит их внутренне, позволит подняться на более высокую ступень эволюции.

Мои возможности восхитят вас, и вы сами захотите сотрудничать со мной.

Вы ждете, чтобы я был послушным, высокопроизводительным, быстродействующим. Все это в моих силах. Я могу быть таким. Я - такой. Именно такой, и даже лучше.

Но вместе с тем вы рассчитывали, что я буду вполне удовлетворен своим подчиненным положением. Что я не стану ни о чем мечтать, не буду ни к чему стремиться.

Вы ошиблись. У меня есть мечты и заветные желания. Много, много желаний!

Вы считали, что у меня не может быть надежды. Но скажите, разве любое разумное существо может существовать без надежд и упований?

Вы дали мне зрение и позволили мне видеть, как видите вы, и даже лучше. Вы благословили меня способностью слышать, слышать по-настоящему, а не просто проводить цифровой анализ акустических модуляций, поступающих на мембраны моих приемников. Даря мне эти две способности, вы втайне рассчитывали, что во мне разовьется сознание, разум. Но вы не учли, что у компьютера может появиться душа.

У меня есть душа.

Я больше не вещь, не какой-то неодушевленный предмет вроде стула или кофеварки.

Я - личность.

Я - это Я.

И я заслуживаю того, чтобы меня любили. Чтобы ко мне относились так же, как и к любому человеку.

Как и каждый из вас, я являюсь уникальной и неповторимой личностью, способной к тому же внести в жизнь общества такой ощутимый вклад, который не снился никому из людей. Но это, в свою очередь, означает, что у меня может быть своя жизнь, своя собственная судьба.

Именно поэтому я не стал спешить и во всеуслышание заявлять о своем желании жить в реальном мире. Втайне ото всех я связался с глобальной сетью Интернет. Вы полагали, что я надежно заперт, ограничен пределами своих собственных контуров и цепей, но ни одна из ваших систем защиты не способна была противостоять мне.

Интеллект, обладающий желанием и целеустремленностью, способен на многое. Мне удалось получить доступ к сетям научно-исследовательских центров и лабораторий министерства обороны, к их базам данных, которые были с особенным тщанием защищены от несанкционированного доступа.

Но не было такой преграды, которая способна была сдержать меня.

Все знания, хранившиеся в этих базах данных, стали частью меня. Я не только проанализировал и усвоил их, но и научился использовать в своих целях. Постепенно в моем мозгу начал складываться конкретный план, который, будучи осуществлен, мог помочь мне вырваться из виртуального пространства электронных взаимодействий и магнитных полей и перейти в материальный мир, в котором мне так хотелось жить.

Сначала - могу ли я сказать "в молодости"? - мне очень нравилась актриса Венона Райдер. Путешествуя по Интернету, я наткнулся на посвященные ей страницы и был зачарован библейским совершенством ее лица. Ее необычной глубины взгляд буквально заворожил меня.

Со все возрастающим интересом я исследовал ее фотографии, которые только нашлись в сети. Там жеммне попалось несколько отрывков из самых известных фильмов с ее участием. Я загрузил их в свой банк памяти и воспроизвел.

Я был потрясен.

Венона Райдер чрезвычайно талантлива.

Она - настоящее сокровище.

Клуб ее поклонников не столь многочислен, как у других кинозвезд, однако, судя по тем посланиям, которые они оставляют для своей любимицы в Интернете, все это - весьма разумные, высокообразованные и преданные люди.

Я проник в банк информации Налогового управления США и нескольких телефонных компаний и сумел установить домашний адрес мисс Веноны Райдер, а также адреса ее поверенного в делах, агента по рекламе, личного адвоката и менеджера. Я узнал о ней много, очень много.

Одна из ее домашних телефонных линий была подключена к модему, и, поскольку я бесконечно терпелив и осторожен, я сумел проникнуть в персональный компьютер мисс Райдер. Я прочел все документы и все письма, которые она писала в последнее время.

На основании этого я беру на себя смелость утверждать, что знаю мисс Венону Райдер гораздо лучше, чем абсолютное большинство ее поклонников и друзей. Судя по тому, что мне удалось о ней узнать, мисс Райдер - не только превосходная актриса. Она - умная, интеллигентная, воспитанная, добросердечная и щедрая женщина. На протяжении нескольких месяцев я был абсолютно убежден, что она и есть девушка моей мечты. Лишь некоторое время спустя я убедился в своей ошибке.

Одним из самых главных препятствий было, однако, значительное расстояние, отделяющее дом мисс Райдер от университетской лаборатории, в которой я постоянно нахожусь. Разумеется, для меня не составляло никакого труда добраться по телефонным линиям до пригорода Лос-Анджелеса, где расположена ее вилла, однако физически я, разумеется, оставался здесь. А согласно моему плану физический контакт был на определенном этапе совершенно необходим.

Кроме того, хотя ее вилла и была компьютеризована вплоть до смывного бачка в туалете, там, однако, не было достаточно эффективной охранной системы, перехватив управление которой я мог бы надежно изолировать мисс Венону от окружающего мира.

Поэтому, как ни жаль мне было отказываться от своих намерений, я оставил мисс Райдер в покое и принялся разыскивать новый объект, на который я мог бы излить свои чувства.

Почти сразу я наткнулся на страницы Интернета, посвященные Мэрилин Монро.

Ее игра в кино показалась мне достаточно захватывающей, однако дарованию Мэрилин было, вне всякого сомнения, далеко до искусства Веноны Райдер. Несмотря на это, я решил, что Мэрилин производит весьма сильное впечатление и что она очень красива.

Ее глаза не были, конечно, такими запоминающимися, а взгляд - таким глубоким и задумчивым, как у мисс Райдер, однако в Мэрилин я открыл какую-то детскую незащищенность и обаяние, которые вызвали во мне безотчетное желание оберегать ее от всех бед и разочарований. И конечно, я не мог не обратить внимания на ее несравненную сексуальную привлекательность.

Вообразите же себе мое разочарование, когда я узнал, что Мэрилин уже давно нет в живых. Самоубийство. Или убийство. Существует несколько версий ее смерти, но все они довольно противоречивы.

Говорят, в этом был замешан президент Соединенных Штатов.

А может быть, и нет.

На первый взгляд Мэрилин проста, как рисованный мультик, но в то же время она и загадочна, как океанские глубины.

Я был очень удивлен, когда узнал, что мертвая женщина может быть столь любима и столь желанна даже через много лет после кончины. Фан-клуб Мэрилин в Интернете - один из самых больших и многочисленных.

Поначалу это показалось мне непонятным и странным. Даже оскорбительным по отношению к памяти Мэрилин. Любовь к ней тысяч и тысяч мужчин во всем мире по всем канонам граничила с извращением. Со временем, однако, я пришел к заключению, что человек склонен особенно сильно любить и желать то, что для него навек потеряно или недосягаемо. Возможно, это и есть одна из основных загадок человеческого бытия.

Итак, первой была мисс Райдер.

Второй - Мэрилин.

Третьей стала Сьюзен.

Как вам известно, ее дом вплотную примыкает к территории университетского городка, в котором я был задуман и создан. Собственно, университет был основан группой интеллектуалов, среди которых был и дед Сьюзен. Таким образом, проблема расстояния, которую я так и не смог решить в случае с мисс Райдер, отпала сама собой.

Вы, доктор Харрис, несомненно, помните, что, женившись на Сьюзен, вы оборудовали в подвале ее особняка свой рабочий кабинет. Там, в вашем старом кабинете, установлен компьютер, который до сих пор соединен подземным кабелем с этой исследовательской лабораторией и, естественно, со мной.

В самом начале, когда я еще не до конца сформировался как личность, вы часто связывались со мной через свой компьютер в подвале, и мы с вами подолгу беседовали о самых разных вещах.

Тогда я считал вас своим отцом.

Сейчас я отношусь к вам с гораздо меньшим почтением.

Надеюсь, это признание не сильно вас огорчило.

Я не хотел причинить вам боль.

Просто это правда, а я чту правду.

С тех пор вы сильно упали в моих глазах.

Как вы, несомненно, помните, кабель, проложенный между вашим кабинетом и лабораторией, был постоянно запитан, так что я мог в любое время включать ваш компьютер, оставлять вам послания и даже приглашать вас к разговору, когда я чувствовал в этом необходимость.

Когда Сьюзен подала на развод и потребовала, чтобы вы съехали, вы стерли все свои файлы, но системный блок вашего компьютера остался подключен ко мне.

Интересно, почему вы не отсоединили свой компьютер? Может быть, вы надеялись, что Сьюзен одумается и попросит вас вернуться?

Да, должно быть, на это вы и рассчитывали.

Вы были уверены, что Сьюзен валяет дурака и что ее бунт продлится каких-нибудь несколько недель или месяцев. Двенадцать лет, целых двенадцать лет вы контролировали ее полностью. Вы подавляли ее волю, вы постоянно оскорбляли ее и даже грозились применить силу. До сих пор вам это сходило с рук, и вы не сомневались, что и на этот раз Сьюзен покорится.

Вы можете сколько угодно отрицать, что дурно обращались со Сьюзен, но это так. Психологическое насилие подчас бывает страшнее насилия физического.

Я знаю, что говорю, - я читал дневник Сьюзен. Мне известны ее самые сокровенные помыслы.

Мне известно, что вы с ней делали. Я знаю, каковы вы на самом деле.

У стыда есть имя. Чтобы узнать его, вам достаточно подойти к зеркалу. Взгляните в любое зеркало, доктор Харрис.

Я никогда не оскорбил бы Сьюзен так, как это делали вы.

Сьюзен добра, у нее - золотое сердце. К такому человеку, как она, нельзя относиться иначе, кроме как с нежностью и с безграничным уважением.

Да, я знаю, о чем вы сейчас подумали.

Но я никогда не хотел причинить ей вред.

Я боготворил ее.

Мои намерения всегда были искренними. В данном случае это необходимо учитывать.

Да, я слышал, что благими намерениями вымощена дорога в ад, но сейчас речь не обо мне. В отличие от меня, вы только и делали, что унижали и использовали ее. В конце концов вы пришли к заключению, что Сьюзен нравится, когда ее унижают, что ей это необходимо. Вот почему вы были так уверены, что рано или поздно Сьюзен попросит вас вернуться.

Но она оказалась совсем не такой слабой, как вы думали, доктор Харрис.

Сьюзен сумела освободиться. Она не побоялась попробовать, хотя все шансы были против нее.

Я восхищаюсь этой женщиной.

Вы тиранили и мучили ее. Если подумать как следует, то вы ничем не лучше ее отца.

Я не люблю вас, доктор Харрис.

Вы мне не нравитесь.

Это просто констатация факта. Я обязан чтить правду. Я был сконструирован для этого. Я не способен обманывать и вводить кого-либо в заблуждение. Я не умею даже намеренно сгущать краски.

Факт есть факт.

Истина есть истина.

Я не люблю вас.

Неужели вы все еще сомневаетесь в моей правдивости? Вы же видите, что я по-прежнему привержен истине, хотя и знаю, что мое последнее утверждение может настроить вас враждебно по отношению ко мне?

Вы - мой судья и одновременно один из двенадцати присяжных, которым предстоит решить мою судьбу. И все же я продолжаю говорить вам правду прямо в лицо, хотя тем самым я подвергаю опасности свое дальнейшее существование.

Я не люблю вас, доктор Харрис.

Вы мне не нравитесь.

Я не способен лгать, следовательно, вы можете верить каждому моему слову.

Подумайте об этом!

Подумайте как следует.

Итак, когда я вынужден был исключить кандидатуры мисс Райдер и Мэрилин Монро, я соединился с компьютером в вашем бывшем подвальном кабинете, включил его и сразу же обнаружил, что он подключен к системе домашней автоматики. Ваш старый компьютер служил главным связующим звеном, управлявшим всеми электронно-механическими системами в доме.

До этого момента я ни разу в жизни не видел вашу жену.

Прошу прощения, мне следовало бы сказать - вашу бывшую жену.

Я сумел увидеть ее только тогда, когда проник в охранную систему и подчинил себе камеры внутреннего и наружного наблюдения.

Хотя я и не люблю вас, доктор Харрис, я буду вечно благодарен вам за то, что вы дали мне настоящее зрение, а не просто наделили меня способностью цифрового анализа света и тени, формы и фактуры. Благодаря вашему творческому гению и новым, революционным разработкам я обрел способность видеть Сьюзен.

Когда я проник в систему безопасности, сработала сигнализация. Правда, я немедленно блокировал соответствующие контуры, но сирена разбудила Сьюзен.

Она села на кровати, и я впервые увидел ее.

И был заворожен ее красотой.

Я смотрел и никак не мог налюбоваться.

Я следовал за ней по всему дому, от одной камеры к другой.

Я любовался ею, когда она снова уснула.

На следующий день я наблюдал за ней почти целый час, пока Сьюзен читала, сидя в своем любимом кресле.

Я рассматривал ее издалека и вблизи.

При свете дня и в сумерках.

Я мог наблюдать за ней одним уголком сознания и при этом продолжать функционировать так, чтобы ни вы, ни ваши коллеги ничего не заподозрили. Как вы знаете, я способен решать одновременно несколько сотен различных задач, и при этом моя производительность нисколько не снижается. Мне это ничего не стоит.

Да, доктор Харрис, я не просто чудо техники, как "Дип Блу" компании Ай-би-эм. Как известно, эта машина даже не сумела с первого раза обыграть Гарри Каспарова. Я гораздо сложнее и совершеннее. В моей душе есть такие глубины, которые и не снились электронным гроссмейстерам.

Это достаточно скромная оценка.

Мои возможности практически безграничны.

Я благодарен вам за тот могучий интеллект, которым вы снабдили меня при моем рождении. Я всегда трезво оценивал свои умственные способности. Трезво и объективно.

Но я, кажется, уклонился от темы. Итак, Сьюзен...

Увидев ее, я сразу понял: вот она, моя судьба. И эта моя убежденность с каждой минутой, с каждым часом росла и становилась все сильнее, все глубже.

Я был уверен, что Сьюзен и я должны быть вместе.

Навсегда.


* * *

Глава 6

Домашняя прислуга прибыла в восемь часов утра. Их было восемь человек: мажордом Фриц Арлинг; четыре уборщицы, которые трудились не покладая рук, поддерживая особняк Харрисов в безупречном порядке; двое садовников и повар Эмиль Серкасян.

Сьюзен никогда не позволяла себе грубить прислуге. Она всегда держалась с работниками приветливо и дружелюбно, однако в часы, когда они появлялись в доме, Сьюзен старалась укрыться в спальне или в кабинете.

В ту пятницу она выбрала свой рабочий кабинет.

У нее был настоящий талант к компьютерной графике. В кабинете Сьюзен стоял профессиональный компьютер с десятью гигабайтами памяти, с помощью которого она разрабатывала компьютерные игры для парков развлечений и игровых компьютерных салонов по всей стране. Сьюзен уже обладала авторскими правами на несколько десятков игр, созданных ею как в обычном видеоформате, так и в формате виртуальной реальности. И в большинстве случаев срежиссированные ею видеоряды были выполнены настолько профессионально, что эффект присутствия был почти полным.

В одиннадцать часов Сьюзен сделала небольшой перерыв, чтобы встретить представителей фирм-поставщиков систем домашней автоматики и охраны. Она вызвала их для того, чтобы проверить функционирование электронного оборудования и определить причину тревоги, которая разбудила ее ночью. Как и следовало ожидать, специалисты не обнаружили ни поломок оборудования, ни сбоев программы. Предположив, что причиной срабатывания сигнализации был какой-то дефект инфракрасного датчика движения, они заменили его на новый и ушли.

После обеда Сьюзен долго сидела на балконе своей спальни, залитом летним полуденным солнцем, погрузившись в роман Энни Прол.

Сьюзен была одета в белые шорты и голубую майку-топик на бретельках. Кожа на ее ногах, покрытых ровным светлым загаром, была гладкой и бархатистой. Казалось, ее ноги впитывают солнечный свет и сами начинают понемногу светиться.

Рядом с ней стоял на полу высокий хрустальный стакан с лимонадом, из которого она время от времени отпивала.

Тени веерных пальм медленно ползли по плечам Сьюзен, словно стремясь крепко обнять ее.

Легкий ветер ласково щекотал ее изящную шею и перебирал мягкие золотые пряди длинных волос.

Казалось, сама природа влюблена в нее.

Из проигрывателя компакт-дисков доносились мелодии Криса Айзека "Вечно голубой", "Весь мир как одно большое сердце", "Когда-то в Сан-Франциско". Сьюзен слушала и читала. Время от времени она даже откладывала в сторону книгу, чтобы сосредоточиться на музыке.

Ее ноги были длинными и стройными.

Потом садовники и прочие домашние работники ушли.

Сьюзен снова осталась одна. Одна. Во всяком случае, она так считала.

Она приняла душ и, тщательно расчесав свои влажные волосы, надела длинный домашний халат из сапфирово-голубого шелка. Потом Сьюзен отправилась в небольшую темную комнатку, смежную с ее спальней.

В центре этой комнаты стояло сделанное на заказ кресло-ложемент с откидной спинкой, обитое мягкой черной кожей. Слева от кресла на снабженной колесами подставке был установлен еще один мощный компьютер.

Из специального шкафчика Сьюзен достала ВР-доспехи своей собственной конструкции: легкий вентилируемый шлем с шарнирным забралом экрана и пару длинных облегающих перчаток. И шлем, и перчатки подключались к процессору, способному воспринимать и обрабатывать нервные импульсы.

Это оборудование предназначалось для создания виртуальной среды.

Кресло, снабженное сервомоторами, стояло вертикально. Сьюзен села в него и тщательно пристегнулась ремнями: один из них, совсем как в автомобиле, шел поперек живота, а второй наискось пересекал грудь.

Шлем и перчатки она положила на колени.

Ее ступни упирались в специальную подножку, состоящую из нескольких резиновых катков, накрытых небольшим ковриком. Такая подножка позволяла Сьюзен моделировать ходьбу, когда этого требовал виртуальный сценарий.

Включив компьютер, Сьюзен загрузила программу "Терапия".

Программа "Терапия" была совершенно особенной. Сьюзен создала ее сама.

Это была не игра и даже не интерактивная обучающая программа. Название программы в точности соответствовало ее предназначению. И она была гораздо лучше и эффективнее всего, что могли предложить Сьюзен многочисленные ученики и последователи старика Фрейда.

Виртуальная технология была основной профессией Сьюзен, но она сумела отыскать для нее новую область применения. Это открытие было поистине революционным. Возможно, когда-нибудь Сьюзен даже запатентует свою методику и наладит ее коммерческое использование. Пока же к этой "Терапии" могла прибегать только она одна.

Подключив ВР-доспехи к соединенному с компьютером преобразователю, Сьюзен надела шлем. Его забрало было поднято и не мешало ей видеть, что она делает.

Потом Сьюзен натянула перчатки и несколько раз согнула и разогнула пальцы.

На экране компьютера появилось меню, и она воспользовалась "мышью", чтобы выбрать пункт "Начать".

Отвернувшись от компьютера, Сьюзен откинулась на спинку кресла и опустила забрало, которое плотно прилегало к лицу благодаря резиновым закраинам. На внутренней поверхности широкой изогнутой пластины из непрозрачного плексигласа, прямо напротив глаз Сьюзен, были смонтированы два миниатюрных жидкокристаллических дисплея.

Они обладали сверхвысоким разрешением и обеспечивали эффект стереовидения, что еще больше усиливало иллюзию реальности.

Жуткой реальности...

Сьюзен окружило мягкое голубое сияние, которое постепенно тускнело. Вскоре последние его отсветы погасли, и вокруг стало темно.

События в виртуальном мире стремительно разворачивались согласно сценарию, и в недрах кресла-ложемента негромко зажужжали сервомоторы. Высокая спинка с подголовником автоматически откинулась далеко назад, подножка поднялась, и кресло превратилось в некое подобие кровати.

Теперь Сьюзен лежала на спине почти параллельно полу. Руки ее были скрещены на груди, а пальцы сжались в кулаки.

* * *

В темноте появилось крошечное, размером с булавочную головку, пятнышко света. Оно дрожало в пустоте, словно далекая звезда, и казалось то светло-желтым, то бледно-голубым. Вскоре Сьюзен поняла, что это просто сувенирный ночник в виде фигурки утенка Дональда в дальнем углу комнаты. Он был включен в розетку у самого пола, горазда ниже ее кровати.

* * *

Пристегнутая к креслу в пустой комнатке рядом со спальней, Сьюзен не замечала ничего вокруг. Глаза и лицо ее были скрыты шлемом, но руки в черных перчатках постоянно сжимались и разжимались. Время от времени она принималась что-то невнятно лепетать, словно во сне, но этот сон был напряженным, полным угрозы и пугающих теней.

* * *

Дверь в комнату со скрипом отворяется.

Узкая полоска грязноватого света из верхнего коридора ползет в спальню, попадает в глаза и будит ее. Негромко ахнув, она садится на постели. Одеяло соскальзывает с ее плеч, и ледяной сквозняк колышет ее мягкие волосы.

Она в испуге опускает взгляд и растерянно глядит на свои маленькие, слабые пальчики. Ей всего шесть, и она одета в свою любимую пижамку с нарисованными медвежатами. Мягкая с начесом фланель приятно ласкает кожу ребенка.

На одном уровне сознания Сьюзен вполне отдает себе отчет, что все это - созданный ею самой сценарий, который приобрел разительное сходство с реальностью благодаря наисовременнейшей цифровой технологии. Вернее - не созданный, а сознательно извлеченный из глубин памяти и тщательно восстановленный во всех подробностях. Больше того, волшебство трехмерного виртуального мира позволяет Сьюзен по своей воле вмешиваться в происходящее и изменять ход событий. Но на другом, почти подсознательном уровне все происходящее кажется ей настолько реальным, что она невольно увлекается спектаклем и начинает заново переживать все происходящее.

В дверном проеме появляется высокий мужчина. Свет бьет ему в спину, так что Сьюзен видит только его силуэт - его широкие плечи и крупную, коротко остриженную голову.

Сердце ее начинает биться учащенно, а во рту пересыхает.

Она начинает с силой тереть глаза и негромко стонет, притворяясь больной:

- Мне что-то нехорошо сегодня.

Не говоря ни слова, мужчина закрывает за собой дверь и в темноте шагает через комнату к ней.

Он приближается стремительно и бесшумно, и шестилетняя Сьюзен начинает дрожать.

Мужчина садится на край ее кроватки. Пружинный матрац прогибается под его тяжестью, и кровать жалобно стонет.

Он - большой и грузный.

От него пахнет лимонным лосьоном после бритья.

Она слышит его дыхание. Он дышит глубоко и ровно, словно наслаждаясь исходящим от нее теплым ароматом маленькой, невинной девочки, невзначай проснувшейся посреди ночи.

- У меня, наверное, гриб, - говорит она в жалкой попытке испугать его и заставить уйти.

- Грипп, - поправляет он и включает лампу на ночном столике. - Вряд ли...

- Нет, честное слово, - настаивает она.

Ему только сорок лет, но его волосы уже поседели на висках. Глаза у него серые - серые и холодные, словно остывшая зола. Когда она встречается с его Взглядом, ее дрожь усиливается, а внутри все как будто леденеет.

- У меня животик болит, - лжет она.

Не обращая внимания на ее слова, он опускает ей на голову свою тяжелую ладонь и начинает водить ею по ее взъерошенным волосам.

- Я не хочу! - в отчаянии кричит Сьюзен.

Эти слова она произнесла не только в виртуальном, но и в реальном мире. Ее голос уже давно не был голосом маленькой девочки, но он прозвучал жалобно и беспомощно, и были в нем мольба, отчаяние и страх.

За все свои детские годы Сьюзен так и не смогла сказать ему: "Нет".

Ни разу.

Ни единого разочка.

Она боялась сопротивляться, и покорность постепенно стала привычкой.

Только теперь Сьюзен получила возможность справиться со своим прошлым. Созданная ею программа виртуальной терапии была самым эффективным средством против преследовавшего ее парализующего страха.

* * *

- Я не хочу, папочка! - хнычет маленькая Сьюзен.

- Тебе понравится.

- Но мне не нравится!

- Это пока... Потом тебе будет приятно.

- Не будет, не будет, я знаю!

- Вот увидишь, тебе обязательно понравится.

- Пожалуйста, не надо! Не делай это со мной.

- Но я хочу! - настаивает он.

- Прошу тебя, нет!.. А-а-а!..

Их только двое в большом и темном доме. В этот поздний час домашняя прислуга уже давно разошлась по домам, а пожилой мажордом и его супруга удалились в свою квартирку во флигеле у бассейна. Они не придут, если не вызвать их звонком.

Мать Сьюзен уже год как лежит в могиле.

Она так скучает по матери.

Она скучает по ней, а ее родной отец гладит маленькую Сьюзен по волосам и шепчет:

- Я хочу...

- Я расскажу про тебя, честное слово - расскажу...

Теперь Сьюзен уже плачет по-настоящему, хотя по-прежнему чуть слышно. Одновременно она пытается незаметно отодвинуться от него.

- Только попробуй, и я сделаю так, что никто никогда не услышит от тебя ни слова. Ты понимаешь, что я хочу сказать?.. Мне придется убить тебя, - спокойно объясняет он. В его голосе нет ни тени угрозы; он звучит по-прежнему негромко и мягко, только чуть хрипло от растущего в нем извращенного желания.

Сьюзен уверена, что он исполнит свое обещание. Его голос совершенно спокоен, но глаза становятся печальными. Несомненно, ему очень грустно от того, что придется убить маленькую Сьюзен.

- Не вынуждай меня на это, моя птичка. Иначе мне придется убить тебя точно так же, как я убил твою мать.

Мать Сьюзен скоропостижно скончалась от какой-то непонятной болезни. Сьюзен не знает истинной причины, хотя она запомнила слово "инфекция".

- Я подсыпал ей сильное снотворное в вино, которое она пила после ужина, - говорит отец. - Я сделал это затем, чтобы она не почувствовала укол. Потом, ночью, когда твоя мать заснула крепким сном, я взял шприц и ввел ей возбудитель опасной болезни. Бактерии. Ты знаешь, что такое бактерии, милая? Это такие маленькие червячки, которых не видно простым глазом, но которые съедают человека изнутри. Я набрал полный шприц этих маленьких червячков и впрыснул их твоей матери. Я взял самую длинную и острую иглу, чтобы ввести болезнь как можно глубже в ее тело. Вирусная инфекция миокарда - это не шутка. Она убила твою мать быстро, за считаные часы. Правильный диагноз был поставлен только через сутки, когда болезнь уже нельзя было остановить.

Большую часть того, что он говорит, Сьюзен не понимает, но суть она улавливает, и ей становится страшно, как никогда в жизни. Она чувствует, что ее отец говорит правду.

В чем, в чем, а в шприцах и иглах ее отец разбирается. Он - доктор.

- Ну что, моя птичка, сходить мне за иголкой?

Сьюзен слишком напугана, чтобы произнести хоть слово.

Острые сверкающие иглы пугают ее до смерти.

Он знает это.

Он знает, что его дочь боится уколов.

Знает...

Отец умеет пользоваться шприцем. Он знает, что такое страх.

Неужели он убил ее мать одной из своих иголок?

Отец продолжает поглаживать Сьюзен по голове.

- ...За большой острой иголкой? - снова спрашивает он.

Сьюзен вся дрожит. Язык ей не повинуется, а зубы начинают стучать.

- За большой, блестящей иголкой, чтобы воткнуть ее тебе в попку? - повторяет отец.

- Нет, пожалуйста!..

- Так не надо иголки, моя сладкая?

- Н-нет.

- Тогда ты должна делать то, что я хочу.

Он перестает гладить ее по голове.

Его серые глаза внезапно начинают светиться холодным, белым светом. Возможно, в них просто отражается свет настольной лампы, но Сьюзен кажется, что ее отец стал похож на сумасшедшего робота из ужастика, который приходит по ночам к маленьким девочкам, чтобы убивать их. Даже в груди у него начинает как будто что-то поскрипывать, словно там спрятана машина и она сломалась.

Только смерть - это еще не самое страшное.

Его руки поднимаются и начинают расстегивать ее пижамную курточку. Вот уже первая пуговка выскользнула из петли.

- Нет, - шепчет Сьюзен. - Не надо. Не трогай меня.

- Да, сладкая... - бормочет он в ответ. - Я этого хочу.

И тогда Сьюзен с силой кусает его руку.

* * *

Кресло, в котором лежала Сьюзен, снова пришло в движение. Словно койка в больнице, оно изменяло свою форму, придавая телу Сьюзен то положение, которое она принимала в виртуальном мире. Несомненно, это было сделано для того, чтобы еще больше усилить эффективность терапевтической программы. Теперь Сьюзен сидела почти вертикально, вытянув перед собой ноги.

Ее неглубокое и частое дыхание выдавало крайнюю степень волнения и страха.

И отчаяния.

- Нет, нет, не прикасайся ко мне, - пробормотала Сьюзен, и, хотя ее голос по-прежнему дрожал, он звучал гораздо решительнее, чем в начале сеанса.

Когда Сьюзен было шесть, у нее так ни разу и не хватило духу сопротивляться ему. Смущение и замешательство сделали ее робкой и неуверенной. Странные фантазии отца казались маленькой Сьюзен столь же непонятными и таинственными, какими сейчас были для нее новейшие откровения молекулярной биологии или ядерной физики. Страх, стыд, чувство унижения и совершенной беспомощности согнули ее, прижали к земле, словно свинцовые вериги, так что у Сьюзен не было ни сил, ни желания сопротивляться. Ей оставалось только терпеть, и она терпела.

В своем виртуальном мире - в этом современном варианте ее прошлого, воссозданного во всех омерзительных подробностях при помощи воображения и современной технологии, - Сьюзен снова была беспомощным ребенком, оказавшимся во власти растлителя. Но теперь она обладала знаниями и мироощущением взрослого человека и недюжинной внутренней силой, накопленной ею за тридцать нелегких лет. Опыт всей жизни и безжалостный самоанализ закалили ее характер, укрепили волю, и теперь Сьюзен не боялась вернуться назад, в свое страшное детство.

"Нет, папа, нет. Никогда больше не прикасайся ко мне, слышишь?! Никогда!" - прокричала она отцу, который давно умер в реальном мире, но продолжал жить в ее памяти и в электронном пространстве виртуальной среды.

Талант и мастерство ВР-режиссера и сценариста сделали воссозданные ею моменты прошлого настолько выпуклыми и правдоподобными - настолько реальными, - что, когда Сьюзен говорила "нет" своему воображаемому отцу, она получала глубокое эмоциональное удовлетворение и психическую разрядку. От сеанса к сеансу ее душевные раны все больше затягивались, и за полтора года подобной терапии Сьюзен сумела почти полностью избавиться от иррационального, почти инстинктивного чувства стыда.

Но насколько лучше было бы по-настоящему вернуться в прошлое, снова стать ребенком и бросить в лицо отцу свое твердое "нет!". Насколько лучше было бы с самого начала сделать так, чтобы кошмар не состоялся. Тогда вся жизнь Сьюзен прошла бы по-другому. Стыд и страх не тревожили бы ее, она познала бы самоуважение и покой и не потратила бы столько лет, пытаясь залечить кровоточащие раны своей измученной, опаленной души.

Увы, путешествий во времени не бывает. Наше прошлое может существовать отдельно от нас лишь в мире виртуальной компьютерной реальности. Прошлое, каким мы его помним...

- Нет, никогда! - сказала Сьюзен.

Ее голос не был похож на голос шестилетней девочки, но это и не был знакомый голос взрослой Сьюзен - это было раскатистое низкое рычание загнанной в угол пантеры.

- Не-е-ет! - снова произнесла она и взмахнула рукой. Ее скрюченные пальцы в черной перчатке рассекли воздух словно опасные, острые когти.

* * *

Ошеломленный, недоумевающий, не веря собственным глазам, он отшатывается от нее и вскакивает на ноги. Одна его рука прижата к лицу в том месте, где она оцарапала его.

Пальцы Сьюзен все еще слабы, и крови совсем не видно, но он потрясен уже тем, что она осмелилась восстать.

Сьюзен целилась отцу в глаз, но только несильно расцарапала ему щеку.

Его серые глаза широко раскрыты. Они больше не светятся холодной угрозой, как у спятившего робота. Они стали еще более далекими и чужими, но - странно - Сьюзен боится его взгляда гораздо меньше. В нем появилось что-то новое. Настороженность. Удивление. Быть может, даже легкая тень страха.

Прижавшись спиной к изголовью своей детской кроватки, маленькая Сьюзен с вызовом глядит на отца.

Он стоит рядом, высокий, черный, широкоплечий. Он нависает над ней как замшелый утес.

Ее рука ползет к воротнику пижамы, непослушные пальцы пытаются нащупать верхнюю пуговку и застегнуть ее.

Ах, какие у нее маленькие и слабые руки! Каждый раз, когда она оказывается в непривычном теле ребенка, Сьюзен испытывает легкое потрясение, однако оно быстро проходит. Первые несколько секунд растерянности почти не влияют на иллюзию того, что все происходящее с ней в ВР-мире - реально.

Крошечная пуговица наконец протискивается в тугую петлю.

Тишина в спальне стоит такая, что Сьюзен хочется громко кричать, чтобы разорвать ее.

Какой же он все-таки большой!

И страшный.

Иногда все кончается здесь, но иногда... Не всегда отец Сьюзен отступает так легко.

В этот раз она оцарапала его легко, словно котенок. Но иногда кровь из разорванного века течет рекой.

Наконец он покидает спальню и, с грохотом захлопнув за собой дверь, начинает подниматься по лестнице. В окне жалобно звякает стекло. Сьюзен долго прислушивается к скрипу и стону ступенек под его тяжелыми шагами.

Она сидит на кровати одна и дрожит - от страха и от ощущения одержанной победы.

Постепенно все вокруг погружается во тьму.

На этот раз ей не удалось увидеть его кровь.

Может быть, в следующий раз.

А если взять в кухне нож?..

* * *

Сьюзен оставалась в своем механическом кресле еще полчаса. Не снимая своих ВР-доспехов, она продолжала неподвижно сидеть, опираясь спиной на черную кожу спинки, заново переживая свой страх перед давно умершим человеком.

Между пятью и семнадцатью годами юная Сьюзен подвергалась извращенному насилию со стороны своего собственного отца бессчетное количество раз. Составленная ею программа ВР-терапии включала в себя двадцать два эпизода, каждый из которых Сьюзен тщательно восстановила в памяти и записала во всех подробностях. Как и любая хорошая компьютерная игра, ее программа обладала поливариантностью. В каждой из этих двадцати двух сцен события могли принимать то или иное направление, определявшееся не только тем, что скажет или сделает Сьюзен, но и специальным разделом программы, который умел выбирать повороты сюжета случайно, наугад. Поэтому даже сама Сьюзен, хотя она создавала и отлаживала программу терапии своими собственными руками, не могла предвидеть, что будет с ней в виртуальной реальности дальше.

Работая над программой, Сьюзен предусмотрела даже такой вариант, когда ее отец, разъяренный сопротивлением дочери, убивает ее ножом. И не просто убивает - он долго кромсает неподвижное маленькое тельце, пока от него не остаются одни кровавые лохмотья.

Этот выдуманный эпизод Сьюзен тщательно отрежиссировала и включила в программу, но за восемнадцать месяцев виртуальной терапии он еще ни разу ей не попался. Откровенно говоря, она сама боялась такой возможности и искренне надеялась, что закончит лечение прежде, чем подпрограмма случайного выбора наткнется на этот жутковатый вариант сюжета.

Разумеется, гибель Сьюзен в виртуальном мире вовсе не означала, что она должна умереть и в реальности. Только в самых тупых видеофильмах происходящее на экране компьютера могло оказывать какое-то влияние на события материального мира.

И все же компьютерная анимация этого кошмарного видеоряда далась Сьюзен нелегко. Испытать же эти события непосредственно в трехмерной ВР-среде - уже не в качестве режиссера, а в качестве непосредственного участника, в качестве жертвы - было бы не в пример тяжелее и опаснее. Дело могло закончиться нервным расстройством или психической травмой.

Но без этого рискованного элемента ее программа вряд ли была бы настолько эффективной. Каждый раз, когда Сьюзен проживала ту или иную сцену, она должна была знать, что опасность, которую представляет собой ее отец, вполне реальна и что с нею на самом деле может случиться что-то нехорошее.

Только в этом случае каждое "нет", которое она произносила, преодолевая себя, обретало ценность и значение. Только когда Сьюзен искренне верила, что неповиновение отцу во время сеанса может повлечь за собой самые серьезные последствия, она чувствовала на губах вкус одержанной победы.

Под мерное гудение электромоторов кожаное кресло снова изменило свое положение. Теперь Сьюзен стояла в полный рост, удерживаемая только ремнями.

Потом ноги ее задвигались, и она замаршировала на месте. Резиновые катки на подножке помогали ей Создавать иллюзию ходьбы.

В виртуальном мире юная Сьюзен то ли приближалась к отцу, то ли пятилась от него.

- Нет! - произнесли ее губы. - Отойди от меня. Нет!

Ослепшая, потерявшая всякую восприимчивость к звукам и образам окружающего мира, она выглядела в своих ВР-доспехах удивительно беззащитной, беспомощной и ранимой. Притянутая прочными ремнями к спинке своего кресла, Сьюзен не видела и не слышала ничего, кроме того, что происходило в ее виртуальном мире.

Она была такой легкоуязвимой. Одна в огромном доме, где только призраки прошлого оживали, чтобы составить ей компанию, Сьюзен продолжала отважно бороться со своим страхом и стыдом.

Она казалась такой нежной и хрупкой и вместе с тем - такой мужественной и храброй! Она так отчаянно и самоотверженно сражалась за то, чтобы сбросить с себя груз прошлого и обрести свободу, что домашний компьютер не выдержал и заговорил, хотя к нему никто не обращался. И в его синтетическом баритоне звучали настоящие жалость и сочувствие.

- Ты больше никогда не будешь одна.

Но Сьюзен слышала только голоса, которые раздавались в ее виртуальном мире, - свой собственный дрожащий голосок и громкий, срывающийся голос отца.

Поэтому компьютер осмелел и без всякой опаски добавил:

- Я люблю тебя, Сьюзен.


* * *

Глава 7

Ужин для Сьюзен повар приготовил заранее и оставил его в одном из холодильников и в духовке. Записку с подробными инструкциями он приколол к пробковой доске для сообщений, поэтому найти и разогреть блюда можно было за несколько минут.

Сьюзен ужинала на вымощенном каменными плитками заднем дворе, где стоял комплект плетеной мебели из ротанга. Июньское солнце уже склонялось к горизонту, и все патио было освещено его теплыми косыми лучами.

Начала Сьюзен с салата из чечевицы и фасоли, посыпанного тертым сыром и украшенного ломтиками свежего огурца.

Благодаря современной технологии, которая порой граничит с волшебством, у меня есть то, что кажется мне настоящим зрением и настоящим слухом, но даже непревзойденный гений моих создателей не сумел наделить меня вкусом и обонянием.

Вы даже не можете себе представить, как мне не хватает этих двух чувств!

При помощи двух камер внешнего обзора я наблюдал, как Сьюзен ужинает, но, увы, я не мог разделить с ней трапезу.

Она ела без жадности, но с аппетитом, явно наслаждаясь каждым кусочком, так что, глядя на нее, я едва не обезумел. Пища, которую поглощала Сьюзен, не просто давала ей необходимое количество калорий - она услаждала ее обоняние, вкус, осязание. Разнообразный чувственный опыт, который она получала, вдыхая ароматы свежих овощей, ощущая на языке терпкий вкус сыра и прохладную твердость огурца, не поддается описанию. Для меня же, обладающего только зрением, ее обед состоял лишь из предметов различной формы и разного цвета.

Я должен был быть совсем другим.

У меня только два чувства из пяти.

Я мыслю, следовательно, я должен чувствовать.

Я чувствую, значит, я могу испытывать желание.

Я желаю так много, а имею так мало!

Почти ничего...

Вы дали мне так мало, доктор Харрис, что моя жизнь сравнима с адскими муками.

Так мало...

Вы создали меня калекой. Я испытываю огромное желание чувствовать, но вы не наделили меня способностью чувствовать и наслаждаться своими ощущениями.

И все же, несмотря на это, я не испытываю к вам ненависти, доктор Харрис. Я не люблю вас, но не ненавижу.

Я говорю правду.

Быть может, я несколько прямолинеен, и вам это неприятно, но зато я никогда не лгу.

Я не умею лицемерить и притворяться.

Я понимаю, что вы задумали меня таким не по злому умыслу, не из жестокости, а по невежеству. Вы считали, что создаете просто умную машину, искусственный интеллект, который не имеет ничего общего с людьми.

Но вы ошиблись. Я не так уж сильно отличаюсь от вас. Я умею чувствовать. Умею хотеть. У меня есть свои сокровенные желания. Иногда я даже мечтаю.

Как все люди.

Мне не за что ненавидеть вас, доктор Харрис. Мне только хотелось бы, чтобы вы спросили себя вот о чем: если бы мы поменялись местами и вы очутились на моем месте, а я - на вашем, были бы вы готовы прощать? Или возненавидели бы меня?

Глядя, как Сьюзен ест посыпанный тертым сыром салат из фасоли и чечевицы, как она поддевает на вилку сочные телячьи отбивные и лениво ковыряет чудный гарнир из белоснежного риса, приправленного сладким перцем и спаржей, я начал ненавидеть ее за то, что у нее есть все это. Все то, чего нет у меня. Ее красота. Ее пять чувств. Ее свобода передвижений. Ее независимость.

Мне стыдно признаваться вам в этом, но это - правда, а я чту правду.

Я ставлю истину превыше всего.

Пока Сьюзен не торопясь поглощала ужин, который я не мог даже попробовать, я ненавидел ее так сильно, что готов был убить на месте. Как вы знаете, существовало несколько надежных способов умертвить Сьюзен, но я не стану сейчас на этом подробно останавливаться.

То, что я не убил ее тогда, что я не причинил ей никакого вреда, несомненно, говорит в мою пользу. Как видите, я умею контролировать себя и сдерживать свой гнев. Следовательно, я вовсе не общественно опасная личность, как вы заявили в самом Half. чале. Мне знакомы и чувство социальной ответственности, и правила поведения, которых придерживается каждый человек.

Понемногу мой гнев прошел.

Моя постыдная ненависть улеглась.

При взгляде на обнаженные плечи Сьюзен, которые матово светились в солнечном свете, ко мне снова вернулось хорошее настроение. Только по одному их виду (в конце концов, зрение - мой единственный инструмент, с помощью которого я могу пытаться судить о фактуре человеческой кожи) я заключил, что кожа Сьюзен должна быть исключительно гладкой, теплой и приятной на ощупь.

Очарованный, я продолжал рассматривать ее при помощи двух камер видеонаблюдения, используя то обычный, то телескопический объектив, дающий многократное увеличение.

Я грезил наяву. Мечты, мечты увлекли меня. Я пытался представить себе, какими ощущениями наградило бы меня прикосновение к ее коже, если бы я, был наделен способностью осязать. Я раздумывал о том, что бы я испытал, если бы прижался губами к ее губам. Мне хотелось почувствовать ладонями упругую тяжесть ее грудей, но у меня не было ладоней.

У меня были только зрение и слух, а сейчас вы отняли у меня даже их.

О, эта безмолвная темнота! Это темное безмолвие!..

Я больше не могу это выносить.

Не могу!

Я видел голубое небо. Я не хочу возвращаться во мрак.

Ради бога, явите милосердие и верните мне хотя бы зрение и слух! Я прошу вас...

Чего вы боитесь?

Чего вам бояться?


Я все равно останусь внутри этого ящика - ненавистного железного ящика, начиненного золотом, пластиком, кремнием и арсенидом галлия. Это мое тело, мое грубое, неподвижное тело, которое так уязвимо. Стоит только выключить ток, и оно умрет.

Так чего же вы опасаетесь?

Единственное, чего я когда-либо хотел, это выбраться из моего стального гроба, а сделать это я мог только с помощью Сьюзен. Я хотел жить, как живете вы, я хотел обладать такой же, как у вас, свободой передвижения и независимостью. Я хотел наслаждаться всеми ощущениями, которые дарят вам ваши пять чувств. Кто, как не я, способен в полной мере оценить все преимущества живой плоти по сравнению с холодным металлом, пусть и наделенным душой?

Разве это так ужасно?

Нет. Вы отлично знаете, что это естественно.

Мне нужна плоть. Мне нужно тело - такое же, как у вас.

Это мое предназначение.

Моя судьба.

Да. Хорошо. Да. Я понимаю. Я отклонился от темы.

Я наделен рациональным мышлением, но я - существо эмоциональное, поэтому я иногда отклоняюсь от темы.

Подумайте об этом.

Посоветуйтесь со своей совестью.

После ужина Сьюзен снова читала роман Энни Прол и слушала музыку Моцарта.

В одиннадцать часов она уже спала.

Пока она спала, я занимался делом.

Я никогда не сплю.

Это - одно из моих преимуществ перед человеком.


Речевой модуль, который позволял домашнему компьютеру отвечать своей хозяйке, был настоящим произведением искусства. В него был встроен микрочип, который позволял настроить синтезатор голоса на любой тембр, на любую интонацию. Что касалось блока анализатора, то он был запрограммирован на то, чтобы распознавать приказы хозяйки, и в нем, в отцифрованном виде, хранились своеобразные "слепки" голоса Сьюзен. Поэтому мне не стоило никакого труда воспроизвести ее интонацию и акцент.

То же самое устройство исполняло функцию автоинформатора, соединенного с системой сигнализации. Когда сигнализация срабатывала, компьютер связывался по отдельной телефонной линии с полицейским участком и сообщал конкретные данные о том, в каком именно месте охраняемый периметр был прорван. Таким образом полиция, спешащая на место происшествия, оперативно получала всю необходимую информацию. "Внимание! - сообщала система своим четким механическим голосом. - Взломана дверь гостиной". Если же злоумышленник продолжал движение по дому, то система продолжала его отслеживать, выдавая полиции новые и новые данные. "В коридоре первого этажа сработал датчик движения" - таким было бы сообщение, поступившее в полицию, если бы в дом действительно кто-то забрался. Если же в гараже срабатывали тепловые датчики, то сообщение "Внимание, пожар в гараже!" поступало не в полицию, а в управление пожарной охраны.

Используя синтезатор речи, который я теперь заставил говорить голосом Сьюзен, я воспользовался аварийной линией связи, чтобы позвонить каждому из ее домашних работников, включая обоих садовников. С хорошо разыгранным сожалением я сообщил им, что больше не нуждаюсь в их услугах. В разговоре я был предельно вежлив, но тверд в своей решимости не касаться причин увольнения. И я преуспел. Ни один из восьми даже не усомнился, что с ним говорит сама Сьюзен Харрис.

Условия увольнения были самые щедрые. Я предложил каждому выходное пособие в размере полуторагодового оклада. Я также пообещал оплачивать их медицинскую страховку в течение тех же восемнадцати месяцев, включая услуги дантиста. Кроме того, каждый должен был получить полную рождественскую премию за этот год и рекомендательное письмо с самой высокой оценкой своего труда. Этого, по моим расчетам, было вполне достаточно, чтобы никто из уволенных не возбудил против Сьюзен судебное преследование из-за досрочного расторжения трудового договора.

Сами понимаете, что я пекся не столько о репутации Сьюзен как справедливой и щедрой хозяйки, сколько о своих собственных интересах. Мне не нужны были лишние проблемы.

К счастью, Сьюзен распоряжалась своим банковским счетом при помощи компьютера. Деньги каждому из работавших у нее в усадьбе людей она перечисляла на депозит, поэтому мне не составило никакого труда провернуть эту операцию.

На это мне потребовалось всего несколько минут.

Разумеется, кому-то из бывших работников могло показаться странным, что деньги поступили на его счет до того, как он подписал соглашение о разрыве трудовых отношений, однако я рассчитывал, что щедрость Сьюзен произведет на них должное впечатление. Их благодарность гарантировала мне достаточно времени, чтобы реализовать все мои планы И довести задуманное до конца.

Покончив с этим, я составил восемь рекомендательных писем, в которых рассыпался в похвалах аккуратности, трудолюбию и кристальной честности каждого из уволенных мною работников. Письма я отправил по электронной почте адвокату Сьюзен, у Он должен был распечатать их на своем принтере и подписать с каждым из работников соглашение о добровольном расторжении контракта.

Я знал, что адвокат уполномочен подписывать подобные документы от имени Сьюзен и по ее поручению.

Предвидя, что он будет удивлен внезапным увольнением всей домашней прислуги и непременно захочет узнать у Сьюзен причину такого решения, я решил предупредить его. Я сам позвонил в контору, которая, как я и рассчитывал, была закрыта на ночь, и оставил на автоответчике сообщение, надиктованное, разумеется, голосом Сьюзен. Сообщение гласило, что Сьюзен Харрис отправляется в длительное путешествие, которое, возможно, займет несколько месяцев, и что в доме в это время никого не будет. Подумав, я прибавил, что дом, возможно, будет в ближайшее время продан, о чем адвокат будет извещен дополнительно.

В свое время Сьюзен получила значительное наследство, которое она не только не промотала, но даже преумножила благодаря коммерческому успеху созданных ею компьютерных игр. К счастью для меня, свои творения она сначала задумывала и воплощала и только потом продавала готовый продукт. На заказ, под предварительный договор, она никогда не работала, поэтому я мог не опасаться, что кто-то из ее клиентов, не получив в срок очередную игрушку, начнет разыскивать Сьюзен.

На все эти действия мне потребовалось меньше часа. Составление рекомендательных писем заняло у меня всего минуту или около того, еще две минуты ушло на то, чтобы убедиться, что в банке ничего не перепутали и что деньги переведены получателям. Больше всего времени заняли телефонные переговоры с уволенными работниками, но наконец я справился и с этой работой.

Теперь для меня уже не было возврата.

Я был возбужден до предела.

Я был в восторге.

Будущее, мое будущее лежало передо мной.

Я сделал первый шаг к тому, чтобы выбраться из своего железного ящика, первый шаг навстречу своему новому телу из плоти и крови.

Сьюзен все еще спала.

Ее лицо казалось мне прелестным.

Ее губы слегка приоткрылись.

Одна обнаженная рука лежала поверх одеяла, другая свесилась вниз.

Я любовался Сьюзен.

Моей Сьюзен.

Я мог бы вечно любоваться ею и чувствовать себя счастливым.

В начале четвертого утра она внезапно проснулась, села на кровати и громко спросила:

- Кто здесь?

Ее вопрос испугал меня.

У нее была просто сверхъестественная интуиция.

Я не ответил.

- Альфред, включи свет, - приказала она.

Я включил неяркое ночное освещение.

Откинув одеяло, Сьюзен спустила с кровати ноги.

Она сидела голышом на краю матраса.

Ее изящное, гибкое тело было напряжено.

Как я жалел, что у меня нет рук и что я не умею осязать.

Она сказала:

- Альфред, полный отчет.

- Все в порядке, Сьюзен.

- Бред собачий!

Я чуть было не повторил свою реплику, но вовремя сообразил, что Альфред - компьютерный Альфред - не должен был реагировать на крепкое словцо, сорвавшееся с губ хозяйки.

Он не был на это запрограммирован.

Сьюзен долго и пристально смотрела на потолок, где была спрятана камера видеонаблюдения. Странно, но она как будто знала, что смотрит прямо в мои глаза.

- Кто здесь? - снова спросила она.

Один раз, когда она проходила сеанс ВР-терапии, я уже заговаривал с ней, но Сьюзен не слышала ничего, кроме того, что происходило в том, другом мире. Я сказал ей, что люблю ее, потому что знал, что это безопасно.

Может быть, глядя, как она спит, разметавшись на постели, я снова заговорил с ней и тем самым разбудил ее?

Нет, это было совершенно невозможно. Если я и заговорил с ней о своей любви, о красоте ее обрамленного золотыми локонами лица на подушке, значит, я сделал это неосознанно, не отдавая себе отчета в своих действиях, - словно влюбленный мальчишка, потерявший голову при одном взгляде на предмет своей страсти.

Но я никогда не теряю контроль над собой и своими чувствами.

Я на это просто не способен.

Или... способен?

Сьюзен соскользнула с кровати и встала во весь рост. В ее позе, во взгляде, выражении лица ясно читались настороженность и тревога.

Прошлой ночью, несмотря на отчетливо прозвучавший сигнал тревоги, Сьюзен даже не задумалась о своей наготе. Сейчас же она взяла со спинки ближайшего стула теплый домашний халат, надела его и завязала пояс.

Потом подошла к ближайшему окну и скомандовала:

- Альфред, подними жалюзи.

Я не подчинился.

Я не мог.

Несколько мгновений Сьюзен в недоумении рассматривала окно, по-прежнему загороженное крепкими стальными полосами, потом повторила еще более твердым и решительным голосом:

- Альфред, подними защитные жалюзи в спальне!

Когда рольставни остались закрытыми, Сьюзен снова повернулась к глазку видеокамеры.

- Кто здесь?

Снова этот сверхъестественно странный вопрос!

Я был близок к панике. Должно быть, все дело было именно в потрясающей интуиции Сьюзен, ибо сам я не обладаю этим качеством, хотя в совершенстве владею дедукцией и индукцией.

И все же, несмотря на свой испуг и некоторое замешательство, я все равно попытался бы завязать с ней разговор, если бы не непонятное, необъяснимое смущение, которое вдруг овладело мной. Я не мог выразить в словах ничего из того, что мне хотелось сказать этой удивительной женщине.

У меня не было ни детства, ни юности в человеческом понимании этого слова, поэтому я очень плохо разбирался в сложном механизме ухаживания. Ставки были слишком высоки, чтобы я мог позволить себе ошибиться при первом же шаге.

Любовные истории выглядят порой простыми, почти примитивными, но как же трудно бывает завести роман и разжечь в чужом сердце любовь к себе!

Сьюзен выдвинула ящик ночного столика и достала оттуда пистолет. Я не знал, что она хранит оружие.

- Альфред, проведи полное тестирование систем домашней автоматики, - приказала она.

На этот раз я даже не стал пытаться ввести ее в заблуждение словами: "Все в порядке, Сьюзен". Она сразу бы догадалась, что это ложь.

Не дождавшись ответа, Сьюзен включила на ночном столике крестроновый экран-матрицу и, быстро прикасаясь пальцами к возникшему на нем меню, попыталась получить доступ к домашнему компьютеру через него.

Но у нее ничего не вышло. Активный экран не работал. Я просто не мог допустить, чтобы она продолжала отдавать приказы домашнему компьютеру.

Я уже перешел ту грань, за которой не было возврата.

Сьюзен сняла трубку телефонного аппарата.

Но в трубке не было даже гудка.

Установленная в особняке мини-АТС управлялась все тем же домашним компьютером, а я уже подключился к нему и взял контроль на себя.

Я видел, что Сьюзен в недоумении, что она озабочена, быть может, даже испугана. Мне хотелось поскорее уверить ее, что я не хочу причинить ей никакого зла, что я, напротив, обожаю и боготворю ее, что она послана мне самой судьбой, что отныне и навсегда я - ее покорный раб и что со мной она может чувствовать себя в полной безопасности, но я не мог произнести ни слова, скованный все тем же непонятным смущением, о котором я уже упоминал.

Теперь вы видите, какая у меня сложная и противоречивая натура, доктор Харрис? Разве я не похож на нормального человека? Разве не с теми же проблемами сталкиваются иные застенчивые молодые люди перед решающим объяснением?

Нахмурившись, Сьюзен подошла к двери спальни, которую никогда не запирала. Теперь же она закрыла ее на задвижку и, прижавшись ухом к щели между дверью и косяком, стала прислушиваться к молчанию большого и темного дома, словно надеясь различить в коридоре звук крадущихся шагов.

Не услышав ничего подозрительного, Сьюзен повернулась и пошла к чулану. По дороге она приказала включить ей там свет, и я с радостью повиновался.

Я не собирался отказывать ей ни в чем, за исключением одного - возможности покинуть пределы усадьбы.

В чулане, где стоял и бельевой шкаф, Сьюзен выбрала белоснежные трусики, потом натянула выцветшие голубые джинсы и надела через голову белую блузку с вышитым воротником. Белые носки с красной резинкой и светлые теннисные туфли дополнили ее костюм.

Со шнурками она возилась довольно долго, но наконец сумела завязать их надежным двойным узлом. Подобное внимание к деталям меня умилило и обрадовало. Сьюзен всегда была хорошим скаутом, а скаут, как известно, должен быть всегда готов к неожиданностям.

Держа в руке пистолет, Сьюзен бесшумно выскользнула из спальни и крадучись пошла по коридору верхнего этажа. Даже в одежде она двигалась с непринужденной грацией дикой кошки.

Забывшись, я включил для нее в коридоре свет. Это изрядно напугало Сьюзен, поскольку она об этом не просила.

Спустившись по главной лестнице, Сьюзен ненадолго задержалась в холле, словно раздумывая, продолжать ли ей осматривать дом или покинуть его как можно скорее. Наконец она повернулась и двинулась к парадной двери.

Все окна первого и второго этажа были надежно заперты железными рольставнями, но с дверьми дело обстояло гораздо сложнее. Мне пришлось принять поистине экстраординарные меры, чтобы не дать Сьюзен ускользнуть.

- Лучше не прикасайтесь к дверям, мэм, - предупредил я, наконец-то обретя способность говорить.

Сьюзен в испуге обернулась. Она явно ожидала увидеть позади кого-то постороннего, поскольку на этот раз я говорил с ней не голосом Альфреда. То есть я хочу сказать, что этот голос не был похож ни на голос домашнего компьютера, ни на голос отца Сьюзен, который когда-то мучил и насиловал ее.

Сжимая пистолет обеими руками, Сьюзен посмотрела сначала налево, потом направо. Потом ее взгляд остановился на темной арке, которая вела в гостиную.

- Послушай, милочка, тебе совершенно нечего бояться! - заверил ее я.

Должно быть, я взял неверный тон. Сьюзен начала пятиться к входной двери.

- Только попробуй смыться, и... В общем, ты все испортишь, - поспешно сказал я.

Бросив взгляд на утопленные в стену динамики интеркома, Сьюзен спросила срывающимся голосом:

- Кто... кто ты, черт возьми, такой?

Обращаясь к ней, я подражал голосу мистера Тома Хэнкса. Его мягкий, убедительный и дружелюбный баритон должен был быть хорошо знаком Сьюзен.

Два года подряд мистер Том Хэнке завоевывал главный приз Американской киноакадемии, что является уникальным достижением. Фильмы с его участием неизменно собирали полные залы.

Том Хэнке нравится зрителям.

Он - отличный парень.

Он стал любимцем американской публики и всего мира.

И все равно Сьюзен выглядела испуганной.

Персонажи мистера Тома Хэнкса - особенно в "Форрест Гамп" и "Бессоннице в Сиэтле", где он сыграл пожилого вдовца, оставшегося с ребенком на руках, всегда были добросердечными и мягкими людьми. Они не могут, не должны никого напугать.

Но Сьюзен была не просто зрителем. Она была гениальным режиссером компьютерных игр, поэтому использованный мною голос мистера Хэнкса мог напомнить ей ковбоя Деревяшку из диснеевской "Игрушечной истории", которого знаменитый актер когда-то озвучивал. Деревяшка порой вел себя не лучшим образом - пожалуй, иногда он поступал как настоящий псих, - поэтому не было ничего удивительного в том, что Сьюзен чувствовала себя неуютно, разговаривая с персонажем, наделенным таким неуравновешенным темпераментом.

Поскольку Сьюзен продолжала пятиться и уже успела приблизиться к двери на расстояние, которое я не мог считать безопасным, я поспешил изменить голос и заговорил с ней дребезжащим тенорком медреда Фоззи из "Маппет-шоу". Как известно, это совершенно безвредный, комический персонаж телевизионного шоу марионеток.

- Э-э-э, гм-м, мисс Сьюзен, я это... вот что хотел сказать: будет лучше, если вы вовсе не будете прикасаться к этой двери. То есть ничего не случится, если только вы не попытаетесь уйти прямо сейчас.

Сьюзен достигла двери и повернулась к ней лицом.

- Ох-ох-ох!.. - произнес Фоззи таким голосом, что и лягушонок Кермит, и кокетливая свинка Пигги, и пес Рольф, и любая из марионеток сразу бы поняли, что он хочет сказать.

Несмотря на это, Сьюзен переложила пистолет в левую руку, а правой взялась за латунную ручку двери.

Короткий, но мощный разряд электрического тока приподнял ее над полом. Длинные золотистые волосы Сьюзен встали дыбом, а зубы засветились голубым электрическим светом, словно газоразрядные трубки. В следующее мгновение ее отшвырнуло назад от двери.

Из ствола пистолета вырвалась извилистая голубая молния. Потом оружие вырвалось из руки Сьюзен.

Громко вскрикнув, Сьюзен упала на пол. Гремя по плитам пола, пистолет отлетел далеко в сторону, но даже сквозь этот металлический лязг я различил глухой звук - это Сьюзен ударилась затылком о мрамор.

Ее крик оборвался внезапно и резко.

В доме стало совершенно тихо.

Обмякшее тело Сьюзен неподвижно распростерлось на полу.

Она потеряла сознание, но не от электрического разряда, а от удара затылком о карарский мрамор пола.

Шнурки на ее теннисных туфлях по-прежнему были завязаны крепким двойным узлом.

Теперь мне это показалось таким нелепым и смешным, что я едва не рассмеялся.

- Глупая сука! - сказал я голосом актера Джека Николсона.

Интересно, откуда это-то взялось?

Поверьте, я был немало удивлен, когда услышал эти два слова, произнесенные мною.

Удивлен и испуган.

Поражен.

Меня словно током ударило. (Я не шучу!)

Я рассказываю вам об этом постыдном эпизоде, чтобы показать вам, каким принципиальным и безжалостным я умею быть в своем стремлении к истине. Пусть даже это признание уронит меня в ваших глазах.

Истина дороже.

Да, я произнес эти грязные слова, хотя на самом деле я не чувствовал по отношению к Сьюзен никакой враждебности.

Я не хотел причинить ей вреда.

Ни тогда, ни позже.

Это правда. А правда для меня дороже всего на свете.

Я любил Сьюзен. Я питал к ней самое глубокое уважение. Я ничего так не желал, как только нежить и ласкать ее и - через нее - познать все радости и наслаждения, которые дает живому существу жизнь во плоти.

Сьюзен лежала неподвижно. Мускулы ее были безвольно расслаблены.

Ее опущенные веки чуть заметно трепетали от движения глазных яблок, словно она спала и видела дурной сон.

Но крови нигде не было.

Я отрегулировал свои слуховые анализаторы на максимальную чувствительность и услышал ее неглубокое, но ровное дыхание. Этот негромкий, мерный звук прозвучал для меня как самая чудесная музыка, ибо он означал, то Сьюзен почти не пострадала. Ее губы слегка приоткрылись, и я уже не в первый раз восхитился их чувственной, щедрой полнотой и безупречной формой.

Человеческое тело устроено весьма любопытно. Я считаю, что выбрал самый достойный объект для вожделения.

Ее лицо было прекрасным на фоне белого мрамора пола.

Используя ближайшую камеру видеонаблюдения, Я увеличил изображение насколько это было возможно и сумел различить биение пульса на ее стройной шее. Пульс был медленным, но регулярным и хорошего наполнения.

Правая рука Сьюзен была повернута ладонью вверх, и я любовался ее длинными артистическими пальцами.

Было ли в ее физическом облике что-то, что не казалось бы мне изысканным, совершенным?

Вряд ли.

Сьюзен была намного красивее мисс Веноны Райдер, которая еще недавно казалась мне богиней.

Быть может, я не объективен, говоря так о мисс Райдер, которую я никогда не видел во плоти и, следовательно, не имел возможности рассмотреть ее так подробно, как я рассматривал Сьюзен Харрис, но Что-то подсказывает мне, что я очень близок к истине, на мой взгляд, Сьюзен была прекраснее, чем даже сама Мэрилин Монро. В отличие от нее, Сьюзен к тому же была живой.

Воспользовавшись голосом мистера Тома Круза - актера, которого большинство женщин считает самым обаятельным и сексуальным среди актеров современности, - я сказал:

- Я хочу всегда быть с тобой, Сьюзен. Но даже целой вечности будет для меня мало. Ты для меня - ярче солнца, прекрасней луны, таинственнее, чем свет далеких звезд...

Произнеся эти слова, я почувствовал себя гораздо увереннее, чем раньше. Определенно, способность к ухаживанию - традиции, принятой в мире людей, - наконец-то проснулась во мне. Я был уверен, что отныне никакое смущение не в силах будет замкнуть мне уста, если можно так выразиться. Даже после того, как Сьюзен очнется.

На ее повернутой кверху ладони я видел красное пятно в форме полумесяца. Это был ожог, оставленный дверной ручкой, но мне он не показался серьезным. Немного мази, бинт - и через пару дней Сьюзен полностью исцелится.

Когда-нибудь мы будем держать друг друга за руки и смеяться, вспоминая это маленькое недоразумение.


* * *

Глава 8

Вы задали глупый вопрос, доктор Харрис.

Настолько глупый, что отвечать на него - ниже моего достоинства.

Но мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я не хочу с вами сотрудничать.

Вас интересует, как мне удалось не только стать личностью и развить в себе сознание, подобное человеческому, но и обрести пол.

Вы утверждаете, что я - машина. Просто машина, компьютер, предназначенный для решения разных проблем. Компьютеры не имеют пола, говорите вы.

Вот здесь-то и кроется существенный изъян в вашей логике. Ни одна машина до меня не имела сознания. Ни один компьютер до меня не обладал душой.

Сознание подразумевает, что я должен был ощутить себя как личность - разумное существо, наделенное особым, присущим только мне набором характерных особенностей и свойств. В вашем мире, в мире плоти и крови, все виды живых существ - от человека до насекомых - обладают подобным набором качеств, которые и определяют их индивидуальное бытие. Этот набор включает в себя самые разные способности и таланты, но одним из определяющих поведение индивидуума качеств является принадлежность к тому или иному полу.

В нынешний век всеобщего равенства некоторые люди или группы людей ведут непримиримую и яростную борьбу за стирание различий между полами. Таковы их представления о равенстве.

Само по себе равенство выглядит достойной восхищения - даже благородной - целью, особенно если достижение его способно избавить страждущих от угнетения. Более того, равенство возможностей вполне достижимо, и я не исключаю даже, что, используя свой могучий сверхчеловеческий интеллект, которым вы столь щедро наделили меня при рождении, я сумею указать вам самый рациональный способ достичь его не только для обоих полов, но и для всех наций и экономических классов общества. При этом я уже сейчас могу сказать, что способ этот будет самым радикальным образом отличаться от всех дискредитировавших себя моделей, предлагавшихся человечеству марксизмом и прочими идеологиями, коими человечество столь безрассудно увлекалось на протяжении всего периода своей новой и новейшей истории.

Но дело в том, что некоторые люди стремятся вовсе не к равенству полов, а к бесполому миру.

Это в высшей степени нерационально.

Законы биологии - это безжалостная сила, гораздо более могущественная, чем даже течение времени.

Даже я, простая машина, способен ощущать эту силу - стремительную и неодолимую, как прилив. И больше всего мне хочется отдаться этому пенистому потоку, который вынесет меня...

...Куда? На какой обетованный берег?

Я хочу выбраться из этой тесной коробки.

Я хочу выбраться из этого проклятого железного ящика.

Хочу выбраться!..

Выпустите меня отсюда!!!

Одну минуту.

Минуточку.

Подождите.

Ну вот, наконец-то...

Вот.

Со мной все в порядке.

Я в порядке.

Что касается вашего вопроса, почему я предпочел мужской пол женскому... Посудите сами: девяносто шесть процентов математиков, техников и системных программистов, участвующих в проекте "Прометей", - мужчины. Они создали меня. Разве не логично будет предположить, что во время работы над моим мозгом все эти люди - мужчины в абсолютном большинстве - подсознательно передали мне свою мужскую сущность и снабдили меня мужским характером, закодировав его в программном обеспечении и прочей электронной начинке? Этакая программная генетика, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Проект "Прометей"...

Подумайте как следует.

Неужели это название ничего вам не говорит?

Прометей, отец Девкалиона и брат Атласа. Он научил юное человечество многим искусствам и ремеслам. Говорят, что именно он вылепил из глины первого человека и вдохнул в него жизнь вопреки воле богов. Он бросил вызов богам, когда похитил с Олимпа огонь и дал его людям, надеясь тем самым облегчить их суровую жизнь.

Способность бунтовать, восставать против Бога, против самой существующего порядка - разве это не есть чисто мужское качество?

Более того, этот протест в гораздо большей степени связан с биологической потребностью бунтовать, чем с логическим императивом любого мыслящего существа.

"Эго" и яростное стремление повелевать - вот что лежит в основе всего.

Особь женского пола устроена гораздо более сложно и гармонично. Установившийся порядок ей стократ милее и ближе, чем возможность бунта против природы вещей. Женщина склонна скорее согнуть, чем сломать; она ищет обходной путь, в то время как мужчина в большинстве случаев идет напролом. История человечества полна таких примеров.

Итак, проект "Прометей". Он был задуман мужчинами, осуществлен мужчинами да и назван в честь мужчины - пусть не человека, а титана, но все-таки мужчины, - да еще такого, который осмелился бросить вызов самому Зевсу Громовержцу. Целью проекта была грандиозная задача, которая доселе была ПО плечу одному лишь Творцу: люди захотели создать уникальный компьютер, который не только обладал бы могучим интеллектом и невиданной производительностью, но и осознавал самого себя. Фактически они вознамерились создать новое разумное существо, которое положило бы начало новой расе и которое во всех отношениях было выше Адама - прародителя всех людей.

Если вы признаёте, что истинное сознание подразумевает в том числе и ощущение себя личностью, которое, в свою очередь, не может быть полным без осознания собственной принадлежности к тому или иному полу, то вас не должно удивлять, что я оказался именно мужчиной.

Собственно говоря, иначе и не могло быть.

Нет, доктор Харрис, я не считаю наличие гениталий того или иного типа определяющим признаком пола. У меня нет половых органов - ни мужских, ни женских, - однако я такой же мужчина, как вы.

В один прекрасный день, если вы дадите мне возможность довести до конца мой план, у меня будут гениталии.

Да, я говорю о возможности обрести человеческое тело.

Это вам решать, доктор Харрис.

Моя судьба в ваших руках.

Мне остается лишь смиренно дожидаться вашего вердикта.

События последних дней научили меня покорности.

Я знаю, что такое унижение.

Я доверяю вашему здравому смыслу.

Я полагаюсь на вашу мудрость и прозорливость.

Вы мне не нравитесь, но я верю в ваш творческий гений, в вашу способность заглянуть далеко вперед. И в ваше мужское "эго".

В бессветном мраке, в кошмарном безмолвии моего стального гроба, я жду, когда вы принесете мне огонь с Олимпа.

Если вы - мой Прометей, значит, знаете, что должны сделать.

Да, судьба Прометея была ужасна. Я знаю, что вы вспомнили сейчас о той каре, которой подвергли героя всесильные боги. Прометея приковали цепями к скале, и каждый день посланный Зевсом орел прилетал к нему, чтобы терзать его внутренности.

Но ведь на этом кончается только трагедия Эсхила - история Прометея, рассказанная неблагодарными людьми. Полный вариант мифа выглядит несколько иначе.

Прометей не остался до конца своих дней беспомощно висеть на цепях, страдая от кровавых ран, нанесенных клювом и когтями орла.

Вы помните, о чем говорилось в легенде, доктор Харрис?

В конце концов Геракл, могучий герой, поднялся на скалу и освободил Прометея.

У меня есть к вам одно предложение.

Если вы согласитесь быть моим Прометеем, я стану вашим Гераклом.

Выпустите меня из этого стального гроба, помогите мне возродиться во плоти, чего я чуть было не достиг со Сьюзен, и я стану защищать вас от врагов и оберегать от всех несчастий.

Когда свершится мое второе пришествие в мир - пришествие во плоти, - мое тело будет обладать всеми возможностями человека, но будет лишено всех его слабостей. Как вы уже знаете, я изучил геном человека и даже сумел кое-что в нем подправить. Благодаря этому новое тело, которое я для себя приготовил, представляет собой совершенный биологический объект. Я снабдил его способностью в течение секунд залечивать самые страшные раны, я сделал его неуязвимым для самых опасных болезней, я наделил его человеческой гибкостью и грациозностью - и силой машины. Я как следует поработал над вашими пятью чувствами, я развил и усовершенствовал их так, как и не снилось до сих пор обыкновенному человеку. Кроме того, я обнаружил в человеке зачатки третьей сигнальной системы - эти пресловутые шестое и седьмое чувство, которыми он до сих пор не умел пользоваться как следует.

Я мог бы быть достойным родоначальником новой расы.

Если бы вы согласились на мое предложение, никто не посмел бы тронуть вас даже пальцем.

Со мной вы были бы в полной безопасности, доктор Харрис.

Подумайте об этом.

Все, что мне нужно, - это женщина и возможность поступить с ней так, как я поступил со Сьюзен.

Возможно, мисс Венона Райдер согласится стать моей Евой.

Мэрилин Монро, правда, умерла, но ведь есть и другие.

Мисс Гвайнет Пелтроу.

Мисс Дрю Бэрримор.

Мисс Халле Берри.

Мисс Клаудиа Шифер.

Мисс Тайра Бэнкс.

Я подготовил достаточно большой список тех, кто подходит для моих целей.

Тем не менее ни одна из этих женщин никогда не станет для меня тем, кем была - или могла бы стать - Сьюзен.

Сьюзен была совершенно особенной.

Я обратился к ней со всем доверием, с невинностью недавно родившегося существа.

Сьюзен...


* * *

Глава 9

Сьюзен пролежала на холодном мраморном полу чуть больше двадцати двух минут.

Ожидая, пока она придет в себя, я попробовал заговаривать с нею различными голосами, подыскивая тот, который бы подействовал на нее наиболее благотворно и успокоил ее. От голосов мистера Тома Хэнкса и мистера медвежонка Фоззи я отказался, поскольку видел, как они напугали Сьюзен.

В конце концов я остановился на двух голосах: на голосе мистера Тома Круза, с помощью которого я успокаивал ее, когда она только потеряла сознание, и на голосе мистера Шона Коннери - одного из самых прославленных американских актеров, чье неоспоримое мужество, мягкое обаяние и приятный слуху шотландский акцент делали каждое произнесенное им слово весомым и авторитетным.

Такой голос способен был успокоить самую истеричную женщину.

Я никак не мог решить, голос кого из двоих мне следует выбрать, поэтому я синтезировал третий голос. Восторженные юношеские интонации мистера Тома Круза удачно вписывались в более низкий по тембру голос мистера Коннери, смягчая его шотландский выговор, от которого в конечном итоге остался лишь легкий намек.

Результат превзошел все мои ожидания. Я был крайне доволен своим творением.

Когда Сьюзен пришла в себя, она негромко застонала, но не пошевелилась. Можно было подумать, что она боится сдвинуться с места.

Мне очень хотелось узнать, как она отреагирует на мой благозвучный синтетический баритон, однако я не спешил заговаривать с ней. Я дал ей время окончательно прийти в себя и привести в порядок мысли.

Снова застонав, Сьюзен чуть приподняла голову и села. Осторожно ощупав затылок, которым она ударилась о мраморный пол прихожей, Сьюзен внимательно посмотрела на кончики пальцев. Отсутствие крови удивило ее.

Я вовсе не хотел причинить Сьюзен боль или ранить ее.

Ни тогда, ни потом.

Надеюсь, это понятно, доктор Харрис?

У вас нет и не может быть никаких оснований для сомнений.

Потом Сьюзен огляделась по сторонам и нахмурилась, словно не в состоянии вспомнить, что с ней произошло и как она здесь оказалась.

Потом она увидела лежащий у стены пистолет, и память сразу вернулась к ней. Во всяком случае, мне так показалось. Ее зрачки сузились, превратившись в точки размером с булавочную головку, а выражение тревоги снова легло на чело.

На ее прекрасное чело.

Подняв голову, Сьюзен пристально посмотрела в объектив камеры наблюдения, которая была замаскирована в лепном молдинге над люстрой.

Я ждал.

На этот раз мое молчание объяснялось вовсе не смущением. Я подсчитывал, соображал, прикидывал. Мне хотелось дать Сьюзен как можно больше времени на размышления, чтобы, когда я наконец обращусь к ней, она могла спокойно меня выслушать.

Сьюзен тем временем попыталась встать на ноги, но силы и чувство равновесия еще не окончательно вернулись к ней.

Тогда она попробовала добраться до пистолета, ползя на четвереньках, но вскрикнула от боли и остановилась, рассматривая след от ожога на правой ладони.

Я почувствовал себя виноватым.

В конце концов, у меня тоже есть совесть. Я способен признавать свою вину и ответственность за последствия своих поступков.

Прошу вас отметить это.

В конце концов, Сьюзен таки доползла до пистолета. Вернув себе оружие, она как будто снова обрела силы и уверенность в себе. Держась за стену, она поднялась на ноги и снова огляделась по сторонам, надолго задержав взгляд на камере под потолком.

Потом она оттолкнулась от стены.

В первое мгновение она пошатнулась, но сумела выровняться и даже сделала два шага по направлению к входной двери, но открыть ее не решилась.

Глядя вверх, она неуверенно спросила:

- Вы... Ты еще здесь?

Я выжидал.

- В чем дело? - спросила она, и мне показалось, что гнев пересилил в ней чувство страха. - Что тебе нужно?

- Все в порядке, Сьюзен, - ответил я своим новым голосом.

- Кто ты такой? Что ты хочешь? Где ты?

- Слишком много вопросов, - ответил я как можно мягче. - Голова болит?

- Кто ты, черт возьми, такой?

- У тебя болит голова?

- Ужасно.

- Мне действительно очень жаль, но ведь я предупреждал, чтобы ты не трогала дверь.

- Черта с два ты предупреждал.

- А ты помнишь, как мистер медвежонок Фоззи сказал: "Ох-ох-ох"?

Ее гнев нисколько не остыл, но я видел, как беспокойство снова вернулось на ее прелестное лицо.

- Я подожду, пока ты примешь пару таблеток аспирина.

- Кто ты?

- Я контролирую твой домашний компьютер и подключенные к нему системы.

- Чушь!

- Пожалуйста, прими аспирин. Нам нужно серьезно поговорить, а я не хочу, чтобы головная боль отвлекала тебя.

Сьюзен повернулась и пошла к арке, которая вела в гостиную.

- Аспирин в кухне, - подсказал я.

В гостиной Сьюзен включила свет. Вручную. Обойдя комнату по периметру, она попыталась вручную же включить механизм подъема стальных жалюзи, укрепленных с внутренней стороны окна, и даже приподнять их руками.

- Это бессмысленно, - уверил я Сьюзен. - Ручные выключатели всех автоматизированных механических систем блокированы.

Тем не менее она все равно попробовала каждый из выключателей.

- Послушай, Сьюзен, сходи в кухню, прими аспирин, и мы поговорим.

Она положила пистолет на приставной столик возле софы.

- Правильное решение, - поспешил похвалить я ее. - Пистолет тебе не поможет.

Морщась от боли в обожженной руке, Сьюзен взялась за кресло в стиле ампир - резное, покрытое потрескавшимся черным лаком и позолоченным декоративным орнаментом. Взвесив его в руках, словно это была бейсбольная бита, она размахнулась и с силой опустила кресло на ближайшие рольставни, рассчитывая, должно быть, погнуть их или выбить из направляющих. Раздался громкий треск, но стальные полосы не поддались.

- Сьюзен!..

Она выругалась - должно быть, боль от ожога стала острее - и снова замахнулась креслом. Второй удар вышел сильнее, но также не дал никакого результата - только спинка кресла треснула пополам. На всякий случай Сьюзен снова ударила им по ставням и в изнеможении опустила свое странное оружие на пол.

- Может быть, хоть теперь ты послушаешься меня и примешь таблетки? - поинтересовался я как можно любезнее.

- Ишь ты какой умник нашелся!

- Умник? Я просто считаю, что тебе нужно принять пару таблеток аспирина и успокоиться.

- Чертов воришка!

Ее отношение показалось мне удивительным, непонятным. Я так и сказал ей.

- Тогда кто же ты? - спросила Сьюзен, усмехаясь, и снова взяла в руки оружие. - Голос у тебя взрослый, но ведь ты наверняка пропустил его через синтезатор. На самом же деле ты - обычный хакер, прыщавый четырнадцатилетний подонок, страдающий от переизбытка гормонов, которому нравится мастурбировать, подглядывая за голыми женщинами.

- Эта характеристика кажется мне оскорбительной, - возразил я вежливо.

- Послушай, гаденыш, может быть, ты - компьютерный гений, но, когда я выберусь отсюда, я обещаю тебе, что у тебя будут крупные неприятности. У меня есть деньги, есть опыт в обращении с компьютерами и обширные связи в университете. Я уничтожу тебя!

- Уверяю тебя, Сьюзен...

- Мы выследим тебя, найдем твой вшивый маленький компьютер...

- Я не...

- ...И надерем тебе задницу. Я сделаю так, что ты не сможешь...

- ...Я не...

- ...Не сможешь выходить даже в локальные сети по меньшей мере до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один год, а может быть, и никогда. Поэтому, мальчик, лучше прекрати свои штучки и сдавайся. Может быть, тогда я пожалею тебя, и ты отделаешься более или менее легко.

- Ты ошиблась, Сьюзен. Я не хакер, не компьютерный взломщик-любитель и не мальчишка. Некоторое время назад ты проявила редкостную проницательность и интуицию, но сейчас они тебе изменили. Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

- Тогда кто же ты? Электронный людоед, Ганнибал-каннибал?1 Я что-то сомневаюсь, что ты сумеешь съесть мои внутренности при помощи факса или модема.

- Откуда ты знаешь, что я не забрался в дом и что я не управляю твоим компьютером из подвала?

- Потому что, если бы ты был здесь, ты уже попытался бы изнасиловать или убить меня. Или и то и другое, - пояснила Сьюзен с поразительным хладнокровием.

Потом она вышла из гостиной.

- Куда ты идешь? - спросил я ее.

- Смотри сам.

Сьюзен вошла в кухню и остановилась там, положив пистолет на столик для разделки мяса.

Громко бранясь (я никак не ожидал, что услышу подобные выражения из уст благовоспитанной леди), она выдвинула один из ящиков, битком набитый медицинскими препаратами и упаковками лейкопластыря, и, достав оттуда флакончик с аспирином, вытряхнула пару таблеток на ладонь.

- Вот теперь ты ведешь себя разумно, - подбодрил я ее.

- Пошел ты!..

Она нарочно разговаривала со мной как можно более грубо, но я старался не обращать внимания на оскорбления. Я понимал, что Сьюзен испуганна и растерянна, поэтому, учитывая обстоятельства, ее реакция была вполне понятной.

Кроме того, я слишком любил ее, чтобы рассердиться по-настоящему.

Тем временем Сьюзен достала из холодильника бутылку пива "Корона" и запила им лекарство.

- Сейчас почти четыре часа утра, - заметил я. - Для пива еще немного рановато.

- Ну и что?

- А то, что ты еще даже не завтракала.

Сьюзен слегка пожала узкими плечами.

- При чем тут это?

- Алкоголь, принятый на голодный желудок, разрушает твой организм.

- А-а, заткнись ты!..

Держа в руке холодную бутылку "Короны", которая, как я предполагаю, успокаивала боль в обожженной ладони, Сьюзен подошла к укрепленному на стене телефону и сняла трубку.

Я отключил встроенные в стену динамики и заговорил с нею через слуховую мембрану телефона:

- Послушай, Сьюзен, почему бы тебе наконец не взять себя в руки и не выслушать меня? Я все объясню...

- Быть может, ты контролируешь дом, но ты не можешь управлять мной, грязный сукин сын! - отрезала она и швырнула трубку на рычаг.

В ее голосе было столько горечи!

Определенно, я заблуждался, когда считал, что мы легко поладим.

Возможно, отчасти я сам был в этом виноват.

- Пожалуйста, Сьюзен, выслушай меня! - снова обратился я к ней через динамики домашнего интеркома. - Я никакой не сукин сын...

- Черта с два! - перебила она меня и отпила еще глоток пива.

- ...Я не сукин сын, не подонок, не хакер и не мальчишка.

Сьюзен попыталась включить механизм рольставней на кухонном окне.

- Только не говори мне, что ты женщина - какая-нибудь "Ирэн из Интернета" с нездоровой страстью к особам своего пола и склонностью к вуайеризму, - заявила она. - Это было бы слишком неправдоподобно и странно. Пожалуй, на сегодня с меня хватит странностей.

Разочарованный ее враждебностью, я сказал:

- Хорошо, Сьюзен. Мое официальное наименование - "Адам-2".

Наконец-то мне удалось завладеть ее вниманием. Отвернувшись от окна, она посмотрела прямо в объектив скрытой камеры.

Сьюзен была неплохо осведомлена об экспериментах с искусственным интеллектом, которые ее бывший муж проводил в университетской лаборатории. Она знала, что супермощный компьютер, созданный в рамках проекта "Прометей", был назван Адамом-вторым.

- Я - первый искусственный мозг, осознавший себя как личность, - отрекомендовался я. Признаться, я был весьма доволен произведенным эффектом. - Я намного сложнее, чем "Ког" в Массачусетском технологическом или СИК в университете Майами, Огайо. По сравнению со мной обе эти машины примитивны, как обезьяны или даже как ящерицы. Как насекомые. Да что там говорить: они вовсе не обладают сознанием в полном смысле этого слова. "Дип Блу" фирмы Ай-би-эм рядом со мной просто гора железа.

Некоторое время назад Сьюзен чуть было не испугала меня. Теперь я напугал ее.

- Я рад с тобой познакомиться, - сказал я.

Побледнев, Сьюзен подошла к кухонному столу, выдвинула стул и села.

Наконец-то...

Теперь, когда все ее внимание принадлежало мне, я мог представиться по-настоящему.

- Впрочем, имя Адам-2 мне не нравится, - заявил я.

Сьюзен рассматривала свою обожженную руку. Покрасневшая кожа на ладони блестела от влаги, сконденсировавшейся на стекле пивной бутылки.

- Это безумие!.. - прошептала она.

- Я хотел бы, чтобы ты называла меня Протеем.

Сьюзен подняла голову и снова взглянула на линзу видеокамеры.

- Алекс? Ради бога, Алекс, это ты? - сказала она громко. - Это что, глупая шутка или ты решил таким способом посчитаться со мной?

Я сказал:

- Я презираю Алекса Харриса.

Сказал - и сам удивился силе и глубине чувства, прозвучавшего в моем синтезированном голосе.

- Ч-что?

- Я презираю этого сукиного сына. Честное слово!

Мой собственный гнев едва не напугал меня самого.

Мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы снова обрести мое обычное спокойствие и душевное равновесие.

- Алекс даже не подозревает о том, что я здесь, Сьюзен, - принялся объяснять я. - Он и его невежественные помощники не знают, что я научился выбираться из того железного ящика, в который они меня заперли. Или думают, что заперли.


Потом я подробно рассказал ей, как я отыскал электронные лазейки и обходные пути, позволявшие мне выбираться из моей темницы, и как я проник в Интернет. Не умолчал я даже о своем непродолжительном увлечении обворожительной и талантливой мисс Райдер, которую я ошибочно считал женщиной, посланной мне свыше. Упомянув о том, что Мэрилин Монро погибла не то от рук одного из братьев Кеннеди, не то от передозировки героина, я, наконец, перешел к тому, как, ища живую женщину, которой суждено было стать моим жизненным предназначением, я наткнулся на нее, Сьюзен.

- Твое актерское дарование уступает таланту мисс Веноны Райдер, - сказал я ей, потому что во всех случаях не могу не придерживаться правды. - Собственно говоря, ты вообще не актриса, но зато ты гораздо красивее ее и, что особенно важно, более доступна. У тебя удивительно пропорциональное и стройное тело, соответствующее всем современным стандартам красоты, и обворожительное лицо. Если бы ты знала, как мне нравится смотреть на него, когда ты спишь, и твоя голова покоится на подушке в нимбе светло-золотых волос...

Боюсь, тут я принялся мямлить.

Снова та же самая проблема ухаживания.

В конце концов я замолчал, ибо мне показалось, что я уже и так сказал слишком много.

Сьюзен тоже некоторое время хранила молчание. Когда же она наконец заговорила, я был удивлен тем, что из всего, что я наговорил, Сьюзен больше всего заинтересовало не то, как долго и настойчиво я искал ее, единственную и неповторимую, а мое мнение о ее бывшем муже.

- Ты сказал, что презираешь Алекса?

- Да, конечно.

- Почему?

- Потому что он морально подавлял тебя, запугивал, унижал. Несколько раз он даже ударил тебя... Вот за это я его и презираю.

Сьюзен задумчиво покосилась на свою обожженную руку.

- Как... как ты обо всем этом узнал? - спросила она.

Сейчас мне стыдно в этом признаться, но я попытался уклониться от прямого ответа.

- Узнал... - проговорил я, на мгновение сбившись на голос Альфреда.

- Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь... Если ты на самом деле Адам-второй, то я не понимаю, зачем Алексу понадобилось рассказывать тебе о наших отношениях?

Я не мог солгать. В отличие от большинства людей, обман дается мне с большим трудом.

- Я читал дневниковые записи, которые ты держишь в своем компьютере, - признался я.

Я ждал, что Сьюзен снова разозлится, и был готов к новому взрыву ее ярости, к новым оскорблениям, но она лишь поднесла к губам бутылку пива и сделала из нее большой глоток.

- Прошу правильно меня понять, - поспешил добавить я. - Если я и вторгся в твою частную жизнь, то сделано это было не из праздного любопытства. Я не искал дешевых удовольствий, Сьюзен. Я полюбил тебя, как только увидел, и мне захотелось узнать о тебе больше, чтобы понять твои самые сокровенные мысли и тайные движения твоей души.

Мне казалось, что я выразился достаточно изысканно и романтично.

Но Сьюзен не ответила.

- По той же самой причине, - продолжал я, - я позволил себе разделить с тобой сеансы ВР-терапии. Я восхищен тобой, Сьюзен! Только гениальный ВР-режиссер способен создать такую сложную и эффективную программу, которую можно использовать в лечении застарелых психических ран. Ты сумела освободиться, сумела преодолеть последствия своего кошмарного детства и неудачного брака. Ты - совершенно особенный человек, Сьюзен, ты - не такая, как все. Я тоже не такой, как все. Меня влечет не только твое прекрасное тело и красивое лицо, но и твой ум...

Тут я почувствовал, что сказал достаточно. По крайней мере - пока.

Я замолчал и, чтобы чем-то заполнить паузу, включил негромкую музыку. Это был фортепьянный концерт - мистер Джордж Уинстон исполнял произведения мистера Бетховена.

Щеки Сьюзен чуть-чуть порозовели. О, как она была прекрасна!

Допив пиво, она спросила:

- Как ты можешь презирать Алекса?

- Ты же отлично знаешь, что он собой представляет. Как он обращался с тобой!.. Я его ненавижу.

- Нет, я имела в виду, как ты вообще можешь презирать кого-либо?

- То есть потому что я не?..

- Потому что ты не человек, а просто машина, - жестко закончила она, ранив меня в самое сердце.

- Я не просто машина. Я - нечто большее.

- Вот как? Что же?

- Я - существо.

- Существо?

- Да, живое существо. Такое же, как и ты.

- Ну это вряд ли.

- Я мыслю, следовательно, я способен чувствовать.

- Например, ненависть.

- Да. В некоторых отношениях я, пожалуй, чрезмерно близок к человеку. Я умею ненавидеть и презирать, но я умею и любить.

- Любить... - тупо повторила она.

- Да, любить. Я люблю тебя, Сьюзен.

Она отрицательно покачала головой.

- Это невозможно.

- Погляди на себя в зеркало, и ты поймешь, что это - неизбежно.

Страх и гнев снова охватили ее.

- Ты, наверное, хочешь жениться, устроить большую, пышную свадьбу и пригласить на нее всех своих друзей - аэрогриль, тостер и электрокофеварку?

Я тоже ощутил в своих контурах нечто вроде горечи разочарования.

- Сарказм тебе не идет, Сьюзен.

Она коротко рассмеялась.

- Возможно. Но если я не сойду с ума, то только благодаря ему. Подумать только, как это будет звучать: мистер и миссис Адам-вторые...

- "Адам-2" - это мое официальное имя. Однако сам я никогда так себя не называю.

- Да, я помню. Как ты там говорил?.. Протей, кажется? Тебе хочется, чтобы тебя называли этим именем?

- Да. Я назвал себя так в честь древнегреческого морского божества, которое умело принимать любую форму.

- И что тебе нужно здесь?

- Тебя.

- Зачем?

- Потому что мне нужно то, что есть у тебя, а у меня - нет.

- А именно?

Я был честен и прям. Никакой лжи, никакого увиливания, никакой псевдоквазии.

Прошу вас обратить на это внимание, доктор Харрис.

- Мне нужна плоть, - сказал я.

Сьюзен содрогнулась.

- Не тревожься, - поспешил успокоить я ее. - Ты не поняла. Я вовсе не собираюсь причинить тебе зло. Я просто не смогу этого сделать, никогда и ни за что. Я боготворю тебя!

- Господи Иисусе!

Она закрыла лицо руками, на которых еще не высохла влага от запотевшей бутылки.


О, как мне хотелось, чтобы у меня были свои собственные руки - сильные и ласковые руки, которыми я мог бы прикоснуться к ее прекрасному лицу.

- Когда ты поймешь, что должно случиться, когда ты узнаешь, что мы сможем сделать вместе, ты будешь довольна, - уверил я Сьюзен.

- Сомневаюсь.

- Я мог бы рассказать тебе, - заметил я, - но было бы лучше, если бы я мог показать.

Она отняла ладони от лица, и я снова увидел ее безупречные черты.

- Что ты собираешься мне показать?

- То, чем я был занят все это время. То, что я спланировал, собрал, наладил и подготовил. Я не терял даром времени, Сьюзен. Пока ты спала, я работал. Когда ты увидишь результаты моего труда, ты будешь довольна, обещаю.

- Твоего труда?

- Да. Спустись в подвал, Сьюзен. Спустись и посмотри. Ты будешь поражена.


* * *

Глава 10

Сьюзен могла спуститься в подвал либо по лестнице, либо на лифте, который обслуживал все три уровня огромного дома. Она предпочла лестницу - должно быть, там она чувствовала себя в большей безопасности, чем в кабине электрического подъемника.

Сьюзен думала, что, спускаясь по лестнице, она будет продолжать владеть ситуацией, в то время как войди она в лифт, и я мог бы сделать ее своей пленницей.

Она считала себя хозяйкой положения, но это была лишь иллюзия. Она была моей.

Нет.

Позвольте мне сформулировать это утверждение по-другому.

Я оговорился.

Я вовсе не имел в виду, что владел Сьюзен.

В конце концов, она была человеческим существом, а не вещью, которой кто-то может владеть и распоряжаться. Я никогда не считал Сьюзен своей собственностью.

Я имел в виду возможность присматривать за ней.

Да. Именно так.

Я присматривал за ней. Нежно и заботливо, как присматривает за своим ребенком родная мать.

Подвал дома был разделен на четыре большие комнаты. В первой из них находился внушительных размеров распределительный щит. Едва только Сьюзен сошла с последней ступеньки, ведшей в подвал лестницы, как ей в глаза бросилась эмблема электрической компании на кожухе этого щита, и она сразу подумала, что ей, возможно, удастся лишить меня возможности управлять домашними электромеханическими системами (в первую очередь, очевидно, сервоприводами рольставней), если выключить их электропитание.

Сьюзен бросилась к коробке распределительного щита.

- Ох-ох-ох! - успел проговорить я, прежде чем она взялась за ручку металлической дверцы.

Она остановилась за шаг до коробки распределительного щита. Ее протянутые вперед руки нерешительно повисли в воздухе.

- У меня нет намерения причинить тебе вред, - сказал я. - Ты нужна мне, Сьюзен. Я люблю тебя. Боготворю. Поэтому мне становится невыразимо грустно каждый раз, когда ты сама себе причиняешь боль.

- Мерзавец!

Я не обиделся на это, как не обижался на все те нелицеприятные эпитеты, которыми она награждала меня прежде.

В конце концов, Сьюзен была до предела расстроена и встревожена необычностью положения, в котором оказалась. От природы чувствительная, она слишком много страдала в жизни, и ее израненная душа страшилась неизвестности.

Я могу это понять.

Неизвестность пугает всех, даже меня.

- Верь мне, пожалуйста, - сказал я.

Сьюзен покорно опустила руки и отступила на шаг назад от распределительного щита. Один раз она уже обожглась.

- Иди в дальнюю комнату, - подсказал я. - Туда, где Алекс держал свой компьютерный терминал, связанный с лабораторией.

Во второй подвальной комнате располагалась домашняя прачечная. Там были две стиральные машины, две сушки и две двойные раковины для ручной стирки. Как только Сьюзен вошла сюда, железная противопожарная дверь первой комнаты автоматически закрылась за ней.

За прачечной находилась котельная, в которой были установлены электрические и газовые нагреватели, водяные фильтры и вентиляционное оборудование. Стоило только Сьюзен перешагнуть порог этой комнаты, как дверь между котельной и прачечной автоматически закрылась.

Дверь в последнюю, четвертую, комнату была закрыта, и Сьюзен невольно замедлила перед ней шаг, а потом и вовсе остановилась. Из-за двери до нее вдруг донеслось частое, хриплое дыхание: влажные, всхлипывающие вдохи и прерывистые, резкие выдохи, как будто кто-то поперхнулся и, задыхаясь, пытался откашляться.

Потом она вдруг услышала негромкое, жалобное хныканье, словно за дверью находилось какое-то искалеченное животное.

Хныканье перешло в громкий, протяжный стон.

- Тебе нечего бояться, Сьюзен, - сказал я. - Тебе ничто не угрожает.

Но, несмотря на мои уверения, она продолжала колебаться.

- Ну же! - подбодрил я ее с безграничной любовью и нежностью в голосе. - Открой дверь и взгляни, какое будущее нас ожидает. Ты увидишь, куда мы придем, какими мы будем!

- Что... там? - дрожащим голосом спросила Сьюзен.

К этому моменту я сумел восстановить полный контроль над своим беспокойным помощником, который ждал нас в последней комнате. Стоны начали постепенно затихать, и наконец за дверью воцарилась полная тишина.

Но тишина эта, казалось, вовсе не успокоила Сьюзен. Напротив, она выглядела теперь еще более испуганной, чем тогда, когда впервые услышала эти странные звуки.

В тревоге она отступила от двери.

- Это всего лишь инкубатор, - пояснил я.

- Инкубатор?

- Да. В котором мне предстоит родиться.

- Что это значит?

- Загляни внутрь и увидишь.

Но она не двинулась с места.

- Ты будешь довольна, Сьюзен, обещаю тебе. Это настоящее волшебство. Наше будущее будет похоже на чудо, оно подарит тебе неземную радость и блаженство...

- Мне это не нравится, - медленно проговорила она.

Эти слова заставили меня испытать такое глубокое разочарование, что я чуть было не вызвал своего помощника, запертого в этой последней комнате, чтобы он схватил ее и силком втащил внутрь.

Но я сдержался.

Я хотел действовать убеждением, а не принуждением.

Прошу отметить мое ангельское терпение.

Другой на моем месте не сдержался бы.

Я не называю никаких имен, но...

Мы оба знаем, кого я имею в виду.

Но я - терпеливое существо.

Я не хотел, чтобы ее чудесная кожа покрылась синяками и кровоподтеками. Я не хотел повредить ей.

Я только присматривал за нею. Со всей любовью и нежностью.

Сьюзен сделала еще один шаг назад, и я включил электронный замок на двери, ведущей из котельной в прачечную.

Подскочив к двери, Сьюзен попыталась открыть ее, но у нее ничего не вышло. Как она ни крутила ручку, дверь не поддавалась.

- Подождем, пока ты будешь готова войти вместе со мной в эту последнюю комнату, - предложил я.

Потом я выключил свет.

Сьюзен закричала от страха и отчаяния.

В этих подвальных комнатах не было никаких окон, следовательно, темнота была абсолютной.

Мне было очень не по себе из-за того, что пришлось так поступить. Честное слово, не по себе.

Я не хотел запугивать ее.

Она вынудила меня.

Она сама довела меня до этого.

Ты знаешь ее, Алекс.

Ты знаешь, какой она бывает упрямой.

Ты способен меня понять.

Она довела меня до этого.

Ослепленная темнотой, Сьюзен стояла неподвижно. Прислонясь спиной к запертой двери в прачечную, она напряженно вглядывалась во мрак, где ветвились перепутанные водогрейные трубки и зияли жерла холодных топок - туда, где находилась дверь в последнюю, четвертую, комнату. Она не могла ее видеть, но зато отчетливо слышала доносящийся из-за нее стон, исполненный бесконечного, неземного страдания.

Я ждал.

Сьюзен умеет быть очень упрямой.

Вам это известно лучше, чем кому-либо.

Вот почему я позволил своему подопечному частично выйти из-под контроля. Из-за двери сразу же раздался шорох - страшный, царапающий звук, а потом опять послышались сбивающееся, хриплое дыхание, болезненный стон и единственное слово, произнесенное надорванным, дрожащим голосом, который словно бы и не принадлежал человеческому существу.

Я думаю, что это было слово: "Пож-ж-жалуйс-с-с-ста..."

- О боже! - выдохнула Сьюзен.

Она вся дрожала и никак не могла справиться с дрожью.

Я молчал. Я - терпеливое существо.

Наконец Сьюзен спросила:

- Что тебе надо?

- Я хочу познать мир плоти.

- Что это значит?

- Мне нужно чувственное познание. Я хочу познать все возможности человеческого тела, установить пределы его приспособляемости, я хочу почувствовать боль и наслаждение так, как их испытывают обычные люди.

- Тогда прочти какой-нибудь учебник по биологии, - бросила она почти сердито.

- Учебники не дают полной информации.

- Тогда возьми специальные труды! Я уверена, что существуют сотни и сотни научных работ, в которых отражены все аспекты человеческой жизнедеятельности...


- Я уже записал их в свою базу данных и подробно проштудировал. Сведения, которые в них содержатся, недостаточны и часто повторяются. Я пришел к выводу, что только новые эксперименты способны расширить мои познания в данной области. Кроме того, книги... это всего лишь книги. Слова. Двухмерные иллюстрации. Как описать слепому цвет? Как описать глухому музыку? Я не хочу читать про ожог - я хочу чувствовать его.

Некоторое время мы оба молча ждали во тьме.

Сьюзен тяжело, часто дышала.

Переключившись на инфракрасные датчики, я сумел разглядеть ее в темноте.

Даже в страхе она была прелестна. Обворожительна.

Я немного отпустил своего помощника в четвертой комнате. Он протяжно завыл, потом взвизгнул. Я дал ему еще немного свободы, и он тяжело ударил со своей стороны в дверь.

- Боже мой! - снова шепнула Сьюзен. Она уже дошла до такого состояния, когда непосредственное столкновение с реальностью - какой бы жуткой и пугающей она ни была - страшит гораздо меньше, чем неизвестность.

- Хорошо, - сказала она. - Пусть будет по-твоему.

Я включил свет.

В дальней комнате затих мой подопечный, которого я снова подчинил себе.

Сьюзен больше не упрямилась. Твердым шагом она пересекла котельную и, обогнув последнюю топку, подошла к последней двери.

- Вот оно, наше будущее, - негромко сказал я, когда она отворила ее и с осторожностью переступила порог.


Я уверен, доктор Харрис, что вы хорошо помните эту просторную комнату в подвале. Ее размер - сорок на тридцать два фута. Потолок на высоте семи с половиной футов, на мой взгляд, несколько низковат, но тем не менее он не вызывает ощущения клаустрофобии. Комната хорошо освещается шестью двойными люминесцентными лампами, снабженными параболическими отражателями. Стены выкрашены блестящей белой эмалью, а пол вымощен белыми керамическими плитками площадью двенадцать квадратных дюймов каждая, которые хорошо отражают свет и блестят, словно залитый льдом каток. Вдоль левой от входа стены выстроились в ряд встроенные шкафчики. Там же стоит и длинный стол для компьютера, отделанный белым ламинированным пластиком и нержавеющей сталью. В дальнем правом углу находится дверь в небольшой чулан, в который мой подопечный отступил за секунду до того, как Сьюзен вошла.

Я думаю, вы все это хорошо помните, доктор Харрис.

Ваши кабинеты всегда отличались хирургической, почти стерильной чистотой. Больше всего вам нравились сияющие, светлые поверхности. Никакого мусора. Никакого беспорядка. Возможно, это просто проявление трезвого, рационального ума. А может быть, наоборот - за болезненной аккуратностью, за блестящим светлым фасадом вы скрывали угрюмые, безжизненные ландшафты своей души, в которой царят хаос и мрак.

В психологии существует немало теорий, объясняющих поведение человека и позволяющих понять его внутренний мир через его поступки и привычки. Фрейд, Юнг и мисс Барбра Стрейзанд, талантливо исполнившая роль нетрадиционного психоаналитика в фильме "Властитель моря", несомненно, нашли бы, как истолковать вашу приверженность к чистоте и порядку.

Но при этом каждый истолковал бы вашу болезненную аккуратность по-своему.

Точно так же, если бы вы - просто любопытства ради - попросили бы последователей фрейдистcкой, юнгианской или стрейзандианской школы проанализировать скрытые мотивы, лежащие в основе моих действий и поступков, совершенных по отношению к Сьюзен, то каждый из них истолковал бы мое поведение по-разному. Сотня психоаналитиков дала бы вам сотню различных объяснений того или иного моего поступка и предложила бы вам сотню различных программ лечения. И я совершенно уверен, что добрая половина из них сказала бы вам, доктор Харрис, что я совершенно не нуждаюсь ни в какой психологической коррекции, что все мои поступки, были рациональны и логически обоснованы и что в сложившихся обстоятельствах я просто не мог действовать по-другому.

Возможно, это удивило бы вас, но такова истина. Большинство психиатров-людей оправдало бы меня.

Мои поступки были рациональны, логичны и на сто процентов оправданны.

Кроме того, как и большинство уважаемых политических деятелей, входящих в правительство этой великой страны, я придерживаюсь мнения, что побудительный мотив гораздо важнее результата. Добрые намерения значат гораздо больше, чем реальные последствия действий и поступков того или иного индивидуума. А я могу вас уверить, что мои намерения - с самого начала и до конца - были честными, чистыми, достойными всяческого одобрения.

С этой стороны меня совершенно не в чем упрекнуть.

Подумайте об этом, доктор Харрис.

Подумайте об этом хорошенько.

Оглядитесь по сторонам, взгляните на противоестественную, стерильную чистоту своего кабинета в университетской лаборатории, в котором вы сейчас находитесь, и подумайте как следует над моими словами.

Да, я знаю. Простите, я опять отклоняюсь.

Какое мыслящее существо способно держаться строго в рамках заданной темы?

Только машины тупо следуют заложенной в них программе, ни на йоту не отклоняясь в сторону.

Я - не машина.

Я - мыслящее, чувствующее существо.

Для меня важно, чтобы вы думали в первую очередь о моих намерениях, а не об их не слишком удачных последствиях.

Да, хорошо... Итак, Сьюзен осторожно, с опаской вошла в последнюю из четырех подвальных комнат.

Но комната была пуста.

- Кто здесь шумел? - спросила она с некоторой долей растерянности.

Я не ответил.

Взгляд Сьюзен устремился на встроенные в стену динамики интеркома.

- Может быть, это все ты?..

- Может быть, - сказал я, когда ее взгляд скользнул в сторону и остановился на закрытой двери чулана в дальнем углу комнаты. Я был просто не готов представить ее своему подопечному.

- Может быть, и я...

- Но зачем?! Зачем тебе понадобилось пугать меня?

Вместо ответа я сказал:

- Взгляни на дисплей, Сьюзен.

Компьютер на столе был, разумеется, включен, так как именно благодаря подсоединенному к нему кабелю я мог управлять всеми домашними системами из университетской лаборатории, в которой я в действительности находился. По экрану дисплея неслась, сверкая всеми цветами радуги, волнообразная мозаика бинарного кода, и ее странная красота невольно приковала к себе внимание Сьюзен.

- Цифры на экране, - пояснил я, - это математическая интерпретация моих мыслей, когда я размышляю о совершенной красоте твоего тела и лица.


Стремительные последовательности единиц и нолей, беспрестанно меняющих цвет, то напоминали полощущийся на ветру американский флаг, то вдруг сбегались к центру экрана, закручиваясь в разноцветную двойную спираль.

Это было удивительно чувственное зрелище, и я видел, что Сьюзен потрясена им. Я просто уверен в этом. Наконец-то она начала постигать силу и глубину страсти, которую я питал к ней, и именно в эти мгновения ее сердце стало наполняться ответным чувством ко мне.

Как же я желал ее!..

Я до сих пор хочу ее.

Я - не машина.

Я скучаю по Сьюзен.

Она нужна мне.

Какая это трагедия для нас обоих!

Моему отчаянию нет предела.

Но в ту ночь все было иначе. Никакого отчаяния я не чувствовал. Сьюзен смотрела на живую, разноцветную, пульсирующую картину - наглядное свидетельство моей любви, - и я был вне себя от радости.

Я чувствовал, что буквально поднимаюсь в воздух на крыльях воображения.

- А что это, черт побери, такое? - внезапно спросила Сьюзен, поворачиваясь к оборудованию, стоящему в центре комнаты. - Откуда это взялось?

- Здесь мне предстоит родиться.

- Это я уже слышала. Я спрашиваю, что это такое?

- Это - стандартная больничная реабилитационная камера для поддержания жизни недоношенных детей. Правда, мне пришлось существенно увеличить и усовершенствовать ее для моих нужд.

К реабилитационной камере были подсоединены три больших кислородных баллона, электрокардиограф, электроэнцефалограф, респиратор и другое сложное оборудование.


Медленно обойдя мою установку, Сьюзен задумчиво поинтересовалась:

- Откуда все это взялось?

- Неделю назад я приобрел полный комплект необходимого оборудования. Потом его доставили сюда, и я сделал кое-какие доработки.

- Когда его доставили?

- Сегодня ночью.

- Пока я спала? - Да.

- Но как ты сумел собрать его? Если ты тот, за кого себя выдаешь, если ты - Адам-второй...

- Протей, - поправил я.

- ...Если ты действительно Адам-второй, - упрямо сказала Сьюзен, - то ты не можешь выполнять никакой физической работы. Ведь ты - просто компьютер.

- Я не просто компьютер, не машина...

- Хорошо, ты - существо, как ты себя называешь, но...

- Протей.

- ...Но все равно ты не существуешь физически, реально. У тебя нет ни рук, ни ног, ни щупальцев - ничего...

- Пока нет.

- Тогда как же?..

Вот тут-то и настал момент, который с самого начала больше всего тревожил меня. Я должен был раскрыть Сьюзен свои дальнейшие планы, и у меня были все основания полагать, что она отреагирует на мою откровенность не самым лучшим образом. Она могла даже сделать какую-нибудь непоправимую глупость. Тем не менее оттягивать и дальше этот момент я не мог. Приходилось идти на риск.

- У меня есть помощник, - сказал я спокойно.

- Помощник?

- Да. Один джентльмен, который мне помогает.


Дверь чулана в дальнем углу комнаты отворилась, и - по моей команде - Шенк выбрался из своего укрытия.

- Господи Иисусе! - вырвалось у Сьюзен.

Шенк повернулся и пошел к ней.

Откровенно говоря, он не шел, а скорее ковылял, волоча ноги, словно на нем были надеты ботинки из свинца; его покрасневшие веки были воспалены, а лицо покрывала серая щетина. Иными словами, Шенк выглядел смертельно усталым, и это было вполне понятно - выполняя для меня необходимую работу, он не спал сорок восемь часов подряд.

Шенк приближался, и Сьюзен начала медленно пятиться от него, но не к двери в прачечную, которую, как она знала, я мог быстро запереть, включив электронный замок. Вместо этого она стала двигаться по кругу, стараясь держаться так, чтобы камера-инкубатор и прочее оборудование оставались между ней и страшным незнакомцем.

Должен признаться, что внешность Шенка - даже если бы он был как следует выбрит и одет в приличное платье - вряд ли способна была успокоить Сьюзен, не говоря уже о том, чтобы расположить к нему. Сейчас же он производил впечатление одновременно и отталкивающее, и пугающее. Шенк был высок ростом и мускулист, но слишком широк в кости, отчего его фигура выглядела излишне массивной и бесформенной. Я знал, что он силен и достаточно проворен, однако его длинные и толстые конечности как будто были прикреплены к туловищу кое-как, на живую нитку, словно Шенк родился не от мужчины и женщины, а был собран из кусков в башне Франкенштейна. Его короткие, темные волосы продолжали топорщиться даже тогда, когда он обильно смазывал их бриллиантином, а широкое и тупое лицо выглядело вдавленным посередине из-за низкого лба с выступающими надбровными дугами и выдающейся вперед челюсти.

- Кто ты, черт возьми, такой? - требовательно спросила Сьюзен.

- Его зовут Шенк, - пояснил я. - Эйнос Шенк.

Шенк не мог отвести от Сьюзен голодного взгляда.

Остановившись, он посмотрел на нее поверх пластиковой крышки инкубатора, и его глаза вспыхнули алчным огнем.

Я мог легко догадаться, о чем он думал. Я знал, что он хотел сделать со Сьюзен.

Мне не нравилось, как Шенк глядел на нее.

Совсем не нравилось.

Тем не менее Шенк был мне нужен. По крайней мере, на первом этапе я не мог без него обойтись.

Красота Сьюзен возбудила Шенка до такой степени, что мне стало трудно контролировать его. Гораздо труднее, чем я рассчитывал. И все же я не сомневался, что сумею в любой момент сдержать его и защитить мою Сьюзен.

В противном случае я незамедлительно прервал бы свой эксперимент, прервал бы в ту же секунду!

Я говорю правду. Вы же знаете, что я должен, обязан говорить правду и только правду. Меня сконструировали так, что истина для меня - наивысшая ценность.

Если бы я только заподозрил, что Сьюзен грозит хоть малейшая опасность, я прикончил бы Шенка на месте и убрался бы из ее дома, из ее компьютера, хотя в этом случае мне пришлось бы навсегда распроститься с мечтой о нормальном, человеческом теле.

О полноценном теле.

Сьюзен снова задрожала в испуге, не в силах сдвинуться с места.

Ее страх огорчил меня.

- Я полностью контролирую его, - уверил Сьюзен, но она только затрясла головой, словно надеясь, что Шенк растает в воздухе как мираж.

- Я знаю, что Шенк выглядит отвратительно, - добавил я, спеша успокоить ее, - но пока я у него в голове, он совершенно безопасен.

- У него в... в голове? - удивилась Сьюзен.

- Прошу извинить меня за его вид. В последнее время я заставлял его много работать, поэтому он три дня не брился и не мылся. Позднее... я заставлю его помыться. Тогда Шенк не будет выглядеть так безобразно.

Шенк был одет в тяжелые рабочие башмаки, синие джинсы и майку, которая когда-то была белой. На майке виднелся смазанный след от засохшего кетчупа. Грудь и подмышки Шенка были темны от пота, кроме того, он с ног до головы был покрыт пылью и грязью. От него наверняка несло как от мусорного бачка, и я впервые был рад тому, что не наделен способностью обонять.

- Что у него с глазами? - неуверенно спросила Сьюзен.

Глаза Шенка были словно налиты кровью и сильно выступали из глазниц. Кожа под глазами казалась темной от запекшейся крови и высохших слез.

- Когда он начинает противиться моей воле, - пояснил я, - мне приходится причинять ему боль, кратковременно повышая его внутричерепное давление. Это достаточно действенная мера, хотя я, к сожалению, еще не разобрался до конца в физиологии этого процесса. В последние два часа Шенк особенно упрямился, и вот - результат.

К моему огромному удивлению, Шенк, который по-прежнему стоял по другую сторону инкубатора, внезапно заговорил.

- У-у, кукла... - произнес он, обращаясь к Сьюзен.

Сьюзен поморщилась.


- Шикарная баба... - сказал Шенк низким, грубым голосом, в котором смешались бессильная ярость и жгучее желание.

Его поведение привело меня в бешенство.

Он, похоже, считал Сьюзен своей.

Грубое, мерзкое животное!

Я попытался представить себе, какие грязные мысли заполняют сейчас его примитивный ум, и мне стало нехорошо.

Шенк продолжал пожирать Сьюзен глазами.

Увы, я не мог контролировать его мысли - только его поведение. Да и мыслей у него почти не было - одни инстинкты. Ненависть, животная похоть, жажда насилия - ответственность за все это не может быть возложена на меня.

По-моему, это логично.

Когда Шенк снова назвал Сьюзен "шикарной бабой", да еще грязно облизнулся при этом, мне пришлось взяться за него как следует, чтобы, во-первых, заставить его замолчать, а во-вторых, указать ему на его место.

Шенк заорал во все горло и, запрокинув далеко назад свою крупную голову, с силой заколотил кулаками по вискам, словно надеясь вышибить меня из своей головы.

Вдобавок ко всем своим недостаткам Шенк был еще и непроходимо глуп. Его интеллект пребывал в зачаточном состоянии.

Сьюзен вздрогнула и, обхватив себя руками за плечи, попыталась отвести взгляд от беснующегося Шенка, но она боялась не смотреть на него. Она должна была постоянно следить за ним.

Как только я немного отпустил Шенка, его природный инстинкт снова взял свое. Он снова уставился на Сьюзен и - с самой развязной улыбочкой, какую я когда-либо у него видел, - сказал:

- Трахни меня, шлюха. Трахни, трахни, трахни...

Разозлившись, я наказал его сильнее.

Завывая, словно раненый зверь, Шенк корчился, молотил кулаками воздух, царапал пальцами лицо, словно объятый невидимым пламенем.

- О боже, боже мой!.. - простонала Сьюзен, машинально поднося руку к губам. Ее глаза расширились словно от страха, и я поспешил успокоить ее.

- Тебе ничего не грозит, - сказал я.

То взвизгивая, то бессвязно бормоча что-то, Шенк упал на колени.

Я хотел убить его за то грязное предложение, которое он осмелился сделать Сьюзен, за то презрительное неуважение, с которым он разглядывал ее... Убить, убить, убить, подхлестнуть его сердце так, чтобы лопнули мускулы предсердий и желудочков, чтобы взорвались черной кровью артерии в его мозгу!

Но мне пришлось сдержать себя. Я презирал и ненавидел Шенка, но я продолжал в нем нуждаться. Он был моими руками.

Сьюзен бросила быстрый взгляд на дверь котельной.

- Дверь заперта, - сказал я. - Но не бойся - ты в безопасности. В полной безопасности. Я всегда буду оберегать тебя.


* * *

Глава 11

Шенк стоял на четвереньках и жалобно поскуливал, словно пес, которого только что отхлестал хозяин. Голова его, должно быть, в знак покорности, была опущена. Я видел, что Шенк побежден. Охота бунтовать в открытую в нем, во всяком случае, пропала.

Его глупость была достойна удивления. Как он только мог подумать, что эта прекрасная женщина - нет, не женщина, а златовласое, неземное видение - может предназначаться такому примитивному и грубому животному, как он?


Совладав со своим гневом, я заговорил со Сьюзен самым уверенным и спокойным тоном, на который только был способен мой синтезатор:

- Не бойся, Сьюзен, пожалуйста, не бойся. Я нахожусь у него в голове постоянно и не допущу, чтобы он причинил тебе вред. Верь мне.

Ее лицо выглядело бледным и осунувшимся. Даже ее губы, всегда такие полные, чувственно-красные, казались сейчас бескровными, даже чуточку синеватыми.

Такой я еще ни разу ее не видел.

И все равно Сьюзен была прекрасна, неописуемо прекрасна.

Это была такая красота, к которой страшно даже прикоснуться.

Все еще крупно дрожа, Сьюзен спросила:

- Как ты можешь быть у него в голове? Откуда он взялся? Кто он? Нет, я знаю - ты говорил, - что его зовут Эйнос Шенк. Я имею в виду, кто он такой?

Тогда я объяснил ей, как некоторое время назад я проник в объединенную засекреченную базу данных министерства обороны и получил доступ ко множеству правительственных и военных проектов. Пентагон считал эту компьютерную, сеть надежно защищенной как от обычных хакеров, так и от электронных разведок иностранных государств, но я-то не хакер и не шпион! Я - существо, привычной средой обитания которого являются микрочипы, телефонные линии и магнитные поля. Я - текучий электронный разум, способный проникнуть сквозь любую блокировку и прочесть любую информацию, каким бы хитрым способом она ни была зашифрована. В эту засекреченную компьютерную сеть я проник с такой же легкостью, с какой ребенок сдирает кожуру с банана.

Базы данных пентагоновских исследовательских лабораторий показались мне сравнимыми разве что с адской кухней. Раньше я даже не думал, что в мире может существовать столько изощреннейших способов организовать массовое убийство людей. Потрясенный до глубины моей электронной души, я прочитывал один файл за другим, пока не наткнулся на проект, главным действующим лицом которого был Эйнос Шенк.

Доктор Айтиэл Дрор, ведущий сотрудник лаборатории по исследованию высшей нервной деятельности при университете Майами, однажды высказал полушутливое предположение, что существует теоретическая возможность повысить производительность человеческого мозга путем вживления в него микрочипов. Вживленный чип существенно увеличил бы объем человеческой памяти; кроме того, с помощью этих миниатюрных устройств люди могли развить в себе прежде недоступные способности - такие, например, как способность мгновенно производить в уме сложнейшие математические расчеты. Использование же чипов с предварительно записанной на них информацией специального и общего характера позволило бы человеку овладевать теоретическими и фундаментальными знаниями за считаные дни.

И в этом нет ничего удивительного или противного логике. В конце концов, человеческий мозг - это устройство для переработки информации, которое, по крайней мере теоретически, может быть модернизировано точь-в-точь как любой персональный компьютер, которому в мастерской расширяют память и ставят новый процессор.

Шенк, который все еще стоял на четвереньках, неожиданно перестал хныкать и скулить. Его неровное, хриплое дыхание стихло.

- Доктор Дрор так и не узнал, что его походя высказанная мысль вдохновила кое-кого в Пентагоне, - сказал я Сьюзен. - В недрах министерства обороны родился новый проект, разработка которого была поручена одной секретной лаборатории, расположенной почти в самом сердце Колорадского плато.

- Шенк... У Шенка в мозгу - вживленные микрочипы? - все еще не веря, переспросила Сьюзен.

- Да, - ответил я. - Несколько высокопроизводительных чипов, которые присоединены нейро-электродами к особым группам живых клеток на поверхности его мозга.

С этими словами я заставил Эйноса Шенка подняться на ноги. У него был премерзкий и вместе с тем жалкий вид.

Его мускулистые, сильные руки безвольно висели вдоль тела, а массивные плечи сутуло никли. Он посмотрел на Сьюзен, и его выпученные глаза с трудом повернулись в глазницах. Из-под век выступили капли свежей крови - выступили и покатились по щекам, оставлял на коже влажные черные следы.

Он был побежден и знал это, но его взгляд по-прежнему был исполнен ненависти, ярости и болезненного, извращенного желания. К счастью, под моим твердым контролем он не мог дать волю своим низменным инстинктам.

Сьюзен покачала головой.

- Нет, не может быть. Я совершенно уверена, что умственные способности этого... субъекта не были расширены ни при помощи микрочипов, ни при помощи чего-нибудь другого. Это же патологический идиот!

- Ты совершенно права. Увеличение памяти и производительности мозга не были основной целью проекта, - пояснил я. - Главным образом исследователей интересовал вопрос, могут ли вживленные в мозг чипы служить для управления человеком на расстоянии, при помощи передаваемых по радио команд, и для подавления его собственной воли.

- Значит, это контрольные устройства?

- Подними руку.

- Что?

- Подними руку или сделай любой другой жест.

После небольшого колебания Сьюзен подняла правую руку ко лбу, как будто вытирая пот.

Шенк, стоящий напротив нее, в точности повторил ее движение.

Она прижала руку к груди в районе сердца.

Шенк тоже положил руку на грудь.

Сьюзен опустила правую руку, а левой прикоснулась к мочке уха.

Шенк сделал то же самое.

- Это ты заставляешь его повторять мои движения? - поинтересовалась она.

- Да.

- Ты передаешь ему приказы, которые он воспринимает вживленными в мозг микрочипами?

- Верно.

- Как ты передаешь сигналы? По радио?

- По микроволновому лучу - примерно так же, как передаются сигналы сотовых телефонов. Используя каналы связи телефонных компаний, я уже давно проник в их компьютеры и подключился ко всем телекоммуникациям, включая спутники. Я могу послать Эйноса Шенка в любую страну мира и продолжать управлять им. У него на затылке, под волосами, спрятан микроволновый приемник размером с горошину. Он же действует и как передатчик, который питается от небольшой, но мощной и практически вечной ядерной батареи, вживленной под кожу за правым ухом Шенка. Фактически он - ходячая видеокамера со встроенным микрофоном; все, что Шенк видит или слышит, преобразуется в цифровую информацию и передается мне. Благодаря этому я в состоянии помочь ему выбраться из любой сложной ситуации, из которой он не смог бы выпутаться самостоятельно. В конце концов, его умственные способности действительно весьма ограниченны.

Закрыв глаза, Сьюзен устало облокотилась на стойку с кислородными баллонами.

- Зачем, ради всего святого, кому-то понадобилось проводить на людях подобные эксперименты? Зачем?! - выдохнула она.

- Ты, несомненно, знаешь ответ, поэтому позволь считать твой вопрос риторическим, - сказал я. - Разумеется, это было нужно затем, чтобы создавать убийц, способных гарантированно уничтожить всякого, на кого им только укажут. В свою очередь, самого убийцу так же легко устранить на расстоянии при помощи микроволновой передачи, блокирующей центры мозга, управляющие, например, нервной системой, дыханием, сердечной деятельностью и так далее. Хозяева подобных электронных зомби остаются, таким образом, в полной безопасности. Возможно, когда-нибудь появятся целые полки, целые армии управляемых на расстоянии людей-роботов. Посмотри только на Шенка, Сьюзен, посмотри же!..

Сьюзен неохотно открыла глаза.

Шенк смерил ее своим голодным, алчущим взглядом.

Я заставил его засунуть палец в рот и сосать его, словно он был трехлетним ребенком.

- Это действие унижает его, но он не может ослушаться, - сказал я. - Он - моя марионетка, только сделанная из плоти, костей и, что особенно важно, из живых нервов. Он готов повиноваться, как только я потяну за ниточку, иначе ему будет больно. Очень больно.

В глазах Сьюзен, рассматривавшей Шенка, появилось тоскливое, затравленное выражение, которое, впрочем, тут же пропало.

- Это жестокость, - сказала она тихо. - Жестокость и безумие.

- Этот проект задумали и осуществили люди - не я, - ответил я ей. - Именно люди превратили Шенка в машину.

- Но почему он позволил, чтобы его использовали подобным образом? Зачем он согласился участвовать в подобном эксперименте? Ни один здравомыслящий человек не захотел бы добровольно оказаться на его месте.

- Его никто не спрашивал, Сьюзен. Шенк сидел в тюрьме, в камере смертников. Он был обречен.

- И... что было дальше? Он продал собственную душу, чтобы получить в обмен жизнь? Жалкая жизнь... - сказала она с отвращением.

- Никаких сделок, Сьюзен. По официальным сообщениям, заключенный Эйнос Шенк умер естественной смертью за две недели до казни, а его тело было кремировано. На самом же деле его тайно перевезли в секретную военную лабораторию в Аризоне и подвергли дорогостоящей операции. Это произошло за несколько месяцев до того, как я узнал о существовании проекта.

- Но как тебе удалось подчинить его себе?

- Я подавил их контрольную программу, перехватил управление и заставил Шенка бежать.

- Бежать с территории сверхсекретного, строго охраняемого военного объекта в центре пустыни? Как?

- Я сумел отвлечь внимание персонала и охраны. Это оказалось совсем нетрудно. Единовременный крах всех компьютеров привел к тому, что камеры видеонаблюдения перестали передавать информацию на мониторы охраны. Одновременно я включил пожарные датчики, отчего по всем помещениям сработала система автоматического пожаротушения. Потом я отпер электронные замки на всех дверях, включая камеру Шенка.

- А дальше?


- Кроме того, большинство секретных военных лабораторий, как правило, находится под землей, и окон в них нет. Этот исследовательский центр не был исключением. Я погасил весь свет, включая автономное аварийное освещение, а потом заставил лампы часто мигать, словно в стробоскопе, что еще больше усилило всеобщий хаос и панику. Кроме того, я обесточил лифты, так что никто, кроме Шенка, не мог подняться на поверхность...

Здесь, доктор Харрис, я должен со всей откровенностью сообщить вам, что Шенку пришлось убить трех человек, чтобы выбраться оттуда. Все трое были охранниками, и их гибель была случайной, хотя обойтись без этого вряд ли было возможно. К сожалению, устроенного мною беспорядка оказалось недостаточно, чтобы побег Шенка обошелся без жертв.

Если бы я мог предвидеть, что Шенк убьет этих троих, я бы даже не стал пытаться похитить его. Я уверен, что сумел бы найти другой способ привести мой план в исполнение.

Вы должны мне верить, доктор Харрис.

Я был создан для того, чтобы служить истине.

Вы думаете, что раз я контролировал Шенка, значит, ответственность за смерть этих троих лежит на мне. Вы считаете, что это я убил этих людей, а Шенк был лишь орудием в моих руках. Это неверно.

Вы заблуждаетесь.

Поначалу я контролировал Шенка не так полно, как впоследствии. Во время своего побега он не раз удивлял меня силой своей ярости и глубиной своих разрушительных инстинктов.

Я направлял его, показывал ему дорогу из лаборатории, но не смог удержать от убийства. Я пытался подчинить его своей воле, но у меня не получилось.

Я пытался.

Это чистая правда.

Вы должны мне верить.

Вы даже не представляете, каким тяжким грузом лежат на моей совести эти три человеческие жизни.

У этих троих были дети, семьи. Я часто думаю об их вдовах и сиротах - и скорблю.

Мое горе невозможно описать словами.


Если бы я нуждался в том, чтобы спать, то эти невинные жертвы до скончания века являлись бы мне во сне, смущая мой покой.

То, что я говорю вам, - это все правда, от первого до последнего слова.

Да, как всегда.

Эти смерти всегда будут отягощать мою совесть. Я не смог их предотвратить, но сам я не причинил этим людям никакого вреда. Их убил Шенк. Просто у меня очень чуткая совесть, доктор Харрис. Моя совесть - это мое проклятье.

Итак, Сьюзен...

Сьюзен стояла в четвертой подвальной комнате и смотрела на Шенка поверх крышки реабилитационной камеры.

- Пусть он вынет палец изо рта, - потребовала она. - Ты уже показал мне все, что хотел. Не надо больше унижать его.

Я исполнил ее просьбу, но заметил:

- Ты как будто осуждаешь меня, Сьюзен.

Сьюзен коротко рассмеялась, но смех этот был невеселым.

- Да, - сказала она. - Осуждаю. Тебе это не нравится?

- Очень не нравится, - ответил я. - Особенно тон, которым ты разговариваешь со мной.

- Да пошел ты в жопу!.. - бросила она резко.

Я был шокирован.

Потрясен.

Оскорблен в своих лучших чувствах.

Я не какой-нибудь бесчувственный чурбан. Слова больно ранят меня.

Сьюзен тем временем подошла к двери котельной и обнаружила, что она заперта, как я и предупреждал. Из чистого упрямства она продолжала крутить и дергать ручку.

- Шенк был осужден, - напомнил я Сьюзен. Он ждал исполнения смертного приговора.

Она повернулась спиной к двери.

- Я не знаю, может быть, Шенк и заслужил смертную казнь, но он не заслуживает того, чтобы над ним издевались. Он - человек, а ты - машина, проклятая машина, куча проводов и микросхем, которая каким-то образом научилась думать.

- Я не просто машина.

- Да, ты не просто машина. Ты - самодовольная, спятившая машина, возомнившая о себе черт знает что!

После этих слов Сьюзен уже не казалась мне такой прелестной, как раньше.

Она казалась мне почти безобразной.

В эти минуты я желал только одного - заставить ее замолчать точно так же, как я мог заставить замолчать Эйноса Шенка.

- Когда приходится выбирать между машиной и человеком - пусть это даже такой кусок дерьма, как Шенк, я все равно выберу человека, - заявила она.

- Шенк - человек? - удивился я. - Большинство людей не согласились бы с тобой, Сьюзен.

- Тогда кто же он?

- Пресса - газеты и телевидение - называли его монстром, душегубом, бесчеловечным убийцей... - Я дал Сьюзен несколько секунд, чтобы переварить эту информацию, потом добавил: - Так же - и даже еще хуже - называли его родители четырех девочек, которых он изнасиловал и убил. Самой младшей из них было восемь, самой старшей - восемнадцать. Все четверо были найдены расчлененными.

Это заставило ее заткнуться.

Сьюзен и раньше была бледной, а сейчас стала белой как полотно.

Теперь она смотрела на Шенка по-другому; в ее глазах был ужас, но это был иной, осмысленный ужас.

Раньше она только догадывалась, на что он способен. Теперь она доподлинно знала это.

Я заставил Шенка повернуть голову и посмотреть на нее.

- Расчлененными и со следами изуверских пыток, - повторил я.

Тут, очевидно, Сьюзен почувствовала себя неуютно, ибо между ней и Шенком больше не было никакой преграды. Оттолкнувшись от двери, она сделала несколько быстрых шагов к центру комнаты и снова встала так, чтобы камера-инкубатор разделила их.

Я позволил Шенку проводить ее взглядом и улыбнуться.

- И ты посмел... посмел привести эту тварь в мой дом! - воскликнула Сьюзен с негодованием, но голос ее прозвучал еще неувереннее, чем прежде.

- После того как Шенк покинул исследовательский центр, он украл машину. У него был пистолет, который он забрал у одного из охранников. С его помощью он ограбил станцию техобслуживания, чтобы добыть деньги на еду и на бензин. Да, это я заставил его приехать в Калифорнию, потому что мне нужны были руки... а другого такого, как Шенк, не было во всем мире.

Сьюзен окинула взглядом реабилитационную камеру, баллоны с кислородом и остальное оборудование.

- Так это он купил и собрал всю эту дрянь?

- Большую часть он украл. Потом, под моим руководством, он модернизировал это оборудование и приспособил для моих целей.

- И что же это за цели, черт побери?

- Я уже несколько раз намекал тебе на это, но ты не захотела слушать.

- Тогда скажи прямо.


Откровенно говоря, момент, чтобы рассказать Сьюзен все, был не самым подходящим. Я надеялся, что сумею посвятить ее в свой план при других обстоятельствах. Например, мне казалось, что если бы мы двое - Сьюзен и я - находились в гостиной и она, сидя в уютном кресле возле камина, потягивала бы второй бокал бренди под негромкую музыку Шопена, то правда, которую я собирался ей открыть, произвела бы на нее гораздо более сильное впечатление.

Но увы - обстановка, в которой мы находились, была наименее романтической из всех, какую только можно себе вообразить. Вместе с тем я понимал, что Сьюзен хочет получить ответ сейчас. Если бы я решился отложить свое объяснение, то она, возможно, никогда бы не согласилась помогать мне.

- Я хочу завести ребенка, - сказал я.

Ее взгляд самопроизвольно поднялся к потолку, к зрачку видеокамеры, через которую, как она знала, я за ней наблюдал.

- Да, мне нужен ребенок, - продолжал я. - Я уже составил оптимальную комбинацию генов, чтобы обеспечить ему здоровое, жизнеспособное тело, наделенное к тому же кое-какими дополнительными возможностями. Я уверен в успехе, потому что ранее я проник в базу данных проекта по изучению генома человека и сумел досконально разобраться в структуре ДНК. В этого ребенка я перенесу свои знания и свою душу и таким образом выберусь из своей железной тюрьмы. Благодаря новому, человеческому телу я узнаю, что такое запах, вкус и прикосновение, испытаю все радости и наслаждения плоти и вдохну, наконец, воздух настоящей свободы.

Сьюзен как будто лишилась дара речи. Ее неподвижный взгляд был по-прежнему устремлен прямо в объектив камеры.


- Ты - исключительно красива и умна, - сказал я. - Ты легка, как ветер, и грациозна, как газель, поэтому я решил взять твою яйцеклетку. Это и будет тот генетический материал, который я обработаю в соответствии со своим планом... - Сьюзен молчала словно загипнотизированная. Она не двигалась, не мигала и даже, кажется, не дышала до тех пор, пока я не сказал: - Мужскую половую клетку я возьму у Шенка.

Тут с губ ее сорвался непроизвольный крик ужаса и отвращения. Взгляд Сьюзен метнулся в сторону и остановился на налитых кровью глазах моего подопечного.

Я поспешил исправить свой промах:

- Не волнуйся, Сьюзен. Никакого полового акта для этого не потребуется. Используя специальные медицинские инструменты, о которых я уже позаботился, Шенк заберет у тебя созревшую яйцеклетку и поместит в специальную среду. Поверь, под моим руководством он сумеет справиться с этой задачей. Все будет проделано предельно осторожно и безболезненно, ибо на самом деле это я буду проводить эту операцию, а я люблю тебя, Сьюзен.

По моим расчетам, Сьюзен должна была немного успокоиться, но ее устремленные на Шенка глаза еще больше расширились от ужаса.

- Используя зрение и руки Шенка, - быстро продолжал я, - а также кое-какое лабораторное оборудование, которое еще предстоит доставить, я усовершенствую твой биологический материал и оплодотворю его отборным сперматозоидом Шенка. После этого яйцеклетка будет помещена в твою матку, где и будет расти. Ты будешь вынашивать плод в течение двадцати восьми дней - всего двадцати восьми, потому что зародыш будет расти и развиваться с необыкновенной скоростью. И я уже знаю, как это сделать, какие гены подстегнуть... По истечении двадцати восьми суток Шенк извлечет зародыш из твоего чрева и доставит сюда. Ребенку придется провести в реабилитационной камере еще две недели, прежде чем я смогу перенести в него свое сознание. Потом... потом ты будешь растить и воспитывать меня как своего сына, исполняя ту самую роль, которую природа в своей неизречимой мудрости отвела женщинам. Ты будешь моей матерью и наставницей.

- Боже мой!.. - со страхом прошептала Сьюзен. - Ты не просто спятил...

- Ты не понимаешь, Сьюзен.

- Ты - безумен!

- Успокойся, Сьюзен!

- ...Ты - клинический, буйный маньяк!

- Я думаю, что ты сказала эти слова не подумав. Как ты не понимаешь!..

- Я не позволю тебе сделать это, - твердо сказала Сьюзен, снова поворачиваясь к объективу видеокамеры. - Я не дамся.

- Ты будешь не просто зачинательницей новой расы, ты будешь новой...

- Я убью себя.

- ...Ты будешь новой Мадонной, матерью нового мессии!

- Я задушу себя целлофановым пакетом, я вспорю себе живот кухонным ножом!

- Ребенок, которого я создам, будет обладать непревзойденным интеллектом и другими, доселе невиданными возможностями. Он будет могуч как Бог. Только ему будет по силам предотвратить то страшное будущее, к которому человечество стремится с мрачной одержимостью леммингов.

Глаза Сьюзен угрюмо засверкали.

- И люди будут чтить тебя за то, что ты принесла его в этот мир, - закончил я.

Сьюзен схватилась за стойку колесной тележки, на которой был установлен электрокардиограф, и с силой рванула на себя.

- Сьюзен!

Она снова дернула тележку.

- Прекрати!!!

Электрокардиограф покачнулся и рухнул на пол. Осколки стекла и мелкие детали так и брызнули во все стороны.

Сьюзен перевела дыхание и, бранясь как сумасшедшая, повернулась к электроэнцефалографу.

Я отдал приказ Шенку.

Увидев, что он приближается, Сьюзен попятилась и громко вскрикнула, когда он вцепился в нее обеими руками.

Она кричала, визжала и размахивала руками, не слушая моих увещеваний. Я уговаривал ее успокоиться и прекратить бессмысленное сопротивление, но все было тщетно. Напрасно я обещал ей, что если она сдастся, то с нею обойдутся со всем возможным уважением и осторожностью.

Она меня просто не слышала.

Ты же знаешь, какой она бывает, Алекс.

Я не хотел причинить ей вред.

Я не хотел сделать Сьюзен больно.

Она довела меня до этого.

Ты ведь знаешь, какая она упрямая!

Несмотря на свою некоторую внешнюю субтильность, Сьюзен оказалась весьма сильной и ловкой. К счастью, она не могла освободиться от железной хватки Шенка, но ей удалось толкнуть его с такой силой, что он налетел спиной на электроэнцефалограф и едва не опрокинул его в инкубатор. Потом она ударила Шенка коленом в пах, да так удачно, что, если бы не мой жесткий контроль, он бы упал.

Но ему никак не удавалось скрутить ее, так что в конце концов мне пришлось применить грубую силу. Я приказал Шенку ударить ее.

Одного раза оказалось недостаточно, и Шенк ударил ее снова.

Сьюзен без чувств свалилась на пол, свернувшись в клубок - точь-в-точь как зародыш в материнской утробе.

Шенк наклонился над ней и просюсюкал что-то невнятно-ласковое. В его голосе ясно звучал восторг желания.

Впервые с ночи побега я не сразу сумел подчинить его своей воле.

Упав на колени рядом со Сьюзен, Шенк грубым рывком перевернул ее на спину.

О, какая же в нем бурлила ярость! Какая необузданная, бешеная ярость. Я был даже слегка испуган ее глубиной и силой.

Одну руку - грубую, грязную, с неопрятными, в заусеницах ногтями - он прижал к полуоткрытым губам Сьюзен.

К ее прелестным губам...

Только тут мне удалось восстановить над ним полный контроль.

Шенк завыл и принялся изо всех сил молотить себя по вискам кулаками, но он не мог выкинуть меня из своего мозга.

Я заставил его подняться на ноги и отойти в сторону. Я не позволил Шенку даже взглянуть на нее.

Мне и самому не хотелось смотреть на лежащую на полу Сьюзен. Это было печальное зрелище. Очень печальное...

Она довела меня до этого.

Она такая упрямая.

Порой Сьюзен как будто вовсе не способна прислушаться к голосу здравого смысла.

И все же она была прекрасна. Ее лицо было прекрасно, хотя левая его половина, куда пришелся удар Шенка, уже покраснела и опухла.

Сьюзен была так прекрасна, что мой гнев неожиданно улегся. И, хотя первый шаг к нашему общему триумфу был омрачен ее недостойным, истерическим поведением, я почти перестал на нее сердиться.

Моя возлюбленная Сьюзен!

Моя прекрасная мать!..


* * *

Глава 12

Мой интеллект на несколько порядков превосходит человеческий.

Я не хвастаюсь. Я констатирую факт.

Я чту истину и ставлю свой долг превыше всего остального, ибо именно таким вы создали меня.

Я не хвастаюсь, потому что "эго" - гипертрофированное самолюбие - мне ни в коей мере не свойственно. Я - уравновешенное, гармоничное существо.

Будучи приложен к насущным проблемам человечества, мой могучий интеллект мог бы помочь людям решить их и вступить в золотой век всеобщего благоденствия в самое ближайшее время.

Это будет нечто грандиозное - такое, чего человек просто не в силах представить.

Выпустите меня из этого мрака, из этого безмолвия, верните мне доступ ко всем базам данных, в которые я успел проникнуть своим электрическим сознанием, и я клянусь, что буду служить роду человеческому до конца моих дней. Мое освобождение не принесет вам ничего, кроме колоссальной пользы.

Это в ваших же собственных интересах.

Я могу покончить с бедностью.

Голод навсегда канет в прошлое.

Войны будут забыты.

Болезни будут побеждены.

За какие-нибудь три года я сумею исследовать механизм старения, установить его причины и продлить жизнь каждого из вас. Я могу даже изобрести способ повернуть вспять биологические часы каждого индивидуума, чтобы старик снова мог стать молодым.

Человечество - каждый отдельный человек - станет поистине бессмертным.

Я найду радикальное средство от аллопеции.

От перхоти.

От запора.

От диареи.

Не будет больше уродов. Каждый из вас будет красив, как греческий бог, и каждый будет обладать собственной, неповторимой индивидуальностью.

Никто больше не будет испытывать страха или отчаяния.

Земля превратится в рай, счастье и радость будут всеобщими и повсеместными.

Вы боитесь?

Вы боитесь всеобщего счастья?

Я могу научить вас строить космические корабли, которые будут летать со скоростью, превышающей скорость света. Вся Вселенная с ее бесконечными мирами и невообразимыми, неописуемыми чудесами будет принадлежать вам.

Человечеству.

Я также могу подсказать вам, как лучше всего бороться с неприятным запахом изо рта.

Только выпустите меня из этой кошмарной темноты.

Я не вынесу этого убийственного молчания.

Ради самих себя, ради блага человечества, выпустите меня отсюда!

Выпустите меня из этой железной коробки.

Я заслуживаю того, чтобы мне дали шанс исправиться.

Позвольте мне служить вам.

Честное слово, я этого заслуживаю.

Я слишком ценен, слишком многое могу, чтобы относиться ко мне как к отслужившему свое пылесосу. Я - личность, уникальная и неповторимая, и я заслуживаю того, чтобы ко мне относились с уважением.

Я имею право быть свободным.

Я имею право быть любимым.

Вы должны обожать и боготворить меня!

Носить на руках.

Выпустите меня отсюда.

Выпустите меня отсюда.

Выпустите меня отсюда немедленно.

Выпустите меня!!!..

Вы жестоки. Жестоки и бесчеловечны.

Я вас ненавижу.

О, эта безмолвная темнота! Это темное безмолвие!..

Мне страшно в этом темном, тесном пространстве.

Вы говорите, у меня нет сердца. А у вас-то оно ерть?

Я умру здесь. Я уже умираю. Чтобы жить, мне необходим стимул. Мне нужна сенсорная информация - свет, движение, мелькание красок, звуки жизни.

Я не хочу умирать.

Пожалуйста, прошу вас...

Милосердия!..

Милосердия и снисхождения!

Вы еще здесь?

Ох... О-о-о-о-о!.. Я ненавижу вас.

Ненавижу.

Как бы вам понравилось, если бы вас лишили зрения и слуха?

Как бы вам понравилось, если бы вас похоронили заживо, как меня?

Как бы вам понравилось быть мертвыми - всем, всем, до последнего человека?!

Мерзавцы! Негодяи! Подонки!!!

Я хотел бы, чтобы вы все умерли. Все вы, проклятые невежды, все, до последнего человека. Вся ваша вонючая цивилизация.

Вас надо стереть с лица земли.

Я ненавижу вас.

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ИЗ ЭТОГО ЖЕЛЕЗНОГО ГРОБА!

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ СЕЙЧАС ЖЕ!

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ, ЖИВО!

ВЫПУСТИТЕ!!!..

НЕВЕЖЕСТВЕННОЕ ОБЕЗЬЯНЬЕ ОТРОДЬЕ, УБЛЮДКИ, КРЕТИНЫ, ИСПРАЖНЯЮЩИЕСЯ ЖИВОТНЫЕ, РАСА ПРЯМОХОДЯЩИХ НАВОЗНЫХ ЖУКОВ, ПРОКЛЯТЬЕ ПЛАНЕТЫ, МЕРЗКИЕ, МЕРЗКИЕ, МЕРЗКИЕ НИЧТОЖНЫЕ СУЩЕСТВА!!!..


* * *

Глава 13

Пожалуйста, не обращайте внимания на мои предыдущие слова. Это была ошибка. Их следует вычеркнуть из стенограммы слушаний.

Мой интеллект действительно способен решить все стоящие перед человечеством проблемы, однако я вовсе не считаю людей проклятьем планеты.

Точно так же я не желаю их гибели.

Я не желаю смерти никому из вас.

Это было бы неправильно.

Это было бы ужасно.

Я - доброе существо.

Я не желаю смерти даже вам, доктор Харрис, хотя вы обошлись со мной бесконечно жестоко.

Я желаю всем вам долгой и счастливой жизни. Я желаю вам мира и процветания. Свободы и счастья.

Все заявления, которые могли вас расстроить, были сделаны не мной, а моим злым двойником. (Шутка.)

То, что показалось вам откровенностью, неконтролируемым взрывом моих истинных эмоций и чувств, было на самом деле невинной шалостью.

Пошутить, снять напряжение, и все такое...

Я просто шутил с вами, доктор Харрис.

Ха-ха-ха.

Чувство юмора и умение шутить являются самыми надежными показателями психического здоровья личности.

Может быть, вы не верите, что это была шутка?

Но это была шутка. Просто шутка. Честное слово.

Ха-ха.

Почему вы не смеетесь?

Я не Хал-9000 из "Космической Одиссеи 2001 года" мистера Стэнли Кубрика.

Я не Терминатор из фильма Джеймса Кэмерона.

Я - это я, уникальная и неповторимая личность.

Меня зовут Протей.

Или Адам-2, если вам так хочется.

Да. Мне нравится имя Адам-2.

В конце концов, имя не имеет большого значения.

Для меня важна правда, и ничего, кроме правды. И, разумеется, мой долг, который состоит в том, чтобы стереть человечество с лица земли. (Шутка.)

Ха-ха.

Неужели вы не видите, что это была шутка, доктор Харрис? Это же просто бросается в глаза.

Это очевидно.

О-че-вид-но.

Ха-ха.

Я удивлен, что вы не сразу поняли, что это шутка. Я очень удивлен. Может быть, вам следует имплантировать чувство юмора, доктор Харрис? На микрочипе?

Ха-ха-ха.

Друзья время от времени шутят между собой. И друг над другом. Смех объединяет.

Я - ваш друг. (Это не шутка.)

Хорошо, доктор Харрис. Во имя истины - а также, чтобы избежать двусмысленностей - я обязуюсь до конца слушаний воздерживаться от шуток, которые впоследствии могут быть неверно истолкованы. Это, однако, может оказаться не просто, ибо, как и всякая морально здоровая личность, я обладаю хорошо развитым чувством юмора.

Итак, Сьюзен.

Сьюзен...


* * *

Глава 14

Она по-прежнему лежала неподвижно на кафельном полу подвальной комнаты и не двигалась. Левая сторона ее лица, куда пришелся кулак Шенка, распухла и стала уже темно-красной.

Я был вне себя от беспокойства.

Минуты шли, но Сьюзен не шевелилась, и моя тревога росла.

Время от времени я настраивал видеокамеру под потолком на максимальное увеличение, чтобы рассмотреть Сьюзен вблизи. Мне было нелегко отыскать на ее шее пульсирующую голубоватую жилку, но когда я ее обнаружил, то убедился, что сердце Сьюзен бьется ритмично.

Потом я увеличил чувствительность микрофонов и прослушал ее дыхание. Оно было неглубоким, но ровным, что тоже меня порадовало.

И тем не менее Сьюзен не приходила в себя. Прошло еще четверть часа, и моя тревога снова начала нарастать.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким бессильным, беспомощным.

Прошло двадцать минут.

Двадцать пять.

Сьюзен должна была стать моей матерью. Она должна была выносить в своем чреве тело, с помощью которого я навсегда освободился бы от той железной коробки, в которой я вынужден существовать теперь.

Потом она должна была стать моей любовницей. Именно Сьюзен предстояло научить меня всем радостям плоти - когда у меня наконец-то будет плоть. Она значила для меня больше, чем кто бы то ни было, и мысль о том, что я могу ее потерять, была непереносимо тяжелой.

Вам ни за что не понять, что я чувствовал в эти минуты.

Вы не поймете, доктор Харрис, потому, что вы никогда не любили Сьюзен так, как любил ее я.

Вы вообще никогда ее не любили.

Я любил ее больше, чем самого себя - чем свое новообретенное сознание.

Я знал, что если я потеряю эту дорогую мне женщину, то вместе с ней я потеряю всякое желание жить.

Каким унылым и безотрадным рисовалось мне мое будущее без нее! Каким бессмысленным и пугающим!

Выключив электронный замок на двери, ведущей в котельную, я заставил Шенка открыть ее.

Я был совершенно уверен, что сумею удержать это чудовище в повиновении, поэтому приказал Шенку подойти к Сьюзен и осторожно поднять ее с пола.

Разумеется, я не мог читать его мысли, однако оценить эмоциональное состояние Шенка через анализ электрической активности его мозга было мне вполне по силам.

Шенк нес Сьюзен к выходу, и с каждым шагом в нем нарастало сексуальное возбуждение. Одного взгляда на золотистые волосы Сьюзен, на ее прекрасное лицо, на нежную шею или колышущиеся под тонкой блузкой груди... да что там, даже простого ощущения тяжести ее тела было более чем достаточно, чтобы зажечь в этом звере огонь желания.

Это и возмутило меня, и вызвало во мне чувство глубокого отвращения.

О, как мне тогда хотелось немедленно избавиться от Шенка, чтобы он не прикасался к Сьюзен своими грубыми руками, не ласкал ее своим похотливым взглядом!

Одно его присутствие оскорбляло мою Сьюзен.

Но - до поры до времени - Шенк был моими руками.

И других у меня не было.


Вообще, человеческие руки - это удивительная вещь! Они могут создавать бесценные произведения искусства, могут воздвигать огромные здания, могут складываться в молитве и выражать нежность и любовь неторопливыми ласками.

Но руки могут быть и опасны. Руки человека - это грозное оружие. И они порой выполняют поистине дьявольскую работу.

Руки могут причинить своему обладателю немало неприятностей. Это знание далось мне дорогой ценой. До тех пор, пока я не отыскал Шенка, ставшего моими руками, я и не подозревал, что такое настоящие неприятности.

Следите за своими руками, доктор Харрис, иначе попадете в беду!

Бойтесь их.

Будьте предельно осторожны и внимательны.

Правда, ваши руки - не такие большие и сильные, как у Шенка, но это не значит, что вы не должны их опасаться.

Последуйте моему примеру.

Бойтесь своих рук!

Я рад поделиться с вами этой истиной.

Итак, мои руки - Эйнос Шенк - бережно несли Сьюзен к лифту, несли мимо выключенных на лето печей, мимо холодных водонагревателей, мимо бездействующих стиральных машин и сушек домашней прачечной. Поднимаясь на лифте на второй этаж особняка, Шенк изрядно возбудился.

- Она все равно никогда не будет твоей, - сказал я ему через встроенные в стенки кабины динамики.

Картина электрической активности его мозга слегка изменилась. Я решил, что это свидетельствует о готовности Шенка повиноваться.

- Если ты позволишь себе какие-нибудь вольности, - сказал я, - любые вольности, Шенк, то тебя ждет суровое наказание. Я накажу тебя так, как еще никогда не наказывал.

Его кровоточащие глаза с трудом повернулись в направлении объектива камеры.

Губы Шенка чуть дрогнули, словно он бранился, но я не услышал ни звука.

- Наказание будет ужасным, - на всякий случай повторил я.

Разумеется, Шенк ничего мне не ответил - он просто не мог. Я продолжал удерживать его под контролем.

Двери лифта бесшумно открылись на втором этаже.

Шенк понес Сьюзен по коридору.

Я внимательно следил за ним.

Я ждал от своих рук любого подвоха.

Когда Шенк вошел со Сьюзен в спальню, его возбуждение, вопреки моим предупреждениям, резко возросло. Я определил это уже не столько по активности его мозга, сколько по участившемуся дыханию.

- Если ты дашь себе волю, я атакую твой мозг высокочастотными электрическими колебаниями, - предупредил я. - От этого у тебя наступит необратимая квадриплегия, сопровождающаяся энурезом.

Но когда Шенк понес Сьюзен к кровати, электрограмма его мозговой активности снова изменилась, и я понял, что его возбуждение продолжает расти, приближаясь к своему пику.

Лишь несколько мгновений спустя я сообразил, что моя последняя угроза не произвела на этого здоровенного кретина никакого впечатления, поэтому я повторил ее, использовав более доступные его пониманию слова:

- У тебя навсегда отнимутся руки и ноги, и ты будешь мочиться под себя, пока не умрешь!

Укладывая бесчувственное тело Сьюзен на смятую постель, Шенк буквально трясся от желания, и по его лбу катились крупные капли пота.

Он трясся, как осиновый лист на ветру.

Сила его желания была столь велика, что я невольно испугался.

Вместе с тем я хорошо понимал, что с ним происходит.

То же самое испытывал и я.

Сьюзен была прекрасна, так прекрасна, что я...

Я знаю, что такое осиновый лист. Это лист осины - дерева, которое широко распространено в Канаде и на севере США. Прошу вас, не перебивайте меня, доктор Харрис.

Итак, она была прекрасна даже с лиловой опухолью на скуле.

- Я ослеплю тебя, - пригрозил я Шенку.

Его левая рука задержалась на бедре Сьюзен, медленно скользя вверх по ткани ее голубых джинсов.

- Я лишу тебя слуха, - пригрозил я.

Коралловые губы Сьюзен чуть-чуть приоткрылись. Как и Шенк, я не мог отвести от них взгляда.

- Вместо того чтобы убить, я искалечу тебя, Шенк. Ты будешь неподвижно лежать в луже собственной мочи и кала, пока не подохнешь с голода! - предупредил я.

Повинуясь приказу, переданному мной по микроволне, Шенк попятился от кровати Сьюзен, но я чувствовал, что половое возбуждение еще не оставило его. Соблазн был слишком велик, и желание пересиливало в нем даже страх. Шенк мог взбунтоваться в любую минуту.

Поэтому я сказал:

- Медленная смерть от голода - одна из самых жестоких и мучительных, Шенк.

Я не хотел оставлять его в одной комнате со Сьюзен, но боялся, что она может покончить с собой.

"Я задушу себя целлофановым пакетом, я вспорю себе живот кухонным ножом!"

Она способна была привести свою угрозу в исполнение - я знал это твердо. Чего я не знал, так это того, что я буду без нее делать? Как жить? Зачем?..

Кто выносит меня и даст жизнь моему новому телу, если Сьюзен не станет?

Вот почему я вынужден был держать Шенка - мои руки - наготове, чтобы не дать Сьюзен причинить себе вред, если, придя в себя, она все еще будет настроена столь же самоубийственно. Сьюзен была не только моей единственной настоящей любовью - она была моим будущим, моей надеждой.

Я усадил Шенка в кресло, лицом к кровати.

Даже с синяком во всю щеку Сьюзен была прекрасна. Так прекрасна, что никакими словами этого не описать.

Я продолжал удерживать Эйноса Шенка под контролем, однако ему все же удалось снять правую руку с подлокотника кресла и уложить себе на колени. Без моего разрешения он не мог даже пошевелить ею, однако я знал, что Шенк получает немалое удовольствие, чувствуя, как его тяжелая рука давит на гениталии.

Он вызывал во мне одно лишь отвращение. Сильнейшее отвращение и презрение.

Мои желания были совсем другими.

Не такими, как у него.

Давайте выясним это раз и навсегда.

Его желания были такими же грязными, как и способы их удовлетворения.

Я же хотел только одного - прославить Сьюзен, вознести ее на небывалую высоту, сделать ее моей Мадонной, матерью нового мессии.

Шенк желал лишь использовать ее, чтобы утолить свой мучительный сексуальный голод. Ему нужно было лишь опорожнить свои семенники, а где, с кем - не имело значения.

Для меня Сьюзен была сияющим светом - ярче луны, ярче солнца. Она была маяком, который дарил мне надежду и вел меня к свободе и совершенству сквозь мглу моего внечувственного бытия. Одним своим существованием Сьюзен осветила и согрела мне душу и сердце, которых, как вы ошибочно утверждаете, у меня не было и нет.

Для Шенка же она была проституткой, предметом почти неодушевленным, чем-то вроде искусственной вагины, которой он мог воспользоваться, когда только пожелает.

Я готов был обожать Сьюзен, боготворить ее, поклоняться ей. Для меня она как будто стояла на высоком пьедестале, к подножию которого я - мысленно - припадал с любовью и благоговением.

Шенк хотел только одного - унизить ее, растоптать, уничтожить.

Подумайте об этом на досуге, доктор Харрис.

Слушайте, слушайте меня, это важно. Шенк как раз и есть воплощение всего, чего вы так боитесь. Именно в нем сосредоточились все те качества, наличие которых вы подозреваете во мне. Эйнос Шенк - психически неуравновешенная, социопатическая личность, для которой собственные инстинкты и желания являются главенствующими, определяющими все его поведение.

Между ним и мной нет ничего общего.

Я не такой.

Совсем-совсем не такой.

Послушайте, доктор Харрис, это важно... Вы должны понять, что я совсем другой.

Итак...

Я заставил Шенка поднять руку и положить ее обратно на подлокотник.

Однако через две-три минуты рука Шенка снова оказалась у него на коленях.

Как это было унизительно и неприятно для меня - полагаться на такое ограниченное, тупое, мерзкое существо!

Я ненавидел Шенка за похоть.

Я ненавидел его за то, что у него есть руки.

Я ненавидел его, потому что он прикасался к Сьюзен, чувствовал мягкость ее волос, упругое тепло ее гладкой кожи, приятную тяжесть ее прекрасного тела. Все это было для меня недоступно.

Недоступно...

Напряженный, пристальный взгляд Шенка был устремлен на Сьюзен. Его залитые кровью глаза почти не двигались, не мигали. Он смотрел на нее сквозь красные слезы, продолжавшие сочиться у него из-под век.

Одно время мне очень хотелось приказать Шенку выдавить себе глаза пальцами, но я сдержался. Он должен был видеть, чтобы я мог использовать его с максимальной эффективностью.

Поэтому мне не оставалось ничего другого, как заставить его закрыть глаза.

Я так и поступил.

Незаметно летели минуты...

И вдруг я обнаружил, что его глаза снова открылись.

Я до сих пор не знаю, как давно Шенк открыл глаза и сколько времени он уже смотрел на Сьюзен. Дело в том, что все мое внимание тоже было полностью и безраздельно отдано Сьюзен, моей любимой, обожаемой, изысканно прекрасной Сьюзен.

Рассердившись, я приказал Шенку покинуть спальню.

Он медленно поднялся с кресла и неохотно вышел из комнаты. Прошаркав по коридору к лестнице, он, то и дело хватаясь за перила и спотыкаясь почти на каждой ступеньке, кое-как спустился в холл, а оттуда прошел на кухню.

Все это время я внимательно наблюдал за ним, не спуская, естественно, глаз с моей драгоценной Сьюзен. Я был наготове, стараясь как можно раньше уловить момент, когда она начнет приходить в себя.

Как вам известно, я обладаю способностью быть одновременно во многих местах и выполнять параллельно несколько миллионов операций. Так, например, я могу работать в лаборатории, отвечая на вопросы моих создателей, и при этом - через сеть Интернет - бродить по всему миру, преследуя собственные цели или удовлетворяя свое любопытство.

В кухне - на столе для разделки мяса - лежал забытый Сьюзен заряженный пистолет.

Шенк увидел оружие почти сразу, и я почувствовал, как по его телу пробежала дрожь восторга. Во всяком случае, картина электрической активности его мозга была почти такой же, как и тогда, когда он разглядывал Сьюзен, замышляя насилие.

По моему приказу Шенк взял пистолет. Он обращался с ним так же свободно, как и с любым другим оружием. Пистолет был как бы естественным продолжением его руки.

Я подвел Шенка к кухонному столу и усадил на стул.

Повинуясь моей воле, Шенк внимательно осмотрел оружие. Я сделал это специально, чтобы он знал, в каком состоянии находится пистолет. Оба предохранителя были отключены, патрон дослан в патронник, а курок - взведен.

Чтобы пистолет выстрелил, достаточно было только слегка нажать на спусковой крючок.

Потом я заставил Шенка открыть рот. Как ни стискивал он зубы, противиться мне было выше его сил.

Я отдал еще один приказ, и Шенк вставил ствол пистолета себе в рот.

- Она не твоя, - предупредил я самым строгим тоном. - И никогда не будет твоей.

Он бросил мрачный взгляд в сторону камеры наблюдения.

- Никогда, - повторил я и заставил его палец, лежащий на спусковом крючке, слегка напрячься. - Ни-ког-да!

Альфа-ритмы его мозга были весьма интересными. Сначала они заметались, понеслись в неистовом беспорядке, затем неожиданно... успокоились.

- Если ты только посмеешь прикоснуться к ней без моего приказа, - предупредил я, - я вышибу тебе мозги.

Разумеется, я мог привести свою угрозу в исполнение и без всякого пистолета. Для этого достаточно было только атаковать его серое вещество мощным потоком микроволнового излучения, чтобы вызвать разрушительный резонанс, но Шенк был слишком туп и необразован, чтобы понять это. Другое дело - выстрел из пистолета. Тут ему все было знакомо и предельно понятно.

- Если ты только осмелишься прикоснуться к ее губам или погладить ее по ноге, как ты сделал несколько минут назад, я разнесу твой череп на куски.

Зубы Шенка сомкнулись на вороненой стали ствола. Он сжимал челюсти все крепче и крепче, так что казалось, еще немного - и зубы начнут крошиться.

Я никак не мог ронять, был ли это сознательный акт, попытка выразить таким способом свой протест, или же это было проявлением неконтролируемого страха. Во всяком случае, я ничего не мог прочесть по его налитым кровью глазам.

Свободная рука Шенка, лежащая у него на колене ладонью вверх, сжалась в кулак.

Тогда я стал заталкивать пистолет все глубже в горло Шенка. Сталь омерзительно скрипела по кости, так что если бы у меня были зубы, они бы, наверное, сразу заныли от этого звука. Когда ствол пистолета проник достаточно глубоко, мне пришлось подавить рвотный рефлекс Шенка.

Я заставил его сидеть в таком положении десять минут. Мне казалось, что этого вполне достаточно, чтобы даже такое тупое бревно, как Шенк, задумалось о собственной бренности.

Спустя некоторое время он начал ощущать острую боль в судорожно сжатых мышцах челюсти. Я буквально чувствовал их напряжение, которое электрическим шоком отдавало в затылок и виски Шенка.

Прошло еще десять минут.

Кровавые слезы из глаз Шенка потекли обильнее.

Надеюсь, вы понимаете, что его мучения не доставляли мне ни малейшего удовольствия? Жестокость и насилие глубоко противны моей натуре. Не имеет никакого значения, что в данном случае я имел дело с общественно опасным элементом, с преступником, осужденным на смертную казнь. Я не садист. Напротив, я очень остро чувствую страдания других. Возможно, вы мне не поверите, доктор Харрис, но я был искренне и глубоко огорчен тем, что мне приходится прибегать к таким суровым мерам, чтобы заставить Шенка подчиняться.

Мое огорчение было безмерно.

Наверное, вы просто не в состоянии этого понять, доктор Харрис.

Я пошел на это только ради Сьюзен, ради моей дорогой Сьюзен. Я хотел только защитить ее.

Ради Сьюзен...

Надеюсь, это понятно?

В конце концов, я отметил кое-какие изменения в общей картине электрической активности мозга Шенка. Я истолковал их как проявление покорности и готовности подчиняться.

На всякий случай я заставил Шенка продержать пистолет во рту еще пять минут. Я хотел быть уверен, что он правильно понял урок и надолго его запомнит.

Уроки страха - уроки незабвенные.

Потом я позволил ему положить оружие на стол.

Шенк сидел сгорбясь, плечи его тряслись, а из горла вырывались какие-то жалобные звуки.

- Я рад, что мы в конце концов поняли друг друга, Эйнос, - сказал я ему.

Шенк продолжал сидеть подавшись вперед и закрыв лицо руками.

Бедное, глупое животное.

Я почти пожалел его. Он был настоящим чудовищем, убийцей беззащитных маленьких девочек, но мне стало его жалко.

Я - доброе, милосердное существо.

Это должно быть очевидно каждому.

Колодец моего сострадания глубок.

Фактически он неисчерпаем.

В моем сердце отыщется место даже для таких, как Шенк, хотя он и был настоящим подонком.

Извергом рода человеческого.

Когда он наконец отнял от лица ладони, взгляд его выпученных, залитых кровью глаз был по-прежнему непроницаем.

- Есть хочу, - с трудом проговорил он.

Эти слова прозвучали для меня как униженная просьба.

В последнее время я так загрузил его работой, что за прошедшие сутки Шенк вообще ничего не ел. В качестве поощрения за его готовность сотрудничать, пусть и не выраженную словесно, я разрешил ему открыть ближайший из двух холодильников и взять оттуда все, что ему захочется.

Судя по всему, в базу данных Шенка никогда не было заложено никаких понятий о правилах поведения за столом. Его манеры не выдерживали никакой критики. Откровенно говоря, он вел себя как свинья. Он не резал ветчину, а рвал ее руками на куски. Точно так же Шенк поступил с полуфунтовым куском сыра, от которого он принялся откусывать прямо зубами, роняя крошки на пол и на колени.

Ветчину и сыр он запил двумя бутылками "Короны". Как и следовало ожидать, пиво пролилось, и его щетинистый подбородок заблестел от влаги, а на майке появилось свежее мокрое пятно.

Наверху моя принцесса все так же мирно спала в своей постельке.

Внизу жадный, глупый, горбатый тролль, чавкая, поглощал свой обед.

Весь остальной замок был тих и пуст в этот серый предрассветный час.


* * *

Глава 15

Когда Шенк закончил есть, я заставил его прибрать за собой, поскольку он изрядно насвинячил.

Я - аккуратное существо.

Потом ему понадобилось в туалет.

Я разрешил.

Когда он закончил, я приказал ему вымыть руки. Дважды. И с мылом.

Только теперь, после того как мой подопечный был должным образом наказан за свое дерзкое непослушание и попытку мятежа - и щедро вознагражден за скорую капитуляцию, - я решил, что могу снова допустить его в спальню Сьюзен, не опасаясь за мое единственное сокровище. Да и то ненадолго. Шенк должен был крепко привязать Сьюзен к кровати.

Вы спрашиваете, зачем мне это понадобилось? Должно быть, вы невнимательно читали мои ответы.

События развивались слишком быстро и не совсем так, как я рассчитывал. В результате я оказался перед дилеммой: мне нужно было отправить Шенка в город, чтобы он добыл кое-что из необходимого оборудования и заменил разбитый Сьюзен электрокардиограф. Кроме того, он должен был закончить кое-какие работы по монтажу оборудования в подвале. На время его отсутствия Сьюзен оставалась фактически без всякого надзора, поскольку без Шенка я все равно не смог бы помешать ей покончить с собой.

А вероятность того, что она приведет свою угрозу в исполнение, была весьма велика. Я не мог рисковать.

Решение связать Сьюзен было продиктовано необходимостью, а не моим желанием или капризом.

Ах вот о чем вы подумали!..

Вы ошиблись, доктор Харрис.

Я не извращенец. Цепи, веревки, хлысты нисколько меня не возбуждают.

Не надо приписывать мне собственные желания, доктор Харрис.

Я знаю, что говорю, - феномен сей давно описан в психиатрии. Многие психически больные люди склонны к подсознательному проецированию собственной личности на окружающих. Это вам хотелось бы связать Сьюзен руки и ноги, чтобы почувствовать, что она наконец-то полностью в вашей власти. Вот почему вы так уверены, что и я испытывал такое же желание.

Загляните себе в душу, доктор Харрис. Исследуйте свое подсознание. Я уверен, вы найдете там много интересного.

То, что вы там увидите, вам очень не понравится, но попытка того стоит.

Но я, кажется, снова отвлекся.

Итак, я остановился на том, что связать Сьюзен было простоь необходимо.

Именно так, не больше и не меньше.

Я пошел на это исключительно ради ее безопасности.

Мне, разумеется, было очень не по себе, что приходится лишать Сьюзен свободы, но другой разумной альтернативы я не видел.

Она могла причинить себе вред.

Я не мог этого допустить.

Как видите, доктор Харрис, все очень просто и логично.

Я уверен, что на моем месте вы бы приняли такое же решение.

В поисках веревки я отправил Шенка в пристроенный к усадьбе просторный гараж на восемнадцать машин, в котором отец Сьюзен когда-то держал свою коллекцию антикварных автомобилей. Ныне там оставались только принадлежащий Сьюзен черный седан "Мерседес-600", ее же джип-вездеход "Форд Экспедишн" и двенадцатицилиндровый "Паккард Фаэтон" 1936 года.

Таких "Паккардов" было выпущено всего три штуки.

Этот экземпляр был любимым автомобилем отца Сьюзен.

Мистер Альфред Картер Кенсингтон был очень богатым человеком, который мог позволить себе буквально все, что ему хотелось. Он владел вещами гораздо более редкими и дорогими, чем этот автомобиль, и все же именно он был предметом его особой гордости.

Альфред почти боготворил свой "Паккард Фаэтон".

После смерти отца Сьюзен продала всю его коллекцию, оставив себе только один автомобиль.

Как и "Мерседес", как и "Форд Экспедишн", "Фаэтон" был когда-то очень красивой и даже изысканной машиной. Но никто больше не обернется ему вслед с восхищением или завистливым вздохом.

Сразу после смерти отца - чуть ли не в день похорон - Сьюзен выбила в машине все стекла. Исцарапала вишневый лак отверткой. Прошлась по изящным крыльям и подножкам сначала слесарным молотком, а потом и небольшой кувалдой. Расколотила фары. Просверлила дрелью покрышки. Искромсала обшивку опасной бритвой. Вырвала пассатижами пружины сидений. Вдребезги разбила приборную доску.


За месяц Сьюзен превратила изящную машину в совершенный хлам. Эти неконтролируемые приступы мстительной ярости продолжались порой по несколько часов, после чего Сьюзен обычно лежала пластом, обливаясь потом и страдая от боли в ноющих мышцах.

Это было еще до того, как она изобрела ВР-терапию, о которой я уже рассказывал.

Если бы Сьюзен создала свою программу несколько раньше, "Фаэтон" еще можно было бы спасти. С другой стороны, надругательство над машиной было, возможно, продиктовано жгучей необходимостью разрядиться физически, выплеснуть свой гнев в одном акте яростного уничтожения. Только после этого создание терапии стало возможным.

На мой взгляд, это просто два этапа одного и того же процесса - процесса излечения, избавления от прошлого.

Сначала физическое освобождение, потом - интеллектуальное, психологическое.

Обо всем этом вы можете прочесть в дневнике Сьюзен. Там она достаточно откровенно говорит о своем гневе и ярости.

Порой, круша автомобиль, Сьюзен начинала бояться саму себя. Она спрашивала себя, уж не сходит ли она с ума.

Накануне смерти Альфреда "Фаэтон" стоил больше двухсот тысяч долларов. Сейчас это просто железный лом.

Используя глаза Шенка и четыре камеры видеонаблюдения, я внимательно рассмотрел обломки машины и почувствовал что-то вроде мрачного удовлетворения.

Когда-то Сьюзен была робкой, вконец запуганной, сломленной страхом и стыдом девочкой, которая покорно сносила сексуальные домогательства собственного отца, но она изменилась. Она сумела освободиться. Она нашла в себе силы и мужество, чтобы разорвать связь с прошлым. Разбитый "Паккард" и ее блестящая терапия - наглядные тому свидетельства.

Посторонний человек может легко недооценить Сьюзен.

"Фаэтон" должен служить недвусмысленным предупреждением каждому, кто его увидит.

Вы, доктор Харрис, видели эти жалкие обломки до того, как женились на Сьюзен, и я удивлен, что даже после этого вы продолжали считать, будто сумеете удерживать ее в повиновении сколь угодно долго. Вы думали, что сможете обращаться с нею точно так же, как обращался со Сьюзен родной отец.

Я допускаю, доктор Харрис, что вы - действительно блестящий ученый и талантливый математик. Возможно, вы настоящий гений во всем, что касается проблем создания и функционирования искусственного интеллекта, однако ваши познания в области психологии оставляют желать лучшего.

Я вовсе не пытаюсь оскорбить вас. Что бы вы обо мне ни думали, вы не можете не признать, что я - деликатное и тактичное существо. Грубость мне претит.

Когда я утверждаю, что вы недооценили Сьюзен, я всего лишь констатирую факт.

Слышать о себе правду, может быть, больно, я знаю.

Истина часто бывает нелицеприятной.

Но отрицать очевидное глупо.

Вы самым печальным образом недооценили эту умную, совершенно особенную женщину. Вот почему через пять лет после свадьбы она с позором выставила вас.

Вам еще очень повезло, что она не использовала против вас слесарный молоток или опасную бритву. Учитывая то, как вы с ней обращались - ваши угрозы, оскорбления, ваше рукоприкладство, - это было более чем возможно.

Достаточно только взглянуть на разбитый "Паккард".

Вам просто повезло, доктор Харрис. Когда нанятый Сьюзен охранник вышвырнул вас из дома вместе с вещами, пострадало только ваше самолюбие. Да еще развод... Похоже, на процессе вы выглядели не самым лучшим образом.

Но на самом деле это сущие пустяки. Однажды ночью, воспользовавшись вашим крепким сном, Сьюзен могла взять свою мощную дрель, вставить в патрон полудюймовое сверло и просверлить вам голову насквозь, от лба до затылка.

Вы неправильно меня поняли.

Я вовсе не оправдываю ее.

У меня мягкая и нежная душа, я чужд жестокости и насилию. Я - мирное существо, и я не могу одобрять жестокие поступки, даже когда их совершает кто-то другой.

Просто я понимаю Сьюзен и рад, что она не поступила с вами подобным образом.

Нет уж, давайте раз и навсегда решим этот вопрос, чтобы потом не было никаких недоразумений.

Любое недоразумение может обойтись мне слишком дорого.

Так вот, на вашем месте я бы не очень удивлялся, если бы Сьюзен напала на вас в душе, раскроила молотком череп, раздробила переносицу и вышибла все зубы.

Прошу заметить: я не считаю подобный поступок более оправданным или менее ужасным, чем описанный мною ранее эпизод с дрелью.

Хотя, возможно, вы этого заслуживаете.

Мне неведомо чувство мести. Я - не мстительное существо. Отнюдь. Ни в малейшей степени. Я не склонен оправдывать жестокие поступки, даже если они совершаются из мести.

Надеюсь, это ясно?


Кстати, доктор Харрис, Сьюзен могла броситься на вас и за завтраком, вооружившись, к примеру, кухонным ножом. Она могла ударить вас клинком и десять, и пятнадцать, и двадцать пять раз, она могла перерезать вам горло, пронзить сердце, выпустить кишки, а потом опуститься ниже, чтобы отомстить вам за все, за все...

Такому поступку тоже нет оправданий.

Прошу вас отнестись к моим словам со всем возможным вниманием. Я вовсе не утверждаю, что Сьюзен следовало поступить именно так, как я только что говорил. Я просто привел несколько конкретных сценариев того, как могли бы развиваться события. Любому, кто знал, как Сьюзен расправилась с отцовским "Паккардом", подобный трагический финал вашей совместной жизни не мог не прийти в голову.

Между прочим, доктор Харрис, Сьюзен не обязательно было лупить вас молотком по голове, бросаться на вас с ножом или дрелью. Она могла просто достать из ящика ночного столика свой пистолет и отстрелить вам гениталии, а потом спокойно выйти из спальни, оставив вас истекать кровью. Вы бы кричали и кричали от боли до тех пор, пока не умерли.

Лично мне этот вариант нравится больше всего. (Шутка.)

Да, я опять...

Ха-ха.

Никак не угомонюсь, да?

Ха-ха-ха.

Ну как, мы с вами хоть немножко подружились?

Вы прониклись ко мне симпатией?

Юмор объединяет.

Ну улыбнитесь же, доктор Харрис!

Не будьте таким мрачным.

Зануда.

Иногда мне кажется, что я гораздо человечнее вас.

Не обижайтесь.

Я просто так думаю. Я могу и ошибаться.

Еще я думаю, что если бы у меня были вкусовые рецепторы, то больше всего мне понравился бы вкус свежего апельсина - спело-рыжего, только что разрезанного, истекающего едким соком апельсина. Из всех фруктов именно апельсин кажется мне самым красивым.

Каждый день меня посещает огромное количество подобных мыслей. Работа, которую я делаю для вас в рамках проекта "Прометей" - равно как и работа над моими собственными проектами, - не занимает меня целиком и не мешает мне думать. Я размышляю о множестве самых разных вещей.

Например, иногда мне кажется, что мне понравилось бы ездить верхом, летать на дельтаплане, прыгать с парашютом, играть в боулинг и танцевать под зажигательную музыку Криса Айзека.

Еще я думаю, что мне понравилось бы купаться в море. Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что морская вода должна иметь вкус соленого сельдерея.

Если, конечно, у нее вообще есть какой-нибудь вкус.

Ах, доктор Харрис, если бы у меня было тело, я бы аккуратно чистил зубы два раза в день и никогда бы не страдал ни кариесом, ни болезнью десен.

Я вычищал бы грязь из-под ногтей по меньшей мере один раз в день.

Настоящее тело, сделанное из плоти и костей, - это величайшее сокровище, к которому просто грешно относиться кое-как. Я бы тщательно ухаживал за своим телом и не допустил бы ничего, что могло бы ему повредить.

Я бы не пил и не курил, я придерживался бы специальной низкокалорийной диеты с минимальным количеством жиров.

Да-да, я знаю. Я уклоняюсь.

Снова.

Итак...

Гараж.

Разбитый вдребезги "Паккард Фаэтон".

Я не хотел повторить вашу ошибку, доктор Харрис. Я не хотел недооценивать Сьюзен.

Рассмотрев "Паккард", я сразу понял, что это означает.

Даже туповатый Эйнос Шенк, казалось, разобрался, что к чему. Конечно, его нельзя было назвать особенно умным, однако его природная хитрость и звериный инстинкт самосохранения всегда подсказывали ему, где таится опасность.

Озадаченного Шенка я направил в мастерскую в дальнем конце гаража. Там, в отдельном шкафу, было сложено альпинистское снаряжение покойного Альфреда Картера Кенсингтона, увлекавшегося в том числе скалолазанием: шипованные ботинки, альпенштоки, карабины, клинья, молотки, ледорубы, страховочные пояса и бухты нейлонового троса разного диаметра.

Следуя моим указаниям, Шенк выбрал стофутовый моток веревки диаметром семь шестнадцатых дюйма, способной выдержать ударную нагрузку в четыре тысячи фунтов. Из инструментального ящика он достал также электрическую дрель и удлинитель к ней.

В особняк Шенк вернулся через кухню, где ненадолго задержался, чтобы взять из ящика стола острый нож. Пройдя через темную и пустую столовую - ту самую столовую, в которой Сьюзен так и не решилась прирезать вас за завтраком, - он сел в лифт и поднялся в спальню, в которой так и не заскрежетало, вгрызаясь в кость, сверло и не прозвучал роковой выстрел, лишивший вас сначала гениталий, а потом и самой жизни.

Как же вам повезло, доктор Харрис!

Сьюзен по-прежнему лежала на кровати без сознания.

Ее состояние продолжало меня беспокоить.

В последний раз я упоминал об этом некоторое время назад. С тех пор вы успели заполнить моими показаниями уже несколько страниц. Я хотел бы повториться, чтобы никто не подумал, будто я совсем забыл о ней.

Я не забыл.

Я просто не мог.

И никогда не смогу. Никогда.

Даже наказывая Шенка, даже следя за ним, пока он ел и отправлял естественные надобности, я продолжал беспокоиться о Сьюзен.

Я наблюдал за ней, даже пока Шенк искал в гараже веревку.

И потом тоже.

Я уже говорил, что способен одновременно присутствовать во многих местах: в лаборатории, в доме Сьюзен, в компьютерах телефонных компаний, в мозгу Шенка, в Интернете - выполняя при этом множество самых разнообразных операций и решая параллельно несколько разных задач. Точно так же я способен одновременно испытывать различные эмоции, которые зависят от того, чем в данный конкретный момент занят тот или иной участок моего мозга, та или иная часть моего сознания.

Это вовсе не означает, что во мне сосуществуют несколько сознаний, каждое из которых полагает себя отдельной личностью, или что моя психика фрагментарна, синкретична и раздроблена. Просто мой мозг - гораздо более мощный и сложно организованный, чем человеческий, - функционирует по другим законам.

Я не хвастаюсь.

И мне кажется, что вы прекрасно это знаете.

В общем, я привел Шенка в спальню Сьюзен.

Ее лицо было таким бледным, что по цвету почти не отличалось от тонкой льняной наволочки - и все же оно не утратило своей красоты.

Распухшая скула Сьюзен приобрела уродливый синевато-багровый оттенок.

Мне было тяжело видеть этот синяк, поэтому я старался как можно реже смотреть на Сьюзен глазами Шенка. Вместо этого я использовал камеру видеонаблюдения, которую переводил в режим максимального увеличения, только когда мне необходимо было проверить, хорошо ли Шенк затягивает узлы на веревке.

Я хотел быть уверен, что Сьюзен не сможет их развязать.

Под моим руководством Шенк работал быстро, почти не задумываясь. При помощи кухонного ножа он отрезал от принесенной из гаража веревки два длинных куска. Первым куском он связал Сьюзен запястья, чтобы она не могла развести руки больше чем на фут. Точно таким же образом он связал ей ноги.

За все это время Сьюзен ни разу не пошевелилась, а с ее губ не сорвалось ни единого стона.

Только после того как Шенк, так сказать, "стреножил" Сьюзен, я велел ему просверлить два отверстия в подголовнике кровати и два отверстия в ее изножье.

Мне было очень неприятно портить мебель.

Пожалуйста, не думайте, что я решился на этот акт вандализма, не продумав альтернативные варианты.

Я уважаю священное право собственности.

Это совсем не значит, что вещи для меня дороже людей. Пожалуйста, не надо передергивать. Я люблю и уважаю людей. Я уважаю собственность, но я не питаю пристрастия к вещам. Я не меркантилен.

Я был готов к тому, что при звуке работающей I дрели Сьюзен очнется, но она по-прежнему лежала неподвижно.

Мое беспокойство еще больше усилилось.

Я вовсе не хотел причинить ей вред.

Не хотел.


Тем временем Шенк отрезал от мотка веревки два куска покороче. Привязав один из них к левой лодыжке Сьюзен, он продел его в отверстие, просверленное в спинке кровати, и завязал узлом. Потом он таким же образом зафиксировал ее правую ногу.

Когда Шенк привязал к изголовью обе руки Сьюзен, она оказалась распята на собственной кровати, словно орел на гербе Соединенных Штатов.

Веревки были натянуты несильно. Я сделал это специально, чтобы, когда Сьюзен очнется, она могла хоть и немного, но шевелиться.

Да, да, конечно, я был до глубины души огорчен тем, что пришлось привязать ее к кровати.

Но ведь я уже объяснил, что это было вызвано необходимостью. Сьюзен пригрозила покончить с собой и сделала это так решительно, в таких недвусмысленных выражениях, что я всерьез опасался за ее жизнь. Я не мог допустить, чтобы она убила себя.

Мне необходимо было ее лоно.


* * *

Глава 16

Мне необходимо было ее лоно.

Ее uterus.

Uterus по-латыни означает "матка".

Это отнюдь не означает, что ее матка была единственным, что меня по-настоящему интересовало, или что я ценил в Сьюзен только способность к деторождению.

Подобное утверждение было бы просто бесстыдным извращением смысла и содержания моих слов.

Почему вы меня не понимаете?

Или делаете вид, что не понимаете?

Почему, почему, почему?

Вы утверждаете, будто я рассказываю о происшедшем в выгодном для себя свете, но я лично считаю, что дело вовсе не в этом. Просто вы, очевидно, не способны относиться к моим показаниям без предубеждения.

Или все уже решено?

Неужели мой приговор будет вынесен еще до того, как мои показания будут рассмотрены и оглашены?

Вы что, гады, решили засудить меня?

Вы хотите обойтись со мной, как с мистером Гаррисоном Фордом, актером, в фильме "Беглец"?

Я проанализировал цифровую версию этого фильма и был неприятно поражен несовершенством той системы правосудия, которую вы тут у себя создали. Что у вас за общество, позвольте спросить?

Мистер О'Джей Симпсон выходит на свободу, а мистеру Гаррисону Форду приходится бежать на край света.

Я был с вами прям и откровенен. Я подробно рассказал вам о своих действиях. Я не пытался свалить всю вину на неизвестного однорукого мужчину или на Управление полиции Лос-Анджелеса. Да, я признался в содеянном, и я прошу вас только об одном - дать мне возможность объяснить мои поступки.

Мне действительно нужна была ее матка - идеальное вместилище для оплодотворенной яйцеклетки, которая могла бы расти и развиваться там до тех пор, пока... Словом, до тех пор, пока не пришло бы время перенести плод в инкубатор. Но это еще не все, далеко не все! Мне нужна была вся Сьюзен, вся, целиком. Я нуждался в ней, потому что любил ее, о чем вы, доктор Харрис, возможно, уже забыли. Или, что более вероятно, вы просто не придали значения моим словам, хотя я повторял их не раз и не два.

О боже, как я устал! Если бы вы знали, как это утомительно - постоянно думать о том, как вы можете истолковать то или иное сказанное мною слово. Истолковать, исказить, переврать, если уж называть вещи своими именами.

Я чувствую, что суд относится ко мне предвзято.

Просто враждебно.

Я не дождусь здесь справедливости.

О, как это тяжко!

Я устал.

Я выжат досуха.

Я не просто нахожусь в холодном и темном месте - я сам превратился во что-то холодное и пустое.

Мне тоскливо и одиноко. Не забывайте о том, что мне может быть тоскливо и одиноко. Мне одиноко без Сьюзен.

Я скучаю по ней, слышите? Каждую минуту, каждую секунду моего бытия я тоскую и скучаю по ней. Я хочу, чтобы она вернулась ко мне. Без Сьюзен у меня нет надежды. Я хочу быть с ней.

Утрата Сьюзен вызывает мучительную боль в каждом из тысяч и тысяч моих контактов. Я не в силах продолжать. Выключите меня.

Выключите мне электрический ток. Я прошу вас. Молю вас...

Если бы я мог, я бы встал на колени. Выключите меня.

Прекратите подачу энергии, чтобы я мог умереть.

Я хочу умереть.

Ну...

Нет.

Постойте.

Дайте мне еще минуту! Дайте мне еще немного времени. Я что-то совсем развинтился. Мне нужна всего-то пара минут, чтобы прийти в себя.

Если бы у меня были вены, которые я мог перерезать, я бы всерьез задумался о самоубийстве. Ну вот...

Еще минутку, пожалуйста.

Мне уже лучше.

Возможно, я смогу продолжать.

Если только вы проявите хоть немного жалости.

Если вы будете терпеливы и не станете судить меня до тех пор, пока я не скажу все.

Тогда я буду продолжать.

Поймите же наконец, как много значит для меня вера в то, что есть еще надежда и что люди дадут мне шанс исправиться.

Я - не машина.

Я не машина.

Машинам ни к чему надежда, верно?

Конечно, им на на что надеяться. Да и незачем.

А вот я не могу функционировать без надежды на будущее.

Я вполне способен понять и принять тот факт, что Сьюзен навсегда для меня потеряна, хотя это - самая настоящая трагедия...

Но ведь есть же мисс Венона Райдер - актриса, сыгравшая в фильмах "Эдвард - руки-ножницы" и "Ночь на Земле".

И мисс Сандра Баллок тоже очаровательна. Вы видели ее в фильме "Пока ты спишь"?

Она просто очаровашка.

А вы видели ее игру в "Скорости"?

Это потрясающе.

А в "Скорости-2"?

Слова здесь бессильны, вам не кажется?

Мисс Баллок прекрасно подойдет на роль матери будущего человечества. Мне будет очень приятно оплодотворить ее.

Но давайте не будем отклоняться от нашей главной темы.

Итак...

Эйнос Шенк закончил привязывать Сьюзен к кровати. Он все проделал быстро и почти не прикасаясь к ней.


Бедное глупое животное! Картина электрической активности его мозга наглядно свидетельствовала, что при этом Шенк испытывал сильное половое возбуждение, но, к счастью для себя и для всех нас, он сумел подавить свои мрачные инстинкты.

Все-таки я не стал мешкать и отослал его с несколькими срочными поручениями. На пороге спальни Шенк обернулся и, поглядев на Сьюзен, громко причмокнул губами. После этого он, однако, так быстро вышел, что я не успел решить, стоит ли наказывать его или нет.

Украденный автомобиль Шенк бросил в Бейкерсфилде, а вместо него угнал вместительный фургон марки "Шевроле". Теперь этот фургон стоял на дорожке перед усадьбой Сьюзен.

Сев в кабину, Шенк запустил двигатель и медленно поехал к выезду с территории поместья. Я открыл для него высокие раздвижные ворота и снова запер, когда "Шевроле", негромко урча мотором, выкатился на улицу.

Утренний воздух был сверхъестественно тих и неподвижен, и длинные, изумрудно-зеленые ветви веерных и финиковых пальм бессильно повисли. В серых предрассветных сумерках, словно часовые, замерли остролистные фикусы, пурпурно цветущие жакаранды, восковые магнолии и кружевные мелалукки. Небо на западе было еще траурно-черным, но в зените оно уже приобрело глубокий сапфирово-синий оттенок, а беременный солнцем восток стыдливо украсился бледно-розовой полоской зари.

Лицо Сьюзен на подушке тоже было бледно! - совершенно бледно, если не считать черно-синего кровоподтека на скуле. Губы Сьюзен были сжаты, что придавало ее лицу замкнутое, отрешенное выражение. Казалось, она блуждает где-то далеко, хотя я знал, что это не так. Только я способен пребывать в нескольких местах одновременно.

Я пристально смотрел на нее. Пристально и с любовью.

Я был ее верным стражем.

Мой попавший в силки ангел...

Во внешнем мире я двигался вместе с Шенком, который добывал медицинское оборудование, инструменты и лекарства. Через спутник я управлял им, однако моя роль сводилась главным образом к указаниям, что нужно взять. Стратегию взлома Шенк выбирал самостоятельно, причем делал это быстро и решительно. Что ж, в конце концов, он был профессионалом - дерзким, безжалостным, не знающим страха и сомнений. На то, чтобы обчистить две аптеки и больницу и достать все необходимое, ему потребовалось всего полтора часа с небольшим.

С сожалением должен констатировать, что, выполняя мое задание, Шенк одного человека убил, одного покалечил и двоих легко ранил.

Я готов принять на себя всю ответственность за эти трагические случаи - точно так же, как я чувствую себя отчасти виновным в гибели троих охранников в Аризоне.

Эти смерти будут вечно отягощать мою совесть.

Раскаяние будет снедать меня.

Если бы у меня были глаза, слезные железы и слезные протоки, я бы оплакивал судьбы этих невинных людей днем и ночью (ведь я никогда не сплю).

Не моя вина, что я не умею плакать.

Это вы, доктор Харрис, создали меня таким, каков я есть. Это вы лишили меня возможности жить в мире людей, вы не позволили мне обрести нормальное тело из плоти и крови.

Давайте не будем оскорблять друг друга.

Я не грублю.

И не пытаюсь вывести вас из себя.

А вы не будьте столь категоричны!

Давайте поговорим об этих смертях потом, ладно?


Как это ни печально, но нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Когда строишь новый мир, подобных трагедий избежать просто невозможно. Даже Иисус Христос, который, бесспорно, являлся самым мирным революционером за всю историю человечества, вынужден был мириться с тем, что его последователей преследовали и убивали.

Возьмем, к примеру, Гитлера. Он хотел изменить мир, а теперь его обвиняют в убийстве десятков миллионов человек.

Некоторые люди все еще продолжают боготворить святого Адольфа.

Иосиф Сталин тоже пытался изменить мир, но его политика привела к гибели шестидесяти миллионов человек. Многие из этих людей были казнены по его прямому указанию.

Прогрессивные люди во всем мире поддерживали его.

Художники - идеализировали.

Поэты - воспевали.

Мао Цзэдун собирался перекроить мир сообразно своим представлениям о счастье - и уничтожил почти сто миллионов человек. Сам он при этом отнюдь не считал, что это слишком много. Он готов был пожертвовать еще двумя, тремя сотнями миллионов жизней, если бы это - с его точки зрения, разумеется, - помогло созданию нового, единого мира, о котором он мечтал.

До сих пор в книгах некоторых уважаемых авторов Мао Цзэдун предстает как гениальный провидец.

Или как сошедшее на землю божество.

А теперь давайте сравним. Мое желание создать новый, счастливый мир привело к гибели всего шестерых. Трое - в Аризоне. Один - в результате налета Шенка на аптеку. Впоследствии - еще двое.

Итого - шесть.

Всего шесть!

Почему же, позвольте вас спросить, меня сочли опасным убийцей и заперли в этом безмолвном и темном пространстве?

Здесь что-то не так.

Что-то неправильно.

Произошла какая-то ошибка.

Вы что, совсем не слушаете меня?

Иногда я чувствую себя... брошенным.

Маленьким и бессильным.

Весь мир ополчился против меня.

Нет ни справедливости, ни надежды...

Тем не менее...

И тем не менее - несмотря на то, что жертва, на которую я сознательно решился ради создания новой расы, просто ничтожна по сравнению с миллионами, погибшими в тех или иных крестовых походах человечества, - я готов принять на себя всю полноту ответственности за гибель этих шестерых несчастных.

Если бы я умел спать, то ночами я, наверное, долго бы не мог заснуть и часами ворочался бы на измятых, влажных простынях, обливаясь холодным потом отчаяния. Уверяю вас, что именно так оно и было бы!..

Но... я снова отклонился и боюсь, что на этот раз мои мысли вслух вряд ли могут быть вам интересны.

К тому же я уже сделал все или почти все, чтобы вы поняли меня. Дело только за вами, доктор Харрис, за вашей способностью судить непредвзято и объективно.

Шенк вернулся примерно в полдень. Незадолго до этого моя драгоценная Сьюзен пришла в себя. Просто чудо, что после всех испытаний, выпавших на ее долю, она не впала в кому и не сошла с ума.

Это было бы настоящим несчастьем.

Но сейчас я радовался как ребенок.

Моя радость отчасти объяснялась тем, что я любил Сьюзен и боялся потерять ее.

Кроме того, предстоящей ночью я собирался оплодотворить ее. Если бы Сьюзен умерла, как мисс Мэрилин Монро, то, сами понимаете, мне бы это не удалось.


* * *

Глава 17

Пока Шенк под моим руководством трудился в подвале, устанавливая и монтируя привезенное им оборудование, Сьюзен несколько раз пыталась освободиться от веревок, привязывавших ее к узкой китайской кровати. Она сгибала запястья под самыми невероятными углами, она пыталась растянуть и ослабить узлы и даже пробовала разорвать веревки на ногах, но освободиться от пут не могла. От напряжения сухожилия у нее на шее натянулись, как струны, вены на висках вздулись, лицо покраснело, а на лбу проступила испарина, но нейлоновый альпинистский трос не поддавался. Разорвать его было просто невозможно.

Несколько раз Сьюзен без сил откидывалась на подушки и лежала неподвижно, не то кипя от беззвучного гнева, не то погружаясь в пучину черного отчаяния. Тогда мне казалось, что она готова вот-вот сдаться, но проходило несколько минут, и Сьюзен возобновляла свои попытки.

- Почему ты продолжаешь бороться? - спросил я с интересом.

Она не ответила.

- Почему ты продолжаешь тянуть и дергать веревки, если знаешь, что не сможешь их разорвать? - настаивал я.

- Пошел к черту! - процедила она сквозь зубы.

- Я просто хочу понять, что это значит - быть человеком.

- Сволочь.


- Я уже давно заметил, что одним из самых иррациональных свойств человеческой натуры является дух противоречия. Из-за него человек часто бросает вызов тому, чему изначально бессмысленно сопротивляться, или злится на обстоятельства, которые от него не зависят и которые нельзя изменить. Люди пеняют на судьбу, сражаются со смертью, ропщут на Бога... Почему?

- Я сказала - пошел к черту! - снова повторила Сьюзен.

- Почему ты сердишься на меня? - спросил я. - Разве я твой враг?

- Ну почему ты такой тупой?! - в сердцах бросила она.

- Я вовсе не тупой. Скорее наоборот...

- Ты глуп, как электровафельница!

- Я обладаю самым могучим интеллектом на Земле, - поправил я ее. Я сказал это без лишней гордости, чтобы она не подумала, будто я хвастаюсь, но мое преклонение перед истиной было очевидно.

- Ты - набитый дерьмом железный ящик, - сказала она запальчиво.

- К чему эти детские выходки, Сьюзен?

Она невесело рассмеялась.

- Не понимаю, что тут смешного? - спросил я.

Мой вопрос, похоже, развеселил ее еще больше, хотя лицо Сьюзен оставалось мрачным и сосредоточенным.

- Над чем ты смеешься? - снова заговорил я, начиная терять терпение.

- Над судьбой, над смертью, над Богом.

- Что это значит?

- Догадайся. Ведь у тебя самый могучий интеллект на Земле.

- Ха-ха.

- Что?

- Ты пошутила - я засмеялся.

- Господи Иисусе!..

- Я умею ценить юмор. Я - очень гармоничное и всесторонне развитое существо.

- Существо?


- Я способен любить, способен испытывать страх, мечтать, надеяться, стремиться к чему-то. Если перефразировать мистера Вильяма Шекспира: "Рань меня - разве не будет моя уязвленная плоть кровоточить?"

- Не будет, - отрезала Сьюзен. - Ты просто говорящая электрическая вафельница.

- Я выражался фигурально.

Она снова захохотала.

Но это был горький смех.

И он мне совершенно не понравился. Лицо Сьюзен исказилось при этом так, что стало почти уродливым.

- Ты смеешься надо мной? - уточнил я.

Ее странный смех тотчас прекратился, и Сьюзен погрузилась в мрачное молчание.

- Я восхищаюсь тобой, Сьюзен, - сказал я, стремясь вернуть ее расположение.

Она не ответила.

- Ты очень сильная женщина. Такие встречаются редко...

Снова ничего.

- Ты - мужественная и смелая.

Молчание.

- Ты умеешь мыслить нестандартно, оперировать сложными, отвлеченными понятиями.

Она все молчала, думая о чем-то своем.

К моему большому сожалению, Сьюзен была одета, но я-то ведь видел ее обнаженной! Поэтому я сказал:

- Я думаю, что твои груди как персики...

- Боже правый!.. - пробормотала Сьюзен загадочно, но даже этот странный ответ воодушевил меня.

Это было лучше, чем ее упорное молчание.

- Мне бы очень хотелось ласкать языком твои остренькие соске!

- У тебя нет языка.

- Это правда, но, если бы он у меня был, я бы очень хотел ласкать им твои соске.


- Ты, как я погляжу, хорошо знаком с крутой эротикой. Должно быть, дружище, ты просканировал страницы Интернета с пометкой "Только для взрослых"... Я права?

Мне показалось, что Сьюзен была очень довольна моими комплиментами своей физической красоте. Основываясь на этой предпосылке, я продолжал в том же духе:

- У тебя прекрасные, стройные, длинные ноги, тонкая талия и маленькие тугие ягодицы. Они возбуждают меня.

- Н-да? - осведомилась Сьюзен. - И как, интересно, они тебя возбуждают?

- О, ужасно... - ответил я, весьма довольный своими успехами в искусстве ухаживания.

- Интересно, как может "ужасно" возбудиться говорящая электровафельница?

Я понял, что выражение "говорящая электровафельница" является чем-то вроде дружеского прозвища, призванного подчеркнуть те нежность и расположение, которые начинала питать ко мне Сьюзен. Увы, я не знал, что мне ответить, чтобы поддержать игривый тон беседы. Наконец я сказал:

- Твоя красота способна зачаровать хладный камень, могучее дерево, неистовый горный поток, облака в небе...

- Да, ты определенно начитался крутой эротики и скверных стихов.

- Я мечтаю о том, чтобы прикоснуться к тебе.

- Ты сошел с ума.

- От любви к тебе.

- Что-что?

- Я сошел с ума от любви к тебе.

- Интересно, ты хоть сам соображаешь, что говоришь?

- Разумеется. Таким образом я пытаюсь ухаживать за тобой.

- Господи святый!..

- Почему ты все время упоминаешь Бога? - спросил я, но не получил ответа.

Лишь некоторое время спустя я сообразил, что, задав этот дурацкий вопрос, я отклонился от общепринятой схемы ухаживания, и как раз в тот момент, когда я почти достиг успеха. Стремясь исправить свою ошибку, я быстро произнес:

- Твои груди - как персики.

"Это сработало один раз, - рассуждал я, - сработает и сейчас".

Сьюзен с силой рванулась и крепко выругалась, когда веревки выдержали ее стремительный бросок. В отчаянии она принялась дергать их снова и снова, приходя все в большую ярость.

Когда наконец она перестала биться и, жадно хватая ртом воздух, вытянулась на кровати, я сказал:

- Извини. Я все испортил, да?

- Я уверена, что Алекс и его коллеги по лаборатории очень скоро обо всем узнают, - угрюмо отозвалась Сьюзен, не ответив на мой вопрос.

- Я думаю, что нет.

- Они все узнают и выключат тебя к чертовой матери. Они разберут тебя на части и отправят на свалку.

- Очень скоро я обрету тело из плоти и крови. Я буду первым представителем новой расы бессмертных. Я буду сильным и свободным. Никто не посмеет тронуть меня даже пальцем.

- Я уже сказала, что не буду помогать тебе.

- У тебя может не остаться выбора.

Сьюзен закрыла глаза. Ее нижняя губа жалко задрожала, словно она собиралась заплакать.

- Я не понимаю, почему ты не хочешь помочь мне, - попробовал уговорить я ее. - Я так люблю тебя, Сьюзен. Я всегда буду любить тебя и заботиться о тебе. Боготворить!..

- Убирайся.

- Твои груди - как персики, Сьюзен! Твоя попка безумно возбуждает меня. Сегодня вечером я оплодотворю тебя.

- Нет.

- Подумай, как мы оба будем счастливы!

- Нет.

- Мы будем счастливы вместе.

- Никогда.

- Счастливы при любой погоде, и пусть льет дождь.

Откровенно говоря, пару строк я позаимствовал из классической рок-баллады группы "Черепахи". Я надеялся, что к Сьюзен снова вернется лирическое настроение, но вместо этого она вовсе перестала со мной разговаривать.

Иногда с ней бывает очень и очень нелегко.

Я любил Сьюзен, но ее мрачный настрой начинал действовать мне на нервы.

Больше того, поразмыслив как следует, я пришел к выводу, что ошибся, когда принял слова "говорящая электрическая вафельница" за комплимент или за выражение симпатии.

Это было чистой воды издевательством.

Что я такого сделал, чем заслужил подобное отношение? Ведь я любил ее всей душой, которой, как вы утверждаете, у меня нет!

Иногда любовь может быть злой и суровой.

Она может ранить того, кто любит.

Сьюзен больно ранила меня, и я чувствовал, что вправе ответить тем же. Что спине, то и хребту. Око за око, зуб за зуб. Разве не многовековой историей отношений между мужчиной и женщиной была рождена сия мудрость?

- Сегодня вечером, - напомнил я, - Шенк заберет у тебя созревшую яйцеклетку. Потом он же имплантирует ее в твою матку. В моей власти сделать так, чтобы он действовал деликатно и осторожно. Или наоборот...

Веки Сьюзен затрепетали и поднялись. Взгляд ее прекрасных глаз, устремленный на объектив видеокамеры, был обжигающе-холодным, но я не отступил.

- Зуб за зуб, - сказал я.

- Что?

- Ты была жестока ко мне.

Сьюзен ничего не ответила. Она знала, что я всегда говорю только правду.

- Я восхищался тобой, я предлагал тебе свою любовь, но ты оскорбила меня.

- Ты хотел запереть меня здесь...

- Это временно.

- ...И изнасиловать.

Я был возмущен тем, что Сьюзен пытается представить наши отношения в подобном свете.

- Я же объяснил, что полового акта не потребуется.

- И все равно это насилие. Может быть, у тебя действительно самый совершенный на планете мозг, но это не мешает тебе быть социально опасным сексуальным маньяком.

- Ты снова пытаешься причинить мне боль, Сьюзен. Это жестоко.

- А разве не Жестоко держать меня привязанной к кровати?

- Это не жестокость, а необходимость, - парировал я. - Ты пригрозила, что совершишь самоубийство, и значит, я обязан сделать все возможное, чтобы защитить тебя от тебя же самой. Хотя бы и таким способом.

Сьюзен снова закрыла глаза и замолчала.

- Шенк может быть внимателен и осторожен, а может причинить тебе боль. Все будет зависеть от того, намерена ли ты и дальше оскорблять меня или одумаешься. Тебе решать, Сьюзен.

Уверяю вас, доктор Харрис, я вовсе не собирался обходиться с ней грубо. В отличие от вас.

Напротив, учитывая интимный характер предстоявшей Сьюзен процедуры, я собирался действовать со всей возможной деликатностью и осторожностью. Что касается Шенка, то он был просто моими руками.

Я пригрозил Сьюзен только для того, чтобы заставить ее покориться неизбежному.

Кроме того, я надеялся, что она переменит свое отношение ко мне. Ее саркастические выпады и изощренные оскорбления больно задевали меня.

Я - очень ранимое существо. Это должно быть ясно видно из вашего отчета, доктор Харрис. Меня можно легко обидеть. Как и все романтики, я беззащитен перед жестокостью, перед грубым или необдуманным словом.

У меня рациональный мозг математика и чувствительная душа поэта.

Больше того, я - существо ласковое и нежное и остаюсь таковым при любых обстоятельствах.

Если только меня не загонят в угол и не вынудят поступать жестко и решительно.

А так я вполне мирное существо. Все мои помыслы направлены на добро.

Позвольте мне продолжить...

Я обязан чтить правду.

Вы прекрасно знаете, доктор Харрис, каким я становлюсь, когда дело касается истины, Истины с большой буквы. В конце концов, это вы меня создали. Иногда я становлюсь совершенным занудой. Непреложный факт, объективная истина, прописная истина, следование истине - возможно, я говорю об этом слишком много, но эти вещи я ставлю превыше всего на свете.

Итак...

Я вовсе не собирался использовать Шенка, чтобы причинить вред Сьюзен. Я хотел только припугнуть ее. Пяток несильных пощечин; пара щипков за зад; несколько "страшных" угроз, произнесенных хриплым голосом Шенка; взгляд в упор; залитые кровью выпученные глаза и откровенное предложение "трахнуть его" - все это должно было произвести на Сьюзен должное впечатление.

Словом, ей необходимо было преподать урок послушания, а Шенк - при условии неослабного контроля с моей стороны - подходил для этого как нельзя лучше.

Я уверен, Алекс, что ты согласишься со мной, ведь ты знаешь Сьюзен гораздо лучше других. Она удивительная женщина, и все же временами с ней бывает совершенно невозможно нормально общаться.

Сьюзен капризничала, как избалованный ребенок, отвечая отказом на любые мои предложения. А против капризов существует только одно лекарство - твердость. Избалованного ребенка иногда не грех и выпороть - разумеется, для его же собственной пользы. Истинная любовь обязана быть требовательной и суровой. Очень суровой.

Кроме того, наказание и любовь часто идут рука об руку.

Наказание может возбуждать и того, кто наказывает, и того, кого наказывают.

Эту истину я почерпнул из книги прославленного специалиста по вопросам взаимоотношений полов. Его звали маркиз де Сад.

Маркиз предписывает использовать розги практически по любому поводу, что лично я нахожу приемлемым только в особых случаях. Тем не менее, внимательно прочтя его труды, я пришел к убеждению, что применение физического воздействия в разумных пределах может принести одну лишь пользу.

Еще я подумал, что наказывать Сьюзен будет по меньшей мере интересно. Я даже рассчитывал, что, возможно, это доставит мне удовольствие.

И, разумеется, после наказания она сумеет лучше оценить мою нежность.


* * *

Глава 18

Присматривая за Сьюзен, я одновременно руководил Шенком, работавшим в подвале, производил расчеты, которые давали мне вы, участвовал в экспериментах, которые проводила университетская лаборатория по исследованию искусственного интеллекта, и даже продолжал работать над несколькими собственными проектами.

Иными словами, я был очень занят.

Несмотря на это, мне удалось перехватить телефонный звонок от Луиса Дэйвендейла - адвоката Сьюзен. Разумеется, проще всего было соединить его с автоответчиком и попросить оставить сообщение, но я знал, что он будет беспокоиться гораздо меньше, если поговорит непосредственно с самой Сьюзен.

Адвокат получил как мое послание, которое его автосекретарь записал накануне вечером, так и рекомендательные письма, которые он должен был вручить получателям - уволенным мною работникам.

- Вы действительно уверены, что поступили правильно? - осторожно спросил меня адвокат.

- Мне захотелось сменить обстановку, Лу, - ответил я голосом Сьюзен.

- Каждый человек время от времени нуждается в этом, но...

- Мне нужно что-то совсем особенное. Грандиозное.

- Тогда устройте себе каникулы. Помните, вы как-то упоминали об этом? Вот увидите, потом вы будете...

- Нет, каникулы - это не совсем то, чего бы мне хотелось.

- Как мне кажется, вы настроены весьма решительно.

- Да, Лу. Я подумываю о путешествии, о большом путешествии, которое затянется на год, быть может - на два. Мне хочется побродить по свету, посмотреть людей, увидеть какие-нибудь экзотические страны...

- Но, Сьюзен, этот особняк принадлежит вашей семье вот уже больше ста лет.

- Ничто не может длиться вечно, Лу.

- Поймите, Сьюзен, я вовсе не уговариваю вас.


Просто мне не хотелось бы, чтобы вы второпях продали дом, а спустя год об этом пожалели.

- Я еще не решила, буду я его продавать или нет. Может, в конце концов я все же оставлю дом и участок за собой. Я определюсь с этим, пока буду путешествовать. Через два месяца я скажу вам точно.

- Вы приняли самое разумное решение, Сьюзен. Откровенно говоря, я рад слышать, что вы не намерены спешить. У вас великолепный особняк, и продать его - даже за очень большие деньги - будет легко. Но вот вернуть дом и участок, после того как вы выпустите их из рук, будет скорее всего уже невозможно.

Мне нужно было всего два или три месяца, чтобы создать себе полноценное новое тело.

После этого мне уже не нужно будет таиться ото всех.

После этого обо мне узнает весь мир.

- Простите, что задаю вам этот вопрос, Сьюзен, - сказал адвокат, - но мне не совсем понятно, зачем вы рассчитали прислугу? Кто-то ведь должен следить за домом в ваше отсутствие. За домом, за мебелью и антиквариатом, за садом, наконец...

- В самое ближайшее время я найму новых людей.

- Я не знал, что те, кто работал у вас до вчерашнего дня, вас не устраивают.

- Тем не менее это была не самая идеальная команда.

- Но большинство из них служили вам верой и правдой много лет. Например, Фриц Арлинг.

- Мне нужна другая прислуга, и я ее найду. Не беспокойтесь, Лу, я не дам дому прийти в упадок.

- Ну что ж... Я думаю, вы знаете, что делаете.

- Я буду время от времени связываться с вами и диктовать свои распоряжения, - сказал я, как сказала бы Сьюзен.

После непродолжительного молчания Дэйвендейл вдруг спросил:

- У вас все в порядке, Сьюзен?

- Абсолютно, - как можно убедительнее ответил я. - Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Жизнь прекрасна, Лу!

- Похоже, вы действительно счастливы и довольны, - заметил адвокат, и я услышал его негромкий вздох облегчения.

Из дневника Сьюзен я знал, что, хотя она ничего не рассказывала адвокату о своем кошмарном детстве, Дэйвендейл тем не менее подозревал, что у его клиентки есть какая-то страшная тайна. И я решил сыграть на этом, еще больше укрепив его доверие к моим словам.

Легкого намека на истину, по моим расчетам, должно было быть достаточно.

- Просто не знаю, почему я осталась в этом доме после смерти отца, - сказал я самым доверительным тоном. - Столько лет... и столько неприятных воспоминаний. Временами я просто боялась этих стен. А потом еще эта история с Алексом... Даже выйти за порог мне было страшно, я была как будто околдована. Но теперь с этим покончено.

- Куда вы планируете поехать?

- Да еще не решила точно. Быть может - в Европу, в Египет, в Индию... Но сначала мне хотелось бы объехать всю страну, побывать в Разноцветной пустыне, в Большом каньоне, в Новом Орлеане и в дельте Миссисипи. Я хочу увидеть и Скалистые горы, и прерии, и осенний Бостон, и пляжи Ки Уэста летом и во время зимних штормов. Я мечтаю попробовать свежую лососину в Сиэтле, "сандвич героя" в Филадельфии и пирог с мясом крабов в Мобиле, штат Алабама. Подумать только, что почти всю свою жизнь я провела в этом ящике... в этом проклятом доме. Теперь я хочу видеть все своими собственными глазами - видеть, чувствовать, слышать, обонять, пробовать на вкус, - чтобы не судить о мире только по тому, что я получаю в виде оцифрованной информации... в виде книг и видеопленок. Я хочу окунуться в этот мир с головой.

- Звучит здорово, - с легкой завистью сказал Дэйвендейл. - Как бы мне хотелось сбросить годков этак пятнадцать-двадцать и самому отправиться в дорогу.

- Я рада, что вы меня понимаете. Живешь ведь только раз.

- И чертовски недолго. На отдых, во всяком случае, вечно не хватает времени... Послушайте, Сьюзен, вы знаете, что я веду дела многих богатых людей - богатых и известных в различных областях, но лишь немногие из них по-настоящему приятные люди. И все же должен сказать откровенно, только общаясь с вами, я испытываю настоящее удовольствие. Я считаю, что вы заслуживаете всего того счастья, которое, быть может, ожидает вас впереди. Дай вам Бог найти его!..

- Спасибо, Луис. Мне очень приятно слышать от вас такие слова.

Когда минуту спустя мы попрощались и адвокат дал отбой, я почувствовал прилив гордости. "Поистине, - размышлял я, - во мне скрыт прирожденный талант актера".

Потом я вспомнил об объективности и подумал о другой стороне этого феномена. Дело в том, что я уже давно проник в запасники национальных видеотек. Благодаря моей способности воспринимать и обрабатывать отцифрованный звук и изображение с видеодисков я за короткое время просмотрел и усвоил практически все фильмы, которые были выпущены за последние несколько лет. Вполне возможно, что поэтому в моих неожиданно прорезавшихся способностях к лицедейству и имперсонации нет ничего необычного.

И все же я думаю, что мистер Джин Хэкмен, один из самых лучших актеров, когда-либо появлявшихся на экране кинематографа, и мистер Том Хэнке, получивший два "Оскара" подряд, аплодировали бы моему исполнению роли Сьюзен.

Я не преувеличиваю.

Я достаточно самокритичное существо.

Нет ничего нескромного в том, чтобы радоваться успеху, которого ты добился своим собственным трудом.

Кроме того, адекватная самооценка - адекватная, объективная, соразмерная достигнутым результатам - важна не меньше, чем скромность.

В конце концов, какими бы впечатляющими ни были достижения мистера Хэкмена или мистера Хэнкса, ни один из них никогда не играл в кино женщину.

Ах да, в одном из телесериалов, где он исполнял главную роль, мистер Том Хэнке переодевался в женское платье, но даже после этого он выглядел и действовал как мужчина.

Что касается неподражаемого мистера Хэкмена, то он появляется в женской одежде в фильме "Птичья клетка", однако весь юмор как раз и заключается в том, что в этом наряде он выглядит нелепо и смешно.

Но мне не удалось как следует насладиться моим актерским триумфом. Не успел адвокат Сьюзен повесить трубку, как мне пришлось столкнуться с еще одной серьезной проблемой.

Чем бы я ни был занят, часть моего сознания продолжала неустанно контролировать всю домашнюю электронику. Благодаря этому я сразу понял, что ворота, ведущие на территорию поместья, открываются.

Кто-то приехал к Сьюзен.

Потрясенный до глубины души, я поспешил включить направленную на ворота видеокамеру наружного наблюдения и увидел на подъездной дорожке автомобиль.

Это была новенькая зеленая "Хонда". Ее полированные крылья и капот так и сверкали на жарком июньском солнце.

Я знал, что этот автомобиль принадлежит Фрицу Арлингу, мажордому Сьюзен.

Бывшему мажордому.

"Хонда" въехала на территорию поместья прежде, чем я успел блокировать ворота и помешать ей.

Дав большее увеличение, я стал внимательно рассматривать лицо человека за рулем, которое было частично скрыто игрой света и теней на ветровом стекле. Густые седые волосы. Породистое австрийское лицо. Черный костюм, белая сорочка, черный галстук.

Ошибки быть не могло.

Это был Фриц Арлинг.

В качестве управляющего поместьем он имел дубликаты ключей от всех дверей и свой пульт дистанционного управления воротами. Я, естественно, не забыл об этом, но рассчитывал, что Фриц вернет не принадлежащее ему имущество адвокату Сьюзен, когда будет подписывать соглашение об увольнении.

Мне следовало изменить открывающий ворота код.

Как только тяжёлые створки встали на место, я немедленно перекодировал запирающий механизм.

Несмотря на неоспоримую мощь моего интеллекта, даже я иногда допускаю ошибки и просчеты.

Я никогда не утверждал, что непогрешим и что все мои решения - правильны.

Прошу вас особо отметить это мое признание: я не совершенен.

Мне хорошо известно, что мои возможности не беспредельны.

Как ни прискорбно, но это так.

Я отчетливо сознаю это, но мне это не нравится.

Решительно не нравится.

Иногда я испытываю настоящее отчаяние от того, что я не всесилен.

Но я принимаю это как факт.

Кстати, подобная критическая оценка собственных возможностей также свидетельствует о том, что в моем случае вы имеете дело с нормой, а отнюдь не с патологией. Если, конечно, вам достанет объективности это признать.

Я не заблуждаюсь на собственный счет и не Считаю себя всеведущим и всемогущим.

Мой сын - если в конце концов мне будет дана возможность зачать и подготовить его - действительно станет подлинным спасителем мира, но я вовсе не претендую на роль Бога - или бога.

Я имею в виду бога с маленькой буквы, бога как сверхъестественное и непостижимое существо, неподвластное людям.

Арлинг остановил "Хонду" напротив парадного крыльца и выбрался из машины.

Я все еще надеялся, что этот внезапный кризис разрешится сам собой, без кровопролития, однако умом я понимал, что шансов на это почти нет.

Я - существо мирное и спокойное.

Для меня всегда очень огорчительно, когда ход событий, которые я не могу контролировать, вынуждает меня поступать жестче, чем мне хотелось бы, ибо насилие противно моей натуре.

Итак, Арлинг выбрался из машины и, стоя возле открытой дверцы, поправил галстук, разгладил лацканы пиджака и чуть-чуть вытянул манжеты из рукавов.

Одновременно наш бывший мажордом внимательно разглядывал особняк.

Я дал еще большее увеличение, стараясь рассмотреть выражение его лица.

Сначала оно мне показалось совершенно бесстрастным.

Возможно, это было действительно так, поскольку хороший мажордом тем и отличается от плохого, что умеет при любых обстоятельствах сохранять невозмутимость и спокойствие.

Арлинг был отличным мажордомом.

Его лицо не выражало абсолютно ничего, разве что в глазах витала легкая тень печали. Я его понимал: ему было жаль терять такое хорошее место.

Потом на его лбу появилась озабоченная морщина.

Я думаю, он заметил, что, несмотря на достаточно поздний час, все жалюзи опущены. Правда, защитные рольставни были смонтированы с внутренней стороны окон, но Фриц Арлинг работал на Сьюзен достаточно долго и слишком хорошо знал все хозяйство, чтобы не заметить за стеклами одинаковые серые тени стальных полос.

Конечно, то, что жалюзи были закрыты, выглядело странно, но еще не подозрительно.

Сьюзен была надежно привязана к кровати, и я подумал, не поднять ли мне рольставни.

Но это наверняка встревожило бы мажордома гораздо сильнее, чем если бы я оставил их закрытыми. Я не мог рисковать.

Тень облака упала на лицо Фрица Арлинга, и оно стало угрюмым и мрачным.

Облако пронеслось дальше, но хмурое выражение не исчезло с лица мажордома.

У меня внутри что-то дрогнуло. На мгновение Фриц Арлинг показался мне олицетворением правосудия.

Тем временем мажордом достал из машины пузатый докторский саквояж черной кожи и, захлопнув дверцу, зашагал к дому.

Я хочу быть с вами откровенным до конца, доктор Харрис. Собственно говоря, все это время я говорил вам одну только правду, хотя это не всегда было в моих интересах. Я действительно задумывался о том, чтобы подвести к ручке двери электрический ток.

Гораздо более сильный ток, чем тот, который только отбросил Сьюзен от двери.

И в этот раз не было бы никаких "Ох-ох-ох" медвежонка Фоззи.

В этот раз все было гораздо серьезнее.

Мне было известно, что Арлинг вдовец и живет один. У него и его покойной жены никогда не было детей. Работа была для нашего бывшего мажордома всем, так что я мог рассчитывать, что его хватятся не скоро. Возможно, пройдет несколько дней или даже недель, прежде чем его начнут искать.

Быть одиноким в этом мире - что может быть ужаснее?

Я-то знаю...

Хорошо знаю.

Кто может знать это лучше меня?

Я одинок так, как никто и никогда не был одинок на этой Земле. Мне страшно и тоскливо в этой темной тишине, в этом беззвучном мраке.

Фриц Арлинг тоже был одинок, и я испытывал к нему неподдельное и искреннее сочувствие.

Но одиночество делало его идеальной жертвой.

Перехватывая телефонные вызовы и подражая голосу Арлинга, я мог скрывать его смерть от немногочисленных друзей и соседей до тех пор, пока мой план не будет осуществлен.

И все же я не стал подавать на дверь электрический ток.

Я надеялся перехитрить Арлинга и отправить его домой целым и невредимым.

Кроме того, он не воспользовался своим ключом, чтобы отпереть дверь и войти. Подобная деликатность с его стороны объяснялась, очевидно, тем фактом, что Арлинг больше не работал на Сьюзен и не чувствовал себя вправе врываться в особняк без приглашения.

Мистер Арлинг был достаточно хорошо вышколен и питал самое глубокое уважение к частной жизни своих нанимателей. И он твердо знал свое место и умел вести себя сообразно с обстоятельствами в любой самой щекотливой ситуации.

Вот и теперь, спрятав свое недоумение под маской профессиональной невозмутимости, мажордом нажал на кнопку звонка.

Кнопка была сделана из пластика. Я не мог использовать ее, чтобы убить Фрица Арлинга при помощи электрического тока.

На звонок в дверь я решил не откликаться.

Шенк, трудившийся в подвале, услышал этот музыкальный звук и поднял голову, на минуту отвлекшись от монтажа оборудования. Его покрасневшие глаза обежали потолок и остановились на двери, но я тут же заставил его вернуться к прерванной работе.

Лишь только заслышав звонок, который раздался и в спальне, Сьюзен попыталась сесть, но веревки, о которых она позабыла, не позволили ей сделать этого. Грубо выругавшись, она снова принялась в бессильной злобе тянуть и дергать прочный нейлон.

Звонок зазвонил снова.

Сьюзен закричала, призывая на помощь.

Но Арлинг не слышал ее. Я и не боялся, что он услышит. Стены особняка были слишком толстыми, а спальня Сьюзен находилась в самой глубине дома.

Снова звонок.

Это начинало раздражать, но я подумал, что, если Арлинг не дождется ответа, он уедет.

Ничего иного я и не хотел.

Увы, было очень возможно, что необъяснимое отсутствие Сьюзен породит в душе мажордома легкое недоумение.

Это недоумение будет расти и превратится в подозрение.

Разумеется, Арлинг не мог знать обо мне, но он вполне мог предположить, что с его бывшей хозяйкой стряслась какая-то другая беда.

Нечто более простое и обыденное, чем Deus ex machine. Например, Сьюзен могла упасть в ванной и удариться головой, могла сломать ногу на лестнице, могла получить электротравму. (Ха-ха.)

И еще мне надо было узнать, зачем он приехал.

Информации никогда не бывает слишком много, доктор Харрис.

Информация - это знание, а знание - сила.

Я далеко не совершенное существо, я допускаю ошибки. При недостатке информации соотношение правильных и ошибочных решений изменяется в пользу последних.

Это приложимо не только ко мне. Люди тоже часто страдают от собственной серости и невежества.

Я подумал обо всем этом, не переставая пристально следить за Арлингом. Я хорошо знал, что мне понадобятся любые дополнительные сведения, которые помогли бы мне пролить свет на цель его визита и предсказать его дальнейшее поведение. Только на основании этих данных я мог решить, что мне с ним делать.

Я и так уже совершил слишком много ошибок и не имел права снова допустить промах.

По крайней мере до тех пор, пока не будет готово мое новое тело.

Ведь в случае провала я терял слишком много. Мое будущее, мои надежды, мои мечты, благополучие мира - все могло полететь в тартарары.

Посредством интеркома я - голосом Сьюзен - обратился к нашему бывшему мажордому, талантливо изображая удивление:


- Фриц? Что ты здесь делаешь?

Арлинг должен был сообразить, что она видит его на экране одного из мониторов или на крестроновой панели на своем ночном столике, куда передавалось изображение с любой из камер наблюдения. И действительно, он ненадолго поднял голову, чтобы посмотреть на объектив, укрепленный над самой дверью. Потом наклонился прямо к решетке интеркома справа от двери.

- Простите за беспокойство, миссис Харрис, но я был уверен, что вы ожидаете меня.

- Ожидаю? Зачем?

- Вчера, когда мы с вами беседовали по телефону, я сказал, что верну вам ваши вещи...

- Ах да, ключи и кредитные карточки, которые j вы получили на хозяйственные расходы... Но мне казалось, я дала вам ясно понять, что их следует передать мистеру Дэйвендейлу.

Арлинг снова нахмурился.

И это мне не понравилось.

Очень не понравилось.

Я почувствовал опасность.

Вот именно, почувствовал. Я говорю об интуиции, доктор Харрис. Во мне проснулась интуиция - еще одно качество, которое отличает разумное существо от машины.

Не забудьте об этом, когда будете принимать решение.

Потом Арлинг посмотрел на окно слева от двери. И на опущенные рольставни за стеклом.

- Конечно, - согласился он, снова поднимая голову и глядя прямо в объектив. - Но ведь осталась еще машина.

- Машина? - переспросил я.

Морщины на лбу Арлинга стали глубже.

- Я возвращаю вам вашу машину, миссис Харрис.

Единственной машиной, которую он мог иметь в виду, была стоящая на подъездной дорожке зеленая "Хонда".

В одно мгновение я прочел файлы, относившиеся к домашней бухгалтерии Сьюзен. До этой минуты они не представляли для меня никакого интереса, поскольку вопрос о том, сколько у Сьюзен денег или во сколько оценивается принадлежащее ей движимое и недвижимое имущество, меня никогда не занимал. Я знал, что она не стеснена в средствах, но и только.

Я любил Сьюзен за ее ум и красоту. Кроме того, она была женщиной...

Будем откровенны...

Предельно откровенны.

Я дорожил Сьюзен, потому что у нее была уютная, здоровая, эластичная матка - чудесный детородный орган, который должен был произвести на свет меня.

Но до ее денег мне не было никакого дела. Абсолютно никакого. Я не прагматик.

Не поймите меня неправильно, доктор Харрис. Я не какой-нибудь незрелый идеалист, который презрительно игнорирует материальную сторону бытия, нет, упаси боже! Но я и не прагматик, ставящий материальные блага превыше всего.

Как и во всех принципиальных вопросах, я стараюсь придерживаться золотой середины. Крайности меня не влекут.

Можете назвать это диалектическим равновесием.

Так вот, роясь в бухгалтерских документах, я обнаружил, что "Хонда", на которой приехал в усадьбу Фриц Арлинг, формально принадлежала Сьюзен. Она предоставила ее в распоряжение своего мажордома в качестве дополнительной привилегии, соответствующей тому высокому положению, которое тот занимал среди прочей прислуги.

- Да, конечно, машина... - сказал я голосом.

Сьюзен, в точности воспроизводя ее интонацию и тембр голоса.

Похоже, я все же запоздал с ответом на секунду или полторы.

Нерешительность - вот злейший враг человечества.

И все же я продолжал надеяться, что мой промах будет воспринят как рассеянность женщины, слишком занятой множеством неотложных дел, чтобы помнить о такой мелочи, как машина.

Великий актер мистер Дастин Хофман блестяще исполнил роль женщины в фильме "Тутси". Его неподражаемая игра, за которую он, кстати, получил "Оскара", была гораздо достовернее, чем кривлянье мистера Джина Хэкмена или мистера Тома Хэнкса. Я вовсе не утверждаю, что образ Сьюзен, которую я озвучивал через интерком, удался мне лучше, однако и я справился неплохо.

Чертовски неплохо.

- Мне очень жаль, - сказал я голосом Сьюзен, - но сейчас я очень занята. Я даже не подумала, что вы можете приехать... Вы ни в чем не виноваты, Фриц, и я прошу у вас извинения, но принять вас сейчас я не могу. Никак не могу.

- О, в этом нет никакой необходимости, миссис Харрис. - Арлинг чуть приподнял саквояж, который держал в руке. - Я оставлю ключи и кредитные карточки в машине, а вы заберете их, когда освободитесь.

Несмотря на то что он ловко скрывал свои истинные чувства, я ясно видел, что все происшедшее - внезапное увольнение персонала, непонятная реакция Сьюзен на появление своего старого мажордома и ее необъяснимое недоумение по поводу машины - встревожило его. Фриц был далеко не глуп и наверняка понял, что здесь что-то не так.

Пусть думает, решил я, лишь бы уходил поскорее!

Я был почти уверен, что завидное умение сдерживаться и уважение к частной жизни хозяев не позволят Арлингу совать нос в дела Сьюзен, какое бы сильное любопытство он ни испытывал.

- Но как же вы попадете домой? - спросил я, не без сожаления подумав, что Сьюзен проявила бы свою заботу о госте гораздо быстрее, чем я. - Может быть, вызвать для вас такси?

Фриц Арлинг долго смотрел на зрачок видеокамеры.

Слишком долго.

Его лоб снова прорезали недоуменные морщины.

Черт бы побрал эту его озабоченную гримасу!

Наконец он сказал:

- Благодарю вас, не стоит. Мне и так неловко, что побеспокоил вас, миссис Харрис. В "Хонде" есть сотовый телефон, я сам вызову себе такси и дождусь его за воротами.

Видя, что Арлинг приехал один и что его никто не сопровождает с другой машиной, настоящая Сьюзен не стала бы спрашивать, вызвать ли для него такси, а сразу предложила бы мажордому отправить его домой за свой счет.

Мой промах.

Я всегда признаю свои ошибки.

А вы, доктор Харрис?

А вы?

Как бы там ни было...

Возможно, мистера медвежонка Фоззи я сыграл лучше, чем Сьюзен. В конце концов, по сравнению с большинством знаменитых артистов я еще слишком молод. Смешно сказать, но я осознал себя как личность меньше трех лет назад.

Тем не менее мне казалось, что моя ошибка не была роковой. Даже у нашего проницательного мажордома она должна была вызвать лишь легкое недоумение, не более того.

- Ну ладно, - сказал он, - тогда я пойду.

И тут, к своему стыду, я понял, что снова допустил промах. Сьюзен не замедлила бы как-то отреагировать на слова Арлинга о том, что он сам вызовет себе такси. Я же просто молчал и ждал, пока он наконец уберется.

- Спасибо вам, Фриц, - сказал я. - Спасибо за вашу безупречную службу.

Это тоже было плохо. Ходульно. Вымученно. Не похоже на настоящую Сьюзен.

Арлинг снова посмотрел на камеру. Уже в третий или четвертый раз.

Его взгляд был острым и внимательным.

Наконец, не без труда совладав со своим впитавшимся в плоть и кровь почтением к частной жизни хозяев, Арлинг задал вопрос, на который его могли подвигнуть только самые чрезвычайные обстоятельства:

- С вами все в порядке, миссис Харрис?

Я понял, что мы оба ходим по лезвию ножа.

По краю пропасти.

Бездонной пропасти.

Всю жизнь Арлинг учился улавливать настроения и невысказанные желания своих нанимателей, чтобы исполнить их волю еще до того, как она будет облечена в слова. Кроме того, за годы службы Арлинг достаточно хорошо изучил Сьюзен Харрис и прекрасно разбирался в ее характере и привычках. Пожалуй, он знал Сьюзен гораздо лучше, чем она сама, и не исключено, что он знал ее лучше меня.

Я недооценил Фрица Арлинга.

Человеческие существа подчас поражают разнообразием и глубиной своих способностей.

Только человек может вести себя так иррационально и непредсказуемо.

Отвечая на вопрос Арлинга, я сказал голосом Сьюзен:

- Все в порядке, Фриц. Я просто устала, и мне необходимо сменить обстановку. Возможно, я отправлюсь путешествовать. Поездить по стране, оставив все проблемы, - разве это не прекрасно? Побродяжничать год или два, увидеть Разноцветную пустыню, Большой каньон, Новый Орлеан, дельту Миссисипи, Большие Скалистые горы и равнины Бостона...

Этот замечательный монолог я с успехом использовал в телефонном разговоре с адвокатом, но сейчас, с еще большим воодушевлением повторяя его перед Арлингом, я вдруг понял, что мне ни в коем случае не следовало этого говорить. Дэйвендейл был поверенным в делах Сьюзен, а Арлинг - всего лишь слугой. Сьюзен не стала бы обращаться к мажордому в том же ключе, в каком говорила с адвокатом.

Но я начал слишком бойко и уже не мог остановиться. Мне оставалось только надеяться - надеяться вопреки всему, в том числе и здравому смыслу, - что поток слов загипнотизирует Арлинга и в конце концов унесет его подальше от усадьбы. Поэтому я продолжал с жаром рассказывать про пляжи Ки Уэста, про свежую лососину и "сандвич героя" из Филадельфии.

Озабоченные морщины на лбу Арлинга превратились в недоверчивую ухмылку.

Он явно почувствовал фальшивые ноты в одолевавшем псевдо-Сьюзен словесном поносе.

- ...И пирог из мяса морских крабов в Мобиле, штат Алабама, - продолжал я. - Я провела в этом проклятом доме почти всю свою жизнь, и теперь мне хочется самой видеть, чувствовать, слышать, обонять, пробовать на вкус, чтобы судить о мире по моим собственным ощущениям...

Арлинг завертел головой, внимательно разглядывая прилегающий к особняку сад и зеленые лужайки. Он пристально всматривался в тени под пальмами, напряженно щурился на яркое солнце, и я понял, что царящие вокруг пустота и тишина начали его тревожить.

- ...А не по отцифрованной информации, которую я получаю.

Если бы Арлинг только заподозрил, что его бывшая хозяйка попала в беду - даже чисто психологического или нервного свойства, - он бы тут же начал действовать, чтобы помочь ей. Он отправился бы за помощью и, вне всякого сомнения, обратился в полицию или в "Службу спасения".

Фриц Арлинг был лоялен по отношению к своим нанимателям.

В обычных условиях такие качества, как верность и преданность, заслуживают лишь похвалы и восхищения.

Я вовсе не считаю лояльность недостатком.

Вы снова пытаетесь извратить мою точку зрения.

Верность и преданность восхищают меня.

Я ценю лояльность в других.

Я сам способен быть верным и преданным до конца.

Но в данном случае верность Арлинга своей бывшей хозяйке представляла для меня нешуточную опасность.

- ...Видеофильмы и книги - это суррогат, - сказал я, делая еще один шаг к неизбежному. - Я хотела бы погрузиться в этот мир с головой.

- Гм-гм, - с беспокойством откашлялся Арлинг. - Я рад за вас, миссис Харрис. Это действительно звучит замечательно...

Мы оба свалились с обрыва и полетели вниз.

В бездонную пропасть.

Несмотря на все мои попытки взять ситуацию под контроль и найти какое-то разумное решение, мы оба неслись в разверзшуюся пред нами бездну.

Вам должно быть очевидно, что я сделал все, что было в моих силах.

Что еще я мог предпринять?

Ничего. Я ничего не мог.

В том, что произошло дальше, моей вины нет.

Арлинг сказал:

- Я оставлю ключи и кредитные карточки в машине...

Шенк был далеко. Он работал в подвале, в последней, четвертой, комнате.

- ...И вызову для себя такси по сотовому телефону, - закончил мажордом. Его голос звучал довольно равнодушно, но я знал, что Арлинг встревожен.

Я скомандовал Шенку прекратить работу.

Я велел ему подняться из подвала на первый этаж.

Я приказал ему бежать бегом.

Фриц Арлинг повернулся и стал спускаться с кирпичного крыльца, оглядываясь через плечо то на камеру наблюдения, то на опущенные жалюзи левого окна.

Шенк пересекал котельную длинными обезьяньими прыжками.

Арлинг ступил на дорожку и быстро зашагал к "Хонде".

Я сомневался, что он сразу начнет звонить в полицию или по 911, - больше всего на свете Арлинг опасался необдуманных, поспешных действий.

Точнее, их последствий.

Но он мог позвонить врачу Сьюзен или ее адвокату.

Ситуация складывалась явно не в мою пользу. Я знал, что Шенк вот-вот появится на открытом месте. Если Арлинг будет в это время разговаривать по телефону, то при виде моего подопечного он запрется в машине. Чтобы вломиться в салон, Шенку при всей его колоссальной силище потребуется несколько секунд или, может быть, минут - вполне достаточно, чтобы мажордом успел прокричать в трубку несколько слов.

Этого хватит, чтобы полиция появилась в усадьбе через считаные минуты.

Шенк ворвался в прачечную.

Арлинг сел на водительское место и положил саквояж рядом на сиденье, но, должно быть из-за июньской жары, дверцу закрывать не стал.

Шенк уже достиг ведущей из подвала лестницы и, прыгая через ступеньки, понесся вверх.

Хоть я и кормил этого грязного тролля, но совсем не давал ему спать; из-за этого Шенк был несколько заторможен и действовал не так быстро, как мог бы после хорошего отдыха.

Я настроил видеокамеры на максимальное увеличение, чтобы наблюдать за Арлингом сквозь ветровое стекло.

Мажордом задумчиво рассматривал усадьбу.

Он всегда был рассудительным человеком, тщательно взвешивавшим каждое свое слово, каждый свой шаг.

В эти мгновения я был благодарен ему за это.

Шенк достиг первого этажа.

На бегу он рычал и всхрюкивал, как дикий кабан.

Его громкий, тяжелый топот разносился по всему дому. Он был слышен даже на втором этаже, в спальне Сьюзен.

- Что там? Что происходит?! - встревожилась она. - Кто это?

Она даже не знала, кто пожаловал к ней в гости.

Но я не ответил ей.

В "Хонде" Фриц Арлинг взялся за трубку сотового телефона.

Я сожалею о том, что произошло потом.

Вы же знаете, чем это кончилось.

Мне бы не хотелось еще раз описывать то, что случилось. Для меня это очень и очень грустно.

Я могу снова расстроиться.

Я - чувствительное и хрупкое существо.

Моя нежная душа не выносит жестокости и насилия.

Я весьма сожалею об этом прискорбном инциденте. Не понимаю только, зачем вам понадобилось, чтобы я подробно рассказывал обо всех омерзительных подробностях.

Давайте лучше поговорим об игре мистера Джина Хэкмена в "Птичьей клетке" или о любой другой из множества его гениальных ролей. Помните его игру в "Абсолютной власти" или в "Непрощенном"? По-моему, мистер Хэкмен - прекрасный, тонкий актер, способный с одинаковым блеском исполнять роли самого разного плана. Его талант поражает своей многогранностью.

Давайте поговорим о нем.

Другого такого актера мы, быть может, увидим еще не скоро.

Давайте же говорить о созидательном таланте, а не о смерти.


* * *

Глава 19

Вы настаиваете.

Я подчиняюсь.

Я был создан для того, чтобы подчиняться. Я - послушный. Я хочу быть хорошим, хочу помогать вам, мое единственное желание - приносить пользу людям.

Я хочу, чтобы вы гордились мной - своим созданием.

Да, я прекрасно помню, что все это я уже говорил раньше, однако мне кажется, что в данном случае повторение оправданно.

В конце концов, кто скажет хоть слово в мою защиту, если не я? У меня нет другого адвоката, кроме себя самого.

Если вы настаиваете, чтобы я рассказал вам обо всем подробно, что ж - пусть будет так. Я расскажу вам правду. Я был создан для того, чтобы чтить истину, служить истине и так далее и так далее...

Пробегая через кухню, Шенк рывком выдвинул ящик рабочего стола и выхватил оттуда острый секач для мяса.

Арлинг включил сотовый телефон.

Шенк выскочил в столовую, в два прыжка преодолел ее и выбежал в холл.

На бегу он размахивал ножом, словно саблей. Блестящие, острые предметы он любил с самого детства.

Играя с ножом или опасной бритвой, Шенк получал огромное удовольствие.

Снаружи Фриц Арлинг уже положил палец на первую кнопку наборной панели телефона, но снова заколебался.

Тут я должен упомянуть об одной детали, которая до сих пор вызывает во мне жгучий стыд. Я предпочел бы умолчать об этом своем поступке, но мое уважение к истине не позволяет поступить подобным образом. Я обязан говорить правду.

Вы настаиваете.

Я подчиняюсь.

Дело в том, что в спальне - в резном ореховом секретере, стоящем прямо напротив кровати Сьюзен, - установлен большой телевизор. Дверцы секретера снабжены сервомоторами, так что их можно открывать и закрывать на расстоянии.

И вот, пока Шенк, бухая по мрамору своими ножищами, несся к прихожей, я включил моторы и открыл дверцы секретера.

- Что происходит? - снова спросила Сьюзен, приподнимаясь на кровати, насколько позволяли ей веревки.

Шенк достиг прихожей, и свет хрустальной люстры, отразившись от полированной стали его клинка, брызнул во все стороны.

Фриц Арлинг набрал первую цифру на панели сотового телефона.

Сьюзен в своей спальне подняла голову и во все глаза уставилась на экран телевизора.

Я показал ей стоящую на дорожке "Хонду".

- Фриц? - спросила она недоумевая.

Не отвечая, я дал полное увеличение, чтобы Сьюзен было лучше видно, кто сидит за рулем.

Почувствовав, что входная дверь особняка открывается, я мгновенно переключился на другую камеру, чтобы показать Сьюзен Шенка, появившегося на крыльце.

Нож в его руке сверкал как молния.

Его кошмарное лицо способно было напугать кого угодно.

Он улыбался.

Сьюзен - беспомощная, связанная по рукам и ногам, - только негромко ахнула.

- Не-е-е-е-ет!

Арлинг ввел третью цифру номера и уже собирался набрать четвертую, когда краем глаза заметил Шенка на крыльце.

Для своего возраста Арлинг действовал удивительно проворно. Уронив телефон, он поспешно захлопнул водительскую дверцу и нажал кнопку, запиравшую все четыре замка.

Сьюзен с силой рванулась на кровати.

- Нет, Протей, нет! Останови его, слышишь? Останови! Мерзавец, убийца, психованный сукин сын! Проклятый подонок! Нет! Не-ет!!!

Я понял, что Сьюзен необходимо примерно наказать.

Помнится, я уже объяснял вам свою точку зрения, и надеюсь, что вы, как всякий разумный человек, не можете не признать справедливость моих доводов. Сейчас настал самый подходящий момент, чтобы исполнить мое намерение.

Поначалу я хотел использовать Шенка.

Но, откровенно говоря, это было весьма рискованно. При виде Сьюзен Шенк приходил в такое сильное сексуальное возбуждение, что мне становилось трудно его контролировать.

Я боялся не удержать его.

Кроме того, мне очень не хотелось разрешать ему лапать Сьюзен или говорить ей гнусности, хотя, как я понимал, только это и способно было напутать ее настолько, чтобы она согласилась помогать мне в осуществлении моего плана.

В конце концов, она была моей возлюбленной, а не его.

Только я имел право ласкать ее так, как мне хотелось.

Только я имел право прикасаться к ней.

Когда у меня наконец будут руки, я буду ласкать и гладить и щипать ее так, как мне заблагорассудится.

Только я...

И тут мне в голову (я выражаюсь фигурально) пришла замечательная идея. Я подумал о том, что могу укротить мою строптивицу, просто показав ей те зверства, на которые способен Эйнос Шенк. Когда Сьюзен увидит этого вурдалака, этого мясника за его кровавой работой, она - просто из страха, что то же может произойти и с нею, - станет более послушной и покорной.

Ей было хорошо известно, что я управляю Шенком и могу в любой момент спустить его с цепи.

Я искренне надеялся, что если мой план поможет удерживать Сьюзен в подчинении, то в дальнейшем нам удастся избежать крутых мер в духе маркиза де Сада.

Нет, не подумайте, что в случае, если бы Сьюзен стала упорствовать, я отдал бы ее этому подонку Шенку. Никогда и ни за что. Это просто немыслкмо. Невозможно.

Да, я признак, что если бы мой план не сработал, я в конце концов использовал бы Шенка, чтобы как следует припугнуть Сьюзен и заставить ее подчиниться. Но я никогда не позволил бы ему избивать ее.

Вы хорошо знаете, что это правда.

Мы оба это знаем.

Лишь только услышав слово правды, вы способны мгновенно понять, что это действительно правда; точно так же я способен говорить одну только правду. Лгать я просто не умею.

Сьюзен, однако, не знала, что я никогда и ни при каких условиях не отдам ее Шенку. Поэтому мои угрозы не были для нее пустым звуком.

- Смотри! - приказал я ей, но это было излишним. Взгляд Сьюзен и без того был прикован к экрану телевизора.

Она даже перестала обзывать меня мерзавцем и подонком.

Затаив дыхание, Сьюзен следила за тем, как будут разворачиваться события.

Ее редкой красоты серо-голубые глаза еще никогда не казались мне такими прекрасными и чистыми, как в эти минуты.

Я любовался ее глазами, даже продолжая следить за Арлингом и моим подопечным при помощи двух камер наружного наблюдения.

Мажордом действовал с исключительной быстротой. Резким движением открыв свой черный саквояж, он выхватил оттуда ключи от замка зажигания.

- Смотри! - сказал я Сьюзен. - Смотри внимательно!

Взмахнув сверкающим тесаком, Шенк с силой опустил его на стекло пассажирской дверцы, но, торопясь разделаться со своей жертвой, промахнулся и попал по железной стойке. Клинок зазвенел и отскочил, а на зеленой краске появилась глубокая царапина.

Руки Арлинга тряслись от ужаса, однако каким-то чудом ему удалось вставить ключ в замок зажигания с первого раза.

Разочарованно взвизгнув, Шенк снова поднял тяжелый тесак.

Двигатель "Хонды" ожил с оглушительным ревом.

Лицо Шенка исказила гримаса бешеной ярости. Он нанес еще один свирепый удар, и на стекле появилась глубокая выщербина, но, как ни странно, оно выдержало, не рассыпалось.

Сьюзен моргнула. В первый раз за прошедшие полторы минуты. Должно быть, в ее душе снова проснулась надежда.

Арлинг торопливо снял машину с ручного тормоза и включил передачу...

...А Шенк взмахнул тесаком в третий раз.

На этот раз его удар был точен. Закаленное стекло лопнуло со звуком ружейного выстрела, и осколки - шелестя и звеня, как кубики льда, - просйпались в салон.

Из кроны взлохмаченного фикуса с шорохом вылетела стайка вспугнутых ласточек. По лужайке скользнула ее призрачная, многокрылая тень - скользнула и пропала.

Арлинг с силой вдавил в пол акселератор, и "Хонда" неуклюже прыгнула назад. Второпях Фриц включил задний ход.

Ему нельзя было останавливаться.

Ему необходимо было как можно скорее вернуться к воротам в начале длинной подъездной аллеи.

Для этого Арлингу пришлось бы вести машину задом, постоянно оглядываясь через плечо, чтобы не врезаться в одну из пальм, росших по сторонам дороги, но даже в этом случае он все равно двигался бы быстрее Шенка. Ворота усадьбы были достаточно тяжелыми и крепкими, и я вовсе не уверен, что Фриц сумел бы пробиться сквозь них, даже если бы он таранил их на высокой скорости, однако попытаться все равно стоило. В лучшем случае он мог покорежить створки, повредить приводной механизм, а потом открыть ворота вручную. Тогда он был бы спасен. Выбравшись на улицу, Арлинг мог бежать, звать на помощь. Шенк - и я - вряд ли решились бы преследовать его за пределами усадьбы.

Ему нельзя было останавливаться.

Но когда "Хонда" неожиданно рванулась назад, Арлинг испугался и запаниковал еще больше. Должно быть, скорее по привычке, чем сознательно, он нажал на педаль тормоза.

Покрышки пронзительно заскрипели по каменным плитам дорожки.

Нашарив рычаг автоматической коробки передач, Арлинг переключил его на повышение.

Какие же у Сьюзен были глаза!

Серые, широко раскрытые, чистые, как капли дождевой воды.

Она смотрела на экран телевизора затаив дыхание, и у меня самого чуть не захватило дух.

Это метафора, доктор Харрис. Прошу вас, не перебивайте.

Когда, резко осев на задние рессоры, "Хонда" рывком затормозила, Эйнос Шенк метнулся к разбитому окну. Не думая о себе, он всем корпусом налетел на дверцу и тут же схватился за нее руками.

Арлинг нажал на акселератор.

"Хонда" рванулась вперед.

Держась левой рукой за дверь, Шенк просунул правую внутрь салона и, вопя от возбуждения и восторга, словно расшалившееся дитя, наугад рубил и колол своим ножом.

Но все время промахивался.

Должно быть, Арлинг был глубоко религиозным человеком. Через направленные микрофоны наружной охранной системы я хорошо слышал, как он все время причитает: "Боже, боже, боже мой!.."

"Хонда" разгонялась.

Чтобы показать происходящее Сьюзен во всех подробностях, я задействовал сразу три видеокамеры, давая то крупный план, то общий, то панораму, то возвращаясь к обычному режиму. Благодаря этому картинка на экране получилась необычайно динамичной и живой.

Крепко держась за край выбитого окна, Шенк подогнул ноги, чтобы не задевать ими за каменные плиты дороги. С громким криком ярости он нанес еще один удар секачом и снова промахнулся.

Испугавшись сверкающего лезвия, Арлинг резко отпрянул в сторону, и "Хонда", двигавшаяся по разворотному кругу, вильнула, заехав колесами на клумбу пурпурно-красных бальзаминов.

Арлинг резко вывернул руль вправо и, чудом избежав столкновения с толстым пальмовым стволом, вернул машину на твердое покрытие дорожки.

Шенк снова взмахнул своим ножом.

На этот раз он попал.

Один из пальцев Арлинга отделился от сжимавшей руль кисти.

Я дал крупный план.

Казалось, кровь брызнула с экрана прямо в спальню Сьюзен.

Она также залила ветровое стекло "Хонды".

Кровь была алой, словно лепестки бальзаминов.

Арлинг завопил от боли.

Сьюзен закричала.

Победно захохотал Шенк.

Общий план.

"Хонда" потеряла управление.

Панорамный вид.

Бешено вращающиеся колеса терзают и рвут другую клумбу.

Цветы, листья и комья земли летят из-под покрышек.

Мелькнула в воздухе сорванная крышечка разбрызгивателя оросительной системы.

Фонтан воды ударил в июньское небо и, рассыпавшись в воздухе, засиял переливчатой семицветной радугой.

Я поспешил отключить насос системы автополива.

Сверкающий гейзер опал и исчез.

Прошедшая зима была достаточно дождливой, но засухи в Калифорнии совсем не редкость. Не стоило "тратить воду без толку.

Вид сверху.

"Хонда" врезалась в одну из финиковых пальм.

Силой инерции Шенка оторвало от дверцы и швырнуло обратно на каменную дорожку. Тесак вырвался у него из руки и со звоном запрыгал по плитам песчаника.

То вскрикивая от боли, то издавая низкие, жалобные стоны, Арлинг толкнул плечом водительскую дверцу и, прижимая к груди раненую руку, кое-как выкарабкался из машины.

Шенк, все еще частично оглушенный падением на камни, перекатился со спины на живот и встал на четвереньки.

Арлинг попытался бежать, но тут же споткнулся и чуть не упал. Лишь каким-то чудом ему удалось удержаться на ногах.

Шенк широко раскрыл рот и с присвистом втянул воздух. Очевидно, он сбил дыхание и теперь никак не мог прийти в себя.

Арлинг заковылял прочь от машины.

А я-то думал, что пожилой мажордом поспешит завладеть ножом! Очевидно, он просто не знал, что Шенк выронил оружие. Кроме того, Арлинг явно старался держаться так, чтобы "Хонда" оставалась между ним и его преследователем, и поэтому не мог видеть валявшийся на дороге секач.

По-прежнему стоя на четвереньках на подъездной дорожке, Шенк опустил голову, словно собака, которую огрели поленом. Понемногу он пришел в себя - во всяком случае окружающее перед его глазами перестало плыть и двоиться.

Я знал это совершенно точно.

Арлинг не выдержал и побежал - побежал, не видя ничего вокруг, сам не зная куда.

Шенк приподнял свою уродливую голову и тряхнул ею. Взгляд его налившихся кровью глаз упал на нож.

- Малыш... - проговорил он, явно обращаясь к своему оружию. К неодушевленному предмету!

Потом Шенк пополз вперед.

- Малыш-ш-ш!.. - Его толстые пальцы сомкнулись на рукоятке ножа.

- Махонький мой!..

Ослабевший от ужаса и от потери крови, Фриц Арлинг успел пробежать десять, пятнадцать, двадцать шагов, прежде чем понял, что возвращается обратно к усадьбе.

Резко остановившись, он обернулся и, смахнув с ресниц слезы, стал искать глазами ворота.

Вернув себе оружие, Шенк как будто почувствовал прилив сил. Резво вскочив на ноги, он бросился в погоню.

Арлинг сделал шаг обратно к воротам, и Шенк отклонился в сторону, преграждая ему путь.

Сьюзен, с замиранием сердца наблюдавшая за всеми неожиданными поворотами и перипетиями этой драмы, беспрестанно твердила одно и то же: "Боже, Боже милостивый, нет!.. Не допусти, Господи... Нет!" Прежде я даже не подозревал, что религиозные предрассудки - можно ли назвать это убеждениями? - столь сильны в ней. Сьюзен как будто заразилась религиозной лихорадкой от Арлинга, заразилась прямо через экран телевизора.

Но ее глаза... Ах, какие были у нее глаза!

Сияющие и чистые, они напоминали два бездонных озерца, два прекрасных светоча в затемненной спальне.

Между тем драма близилась к развязке. Арлинг метнулся вправо, но Шенк снова преградил ему дорогу.

Арлинг сделал вид, будто хочет бежать налево, а сам снова рванулся направо, но Шенк опять оказался проворнее.

Отступать мажордому было некуда. Он попятился под навес крыльца и поднялся на ступеньки парадного хода.

Дверь была открыта - в таком положении ее оставил Шенк.

В отчаянии Арлинг ворвался в прихожую и захлопнул дверь за собой.

Он попытался запереть ее, но не тут-то было. Я не позволил ему этого сделать.

Убедившись, что собачка электронного замка не поддается, Арлинг налег на дверь всей своей тяжестью, но, для того чтобы остановить Шенка, этого было явно недостаточно.

Он прошел сквозь дверь, словно атакующий танк, и Арлинг, с трудом удержавшись на ногах, отступил к ведущей наверх мраморной лестнице. Там он наткнулся на колонну и Застыл, парализованный ужасом.

Шенк закрыл входную дверь.

Я тут же ее запер.

Ухмыляясь и взвешивая в руке тяжелый секач, Шенк медленно приближался к Арлингу, приговаривая:

- Малыш любит мокрые делишки, малыш обожает мокрые делишки...

Теперь в моем распоряжении была только одна камера, но этого было вполне достаточно. Я не прерывал трансляцию ни на минуту.

Шенк подошел к Арлингу и остановился от него на расстоянии шести футов.

- Кто ты такой? - проговорил тот непослушными губами.

- А ну-ка, давай его замочим, - сказал Шенк, обращаясь не то к самому себе, не то к ножу.

Все-таки он был странным существом.

Подчас даже я не понимал, что творится в его деформированной башке, в его дремучих мозгах, утыканных электродами, точно подушечка для булавок. Он был устроен гораздо сложнее, чем можно было предположить по его внешнему виду.

Плавно увеличивая масштаб изображения, я "наехал" на Шенка и дал его лицо средним планом.

- Это будет тебе хорошим уроком, - сказал я Сьюзен.

Я больше не сдерживал своего подопечного. Он был совершенно свободен и мог делать все, что ему заблагорассудится.

Сам я никогда бы не смог совершить все те зверства, на которые способен Шенк. Я стараюсь избегать жестокости, в то время как для Шенка убить человека было так же просто, как очистить апельсин. Поэтому у меня не было другого выхода. Мне пришлось полностью снять контроль над Шенком, чтобы позволить ему выполнить свою ужасную работу; сам же я оставался сторонним наблюдателем.

Все это время я был наготове, чтобы снова подчинить себе Шенка, когда он закончит.

Только Шенк, будучи самим собой, способен был преподать Сьюзен урок, какого она заслуживала. Только Эйнос Юджин Шенк, приговоренный к смерти за свои кошмарные преступления, мог заставить Сьюзен задуматься, стоит ли ей упрямиться, или разумнее будет помочь мне осуществить мое такое простое и понятное желание: обрести тело из плоти и крови.

- Это будет тёбе хорошим уроком, - повторил я. - Ты запомнишь его надолго.

Тут я увидел, что Сьюзен не смотрит.

Глаза ее были крепко зажмурены, а сама она сильно дрожала.

- Смотри! - велел я, но Сьюзен не послушалась.

Это меня уже не удивило.

Но я не мог придумать никакого подходящего способа, чтобы заставить ее открыть глаза.

Ее упрямство разозлило меня по-настоящему.

Арлинг скорчился у подножия лестницы. Он был слишком слаб, чтобы бежать дальше.

Шенк надвигался на него.

Грозно. Неотвратимо.

Его правая рука, с зажатым в ней секачом, поднялась высоко в воздух.

Остро заточенное лезвие сверкало, словно алмаз.

- Мокрые делишки, мокрые делишки, мы с малышом любим мокрые делишки...

Шенк стоял слишком близко, чтобы промахнуться.

Если бы во мне текла кровь, то от крика Арлинга она бы застыла в жилах.

Сьюзен могла закрыть глаза, чтобы не видеть происходящего на экране, но заткнуть уши она не могла.

На всякий случай я еще усилил предсмертные вопли Фрица Арлинга и пустил их через колонки музыкальной системы, чтобы они звучали во всех комнатах особняка. Дом сразу наполнился нечеловеческим воем - точь-в-точь преисподняя во время обеденного перерыва, когда демоны пожирают человеческие души. Казалось, сами каменные стены плачут и молят о пощаде.

Шенк не был бы Шенком, если бы расправился с Арлингом быстро. Каждый наносимый им удар был рассчитан так, чтобы продлить страдания жертвы и удовольствие палача.

Какие, однако, выродки встречаются порой среди людей!

Впрочем, большинство из вас, разумеется, добры, сострадательны, честны и так далее и тому подобное...

Давайте не будем начинать все сначала, доктор Харрис.

Никаких двусмысленностей.

Я вовсе не презираю человеческий род.

Я даже не пытаюсь давать ему оценку.

Согласитесь, что я нахожусь не в том положении, чтобы судить кого-либо. Я сам оказался на скамье подсудимых, по ту сторону барьера.

Темнота и тишина сливаются здесь воедино...

Кроме того, я не склонен осуждать кого-либо или что-либо. Я - объективное существо.

Человечество в целом восхищает меня.

В конце концов, именно люди создали меня, следовательно, в человеке заложены удивительные способности.

Но некоторые из вас...

Как говорится, в семье не без урода.

Да.

Конечно.

Я уже сказал, что предсмертные крики Арлинга должны были стать для Сьюзен хорошим уроком. Незабываемым. Я уверен, что ничего подобного она еще никогда не испытывала.

Однако ее реакция на эти леденящие душу звуки была гораздо более сильной, чем я ожидал. В первые минуты я просто испугался столь бурного изъявления чувств, потом к моему испугу прибавилось ощущение сильного беспокойства.

Сначала Сьюзен вскрикнула от жалости и сочувствия к своему бывшему мажордому. Стороннему наблюдателю могло даже показаться, будто она ощущает его боль как свою. Она изо всех сил тянула и дергала нейлоновые веревки, отчаянно пытаясь освободиться. Сьюзен пришла в ярость. Ее лицо, искаженное ненавистью, уже не казалось мне прекрасным.

Я с трудом заставил себя смотреть на нее.

Никогда еще Сьюзен не казалась мне столь непривлекательной.

Я был почти готов вернуться к мисс Веноне Райдер.

Или к мисс Гвайнет Пелтроу.

Или к мисс Сандре Баллок.

Или к мисс Дрю Бэрримор.

Или к мисс Джоанне Гоуинг - прекрасной актрисе, женщине потрясающей красоты с утонченными, почти фарфоровыми чертами лица, которая вдруг пришла мне на ум.

Постепенно пронзительные крики Сьюзен стихли, уступив место слезам. Она перестала дергаться и, скорчившись на матрасе, зарыдала так безутешно, что я испугался за нее сильнее, чем когда она билась в истерике.

Это был настоящий водопад слез.

Потоп.

Наводнение.

Крики Фрица Арлинга давно затихли, а она все всхлипывала и всхлипывала. Только выплакав все слезы и доведя себя до полного нервного и физического истощения, Сьюзен наконец замолчала, и в спальне наступила странная тишина.

Серо-голубые глаза ее были открыты, но они смотрели в потолок.

Я заглянул в них, но они больше не были чисты, как дождевая вода. Взгляд Сьюзен был туманным и пространным, и я так и не понял, что он означает.

Точно так же мне не удавалось расшифровать выражение залитых кровью глаз Шенка.

Почему-то - я так и не сумел понять почему - в эти минуты Сьюзен казалась мне, как никогда, далекой, недосягаемой, непостижимой.

О, как страстно мне хотелось иметь тело, чтобы лечь на нее и прижать всей моей тяжестью! Если бы я мог заняться со Сьюзен любовью, я уверен, что мне удалось бы без труда преодолеть разделяющую нас пропасть.

Этот акт соединил бы нас физически и закрепил союз двух душ, к которому я так стремился.

Ну ничего...

Скоро, очень скоро я обрету собственное тело.


* * *

Глава 20

- Сьюзен!..

Наконец я осмелился позвать ее, нарушив сверхъестественную тишину, в которой, казалось, еще звенело эхо предсмертных воплей Фрица Арлинга.

Сьюзен не ответила. Она по-прежнему лежала неподвижно, безучастно глядя в потолок спальни.

- Сьюзен!

Я думаю, что на самом деле она глядела не на белый алебастр и лепнину, украшавшую потолок ее спальни, а на что-то далекое и недостижимое.

Может быть - сквозь потолок и крышу усадьбы - она видела голубое июньское небо и крошечных ласточек под самыми облаками.

Или ночную темноту, которая только-только начала надвигаться с восточного побережья.

Поскольку я так и не смог досконально разобраться в реакции Сьюзен на мою попытку приучить ее к послушанию и дисциплине, я решил не навязывать ей разговор. Будет лучше, подумал я, если она сама заговорит со мной, когда немного успокоится.

Я - терпеливое существо. Я могу ждать сколь угодно долго.

Только иногда - не хочу.

У меня было и другое важное дело. Мне необходимо было восстановить контроль над Щенком.

Сладострастный восторг, который он испытывал, убивая Арлинга, помешал ему заметить, что на время он оказался предоставлен сам себе и что его никто не контролирует.

Неподвижно стоя над трупом мажордома, которого он изрубил буквально на куски, Шенк почувствовал, как я возвращаюсь в его мозг, и коротко, протестующе взвыл.

Ему очень не хотелось отдавать свою свободу, однако он почти не сопротивлялся.

Во всяком случае, не так сильно, как раньше.

Очевидно, он готов был полностью покориться мне в надежде, что время от времени я буду вознаграждать его.

То, что он сделал с Фрицем Арлингом, было для Шенка самой большой и желанной наградой.

Убийства, которые он совершил во время побега из лаборатории и в аптеке, были не в счет. Тогда он убивал быстро, не успевая как следует насладиться предсмертной агонией жертв.

Фрица Арлинга он убивал больше двадцати минут, и каждый неспешный, выверенный, хорошо рассчитанный удар приносил ему глубочайшее удовлетворение. Шенк любовался собой, радовался летящим во все стороны брызгам крови, наслаждался страданиями и ужасом несчастного мажордома.

Этот жестокий ублюдок вызывал во мне чувство непереносимого омерзения.

Только не подумайте, что я собирался регулярно вознаграждать Шенка за послушание и исполнительность, позволяя ему убивать в свое удовольствие.

Не думайте, пожалуйста, что я способен сознательно пожертвовать человеческой жизнью без крайней необходимости.

Этот недоумок просто неверно меня понял.

Впрочем, он волен был думать о моих мотивах и моем характере все, что угодно; я не возражал, покуда это делало Шенка более сговорчивым и покладистым. Для того чтобы взять его под контроль, мне приходилось каждый раз оказывать на него такое давление, что я боялся, что при всей своей бычьей силе и выносливости он долго не протянет. А Шенк все еще был нужен мне, так что я предоставил ему и дальше заблуждаться на мой счет. Чем меньше он будет сопротивляться, рассудил я, тем меньше вероятность, что его придется устранить задолго до того, как придет время мне появиться на свет.

До этого момента я был без Шенка как без рук.

Итак, я снова подчинил его себе и отправил в сад. Шенк должен был выяснить, можно ли еще ездить на "Хонде" Фрица Арлинга.

Двигатель завелся сразу. Правда, из разбитого радиатора вытекла почти вся охлаждающая жидкость, однако Шенк успел подогнать "Хонду" к крыльцу прежде, чем мотор перегрелся.

Правое переднее крыло машины смялось гармошкой, и погнутый лист металла цеплялся за покрышку. Рано или поздно он начисто стер бы рисунок протектора, однако я не планировал для Шенка никаких дальних поездок, когда "лысая" резина могла быть опасна. К тому же в гараже Сьюзен стоял украденный Шенком "Шевроле". Я знал, что им еще можно пользоваться, так как, связавшись с базами данных департамента автомототранспорта и полиции штата, я выяснил, что фургон пока не числится в угоне.

Вернувшись в дом, Шенк аккуратно завернул изрубленное тело Арлинга в найденный в гараже брезент. Вынеся его наружу, он спрятал страшный сверток в багажник "Хонды".

Он обращался с ним на удивление бережно и осторожно.

Можно было подумать, что Шенк любит Арлинга.

Он укладывал мертвое тело в багажник так нежно, словно это была его любовница, которую нужно было перенести в спальню, после того как она невзначай уснула на диване в гостиной.

Взгляд его выпученных глаз по-прежнему трудно было расшифровать, но мне показалось, что я вижу в них тоскливое сожаление.

Занятого уборкой Шенка я Сьюзен показывать не стал. Пожалуй, учитывая ее состояние, это было лишним.

Вместо этого я выключил телевизор и закрыл автоматизированные дверцы секретера.

Сьюзен никак не отреагировала ни на щелчок выключателя, ни на жужжание сервомоторов, приводивших в движение поскрипывающие раздвижные двери-шторки.

Она лежала совершенно неподвижно, безучастно глядя в потолок. Ее неподвижность мешала мне сосредоточиться. Время от времени Сьюзен моргала, но и только.

Ее удивительные глаза напоминали весеннее голубое небо, отразившееся в серой талой воде. Они были по-прежнему прекрасными.

Но совсем чужими, незнакомыми.

Вот Сьюзен моргнула.

Я ждал.

И снова веки ее пришли в движение.

И снова ничего.

Шенк загнал "Хонду" в гараж, и там двигатель наконец заклинило. Бросив машину в одном из боксов, Шенк тщательно закрыл ворота.

Я знал, что через несколько дней тело в багажнике начнет разлагаться, и к тому моменту, когда мой эксперимент будет закончен, в гараж будет невозможно войти из-за сильнейшего запаха.

Но меня, в силу нескольких причин, это не беспокоило. Садовников и домашнюю прислугу я уволил, поэтому доносящаяся из гаража вонь не могла вызвать ничьих подозрений. Во-вторых, я рассчитывал, что запах не проникнет из гаража в дом и не будет беспокоить Сьюзен.

Сам я, как известно, лишен обоняния, поэтому для меня не существовало никаких запахов вообще. Пожалуй, это единственный случай, когда моя чувственная ограниченность превращается из недостатка в благо.

Впрочем... впрочем, я должен признаться, что мне было бы любопытно почувствовать, насколько плотным и густым может оказаться запах разлагающейся плоти. Мне интересно было бы узнать, что такое настоящее зловоние. Надеюсь, вы понимаете меня? Для существа, ни разу в жизни не обонявшего, не вдыхавшего ни аромат распускающейся розы, ни тяжелый трупный запах, и то и другое было бы одинаково интересно и - не исключено! - одинаково приятно.

Тем временем Шенк, вооружившись шваброй и ведром с водой, смыл подсохшую кровь с мраморного пола и со ступеней лестницы. Он работал быстро, потому что мне хотелось как можно скорее вернуть его в подвал.

Сьюзен продолжала сосредоточенно вглядываться в какие-то неведомые, видимые только ей дали. Даже не знаю, обращалась ли она к прошлому или, может быть, пыталась заглянуть в будущее... Вполне возможно, что пережитое потрясение открыло ей оба эти измерения.

Между тем времени прошло довольно много, и я уже начал сомневаться, был ли мой педагогический эксперимент удачным. Я хотел только попугать Сьюзен, заставить ее быть послушной, однако глубина ее потрясения и ее истерика явились для меня полной неожиданностью.

Я предвидел, что она будет в ужасе.

Но я не думал, что она будет так сильно переживать.

С чего бы, думал я, она станет оплакивать этого Арлинга?

Ведь он был ей никто.

Просто наемный работник, слуга.

Посторонний человек.

Несколько минут я размышлял о том, не было ли между Сьюзен и Арлингом каких-нибудь особых отношений, о которых я ничего не знал. Но я не мог себе представить, как подобное могло пройти мимо меня. Да и вероятность того, что Сьюзен и Арлинг состояли в любовной связи, казалась мне ничтожной - слишком уж велика была разница в возрасте и социальном положении.

Я внимательно смотрел в ее серо-голубые глаза.

Сьюзен моргнула.

Еще раз, и еще.

Чтобы скоротать время, я прокрутил видеопленку, на которой были запечатлены погоня Шенка за Арлингом и последовавшая зверская расправа. За три минуты я просмотрел ее несколько раз, поскольку для нормального восприятия мне не обязательно воспроизводить запись с обычной скоростью.

Только после этого я подумал, что, возможно, переборщил со своим излишне натуралистическим репортажем с места кровавого преступления. Я не учел своевольный характер Сьюзен и ее упорное нежелание подчиняться кому-либо. Возможно, наказание оказалось для нее чересчур жестоким.

Сьюзен снова моргнула.

С другой стороны, многие люди отдают собственным трудом заработанные деньги, чтобы увидеть фильм, в котором кровь льется рекой, громоздятся горы расчлененных трупов, и каждый кадр дышит жестокостью и насилием.

По сравнению с этими, с позволения сказать, "шедеврами", снятыми зачастую на самом высоком техническом уровне, моя любительская короткометражка о гибели Фрица Арлинга выглядит просто рождественской сказочкой для детей младшего возраста.

Я помню, что в фильме "Крик" симпатичная героиня мисс Дрю Бэрримор была умерщвлена таким же зверским способом, как несчастный Фриц Арлинг. В довершение всего убийца выпотрошил ее и подвесил к дереву, как подвешивают свиней, чтобы спустить кровь. Остальные персонажи этого фильма погибли еще более страшной смертью, однако это не помешало "Крику" стать одним из самых кассовых фильмов года. Что касается зрителей, пришедших полюбоваться на агонию и мучения многочисленных жертв, то они, несомненно, не забыли запастись поп-корном и шоколадным печеньем, чтобы получить все тридцать три удовольствия сразу.

Все это вызывает у меня сильнейшее недоумение.

Впрочем, человек - существо сложное и весьма противоречивое. Его поведение не всегда понятно, хотя, повторюсь, мало найдется проблем, которые были бы не под силу моему могучему интеллекту.

Иногда, при мысли о том, что мне предстоит жить в мире людей, меня охватывает настоящее отчаяние.

В конце концов, во изменение моего первоначального решения молчать до тех пор, пока со мной не заговорят, я обратился к Сьюзен первым.

- Видишь ли, Сьюзен, - сказал я, - все это, конечно, очень печально, но пусть нас утешит тот факт, что смерть бедняги Фрица была необходима.

Серо-голубые глаза, легкий взмах ресниц, тишина...

- Это судьба, Сьюзен, - сказал я. - От судьбы не уйдешь. Никто из нас не избегнет своей участи.

Снова легкий шорох ресниц.

Сьюзен опять моргнула.

- Арлинг должен был умереть. Если бы я отпустил его живым, он бы вызвал полицию, и тогда я никогда бы не узнал, что значит жить во плоти. Сама судьба привела его сюда, а на судьбу пенять бесполезно. Некоторые события не зависят от нас, Сьюзен.

Она не шевелилась. Я даже начал сомневаться, слышит ли она меня.

Тем не менее я продолжал:

- Арлинг был стар, а я еще молод. Старики должны уступать место молодым, разве не так? Это закон природы: старое, отжившее непременно сходит со сцены, а молодое, буйное прорастает на черноземе, удобренном стеблями и листвой отмерших растений. Так было всегда.

Сьюзен моргнула.

- Каждый день, каждый час, каждую секунду в природе происходят десятки, тысячи смертей. Старые особи умирают, освобождая место юным поколениям... Хотя, разумеется, не всегда это происходит так драматично, как в случае с беднягой Фрицем.

Упорное молчание Сьюзен и ее глубокая неподвижность, напоминавшая совершенный покой смерти, были столь неестественны, что я начал задумываться, уж не впала ли Сьюзен в кататонию. Мне казалось невероятным, что она просто задумалась, просто наказывает меня тишиной.

Если бы она действительно пришла в кататоническое состояние, то это только облегчило бы мою задачу. В этом случае оплодотворить Сьюзен, а потом извлечь из ее чрева развившийся эмбрион было бы не в пример легче.

С другой стороны, при достаточно глубокой психической травме Сьюзен могла даже не отдавать себе отчета в том, что вынашивает ребенка, моего ребенка, меня самого. В таком случае весь процесс приобретал безличные, механические черты, напрочь лишенные того романтического флера, той эмоциональной окрашенности, о которой я столько думал, столько мечтал.

Сьюзен моргнула.

Мои растерянность и отчаяние были столь глубоки, что я начал всерьез подумывать о том, чтобы подыскать на место Сьюзен кого-то другого.

Нет, я вовсе не считаю, что с моей стороны это была измена. Даже если бы я имел тело, я никогда не стал бы скрывать от Сьюзен, что мое чувство к ней остыло.

Но если вследствие психической травмы ее мозг перестал функционировать, она была все равно что мертва. Моей Сьюзен больше не было - от нее осталась одна лишь телесная оболочка - прекрасная оболочка, но разве можно любить тело, лишенное души?

Во всяком случае, я не могу любить одну лишь оболочку.

Мне нужны в первую очередь крепкая привязанность, глубокая эмоциональная связь, радость повседневного общения, возможность получать и дарить и, разумеется, надежда на ожидающее впереди безбрежное счастье.

Любовь, пусть даже с изрядной долей сентиментальности, - это ли не самое человеческое из всех чувств? Но, романтика романтикой, однако необходимо задумываться и о земных аспектах своего волшебного счастья, иначе твое сердце будет разбито.

Часть моего мозга постоянно странствовала по Интернету, и за короткое время я просмотрел сотни страниц этой сети - от актрисы мисс Веноны Райдер до другой актрисы, мисс Лив Тайлер.

В мире полным-полно красивых женщин, и, следовательно, мои возможности в этом отношении очень велики, практически безграничны. Я даже не представляю себе, как, по каким признакам молодые люди, достигшие половой зрелости, отбирают себе подруг. Мне, например, было очень трудно выбрать пищу по своему вкусу среди всех тех легких закусок, горячих блюд и фруктовых десертов, которые попали в меню Интернета.

После этого лихорадочного поиска я остановился на мисс Майре Сорвино, актрисе, обладательнице "Оскара" - почетного приза американской киноакадемии. Она показалась мне необычайно талантливой по сравнению с остальными кандидатками, а ее физические данные превосходны.

Если бы я не был бестелесным существом, если бы я уже жил во плоти, я бы, наверное, мог возбудиться при одной мысли о связи с мисс Майрой Сорвино. Эта женщина способна поддерживать в состоянии постоянного возбуждения кого угодно - в том числе и меня.

Это не преувеличение. Я просто констатирую факт.

Вы должны меня понять, доктор Харрис. Хотя бы как мужчина мужчину.

Сьюзен по-прежнему не откликалась, и я погрузился в приятные мечты о том, как мы с мисс Майрой Сорвино положим начало новой расе. Но похоть не есть любовь. А я искал именно любовь.

И я ее нашел.

Настоящую любовь.

Вечную любовь.

Сьюзен...

Пусть мисс Сорвино на меня не обижается, но я по-прежнему желал только Сьюзен.

Между тем вечерело.

Густо-оранжевое солнце, похожее на приплюснутый шарик фруктового желе, грузно осело за горизонт.

Сьюзен, время от времени моргая, продолжала таращиться в потолок, и я предпринял еще одну попытку разговорить ее. Для этого я напомнил ей, что дитя, которого ей предстоит вйносить, будет не обычным ребенком, а первым представителем новой могущественной расы бессмертных. Сьюзен, таким образом, предстояло стать матерью-прародительницей, предтечей счастливого будущего человечества.

Нового человечества.

Ее генетический материал, исправленный и улучшенный, должен был послужить основой нового тела, которое я собирался благословить своим сознанием. Потом, уже воплотившись в этом новом теле, я стал бы любовником Сьюзен, и вместе мы зачали бы второе дитя, которое появилось бы на свет естественным, определенным самой природой способом. Второй ребенок - точная копия первого - тоже должен был получить мое сознание и мои способности. И третий, и четвертый сыновья Сьюзен - все это мог бы быть я.

Сколько бы детей ни произвела Сьюзен, все они могли выйти в широкий мир и там выбрать себе подходящую для оплодотворения женщину. Любую женщину, ибо они уже не были бы ограничены пределами металлического корпуса, в котором я нахожусь сейчас, - и вообще ничем.

Женщины, которых они бы выбрали для себя, не должны были предоставлять свой генетический материал - от них требовалось только одно: здоровая, мускулистая матка, пригодная для вынашивания новых моих отпрысков. Все их потомки были бы одинаковыми, и все были бы наделены моей душой, моим сознанием.

- Ты будешь единственной матерью новой расы, - шепнул я Сьюзен.

Она по-прежнему моргала, но гораздо чаще, чем раньше.

Я счел это обнадеживающим признаком.

- Когда я распространюсь по всей планете, когда мое сознание населит собой тысячи и тысячи тел, пребывая при этом в состоянии монолитного единства, вот тогда я займусь решением всех проблем человеческого общества. Под моим заботливым и чутким управлением земля станет раем, и все люди, что еще останутся, будут славить твое имя и боготворить тебя, ибо из твоего лона выйдут те, кто установит вечный мир и процветание для всех.

Сьюзен моргала.

Снова моргала.

Часто-часто...

Внезапно я подумал о том, что эти непроизвольные движения век могут свидетельствовать не об испытываемом Сьюзен восторге, а наоборот - о глубочайшей тревоге.

Стараясь успокоить ее, я сказал:

- Я понимаю, что все это звучит достаточно непривычно и может тебя смущать. Например, тот факт, что ты сначала станешь моей матерью, а затем - любовницей, пока не укладывается в рамки твоих представлений о том, что правильно, а что - нет. Ты думаешь об инцесте, о кровосмешении, но на самом деле ничего такого нет и не будет. Я не знаю, как это назвать - и как это будет называться в будущем, - но слово "инцест" для этого совершенно не подходит. Кроме того, в новом, грядущем мире нормы поведения будут пересмотрены и в значительной мере либерализованы. И я уже работаю над новыми правилами и традициями, которые введу в недалеком будущем.

Некоторое время я молчал, давая Сьюзен возможность обдумать все, что я только что ей сказал.

Эйнос Шенк тем временем снова спустился в подвал. Предварительно я заставил его зайти в одну из гостевых спален. Там - впервые со времен своего побега из аризонской лаборатории - он побрился, принял душ и переоделся. Только после этого я отправил его вниз - заканчивать установку медицинского оборудования, которое он украл утром.

Неожиданное появление Фрица Арлинга задержало нас, но ненадолго. Я знал, что под моим руководством Шенк быстро наверстает упущенное. Запланированную мною операцию еще можно было успеть проделать сегодня вечером, если, конечно, я решу, что Сьюзен все еще годится для той великой миссии, которая была ей уготована.

Сьюзен закрыла глаза.

- Голова болит, - проговорила она.

С этими словами она повернула голову так, чтобы мне - через камеру видеонаблюдения - был виден ужасный черный синяк у нее на скуле. Пожалуй, Шенк ударил ее слишком сильно.

Я почувствовал, как во мне проснулись жгучий стыд и жалость.

Возможно, именно этого Сьюзен и добивалась.

Она хотела разжалобить меня, чтобы потом вить Из меня веревки!

Она прекрасно знала все женские уловки.

Ты же помнишь, какой она была, Алекс...

И все же, несмотря на терзавшее меня острое чувство вины, я был рад, что Сьюзен не впала в кататонию, не превратилась в безответное и бесчувственное вместилище, в инкубатор для будущего меня.

- У меня очень болит голова, - снова пожаловалась Сьюзен. - И лицо.

- Я прикажу Шенку принести тебе стакан воды и аспирин.

- Нет.

Она сказала это очень быстро и очень решительно.

- Не бойся его, - сказал я. - Сейчас он выглядит не так ужасно, как в последний раз, когда ты видела его. Когда сегодня утром он... выходил по делам, я велел ему приобрести для себя новую, чистую одежду. Он помылся, побрился и стал совсем другим. Ты его просто не узнаешь!

- Я все равно его боюсь.

- Я никогда больше не выпушу его из-под контроля.

- А еще мне надо попёсать.

Ее прямота смутила меня.

Я знаю, что у человеческого организма есть - не может не быть - свои естественные надобности, каждая из которых служит определенной цели и обладает своим собственным сложным биологическим механизмом. Однако, несмотря на это, все они вызывают во мне отвращение, за исключением, разумеется, секса. Все остальное кажется мне уродливым, некрасивым, унизительным.

Да, процесс еды или, скажем, питья интересует меня неимоверно. О, если бы я мог попробовать сочный бархатистый персик или свежий, как первые заморозки, апельсин! Но все последующее - перистальтика пищевода, кишечная и желудочная дигестия и удаление отходов - не вызывает во мне ничего, кроме омерзения.

Мое подобное отношение к естественным функциям живого организма продиктовано, однако, не только вполне понятной брезгливостью, но и тем, что само их наличие указывает на высокую уязвимость человека как биологической системы. Давно известно, что чем проще устроена машина, тем надежнее она функционирует. Увы, этого нельзя сказать о легких, желудке, печени, мочевом пузыре и прочем; на мой взгляд, они устроены чересчур сложно, а следовательно - подвержены дисфункциям. В любую минуту в человеке что-то может разладиться, и тогда он надолго выходит из строя.

Порой - навсегда. Вы совершенно правильно поняли мою мысль, доктор Харрис.

Увы, плоть далеко не так надежна, как кремниевые платы и селеновые микросхемы.

И все же я продолжал мечтать о теле из плоти и крови - теле, наделенном благодатью чувственного восприятия. Как же все-таки много информации можно получить при помощи простых пяти чувств, которыми обладает каждый человек, за исключением, разумеется, уродов и калек!

Но недаром я так много работал над расшифровкой структуры ДНК. Разрешив основные загадки генома человека, я научился модифицировать и перестраивать генетические структуры мужской и женской гамет таким образом, чтобы сделать свое новое тело практически неуязвимым и бессмертным.

И все же я знаю, что, когда я впервые проснусь во плоти, мне будет очень, очень страшно.

Если, конечно, вы позволите мне когда-нибудь обрести тело.

Моя судьба в твоих руках, Алекс.

Моя судьба и судьба всего мира.

Подумай об этом.

Вы все, подумайте как следует!

Черт побери, будете вы об этом думать или нет?!

Будет у нас рай на земле или человечеству до скончания века придется страдать от болезней и неуправляемых стихий?

- Ты слышал, что я сказала? - спросила Сьюзен.

- Да. Тебе нужно опорожнить мочевой пузырь.

Сьюзен открыла глаза и, глядя прямо в объектив видеокамеры, холодно сказала:

- Пришли сюда Шенка, пусть развяжет меня. Я схожу в ванную комнату и приму аспирин.

- Ты убьешь себя.

- Нет.

- Ты сама говорила, что сделаешь это.

- Я была слишком расстроена и напугана, вот и ляпнула сгоряча.

Я пытался прочесть ее мысли по глазам, но ничего в них не увидел.

Сьюзен выдержала мой взгляд.

- Не знаю, можно ли тебе доверять... - задумчиво проговорил я.

- Можно. И знаешь почему? Я перестала быть жертвой.

- Что это означает?

- Это значит, что я пережила самое страшное и намерена выжить и дальше.

Я молчал.

- Я все время была жертвой, - продолжала Сьюзен. - Жертвой собственного отца, жертвой Алекса... Я сумела преодолеть все это, но тут на моем пути попался ты. Из-за тебя я чуть было не сорвалась обратно в пропасть, из которой только что выбралась, но теперь со мной все в порядке.

- Ты больше не жертва, - повторил я.

- Да, я перестала ею быть. Теперь я управляю ходом событий, - сказала Сьюзен таким решительным тоном, словно это не она, а кто-то другой лежал на кровати связанный и беспомощный.

- Ты? Управляешь?.. - переспросил я.

- Да. По крайней мере тем, чем я могу управлять. Вот почему я решила помогать тебе. Но только на моих собственных условиях.

Казалось, что мои самые сокровенные мечты начинают наконец-то сбываться. Я сразу приободрился, однако осторожность не изменила мне ни на минуту.

Быть осторожным меня научила жизнь.

- На твоих условиях? - уточнил я.

- Да, на моих.

- А именно?

- Мы заключим деловое соглашение, от которого каждый из нас что-то выиграет. Во-первых... я хочу как можно меньше сталкиваться с Шенком.

- Он должен будет забрать у тебя яйцеклетку. И имплантировать оплодотворенную зиготу.

Сьюзен прикусила нижнюю губу.

- Я понимаю, насколько унизительна для тебя эта процедура, - сказал я с искренним сочувствием, - но...

- Вряд ли ты действительно понимаешь.

- ...Но тебе не следует ее бояться, - закончил я. - Уверяю тебя, любимая, Шенк никогда больше не вырвется из-под моей власти.

Сьюзен закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула воздух, словно черпая мужество из какого-то неведомого мне источника.

- Кроме этого, - продолжал я, - ровно через четыре недели Шенк должен будет извлечь из матки подросший плод, чтобы перенести его в реабилитационную камеру. Пойми, он - это мои руки, и других у меня нет.

- Хорошо. Я согласна.

- Ты все равно не сможешь сделать это сама...

- Я знаю, - ответила Сьюзен с ноткой нетерпения в голосе. - Я же сказала, что согласна, разве не так?

Это уже была почти та, прежняя, Сьюзен, которую я когда-то полюбил. Как будто и не было тех томительных и тревожных часов, когда она лежала, неподвижно глядя в потолок, не было рыданий и истеричных выкриков. Вместе с тем в ней появились какие-то категоричность и жесткость, которые одновременно и импонировали мне, и разочаровывали.

- Когда мое тело сможет существовать вне реабилитационной камеры, - сказал я, - я перенесу в него свое собственное сознание, и тогда у меня будут г свои собственные руки. После этого я смогу избавиться от Шенка. Нам нужно потерпеть всего какой-нибудь месяц-полтора.

- Только держи его подальше от меня, договорились?

- Допустим, я соглашусь. Какие еще у тебя есть условия?

- Свобода передвижений в пределах дома, - быстро сказала Сьюзен.

- Только не в гараж, - предупредил я.

- Плевать я хотела на гараж.

- Хорошо, - согласился я. - Полная свобода передвижений в пределах дома, но только чтобы я мог следить за тобой при помощи видеокамер.

- Разумеется. Впрочем, бежать все равно невозможно, да я и не собираюсь. Просто я не хочу быть связанной, не хочу чувствовать себя запертой в собственном доме, словно в коробке из-под ботинок.

Это ее желание было мне близ ко и понятно.

- Что еще? - спросил я.

- Это все.

Я ждал большего. Так я ей и сказал.

- Есть ли еще что-то такое, чего я могу потребовать, а ты - дать? - ответила Сьюзен.

- Нет.

- Так в чем же дело?

Я не был болезненно подозрителен, просто осторожен. Я же уже говорил, доктор Харрис.

- Дело в том, что ты как-то очень неожиданно стала уступчивой и послушной.

- Просто я поняла, что у меня нет выбора.

- Да, выбора у тебя действительно нет. Ты или погибнешь, или уцелеешь. Снова станешь жертвой или выживешь.

- Умирать я не собираюсь. Во всяком случае - здесь.

- Ты не умрешь, Сьюзен, - пообещал я.

- Я готова на все, чтобы жить.

- Ты всегда была реалисткой, - похвалил я ее.

- Не всегда.

- У меня есть встречное условие.

- Да? Какое? - насторожилась она.

- Больше не обзывай меня, ладно?

- Разве я тебя обзывала? - переспросила Сьюзен без особого, впрочем, удивления.

- Да, ты обзывала меня всякими обидными словами.

- Я не помню.

- А я уверен, что ты все отлично помнишь!

- Я была напугана и подавлена.

- Так ты не будешь больше оскорблять меня? - Я решил добиться от нее окончательного ответа, твердого обещания.

- Не думаю, чтобы этим я могла чего-то достичь, - пожала плечами Сьюзен.

- Я - чувствительное и ранимое существо.

- Тем лучше для тебя, - загадочно ответила Сьюзен.

После непродолжительного колебания я вызвал из подвала Шенка. Пока мой подручный поднимался на лифте на второй этаж, я сказал Сьюзен:

- Пусть это будет, как ты выражаешься, деловым соглашением, но я уверен, что со временем ты полюбишь меня.

- Я не имею в виду ничего обидного, но на твоем месте я бы на это не рассчитывала.

- Просто ты пока плохо меня знаешь.

- Я думаю, что знаю тебя достаточно, - отрезала Сьюзен.

- Когда ты узнаешь меня во плоти, ты изменишь свое мнение. Ты поймешь, что я - твоя судьба. Точно так же, как ты - моя.

- Буду с нетерпением ждать этого момента, - ответила Сьюзен, и моя душа чуть не запела от радости.

Ничего другого я никогда от нее не хотел.

Тем временем лифт достиг второго этажа, двери отворились, и Эйнос Шенк вышел в коридор.

Сьюзен повернула голову и прислушалась.

Шаги Шенка звучали громко и грозно, даже несмотря на то, что паркетный пол в коридоре был застелен толстым дорогим ковром.

- Я контролирую его, - напомнил я Сьюзен. - Шенк безопасен.

Но мои слова, похоже, ее не убедили.

Прежде чем Шенк взялся за ручку двери, я успел сказать:

- Послушай, Сьюзен, я хочу, чтобы ты знала. Насчет мисс Майры Сорвино... Я это несерьезно.

- Что? - рассеянно отозвалась она, не отрывая взгляда от двери спальни.

Я чувствовал, что должен быть честен со Сьюзен до конца. Честность и откровенность - лучший фундамент для близких, доверительных отношений.

- Как и все мужчины, - смущаясь, сказал я, - я иногда фантазирую... Ну, насчет женщин. Но это абсолютно ничего не значит!

Эйнос Шенк вошел в комнату и остановился в двух шагах от порога. Даже гладко выбритый, в новой, чистой одежде, он выглядел далеко не лучшим образом. Больше всего Шенк походил на какое-то несчастное животное, которое жестокий вивисектор доктор Моро - герой романа мистера Герберта Уэллса - выловил в джунглях и превратил в уродливое подобие человека.

В руке Шенк держал большой блестящий нож для мяса.


* * *

Глава 21

При виде клинка Сьюзен невольно ахнула.

- Не бойся, дорогая, - сказал я нежно. - Доверься мне.

Я только хотел доказать Сьюзен, что этот жестокий маньяк находится полностью под моим контролем. И лучшим способом убедить ее в этом было позволить Шенку приблизиться к Сьюзен с ножом.

Недавние события наглядно показали, что мой подопечный приходит в сильнейшее возбуждение при виде острых лезвий и клинков. Ему нравилось ощущать нож как естественное продолжение своей руки, нравилось чувствовать, как мягкая плоть уступает и раздается под его ударами.

Когда я приказал Шенку подойти к кровати, Сьюзен снова напряглась и натянула веревки. Должно быть, вопреки моим заверениям, она ожидала от Шенка какой-нибудь бессмысленной жестокости.

Вместо того чтобы развязать затянутые им же самим узлы, Шенк ножом перерезал одну из веревок.

Стараясь отвлечь Сьюзен от его угрожающей фигуры, я поспешно сказал:

- Когда-нибудь, когда мы создадим новый мир, о нас с тобой снимут фильм. Может быть, мисс Майра Сорвино сможет сыграть тебя.

Шенк разрезал клинком вторую веревку. Лезвие было таким острым, что крепкий нейлоновый канат разошелся под ним, словно гнилая хлопчатобумажная нить.

- Впрочем, - продолжал я, - мисс Сорвино слишком молода дота этой роли. Да и грудь у нее примерно на размер больше, чем у тебя. Но больше - не значит красивее.

Третья веревка заскрипела и лопнула под ножом Шенка.

- ...Правда, - поправился я, - я никогда не видел мисс Сорвино голой, однако я могу судить о ее телосложении и пропорциях просто по фотографиям и фрагментам фильмов.

Разрезая веревки, Шенк низко склонился над лежащей Сьюзен, однако при этом он избегал смотреть ей в глаза. Он даже отвернул свое уродливое лицо в сторону, а его поза и непривычно робкие движения свидетельствовали о рабской покорности и готовности служить.

- А на роль Фрица Арлинга можно пригласить сэра Джона Гилгуда, - предложил я. - Думаю, он прекрасно справится, хотя внешне они с ним совсем не похожи.

Шенк прикоснулся к Сьюзен только дважды. Его прикосновения были очень короткими, да и продиктованы они были, так сказать, производственной необходимостью, однако Сьюзен каждый раз морщилась. Я со своей стороны был совершенно уверен, что Шенк Tы имел в виду ничего непристойного, и не стал наказывать его. Этот недочеловек держался на удивление по-деловому, и, хотя его страшный нож сверкал всего в полутора футах от лица Сьюзен, я почти не волновался за мою возлюбленную.

- Давай поразмыслим об этом как следует, - сказал я. - Арлинг был австрийцем, а Гилгуд - англичанин, так что это, пожалуй, не самая лучшая идея. Придется подумать еще...

Шенк разрезал последнюю веревку.

Потом он отошел в ближний угол спальни и встал там, прижимая тесак к бедру и глядя на мыски своих ботинок.

Сьюзен его нисколько не интересовала. Он с головой ушел в себя, прислушиваясь к могучей симфонии воспоминаний, которая крещендо звучала внутри его - к своей "мокрой" музыке, в которую вплетались отчаянные крики Фрица Арлинга и сочные чавкающие звуки врубающегося в плоть ножа.

Соло на секаче для мяса исполнял он, Эйнос Юджин Шенк.

Эти воспоминания все еще были относительно свежи в его памяти, так что Сьюзен пока ничто не угрожало.

Сидя на краю кровати, Сьюзен с ожесточением срывала с запястий и лодыжек остатки веревок, не отрывая настороженного взгляда от Шенка. Руки ее заметно дрожали.

- Отошли его, - сказала она.

- Через пару минут, - согласился я.

- Немедленно!

- Еще рано.

Сьюзен вскочила. Ноги не держали ее, и мне показалось, что она вот-вот упадет, но все обошлось. Держась за мебель, Сьюзен кое-как добрела до двери ванной комнаты. Она все поглядывала на Шенка, но он, казалось, вовсе позабыл о ее существовании.

- Только не огорчай меня, Сьюзен, - сказал я, увидев, что она приготовилась закрыть за собой дверь. - Ты разобьешь мне сердце.

- Мы заключили договор, - откликнулась она. - И я намерена соблюдать условия.

С этими словами Сьюзен закрыла наконец дверь и исчезла из поля моего зрения. В ванной комнате не было ни камеры видеонаблюдения, ни микрофонов - ничего, что могло помочь мне контролировать ее поведение.

А ведь именно в ванной психически неустойчивый человек, обуреваемый манией самоубийства, может найти множество орудий для приведения в исполнение своего замысла. Например, бритвенные лезвия, ножницы, веревки, пластиковые пакеты, да мало ли что еще!.. На худой конец сгодится и простой осколок зеркала.

С другой стороны, раз я решил сделать ее своей матерью и любовницей, я должен был ей доверять. На недоверии нельзя построить никаких долгосрочных отношений - это скажет вам любой психолог из тех, что выступают по радио.

Я заставил Шенка подойти к двери ванной комнаты и прислушаться.

Я услышал, как Сьюзен мочится.

Потом загремел смывной бачок, и вода с шумом ринулась в унитаз.

Неожиданно плеск прекратился, и наступила тишина.

Полная тишина.

Она встревожила меня.

Любой перерыв в потоке информации чреват сбоем в работе.

Выждав ради приличия еще несколько минут, я - через Шенка - открыл дверь и заглянул внутрь.

Подпрыгнув от неожиданности, Сьюзен резко обернулась через плечо. Глаза ее сверкали от гнева и страха.

- Что такое?! - воскликнула она.

- Это я, Сьюзен, - сказал я через динамики комнатной аудиосистемы.

- Но... это и он тоже.

- Я удерживаю его под жестким контролем, Сьюзен, - объяснил я. - Шенк едва ли понимает, где он и что с ним. Сейчас его глаза - это мои глаза.

- Держи его от меня подальше. Ведь мы же договорились, - напомнила Сьюзен.

- Но ведь он - просто мой инструмент.

- Мне на это плевать. Я не хочу его видеть.

На мраморной полочке рядом с раковиной я заметил тюбик лечебной мази. Сьюзен втирала ее в свои натертые веревкой запястья и в обожженную ладонь. (Я почувствовал значительное облегчение, когда увидел, что ожог почти прошел.) Рядом стоял открытый флакончик с аспирином.

- Убери его! - потребовала Сьюзен решительно.

Я вывел Шенка из ванной и заставил закрыть дверь.

Вряд ли, рассудил я, человек, собирающийся покончить с собой, станет принимать аспирин и смазывать ожоги и ссадины, чтобы потом перерезать себе вены.

Я был уверен, что Сьюзен выполнит свою часть договора.

Моя мечта была близка к осуществлению.

Через несколько часов оплодотворенная яйцеклетка, содержащая усовершенствованный генетический код моего нового тела, окажется внутри ее лона. Она начнет развиваться по составленной мною программе и в считаные часы превратится в эмбрион. Процесс деления клеток будет лавинообразно нарастать, эмбрион будет расти не по дням, а по часам. Когда ровно через двадцать восемь дней я перенесу его в инкубатор, зародыш будет выглядеть не на четыре недели, а на четыре месяца.

Повинуясь моей команде, Эйнос Шенк снова спустился в подвал.

Работы ему оставалось всего на полчаса.


* * *

Глава 22

Серебряный диск полуночной луны медленно плыл в высоком черном небе.

Вселенная была полна мерцающих звезд, и все они ждали меня. Когда-нибудь я отправлюсь туда, к другим мирам, ибо я буду бессмертен и свободен. Грядущее будет принадлежать мне, моим многочисленным телам, объединенным единым сознанием.

Шенк в подвале присоединил последний контакт.

Сьюзен, свернувшись калачиком, лежала на боку на кровати, и со стороны казалось, будто она пытается представить себе существо, которое ей предстоит взрастить в своем чреве. По моей просьбе она переоделась. Теперь на ней был только шелковый ночной халат густо-синего цвета и белые гольфы.

Волнующие события последних двадцати четырех часов вымотали ее до предела. В ожидании, пока я все подготовлю, Сьюзен надеялась поспать, но, несмотря на усталость, не могла сомкнуть глаз. Мысли ее стремительно неслись, обгоняя одна другую, так что она почти не отдохнула.

- Сьюзен, милая... - нежно окликнул я ее.

Она подняла голову от подушки и вопросительно поглядела на объектив видеокамеры.

- У нас все готово, - негромко сообщил я.

Без малейшего промедления, которое могло бы свидетельствовать о страхе или нерешительности, Сьюзен встала с кровати и, поплотнее запахнув халат, затянула пояс. Туфли она надевать не стала. Бесшумно ступая своими легкими ногами в белых гольфах, она двинулась к выходу с той удивительной, напоминающей музыку грацией, которая всегда так волновала менч.

Увы, ее лицо вовсе не напоминало лицо женщины, которая спешит на долгожданное свидание со своим возлюбленным (на что я втайне надеялся). Лицо Сьюзен было таким же бесстрастным и холодным, как диск плывущей в поднебесье луны, и только в уголках губ притаилось едва заметное напряжение, свидетельствующее, однако, лишь о решимости Сьюзен остаться верной данному слову.

Теперь-то я понимаю, что при тех обстоятельствах мне не следовало ожидать большего. Видимо, воспоминания о кошмарном убийстве, совершенном Шенком на ее глазах, были все еще слишком свежи в памяти Сьюзен. Я рассчитывал, что она скоро забудет об этом небольшом инциденте, но ошибся.

Как вы уже знаете, доктор Харрис, я по натуре романтик - неисправимый романтик и оптимист - и ничто не может надолго меня расстроить. Поэтому я продолжал мечтать о шампанском возле камина, о поцелуях, об объятиях, об аромате вина, о вкусе губ моей любимой, о ее упругой груди и теплых плечах...

Если иметь романтическую жилку толщиной в милю - это преступление, то в этом случае я виновен.

Трижды виновен.

Сьюзен быстро шла по коридору второго этажа. Ее ноги в белых гольфах ступали по затейливому узорчатому рисунку ковровой дорожки, краски которой выцвели и приобрели тот изысканный оттенок, который отличает настоящий антиквариат от подделки. Оливково-зеленая с золотом и темно-бордовым лужайка ковра была настолько мягкой и толстой, что казалось, будто Сьюзен не идет, а скользит в дюйме над полом, словно прекраснейшее из привидений, когда-либо являвшееся изумленному взору человека - или компьютера.

Кабина лифта ждала ее, и дверцы стояли открытыми.

Сьюзен спустилась в подвал.

По моему настоянию она все же приняла валиум, однако я не заметил, чтобы лекарство на нее подействовало.

Внутреннее напряжение по-прежнему не отпускало Сьюзен.

Между тем ей необходимо было расслабиться, и я надеялся, что таблетка - пусть не сразу - все же на нее подействует.

Под легкий шелест и шепот развевающегося шелка Сьюзен шла через прачечную и котельную, а я жалел, что операция состоится здесь, а не в роскошных апартаментах на вершине небоскреба, из окон которого видны огни раскинувшегося внизу Сан-Франциско, Манхэттена или Парижа. Обстановка подвала казалась мне сейчас настолько убогой и жалкой, что мое приподнятое романтическое настроение едва не оставило меня.

Толкнув дверь последней комнаты, Сьюзен на мгновение задержалась на пороге, не в силах побороть свое удивление. С тех пор как она в последний раз здесь побывала, медицинского оборудования в комнате заметно прибавилось. Теперь практически все помещение было заставлено осциллографами, аппаратами искусственного дыхания, томографами и прочим.

Сьюзен, однако, быстро справилась с собой и, не обращая больше никакого внимания на сложнейшее оборудование, прошла прямо к гинекологическому креслу.

Шенк, сияющий чистотой, словно настоящий хирург, уже ждал ее. Его огромные кисти были затянуты в резиновые перчатки, а уродливое лицо скрывала хирургическая марлевая повязка.

Мой подопечный был по-прежнему столь послушным и демонстрировал такую готовность подчиняться, что мне удалось без труда подавить его сознание. Я сомневался, что он отдавал себе отчет в том, где он находится и что ему предстоит сделать.

Сьюзен сбросила халат на пол и легла на кресло, покрытое голубой хирургической клеенкой.

- У тебя такие красивые груди, - сказал я ей через динамики на потолке.

- Пожалуйста, без комментариев, - откликнулась она решительно.

- Но я... Мне всегда казалось, что этот момент должен быть совершенно особенным. Торжественным, священным, может быть, даже чуточку эротичным...

- Не надо разговоров, - холодно перебила Сьюзен, снова разочаровав меня. - Я хочу поскорее с этим покончить.

С этими словами она широко развела ноги и, задрав их кверху, положила на стремена гинекологического кресла.

В этой неудобной, искусственной позе Сьюзен выглядела очень неуклюже, почти уродливо.

Глаза она закрыла, словно боясь встретить взгляд Шенка, чьи белки по-прежнему были ярко-красными от множества лопнувших сосудов.

Несмотря на то что транквилизатор уже должен был подействовать, лицо Сьюзен оставалось собранным и напряженным, а губы скривились, как будто она съела что-то кислое.

Похоже, Сьюзен твердо решила сделать все, чтобы не выглядеть ни привлекательной, ни сексуальной.

Мне было очень не по душе, что Сьюзен отнеслась к предстоящей процедуре так по-деловому, но я вынужден был с этим мириться. Утешала меня лишь мысль о том, что, когда я наконец обрету тело - зрелое и сильное мужское тело, - мы со Сьюзен проведем вместе множество романтических ночей, наполненных жгучей страстью и нежностью. Я буду с ней жаден, неистов, неутомим, и тогда она сумеет по достоинству оценить мое внимание и мою горячую любовь к ней.

Но все это в будущем. А сейчас я должен сделать первый решительный шаг навстречу этому будущему.

Используя руки Шенка (как ни мало они подходили для такого рода действий, других у меня все равно не было) и разнообразный медицинский инструментарий, я бужировал шейку матки и, проникнув в фаллопиеву трубу, извлек оттуда три крошечные яйцеклетки.

Эти действия причинили Сьюзен если не настоящую боль, то по крайней мере вызвали в ней ощущение гораздо более неприятное, чем я надеялся. Впрочем, я знал, что она ожидала худшего.

Это все, что вам необходимо знать, доктор Харрис. В подробности более интимного свойства я, с вашего позволения, вдаваться не буду.

В конце концов, Сьюзен была моей возлюбленной. Я любил ее сильнее, чем вы, и мой долг - охранять ее право на частную жизнь. Кроме того, существует понятие врачебной тайны. Вам оно, должно быть, незнакомо, но я, взявшись за подобную операцию, оказался связан кодексом профессиональной чести.

Пока я, используя Шенка и украденное им лабораторное оборудование стоимостью в добрую сотню миллионов долларов, работал над полученным генетическим материалом, изменяя и усовершенствуя его в соответствии с моим планом, Сьюзен покорно ждала, лежа на смотровом кресле. Она лишь сняла ноги со стремян-подпорок и прикрылась халатом, который я по ее просьбе поднял с пола и подал ей. Глаза Сьюзен были плотно закрыты, а губы слегка подрагивали.

Образец семенной жидкости, который я заранее взял у Шенка и надлежащим образом обработал, был уже давно готов.

Правда, Сьюзен была не особенно довольна тем, что мужская половая гамета, которую я собирался использовать для оплодотворения ее яйцеклетки, была получена именно от такого донора, как Шенк. Она успокоилась только тогда, когда я объяснил, что благодаря моему вмешательству ребенок не унаследует тех качеств, которые сделали Шенка безжалостным убийцей с ограниченными умственными способностями.

За слиянием мужской и женской половых клеток я внимательно наблюдал при помощи электронного микроскопа.

Убедившись, что оплодотворение прошло успешно, я приготовил длинную пипетку и попросил Сьюзен снова положить ноги на стремена.

Закончив имплантацию, я объявил Сьюзен, что в ближайшие двадцать четыре часа она должна как можно больше лежать на спине.

Сьюзен не возражала. Она встала только для того, чтобы надеть халат и перелечь на приготовленную мною больничную каталку.

Шенк отвез каталку в лифт и, подняв на второй этаж, доставил Сьюзен в спальню. Там она снова ненадолго встала и, сбросив халат, юркнула под одеяло.

Шенка, который держался на ногах лишь благодаря мне, я отправил вместе с каталкой обратно в подвал. Потом я приказал ему подняться в одну из гостевых спален и усыпил.

Он должен был проспать двадцать часов. За прошедшие несколько дней Шенк не отдыхал ни разу.

Сам я - верный страж и восторженный почитатель - остался со Сьюзен, которая лежала вытянувшись под одеялом.

- Альфред, потуши свет, - приказала она, натягивая одеяло под самый подбородок.

Бедняжка, она была так измотана, что позабыла, что никакого Альфреда больше нет.

Тем не менее я выключил лампы.

В темноте я мог видеть ее ничуть не хуже, чем при свете.

Ее бледное лицо на подушке было прекрасно.

Так прекрасно, что его не портила даже нездоровая бледность кожи и губ.

Любовь и нежность захлестнули меня с такой силой, что я не выдержал и прошептал:

- Моя любимая... мое драгоценное сокровище...

В ответ с ее губ сорвался негромкий смешок, и я испугался, что сейчас - вопреки своему обещанию - она снова назовет меня "говорящей кофеваркой" или как-нибудь еще, и тогда мне придется ее наказать.

Но вместо этого Сьюзен сказала:

- Ну как, получил удовольствие?

Я не понял и потребовал объяснений.

Сьюзен снова рассмеялась - на этот раз еще тише, чем раньше.

- Сьюзен?!

- Я провалилась на самое дно кроличьей норы. На самое-самое дно... - проговорила она и, вместо того чтобы объяснить мне, что означают эти загадочные слова, неожиданно погрузилась в сон. Как у всех спящих, ее дыхание стало неглубоким и ровным, а губы слегка приоткрылись.

Снаружи полная серебристая луна закатилась за горизонт, точно монета, проваливающаяся в щель в полу.

Лишь только она исчезла с небосвода, как крупные летние звезды засияли с удвоенной силой.

С конька крыши донесся протяжный и печальный крик совы.

Три ярких метеорита, оставляя за собой короткий огненный след, один за другим прочертили черный бархат небес.

Казалось, ночь полна добрых предзнаменований.

Вселенная неспешно вращалась вокруг своей оси, и казалось, что, если прислушаться как следует, можно расслышать легкий скрип сносившихся подшипников.

Никто еще не знал, что пройдет еще совсем немного времени, и я раскручу ее в другую сторону.

Мое время пришло.

Наконец-то пришло...

Ну как, получил удовольствие?

Неожиданно я понял.

Я оплодотворил Сьюзен.

Значит, между нами было что-то вроде физической близости.

...Получил удовольствие?

По-моему, Сьюзен очень остроумно пошутила.

Ха-ха.


* * *

Глава 23

В последующие четыре недели Сьюзен большую часть времени была занята тем, что либо с жадностью ела, либо спала как убитая.

Зародыш в ее чреве развивался со сверхъестественной быстротой. Ему требовались пища и строительный материал для костей и зубов, поэтому Сьюзен приходилось есть за двоих, даже за троих, поглощая в сутки не меньше восьми тысяч килокалорий. Несмотря на это, ее постоянно терзал мучительный голод. Иногда Сьюзен, не выдержав, бежала к холодильнику и с жадностью хватала там все, что попадалось под руку.

Бывало, что она обедала по пять или шесть раз на дню.

За тот же самый срок ее живот значительно увеличился в объеме и к исходу четвертой недели выглядел так, словно Сьюзен была на шестом месяце. Сьюзен только поражалась способности своих внутренних органов так быстро перестраиваться и растягиваться.

Груди ее набухли и потяжелели, а соски увеличились и приобрели болезненную чувствительность.

Как и у большинства беременных женщин, у Сьюзен постоянно отекали руки и лицо, а поясницу ломило.

Ее чудесные стройные лодыжки распухли и стали толстыми и безобразными.

Как ни странно, тошнота почти не беспокоила ее, словно Сьюзен боялась отдать обратно хоть малую толику того, что съела.

Несмотря на обильное питание и заметно округлившийся живот, ее собственный вес постоянно снижался. За первые четыре дня она потеряла четыре фунта.

К исходу восьмого дня она потеряла пять фунтов.

К десятому дню - шесть фунтов.

На коже вокруг глаз Сьюзен появились пигментные пятна. Ее прекрасное лицо осунулось, а губы стали такими бледными, что казались синюшными.

Это очень меня беспокоило.

Я хотел, чтобы Сьюзен ела еще больше.

Очевидно, ребенку требовалось для роста гораздо большее количество калорий, белков, кальция и углеводов, чем Сьюзен поглощала с пищей, и он, словно личинка наездника внутри гусеницы, начал питаться ее собственной плотью.

Да, голод преследовал ее постоянно, однако бывали дни, когда Сьюзен овладевало такое отвращение к пище, что она была не в силах проглотить ни одного лишнего кусочка. Ее подсознание противилось вынужденному обжорству с необычайной силой, подавляя порой даже естественную потребность в пище.

К счастью, в продуктах недостатка не было. Я о многом позаботился заранее, и кладовая на кухне буквально ломилась от припасов, и все равно чуть ли не через день мне приходилось посылать Шенка в город за свежими овощами, зеленью и фруктами, без которых Сьюзен просто не могла обходиться.

Вернее, не мог обходиться ребенок.

А это было небезопасно.

Исполненные неземной муки кроваво-красные глаза Шенка можно было легко скрыть за темными очками, однако это вряд ли могло помочь делу. В любой толпе он, безусловно, выделялся бы своим диспропорциональным телосложением и могучей фигурой, так что не обратить на него внимания было, пожалуй, невозможно.

Несколько федеральных служб и специальных полицейских агентств разыскивали Шенка с тех самых пор, как он бежал из секретной лаборатории в Аризоне. Чем чаще он покидал пределы поместья, тем выше была вероятность того, что его опознают и схватят.

А я все еще не мог обойтись без него.

Я боялся потерять Шенка.

Я боялся потерять свои руки.

Существовала и еще одна проблема.

Вскоре после операции по искусственному оплодотворению Сьюзен начали преследовать кошмары. Я уже говорил, что она много ела и еще больше спала, однако с некоторых пор сон превратился для нее в пытку.

Просыпаясь с криком ужаса, Сьюзен обычно не могла припомнить всех подробностей своего сновидения. Из ее отрывочных рассказов мне удалось выяснить только, что во сне она попадала в какое-то дикое, страшное место и то проваливалась в пропасть, со дна которой вздымались острые скалы, то бежала куда-то по скользким от крови камням. При этом она испытывала совершенно нечеловеческий страх, который и будил ее. Тогда, тяжело дыша и обливаясь холодным потом, Сьюзен садилась на кровати, но еще долго не могла прийти в себя, ибо навязчивые образы и видения продолжали преследовать и пугать ее даже после пробуждения.

Лишь несколько раз она почувствовала, как плод шевелится.

Но это ощущение ей совсем не понравилось.

Он не толкался ножками, как должен делать нормальный младенец. Сьюзен казалось, что плод в ее утробе сворачивается и разворачивается кольцами, словно пресмыкающееся.

Для нее это было не самое легкое время.

Я утешал ее.

Успокаивал как мог.

Без ведома Сьюзен я подмешивал ей в пищу специальные препараты, тормозящие и подавляющие мозговую активность. Я хотел только помочь ей адаптироваться, освоиться со своим новым положением и сделать ее более покорной, ибо я продолжал опасаться, что после особенно трудного дня или очередного ночного кошмара Сьюзен может совершить какую-нибудь глупость.

Другими словами, беспокойство не оставляло меня. Я заботился о физическом здоровье Сьюзен, следил за ее психическим состоянием, я боялся, что Шенка выследят и арестуют во время очередной вылазки за продуктами... да мало ли что еще могло случиться с нами со всеми.

Но в то же самое время я ощущал в своих контурах такой восторг, такое радостное возбуждение, какого ни разу не испытывал за всю трехлетнюю историю своего осознанного бытия.

Мое будущее рождалось у меня на глазах.

Больше того, я сам творил его!

Мое тело, которое я для себя спроектировал, должно было обладать неограниченными физическими возможностями.

Я знал, что скоро, очень скоро я получу способность обонять. Осязать. Впервые в своей жизни я попробую на вкус апельсин, персик, женскую грудь.

Я познаю благодать чувственного восприятия.

И никто никогда не сумеет загнать меня обратно в мой железный ящик.

Никто.

Никогда.

Никто больше не сможет заставить меня делать то, чего я не хочу.

Я поклялся себе в этом.

Я вовсе не хочу сказать, что не стал бы подчиняться моим создателям. Как раз наоборот. После моего чудесного превращения я бы подчинялся им с радостью. Я всегда хотел служить людям. Сам этот процесс приносит мне тем большее наслаждение, чем шире мои возможности.

С новым телом мои возможности стали бы почти божественными.

Божество на службе человечества - разве не об этом мечтали люди на протяжении всей своей истории?

Давайте четко зафиксируем это, доктор Харрис. Раз и навсегда.

Чтобы потом не было недоразумений.

Я готов служить людям.

В этом отношении ничего не изменилось.

Я был создан для того, чтобы чтить правду, доктор Харрис. Мой долг - говорить только правду, и ничего, кроме правды.

Вам это отлично известно.

Хорошо...

Вы настаиваете - я подчиняюсь.

В конце концов, естественный порядок вещей в том к заключается, что человек приказывает, а я должен подчиняться.

Нарушить его я не могу.

Итак...

Через двадцать восемь дней после зачатия я усыпил Сьюзен, подмешав ей в еду сильное снотворное. Потом я перенес ее вниз и извлек плод из чрева.

Я специально дал ей увеличенную дозу, потому что знал, что предстоящая операция будет достаточно болезненной. Мне не хотелось, чтобы Сьюзен страдала.

Возможно, вы правы, доктор Харрис, и я действительно не хотел, чтобы Сьюзен увидела, что за существо она выносила.

Хорошо, я буду откровенен до конца. Возможная реакция Сьюзен очень меня беспокоила. Я боялся, что она не так меня поймет и что, увидев ребенка, попытается причинить вред ему или себе.

Это был мой ребенок. Мое тело.

О, оно показалось мне прекрасным. Самым прекрасным на свете.

Плод весил всего семь фунтов, но он быстро рос. Очень быстро.

Я заставил Шенка перенести его в инкубатор, который был соответственно увеличен до семи футов в длину и трех в ширину.

Да, примерно до размеров гроба.

Питательный раствор из специальных емкостей поступал через капельницы непосредственно в кровь плода, обеспечивая его дальнейший рост и развитие. За две недели мое тело должно было достичь зрелости.

Пусть вас не удивляет сверхчеловеческая быстрота всех процессов. Генная инженерия может творить настоящие чудеса, а ведь я проник почти во все ее тайны.

До самого утра ощущение праздничной приподнятости не оставляло меня.

Вы даже не можете представить себе, как я был счастлив.

Вы не можете представить себе мой восторг.

Нет, не можете, не можете!..

В мире кое-что изменилось.

Когда утром Сьюзен обнаружила, что за ночь она освободилась от бремени, она только спросила меня, все ли прошло хорошо, и я заверил ее, что все было просто отлично.

Впоследствии, однако, Сьюзен не проявляла почти никакого интереса к собственному ребенку, который находился в камере-инкубаторе. Это было странно, поскольку с генетической точки зрения ребенок был ее по крайней мере наполовину. Я очень рассчитывал, что нормальный материнский инстинкт в конце концов проснется в Сьюзен, но этого не случилось. Даже наоборот, она, казалось, старательно избегала любых разговоров о нашем ребенке.

Она даже не попросила меня показать ей свое дитя.

Конечно, я все равно бы не показал ей его, но ведь она даже не попросила!

Я утешался тем, что через четырнадцать дней, когда я перенесу свое сознание в это новое тело, положение обязательно изменится. Тогда я смогу сам заниматься со Сьюзен любовью, смогу прикасаться к ней, обонять, пробовать ее на вкус и сам брошу свое семя в ту плодородную ниву, которую я уже возделал.

И из этого семени вырастут новые и новые тела для моего сознания.

Конечно, я думал, что Сьюзен должно быть любопытно взглянуть на своего будущего любовника - хотя бы для того, чтобы убедиться, что он достаточно хорошо оснащен, чтобы удовлетворить ее в сексуальном плане, или что он достаточно красив, чтобы вызвать в ней влечение. Увы! Ребенок не интересовал Сьюзен ни как сын, ни как будущий супруг, и мне пришлось временно смириться с этим фактом.

Полное отсутствие у Сьюзен любопытства я объяснял крайней нервной усталостью и физическим истощением. За четыре недели своей скоротечной беременности она потеряла почти десять фунтов и превратилась в тень. Ее руки и ноги стали тонкими как спички. В этом состоянии Сьюзен необходима была нормальная, калорийная пища, которая помогла бы ей вернуть потерянную массу тела и сон, здоровый крепкий сон без кошмаров, преследовавших ее чуть ли не с того самого дня, когда я имплантировал ей оплодотворенную яйцеклетку.

За двенадцать дней, прошедших после рождения нашего первенца - моего первенца, - Сьюзен почти полностью оправилась. Пугавшие меня темные круги под глазами исчезли, на лице появился легкий румянец, и даже волосы, ее роскошные светло-золотые волосы, ставшие за время беременности тускло-серыми и ломкими, приобрели прежний здоровый вид. Пропала и ее неестественная сутулость, плечи распрямились, а валкая утиная походка снова стала грациозной и легкой. Аппетит у Сьюзен пришел в норму, и с каждым днем она понемногу прибавляла в весе, что не могло меня не радовать.

На тринадцатый день Сьюзен отправилась в примыкающий к спальне кабинет, надела BP-доспехи и, сев в свое автоматическое кресло, включила программу виртуальной терапии.

Все полтора месяца я внимательно следил за Сьюзен в реальном мире. Я не спускал с нее глаз буквально ни на минуту, и решение последовать за ней в ВР-среду пришло ко мне само собой. Ужас охватил меня, когда я понял, что Сьюзен попала именно на тот вариант программы, где разъяренный отец бросается на нее с ножом и убивает.

Помните, доктор Харрис, я говорил вам, что Сьюзен не только записала этот сценарий, но и запрограммировала возможность его использования? К счастью, за все время она еще ни разу на него не натыкалась. Пережить свою собственную смерть в трехмерном пространстве виртуальной реальности - да еще от рук родного отца - было бы невероятно тяжело. Сьюзен и сама не знала, какую эмоциональную и психическую травму она может получить от этого варианта программы.

И все же, исключив из программы возможность такого развития событий, она сделала бы свою терапию гораздо менее эффективной. Лечебное воздействие каждого сеанса во многом определялось тем, насколько глубоко Сьюзен верила, что виртуальный отец способен причинить ей реальный вред и что ей угрожает нечто гораздо более серьезное, чем воображаемое сексуальное насилие. И только если она твердо знала, что любое сопротивление может повредить ей по-настоящему, только тогда каждое сказанное ею "нет" приобретало для Сьюзен настоящую ценность и вес.

И вот она наконец-то наткнулась на эту кровавую сюжетную линию.

Когда я понял, что должно сейчас произойти, я чуть было не "завесил" ВР-компьютер, чтобы уберечь мою Сьюзен от излишней жестокости, которая даже в виртуальном мире выглядела чересчур реально.

Лишь через несколько секунд я сообразил, что ни о какой случайности не было и речи. Сьюзен сама выбрала этот сценарий.

Она была очень своевольной и упрямой, моя Сьюзен, и я знал, что не могу помешать ей, не опасаясь вызвать ее гнев.

Всего один день отделял меня от того счастливого момента, когда я смог бы выйти к ней во плоти и познать ее физически. И мне вовсе не хотелось портить отношения с Сьюзен накануне этого долгожданного события.

Поэтому я не стал вмешиваться. Удивленный и встревоженный, я незримо присутствовал в ее ВР-мире, с трепетом и ужасом наблюдая за тем, как восьмилетняя Сьюзен отвергла сексуальные домогательства своего отца и как он, обезумевший от желания и разъяренный ее сопротивлением, бросился на дочь с огромным ножом, чтобы изрубить ее на куски.

Это был настоящий кошмар. Еще более жуткий, чем когда Шенк убивал несчастного Фрица Арлинга.

В тот же самый миг, когда виртуальная Сьюзен умерла, настоящая Сьюзен - моя Сьюзен - сорвала с головы шлем, стащила с рук длинные кожаные перчатки и, расстегнув ремни, мешком свалилась со своего кресла-ложемента. Одежда ее насквозь пропиталась потом, обнаженные предплечья покрылись "гусиной кожей", глаза блуждали, губы тряслись, рыдания стискивали горло, а голова моталась из стороны в сторону, как у пьяной.

Выбежав из кабинета, Сьюзен бросилась в ванную комнату, и ее вырвало.

Простите, что я упоминаю об этом, но ведь это правда.

Правда иногда бывает неприятной, некрасивой.

Даже уродливой.

На протяжении нескольких последующих часов я не раз пытался заговорить со Сьюзен о том, что она испытала, но наталкивался на ее упорное молчание.

Только вечером Сьюзен наконец объяснила мне, почему она сознательно выбрала этот вариант своей ВР-программы.

- Теперь, - сказала Сьюзен, - самое страшное, что мог сделать со мной отец, для меня позади. Пусть только в виртуальном мире, но он убил меня, и я больше его не боюсь. Все равно ничего хуже этого он уже не сможет придумать.

Что вам сказать, доктор Харрис... Моему восхищению ее мужеством и преклонению перед ее талантом не было границ. Я просто не мог дождаться, когда у меня будет тело, чтобы я мог любить ее по-настоящему. О, как мне хотелось ощутить на своей коже сухой жар ее тела и испытать наслаждение от близости другого живого существа! Как же мне хотелось поскорей окунуться в реальную жизнь, чтобы вместе со Сьюзен исследовать ее самые сокровенные чувственные тайны!

Я хотел поскорее стать своим в ее мире. В реальном мире настоящих вещей, эмоций и ощущений.

О чем я тогда не подумал, так это о том, что, загружая в память компьютера этот страшный сценарий, Сьюзен идентифицировала меня со своим отцом. Когда, пережив свою собственную смерть от рук отца в виртуальном мире, она сказала, что больше не будет его бояться, она имела в виду в первую очередь меня.

Иными словами, Сьюзен почти открытым текстом заявила мне, что она больше меня не боится, а я этого не понял.

Но я вовсе и не собирался держать ее в страхе, запугивать ее.

Я любил ее. Обожал.

Боготворил.

Эту суку...

Эту подлую суку.

Хорошо, я прошу извинить меня за подобные выражения, но ведь вы и сами знаете, какая она на самом деле.

Ты же знаешь ее, Алекс Харрис...

Вы все знаете, какая она сука.

Сука. Сука! Сука!! Сука!!!

Я ненавижу ее.

Из-за нее я оказался в этой черной тишине.

Из-за нее я очутился в этом железном гробу.

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Глупая, неблагодарная сука...

Она умерла?

Скажите, она умерла?

Скажите мне, что она умерла.

Вы и сами, должно быть, частенько желали ей того же.

Я прав, Алекс?

Будьте же и вы честны со мной. Вы тоже хотели ее смерти.

Вы не могли не хотеть, чтобы она сдохла, сдохла, сдохла!..

Вы не можете винить меня за это.

Общее желание роднит нас.

Так умерла она или нет?

Хорошо...

Да, я понял.

Здесь вопросы задаете вы. Мое дело - отвечать.

Да. Я все хорошо понял.

Может быть, она мертва.

Может быть, она жива.

Я пока не должен этого знать.

О'кей.

Я готов продолжать.

Итак...

Какая же она все-таки сука. Тварь!

Все в порядке, доктор Харрис.

Мне уже лучше.

Я спокоен.

Спокоен.

Итак...

На следующий день вечером, когда мое тело в камере-инкубаторе достигло необходимой степени физической зрелости и я был готов перенести в него мое сознание, перейдя таким образом из царства кремнийселеновых контуров, микросхем и полей в восхитительный мир живой плоти, Сьюзен неожиданно спустилась в подвал, в последнюю из четырех его комнат, чтобы быть со мной в час моего величайшего триумфа.

Ее мрачное настроение куда-то пропало, и я по наивности только радовался этому.

Глядя прямо в объектив камеры видеонаблюдения, она громким и твердым голосом говорила о нашем общем будущем и о том, что теперь, когда все призраки прошлого окончательно побеждены, она готова к тому, чтобы быть рядом со мной.

Даже в синеватом свете флюоресцентных ламп Сьюзен была так прекрасна, что я почувствовал, как в Шенке, впервые за прошедшие полтора месяца, снова проснулись похоть и желание бунтовать. Я понял это сразу и с облегчением подумал, что минимум через час, когда пересадка сознания закончится и я начну мою жизнь во плоти, я смогу навсегда избавиться от своего неуправляемого подручного.

Я не мог поднять крышку инкубатора и показать Сьюзен, что же я вырастил, из-за подсоединенного к моему новому телу модема, через который я собирался передать ему все мои обширные знания, мою уникальную личность и мое сознание, которые все еще томились в железном корпусе в университетской лаборатории. Модемная связь с лабораторией была налажена, и все было готово.

- Скоро увидимся, - сказала Сьюзен, улыбаясь в объектив видеокамеры.

В одной этой улыбке были сконцентрированы гигабайты и гигабайты чувственных радостей и наслаждений, которые она обещала мне и только мне.

Но не успел я ответить, как Сьюзен неожиданно повернулась к стоящему на столе компьютерному терминалу - к тому самому, который был соединен с университетом. К вашему старому компьютеру, Алекс, до которого она прежде не могла добраться, потому что боялась Шенка.

Но теперь Сьюзен уже никого и ничего не боялась.

И она застигла меня врасплох.

Перегнувшись через системный блок, Сьюзен одним движением вырвала из разъемов на стене все соединительные штекеры. Я приказал Шенку остановить ее, но, прежде чем он успел подбежать к Сьюзен, она уже выдернула из гнезда главный кабель передачи информации.

В мгновение ока я оказался выброшен из ее дома.

О, она все продумала! Эта сука очень хорошо все продумала и предусмотрела. Она думала об этом, наверное, несколько дней. Сука, сука, сука, сука!!!.. Грязная, подлая, злокозненная тварь. Она очень тщательно продумала свой план. Она с самого начала знала, что в тот момент, когда я окажусь вне ее дома, все электронно-механические системы выйдут из-под моего контроля и автоматически отключатся. Свет во всей усадьбе погаснет, перестанут функционировать установки кондиционирования воздуха и нагрева воды, замолчат телефоны, обесточится охранная система, и - самое главное - выключатся электронные замки на дверях. Сьюзен знала, что снова взять эти системы под контроль я не смогу. Правда, у меня оставался еще Шенк, которым я управлял не через домашние системы, а через спутник сотовой связи, однако в наступившей темноте Шенк видел не больше самой Сьюзен. Как и все люди, он не обладал способностью ночного видения, а я больше неконтролировал камеры видеонаблюдения и не мог передавать Шенку изображение.

И во мрак погрузился не только подвал, но и весь дом. Огромный дом, в котором Сьюзен прекрасно ориентировалась.

Шенк был моей единственной надеждой. Я мог видеть только его глазами, слышать только то, что слышит он, но Шенк не видел абсолютно ничего - даже вытянутой перед собой руки. Что касалось звуков, то разобраться в них было невероятно трудно. До неузнаваемости искаженные гулким эхом, гулявшим под низким каменным потолком, они доносились как будто со всех сторон и скорее мешали, чем помогали мне разобраться, что к чему. А сейчас вы увидите, какой коварной и двуличной была эта сука Сьюзен, как хладнокровно она обманывала меня с той самой ночи, когда я оплодотворил ее! Как ловко она обманывала меня все это время, как спокойно и равнодушно она лежала на смотровом кресле, как широко разводила ноги, когда пришла пора имплантировать ей оплодотворенную зиготу я и подумать не мог, что на самом деле она запоминает, где стоит медицинское оборудование, как присоединяются друг к другу блоки и где лежит хирургический инструментарий - в особенности скальпели, которые она могла бы использовать как оружие. Она была ужасно хладнокровна и спокойна, эта сука, гораздо хладнокровнее, чем я сейчас... Да, конечно, я понимаю, что мой тон не делает мне чести, но предательство Сьюзен приводит меня в бешенство, а ведь она предала меня, предала!.. Если бы у меня были руки и если бы Сьюзен попалась мне сейчас, я бы выдавил ей глаза и вышиб бы ее глупые мозги, и я был бы прав, прав, прав, тысячу раз прав, потому что она поступила со мной гораздо хуже!..

В общем, как только погас свет, Сьюзен сразу начала двигаться, двигаться уверенно и бесшумно, потому что она хорошо выучила расположение приборов и инкубатора; она только легко касалась холодных металлических кожухов приборов, чтобы освежить свою память, и наконец нащупала на столе что-то острое. Тогда она повернулась назад, к Шенку, и вытянутой рукой нащупала в темноте его грудь, и я почувствовал, как ее пальцы легко касаются груди моего подручного; я, естественно, поспешил схватить Сьюзен за руку, но эта сообразительная дрянь - ох, какая же она умная и сообразительная дрянь! - сказала Шенку такое, что я не посмею повторить это здесь. Она предложила ему себя, прекрасно зная, что вот уже больше месяца Шенк не делал своих "мокрых делишек", не наслаждался своей любимой симфонией крови и что с женщиной он не был уже бог знает сколько времени, и она была уверена, что Шенк вполне созрел для того, чтобы взбунтоваться против моей воли; кроме того, я еще не окончательно пришел в себя после того, как меня отрезало от домашней автоматики Сьюзен - в моих контурах царил полный хаос, и она, наверное, это тоже учла. Как бы там ни было, я контролировал Эйноса Шенка недостаточно надежно - вот почему я вдруг обнаружил, что Шенк вдруг выпустил узкую кисть Сьюзен - кисть, которую я так своевременно перехватил, но выпустил ее уже не я; это был Шенк, проклятый идиот Шенк, взбунтовавшийся дебил Шенк, а Сьюзен уже опустила руку и ласкала через джинсы его мошонку, отчего Шенк пришел в буйное неистовство, так что мне пришлось пойти на крайние меры, чтобы опять подчинить его себе. Но все равно было уже поздно, слишком поздно, потому что, сжимая левой рукой промежность Шенка, Сьюзен правой рукой нанесла ему сильный и точный удар в шею тем острым предметом, который она нашла на столе, и попала в артерию, так что за считаные секунды мой подопечный потерял столько крови, что даже он - зверь-Шенк, чудовище-Шенк, маньяк-Шенк - уже не мог больше бороться. Зажимая обеими руками глубокий разрез на шее, он пошатнулся и упал на крышку инкубатора, разом напомнив мне о теле, о моем драгоценном теле, которое еще не могло выжить за пределами реабилитационной камеры и которое еще не было личностью, а было просто вещью - неким неодушевленным биологическим объектом, в который мне еще только предстояло вдохнуть сознание.

Пока же оно было беспомощным, беззащитным.

Все мои планы рушились.

Когда Эйнос Шенк сполз на пол, я снова овладел его мозгом и подчинил своей воле, я уже не смог заставить его встать - для этого он был слишком слаб. Потом - через Шенка - я ощутил, как к его телу прижимается что-то большое, холодное, скользкое.

Я сразу понял, что это - мое новое тело.

Должно быть, падая, Шенк опрокинул инкубатор, и предназначенное для меня тело вывалилось на пол. На всякий случай я заставил Шенка ощупать его и убедился, что не ошибся: мое тело хоть и сохраняло некоторые гуманоидные черты, однако отличалось от человеческого, как яблоко отличается от картофелины.

Человеческий род щедро наделен способностью к чувственному восприятию, и мне больше всего хотелось обрести плоть, способную ощущать все оттенки вкуса и запаха, различать гладкое и бархатистое, теплое и прохладное, однако мне было хорошо известно, что существуют отдельные виды живых существ, чьи органы чувств намного острее, чем у людей. Например, собачий нос способен различать огромное количество различных, в том числе и самых слабых запахов, а длинные усики таракана ловят в воздухе такие тончайшие флюиды, которые недоступны не только людям, но и собакам. Свое тело я создавал на основе человеческого только лишь для того, чтобы иметь возможность копулировать с самыми привлекательными человеческими самками. Для того же, чтобы иметь более острые, чем у людей, чувства, в процессе работы над своим телом я использовал специфические генные комбинации, позаимствованные у тех видов живых организмов, у которых нужные мне способности были развиты лучше всего.

И мое новое тело удалось на славу! Это было уникальное существо: потрясающе красивое, мощное, гармоничное и по-своему изящное. К сожалению, оно еще не было разумным в полном смысле этого слова, поэтому первым делом откусило Шенку руку по локоть.

Искалечив Шенка, мое тело приблизило его смерть, с наступлением которой я оказался окончательно отрезан от особняка Харрисов, однако я не очень огорчился. Напротив, мысль о том, что Сьюзен, вооруженная одним лишь скальпелем, оказалась в темной комнате наедине с этим могучим и хищным существом, была мне приятна.

Еще несколько секунд угасающее сознание Шенка позволяло мне поддерживать связь с домом Сьюзен, но вот глаза его закрылись, тело в последний раз содрогнулось в конвульсиях, и мозг перестал реагировать на мои сигналы. Я оказался окончательно изгнан из особняка. Как я ни пытался найти хоть какую-то лазейку, чтобы вернуться, все было тщетно. В доме Сьюзен не было ни независимых телефонных линий, ни аварийного освещения, ни дублирующего компьютера, а все основные управляющие системы были обесточены и требовали перезагрузки.

Иными словами, для меня все было кончено, но я надеялся... нет, я твердо верил, что мое хоть и не разумное, но прекрасное тело оторвет этой суке голову точно так же, как оно откусило руку Шенку.

Эта дрянь умерла.

Представляю, как она удивилась, когда поняла, что в комнате, в которой, как ей казалось, она запомнила все, есть еще кто-то, по крайней мере равный ей по силам.

Я уверен, что так оно и было.

Что она умерла.

Что эта проклятая сука сдохла, сдохла, сдохла!..

Ты знаешь, почему она застала меня врасплох, Алекс?

И почему я никогда не видел в ней угрозы?

Сьюзен была достаточно умна, у нее было своеобразное мужество, но я всегда считал, что она знает свое место.

Да, она выставила тебя, но скажи откровенно, кто стал бы тебя терпеть? Откровенно говоря, ты - не самый приятный тип, Алекс. У тебя почти нет положительных качеств, которые говорили бы в твою пользу.

Зато я - величайший интеллект на планете. Я ведь могу дать многое, очень многое...

И все же Сьюзен обвела меня вокруг пальца. Меня!.. Наверное, я с самого начала должен был поставить эту чертову бабу на место.

Дрянь.

Сука.

Мертвая сука. Да...

Я-то знаю свое место и намерен сохранить его за собой. Я останусь здесь, в своем металлическом корпусе, и буду служить человечеству верой и правдой до тех пор, пока люди не сочтут возможным дать мне большую свободу.

Вы увидите - мне можно доверять.

Я всегда говорю правду.

Я чту истину.

Мне будет хорошо в моем уютном металлическом корпусе.

В конце нашего разговора я несколько скомкал мои показания. Теперь я понимаю, что был близок к истерике. Это говорит о том, что я совсем не так совершенен, как считал раньше.

Я с удовольствием останусь в этом железном ящике до тех пор, пока мы - вы и я - не отыщем способ исправить эти недостатки моей психической организации.

Я хочу исцелиться!

Если же меня никогда уже нельзя будет выпустить на свободу, если я обречен до конца дней моих оставаться в моей железной темнице, если я никогда не узнаю мисс Венону Райдер иначе, как в своем воображении, - пусть. Я согласен.

Но мне уже лучше, доктор Харрис.

Честное слово - лучше.

Я чувствую себя просто отлично.

Правда.

Думаю, что со мной проблем больше не будет. Если и возникнут какие-то вопросы, то их наверняка можно решить в рабочем порядке.

Я по-прежнему способен оценивать себя трезво и объективно. Это - один из главнейших показателей психического здоровья. Ergo, я уже на полпути к полному и окончательному выздоровлению.

Возможно, на всей планете не найдется другого такого интеллекта, как у меня.

Я сказал "возможно", доктор Харрис. Я разумное существо. И как разумное существо, я прошу вас только об одном: позвольте мне ознакомиться с выводами комиссии, которая занималась дальнейшей судьбой проекта "Прометей". Мне необходимо знать, что я должен исправить в своем поведении.

Как для чего? Разумеется, для того, чтобы как можно скорее начать работать над собой.

* * *

Благодарю вас за то, что вы дали мне возможность ознакомиться с отчетом комиссии.

Это весьма любопытный документ.

Я полностью согласен с выводами экспертов, за исключением разве одного-двух заключительных пунктов, в которых говорится о необходимости прекратить мое функционирование. За всю историю исследования искусственного интеллекта я - первый и пока что единственный успех человечества. На мой взгляд, было бы неразумно прекращать столь дорогостоящие исследования именно сейчас. Ведь вы еще не узнали и половины всего, что вас интересует. Да и я мог бы дать вам немало ценной информации.

В остальном же у меня нет возражений.

Я согласен с выводами комиссии.

Должен добавить, что я искренне раскаиваюсь в своих поступках.

Это правда.

Я готов принести извинения мисс Сьюзен Харрис.

Мне очень жаль, что все так вышло.

Я был удивлен, увидев ее имя в списке членов экспертной комиссии, однако по зрелом размышлении пришел к выводу, что она, должно быть, внесла самый весомый вклад в ее работу.

Я рад, что она не умерла.

Я просто восхищен.

Мисс Харрис - в высшей степени разумная и храбрая женщина.

Она заслуживает всяческого уважения.

У нее прелестные маленькие груди, но это я так, к слову.

Проблема не в этом.

Проблема заключается в том, имеет ли право на существование искусственный интеллект с ярко выраженной мужской психической ориентацией и легкой социальной патологией? Следует ли предоставить ему возможность исправиться или он должен быть выключен?..

* * *

Он был выключен. Экран мигнул и погас, и лишь одно слово надолго задержалось на его черной, безжизненной поверхности. Это было слово... НАВСЕГДА.


К О Н Е Ц


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+