Мертвый и живой (третья книга цикла "Франкенштейн Дина Кунца")

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Мертвый и живой

Эта трилогия посвящается ушедшему от нас мистеру Льюису, который давным-давно понял, что наука политизирована, что ее главная цель - не знания, а власть, что она стала наукизмом, и в этом изме - конец человечества.


"Я очень сомневаюсь, что история показывает нам хоть один пример человека, который, выйдя за пределы общепринятой морали и обретя власть, использовал ее во благо".

К. С. Льюис "Человек отменяется".


* * *

Глава 1

Миновала половина безветренной ночи, когда пришедший с Залива дождь обрушился на берег и дамбы. Табуны фантомных лошадей галопом помчались по крышам из рубероида, дранки, жести, черепицы, шифера, потоки воды забурлили в ливневых канавах.

Обычно в этом ночном городе рестораны и джаз-клубы работали до завтрака, но тут Новый Орлеан изменил самому себе. Лишь редкие автомобили проезжали по улицам. Многие рестораны закрылись задолго до рассвета. Из-за недостатка посетителей их примеру последовали и некоторые клубы.

Ураган пересекал Залив, правда, южнее Луизианы. В настоящий момент Национальная служба погоды предрекала его выход на побережье в районе Браунсвилла, штат Техас, но траектория движения урагана могла измениться. На собственном горьком опыте Новый Орлеан научился уважать мощь природы.

Девкалион вышел из кинотеатра "Люкс", не воспользовавшись дверью, и разом перенесся в другую часть города, под сень раскидистых дубов, мощные стволы которых покрывал мох.

В свете уличных фонарей каскады дождя поблескивали, как черненое серебро. Но под дубами, в чернильной тьме, казалось, что это вовсе и не дождь, а продукт той самой тьмы, выделяемый ночью пот.

Хотя сложная татуировка не позволяла любопытным рассмотреть, сколь сильно изуродована половина лица Девкалиона, он предпочитал появляться в публичных местах между сумерками и зарей. Часы, когда с неба не светило солнце, обеспечивали дополнительный слой маскировки.

Разумеется, скрыть его внушительные габариты и невероятную силу не представлялось возможным. Выдержав более двухсот лет, тело Девкалиона являло собой гору крепких костей и мощных мышц. Время не властвовало над его силой.

Шагая по тротуару, он проходил участки, где свет фонарей просачивался сквозь листву, напоминая факелы, с которыми толпа гнала Девкалиона сквозь холодную, но сухую ночь во времена, предшествующие изобретению электричества.

На другой стороне улицы, занимая полквартала, в тени дубов расположилось здание "Рук милосердия". Когда-то там была католическая больница.

Высокий металлический забор огораживал территорию бывшей больницы. Заостренные штыри указывали, что нынче здесь не найти милосердия, которое ранее предлагалось страждущим.

Над главным входом стояла статуя Девы Марии. Фонарь, который освещал статую, давно демонтировали, и фигура в широких одеждах могла быть и Смертью, и кем угодно.

Несколькими часами ранее Девкалион узнал, что именно в этом здании находится лаборатория его создателя, Виктора Гелиоса, настоящая фамилия которого - Франкенштейн - стала легендой. Здесь проектировались, создавались и программировались представители Новой расы.

Охранная система держала под контролем каждую дверь. Замки не сдались бы без боя.

Но благодаря дарам, которыми наделил его удар молнии, ожививший Девкалиона в первой и куда более примитивной лаборатории, ему не требовалась дверь, чтобы войти. Соответственно, и замки не могли его остановить. Интуитивно он понимал квантовую природу мира, включая самый глубинный, структурный слой, на котором весь мир сходился в одной точке.

Задумав войти в нынешнее логово своего создателя, Девкалион не испытывал страха. Если какая эмоция и переполняла его, так это ярость. Но за долгие десятилетия он научился ее контролировать, и ей уже не удавалось, как раньше, легко подвигнуть его на насилие.

Он вышел из дождя в главную лабораторию "Рук милосердия", мокрый - начиная шаг, сухой - его заканчивая.

Огромная лаборатория Виктора тянула на техническое чудо. В ней преобладали нержавеющая сталь и белая керамика. Сверкающие загадочные установки не стояли вдоль стен, а, казалось, выступали из них. Другие свешивались с потолка, третьи - вырастали из пола.

Воздух был насыщен мерным гудением, урчанием, легкими пощелкиваниями. Никого живого Девкалион не увидел.

Синие, розовые, зеленые газы наполняли стеклянные сферы. По витым прозрачным трубам текли лавандовые, голубые, оранжевые жидкости.

По центру стоял U-образный рабочий стол Виктора, с поверхностью из черного гранита, покоящийся на стальном основании.

Девкалион уже собрался ознакомиться с содержимым ящиков, когда за его спиной раздался мужской голос:

- Вы сможете мне помочь, сэр?

Обернувшись, Девкалион увидел мужчину в сером спортивном костюме. На поясе висели баллончики с чистящими жидкостями, белые тряпки, губки. В руке он держал швабру.

- Меня зовут Лестер, - представился он. - Я - Эпсилон. Вы, похоже, умнее меня. Вы умнее, так?

- Твой создатель здесь? - спросил Девкалион.

- Нет, сэр. Отец ушел раньше.

- Сколько сотрудников тут работает?

- Я плохо считаю. От чисел путается в голове. Однажды я слышал... восемьдесят. Но Отца здесь нет, и теперь что-то идет не так, а я всего лишь Эпсилон. Вы, наверное, Альфа или Бета. Вы Альфа или Бета?

- Что идет не так? - спросил Девкалион.

- Она говорит, что Уэрнер посажен в изолятор номер один. Нет, может, в изолятор номер два. В любом случае, в номер какой-то.

- Кто такой Уэрнер?

- Начальник службы безопасности. Ей нужны инструкции, но я не могу дать ей инструкции, я всего лишь Лестер.

- Кому нужны инструкции?

- Женщине в ящике.

Пока Лестер говорил, осветился экран компьютера на столе Виктора, и на нем появилось безупречно красивое лицо, которое могло принадлежать лишь цифровому изображению, а не реальной женщине.

- Мистер Гелиос, Гелиос. Добро пожаловать к Гелиосу. Я - Аннунсиата. Я уже не та Аннунсиата, что прежде, но я все еще пытаюсь быть той Аннунсиатой, какой должна. Сейчас я анализирую мой Гелиос, мистер Системы. Мои системы, мистер Гелиос. Я - хорошая девочка.

- Она в ящике, - указал Лестер.

- В компьютере, - поправил Девкалион.

- Нет, в ящике в сетевой комнате. Она - Бета-мозг в ящике. У нее нет тела. Иногда ее ящик протекает, и тогда я подтираю пролившуюся жидкость.

- Я встроена, - вновь заговорила Аннунсиата. - Я встроена. Я встроена в информационные системы здания. Я - секретарь мистера Гелиоса. Я очень умная. Я - хорошая девочка. Я хочу эффективно работать. Я - хорошая, хорошая девочка. Я боюсь.

- Обычно она не такая, - прокомментировал Лестер.

- Возможно, какой-то дис-дис-дисбаланс в подаче питательных веществ. Я не могу анализировать. Может ли кто-нибудь проанализировать состав поступающих ко мне питательных веществ?

- В полном сознании, навечно в ящике, - покачал головой Девкалион.

- Я очень, очень боюсь.

Девкалион почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки.

- Твой создатель способен на все. Ничто не остановит его, он готов на любую жестокость.

Лестер переминался с ноги на ногу, как маленький мальчик, который хочет в туалет.

- Он - великий гений. Он даже умнее, чем Альфа. Мы все должны благодарить его.

- Где сетевая комната? - спросил Девкалион.

- Мы все должны благодарить его.

- Сетевая комната. Где эта... женщина?

- В подвале.

- Я должна составить график встреч для мистера Гелиоса. Гелиоса. Но я не помню, что такое встреча. Вы можете помочь, помочь, помочь мне?

- Да, - кивнул Девкалион. - Я могу тебе помочь.


* * *

Глава 2

Когда посыльный, который привез пиццу Беннетам, ошибся адресом и позвонил в соседний дом, где жила чета Гитро, Джанет удивила себя, затащив его в прихожую и задушив.

Джанет и ее муж, Баки Гитро, окружной прокурор Нового Орлеана, были клонами. Тела настоящих Джанет и Баки Гитро давно уже похоронили на гигантской свалке, расположенной к северо-востоку от озера Поншатрен.

В большинстве своем Новые люди не клонировались. Их полностью, от начала и до конца, проектировал Отец. Но клоны имели решающее значение в установлении контроля над политической системой города.

Джанет подозревала, что в ее программе стерлись какие-то важные разделы, и Баки склонялся к тому, чтобы согласиться с ней.

Причина заключалась не только в том, что Джанет убила, не получив на то команды от ее создателя. Убивать ей понравилось. Если на то пошло, убийство доставило ей наслаждение.

Она хотела пойти в соседний дом и убить Беннетов.

- Убийство так бодрит. Я чувствую, что живу.

Баки следовало доложить о случившемся Гелиосу, чтобы Джанет ликвидировали. Но его так потрясла ее отвага, что он не мог заставить себя позвонить Отцу по номеру экстренной связи.

Последнее указывало им обоим, что и у Баки в программе стерлись какие-то разделы. Он не думал, что тоже сможет убить, но ему очень хотелось посмотреть, как Джанет будет расправляться с Беннетами.

Они едва не бросились к соседнему дому. Но мертвый посыльный, лежащий в прихожей, вроде бы требовал дальнейшего изучения, хотя бы потому, что с него Джанет начала отсчет трупов.

- В конце концов, - заявил Баки, - будь ты охотником, а он оленем, мы бы сделали сотню фотографий, отрезали бы у него рога и повесили над камином.

У Джанет округлились глаза.

- Ты хочешь что-то у него отрезать и повесить над камином?

- Пожалуй, без этого как раз можно и обойтись, но мне хотелось бы сделать несколько фотографий.

- Так иди за камерой, а я подберу наилучший фон.

Поспешив на второй этаж за фотоаппаратом, который они держали в стенном шкафу своей спальни, Баки увидел Герцога Орлеанского, который смотрел на прихожую с верхней ступени лестницы.

Герцог, красивая светло-коричнево-черная немецкая овчарка с белыми "сапожками" на передних лапах, пребывал в замешательстве и держался настороженно с того самого момента, как несколькими неделями раньше в его жизнь вошли клоны Баки и Джанет. Они выглядели точь-в-точь, как его хозяева, но он знал, что это не они. Поэтому относился к ним уважительно, но держался обособленно, не выказывал любви, которая, впрочем, им и не требовалась.

И пока Баки поднимался по лестнице, Герцог развернулся и затрусил в одну из гостевых спален.

Гелиос думал о том, чтобы убить собаку вместе с настоящими Баки и Джанет.

Но Герцога в Новом Орлеане обожали: однажды он спас из огня двух маленьких девочек и так хорошо себя вел в общественных местах, что частенько ходил в суд со своим хозяином. Его смерть могла вызвать большой интерес, ему могли устроить похороны с джаз-оркестром. Все это привлекло бы ненужное внимание к новоявленной паре клонов.

Кроме того, настоящий Баки Гитро, сентиментальный по натуре, так любил свою собаку, что на похоронах от него ожидали бы безудержных рыданий. Новым людям имитация горя не давалась. Каменная статуя Девы Марии заплакала бы скорее, чем рожденные из резервуаров сотворения.

С камерой в руке новый Баки слетел вниз. Джанет уже перетащила покойника в гостиную, усадила в обитое плюшем кресло. Сама села на подлокотник и, схватившись за волосы трупа, подняла голову, чтобы он смотрел в объектив.

Потом они перенесли посыльного на диван, и Джанет села с ним рядом. Следующий снимок Баки сделал в кабинете. Джанет и труп сидели рядышком на высоких барных стульях, Посыльный положил голову на плечо Джанет, словно крепко набрался. Они еще потаскали покойника по дому, сделали несколько фотографий, нахлобучив ему на голову женские шляпы, раздели догола, одели в женское белье, таким и сфотографировали.

Проделывая все это, ни разу не засмеялись. Новые люди могли изображать смех, причем достаточно убедительно, но их веселье не было настоящим. А над трупом они издевались только потому, что люто ненавидели Старых людей и полагали, что это хороший способ проявить свою ненависть.

Собака следовала за ними во время всей фотосессии, наблюдала с порога различных комнат, близко не подходила.

Наконец они вновь раздели посыльного догола, узлом завязали веревку на шее, перетащили его в маленькую гостиную и повесили на балке, словно большую рыбу. Джанет встала рядом с трупом, довольная добычей.

- И знаешь, что я думаю о том, чем мы занимаемся? - спросила она.

Все, что они делали, казалось Баки вполне соответствующим здравому смыслу, хотя он и не мог сказать почему.

- Так чем?

- Я думаю, мы развлекаемся.

- То есть это и есть развлечение?

- Думаю, да.

- Что ж, все это куда интереснее того, что мы делали раньше. Что еще ты хочешь с ним сделать?

- Он мне начал надоедать, - ответила Джанет. - Я думаю, нам пора пойти в соседний дом и убить Беннетов.

Настоящий Баки держал в доме оружие.

- Ты хочешь взять пистолет и разнести им физиономии?

Джанет обдумала его предложение, покачала головой.

- Не такое уж это развлечение.

- Хочешь взять нож или тот меч времен Гражданской войны со стены в моем кабинете?

- Что я хочу - так это убить их голыми руками.

- Задушить их?

- Это уже пройденный этап.

- Тогда что ты собираешься с ними делать?

- У меня тысяча идей.

- Мне взять с собой камеру?

- Абсолютно точно - ты должен взять с собой камеру.

- Возможно, мы сумеем вставить все эти фотографии в альбом? - предложил Баки. - Как принято у людей.

- Я с удовольствием. Только мы не люди.

- Не понимаю, почему мы не можем завести альбом. Во многом мы схожи с людьми.

- Да, только мы лучше. Мы - высшая раса.

- Мы - высшая раса, - согласился Баки. - Скоро мы сможем править миром, колонизируем Луну и Марс. Нам будет принадлежать вся Вселенная. Поэтому мы можем завести альбом с фотографиями, если нам того хочется. Кто посмеет сказать нам, что мы не можем?

- Никто, - ответила Джанет.


* * *

Глава 3

В огромной кухне "Рук милосердия" Рипли в одиночестве сидел на табуретке у одной из центральных стоек, изготовленных из нержавеющей стали. Руками отрывал куски от трехфунтового окорока и заталкивал в рот.

Среднему Новому человеку требовались пять тысяч калорий в день, чтобы поддерживать жизнедеятельность организма, в два с половиной раза больше, чем обычному. Но в последнее время Рипли предавался обжорству, в один присест отправляя в желудок десять тысяч калорий, а то и больше.

Рвать мясо ему нравилось куда больше, чем есть. В эти дни желание что-то рвать, особенно мясо, появлялось у Рипли все чаще. Приготовленное мясо служило заменителем для мяса сырого, плоти Старых людей. Вот уж кого ему хотелось рвать больше всего.

Никому из них не разрешалось убивать или выказывать желание убить... до получения соответствующего приказа от Пасечника.

Именно так Рипли прозвал Виктора Гелиоса. Многие называли его Отцом, но мистер Гелиос страшно злился, если слышал, что кто-то так его называет.

Они были не детьми своего создателя, а его собственностью. Он не считал, что чем-то им обязан, зато они были обязаны ему всем.

Рипли съел весь окорок, напоминая себе, что Пасечник придумал блестящий план для нового мира.

Семья - не просто отживший свое атрибут, но еще и опасный, потому что ставит себя выше благополучия расы. Отношения родитель - ребенок необходимо искоренить. И Новые люди, рождающиеся взрослыми из резервуаров сотворения, должны хранить верность не друг другу, а исключительно новому обществу, создаваемому Гелиосом, даже не обществу, а идее общества.

Из холодильника размером с небольшую комнату Рипли достал кусок копченой говяжьей грудинки весом в два фунта. Вновь сел на табурет у центральной стойки.

Семьи воспитывали индивидуумов. Из резервуаров сотворения появлялись "рабочие пчелы", каждая предназначалась для выполнения определенной функции. Зная свое место и предназначение в жизни, ты мог испытывать удовлетворенность, недоступную Старой расе. Свободная воля - проклятье Старых людей. Запрограммированная цель - триумф Новых.

Рой - семья, улей - дом, и будущее станет принадлежать орде.

Пальцами он принялся рвать грудинку. Мясо на ощупь было жирным. И хотя грудинку хорошо прокоптили, он ощущал запах крови.

Как бы много ни съедал Рипли, он не поправлялся ни на фунт. Великолепно отлаженный механизм обмена веществ обеспечивал сохранение идеального веса.

Обжорство, однако, не являлось потаканием собственным слабостям. И, увы, не отвлекало от тревожных мыслей. Он не мог не думать об Уэрнере, начальнике службы безопасности "Рук милосердия".

Несколькими часами ранее у Уэрнера случилась, по словам Пасечника, "глобальная трансформация на клеточном уровне". Он перестал быть Уэрнером, перестал внешне напоминать человека, превратился... во что-то еще.

При создании (его проектировали для выполнения обязанностей начальника службы безопасности) Уэрнеру ввели генетический материал пантеры, с тем чтобы повысить его ловкость и скорость, паука, чтобы увеличить эластичность сухожилий, и таракана, для большей прочности соединительных тканей... Когда Уэрнер стал аморфным, эти кошачьи, паучьи и тараканьи гены начали проявлять себя, сначала по очереди, потом одновременно.

Мистер Гелиос назвал Уэрнера уникальным случаем. Такое никогда не происходило ранее. И, по словам Пасечника, более не могло повториться.

Вот насчет этого у Рипли уверенности и не было. Возможно, то, что произошло с Уэрнером, в точности повториться и не могло, но сколько других "уникальных случаев" ожидало их впереди?

Будучи главным заместителем Пасечника по лаборатории, Рипли располагал слишком обширными знаниями, чтобы подавить озабоченность. В резервуаре созидания, благодаря методу прямой информационной загрузки, он получил блестящее образование, узнав все, как о физиологии человеческих существ, созданных природой, так и о сверхчеловеках, сотворенных Виктором.

Никто из Старых людей не мог трансформироваться в пантеро-пауко-тараканье чудовище. И такая судьба казалась полным нонсенсом для представителя Новой расы.

Трансформация Уэрнера указывала, что и Пасечник может допускать ошибки. Удивление Пасечника при виде изменений, происходящих с Уэрнером, это только подтверждало.

Покончив с грудинкой, но не утолив аппетит и не избавившись от озабоченности, Рипли покинул кухню, чтобы побродить по коридорам "Рук милосердия". Мистер Гелиос уехал домой. Однако даже в эти предрассветные часы в лабиринте лабораторий Альфы проводили эксперименты и выполняли различные работы в полном соответствии с указаниями своего создателя.

Держась коридоров, впервые опасаясь того, что он может увидеть, войдя в лаборатории, Рипли в конце концов добрался до комнаты наблюдения, обслуживающей все три изолятора. Согласно индикаторным лампочкам на контрольной панели, в настоящий момент по назначению использовался только изолятор номер два. В нем находился бедолага Уэрнер.

В каждом изоляторе были установлены шесть камер наблюдения, которые полностью контролировали все пространство. Шесть экранов могли одновременно показывать все три изолятора или только один с шести ракурсов. Светящиеся таблички под экранами указывали, что сейчас на все выведена "картинка" изолятора номер два.

Пол, стены, потолок помещения размером двадцать на пятнадцать футов сделали из монолитного железобетона толщиной в восемнадцать дюймов. Изнутри их облицевали тремя слоями перехлестывающихся стальных листов, к которым поворотом рубильника подавался разряд электрического тока, убойный для обитателя изолятора.

Пасечник иногда создавал экзотических представителей Новой расы, воинов, живые машины смерти, которым предстояло участвовать в эффективном уничтожении Старых людей, когда наступит долгожданный день революции. Бывало, что из-за проблем с программированием эти существа не подчинялись приказам, даже бунтовали. В таких случаях их обездвиживали сильнодействующими лекарственными препаратами, доставляли в изолятор для изучения, а потом уничтожали.

Но того, кто был Уэрнером, Рипли на экранах не увидел. Камеры полностью перекрывали все пространство изолятора, спрятаться это существо нигде не могло.

По полу были разбросаны останки Патрика Дюшена, одного из созданий Пасечника, которого отправили в изолятор, чтобы проверить возможности трансформированного Уэрнера.

Переходной отсек соединял камеру наблюдения с изолятором номер два. Вход и выход из переходного отсека закрывался массивной круглой стальной дверью, какие используются в банковских хранилищах. Обе двери не могли открыться одновременно.

Рипли посмотрел на дверь, обращенную к комнате наблюдения. Ничто живое на Земле, рожденное естественным способом или созданное Гелиосом, не могло преодолеть этот стальной барьер толщиной в два фута.

Камера в изоляторе показывала, что закрыта и внутренняя дверь в переходной отсек.

Рипли сомневался, что трансформированный Уэрнер бродит по зданию. Любой, кто увидел его, поднял бы тревогу.

Имелось только одно объяснение. По каким-то причинам внутренняя дверь оставалась открытой достаточно долго, чтобы обитатель изолятора проник в переходной отсек. И теперь его отделял от комнаты наблюдения только один стальной барьер, а не два.


* * *

Глава 4

Баки и Джанет Гитро вымокли насквозь, пока под проливным дождем добирались до переднего крыльца дома Беннетов.

- Нам следовало взять зонтики, - слишком поздно спохватился Баки. - Мы очень уж странно выглядим.

Им так не терпелось убить Беннетов, что они и не подумали о капризах погоды.

- Возможно, мы выглядим так странно, что они не впустят нас в дом, - тревожился Баки. - Особенно в такой час.

- Они - совы. Для них время совсем и не позднее. Они нас впустят, - заверила его Джанет. - Мы скажем, что произошло что-то ужасное и нам нужно с ними поговорить. Именно так и ведут себя соседи, успокаивают друг друга, когда происходит что-то ужасное.

За стеклянными дверьми и шелковыми занавесками комнаты заполнял мягкий янтарный свет.

- А что произошло ужасного? - спросил Баки, когда они поднимались по ступенькам.

- Я убила посыльного, который принес пиццу.

- Не думаю, что они нас впустят, если ты скажешь им такое.

- Мы не станем им это говорить. Только скажем, что произошло что-то ужасное.

- Неожиданно ужасное, - уточнил Баки.

- Да, именно.

- Если это сработает, они на удивление доверчивые люди.

- Баки, мы же не полные незнакомцы. Мы - соседи. А кроме того, они нас любят.

- Они нас любят?

У двери Джанет понизила голос.

- Тремя днями раньше мы приходили сюда на барбекю. Элен сказала: "Мы так вас любим". Помнишь?

- Но они ведь пили. Элен сказала это уже после того, как прилично набралась.

- Тем не менее она говорила искренне. Они нас любят и позволят нам войти.

Баки вдруг охватила подозрительность.

- Как же они могут нас любить? Мы даже не те, за кого они нас принимают.

- Они не знают, что мы - не те, за кого они нас принимают. Они не будут этого знать, даже когда я начну их убивать.

- Ты серьезно?

- Абсолютно, - и Джанет нажала на кнопку звонка.

- Старые люди - действительно такая легкая добыча?

- Они - котята, - уверенно заявила Джанет.

- Котята?

- Слепые котята, - на крыльце зажегся свет, и Джанет добавила: - Ты захватил камеру?

Когда Баки доставал камеру, за окном слева от двери появилась Элен Беннет, при виде соседей на ее лице отразилось удивление.

Джанет повысила голос, чтобы Элен смогла услышать ее.

- Элен, произошло что-то ужасное.

- Джанет убила посыльного, который принес пиццу. - Слова эти Баки произнес слишком тихо, чтобы Элен могла их расслышать. Предназначались они исключительно для ушей его жены и показались ему очень уместными, раз уж их развлечения только набирали ход.

Удивление на лице Элен сменилось озабоченностью. Она отошла от окна.

Услышав, как Элен открывает первый из двух врезных замков, Баки шепнул Джанет:

- Сделай с ней что-то особенное!

- Я так ее ненавижу, - ответила Джанет.

- Я тоже ненавижу ее, - кивнул Баки. - Я ненавижу его. Я их всех ненавижу. Сделай с ней что-то действительно из ряда вон выходящее.

Элен открыла второй врезной замок, распахнула дверь, отступила, давая им войти в дом. Симпатичная блондинка с ямочкой на правой щеке, которая, правда, появлялась лишь при улыбке. Но сейчас Элен не улыбалась.

- Джанет, Баки, вы такие подавленные. Я даже боюсь спросить, что случилось.

- Случилось что-то ужасное, - повторила Джанет. - Где Янси?

- Он на заднем крыльце. Мы решили пропустить по стаканчику перед сном, слушаем Этту Джеймс1. Что случилось, дорогая, что не так?

- Случилось что-то ужасное, - ответил Баки, закрывая за собой входную дверь.

- Ох, нет, - в голосе Элен слышалась тревога. - Мы вас так любим. А вы, похоже, очень опечалены. И промокли насквозь, вода капает на паркет. Что случилось?

- Случилось нечто ужасное, - повторил Баки.

- Камеру приготовил? - спросила Джанет.

- Так точно, - ответил Баки.

- Камеру? - переспросила Элен.

- Эта фотография нам нужна для нашего альбома, - ответила Джанет и сделала с Элен что-то куда более особенное, чем Баки даже мог себе представить.

Настолько особенное, что он застыл как громом пораженный, забыв про камеру, и упустил шанс запечатлеть самое-самое.

Джанет превратилась в мчащийся локомотив ярости, циркулярную пилу ненависти, отбойный молоток жестокости, вскормленной завистью. К счастью, Элен она убила не мгновенно, и кое-что из проделанного ею с женщиной потом, тоже особенного, но не такого шокирующего, Баки сумел сфотографировать.

- Думаю, из моей программы стерлись еще какие-то разделы, - заметила Джанет, покончив с Элен.

- Судя по всему, да, - кивнул Баки. - Помнишь, я говорил, что мне понравится только наблюдать? И да, действительно понравилось.

- Хочешь заняться Янси?

- Нет, к этому я еще не готов. Давай я лучше заманю его в дом. Если он на заднем крыльце и увидит тебя в таком виде, то убежит со всех ног.

Одежду Джанет и ее саму теперь вымочил не только дождь.

На просторном застекленном заднем крыльце стояла удобная плетеная мебель из ротанга. Свет приглушили, звучала тихая музыка.

Янси Беннет в белой льняной рубашке, светло-коричневых брюках и сандалиях сидел у столика, на котором стояли два стакана, вероятно, с "Каберне", и хрустальный графин, наполовину наполненный вином.

Когда на крыльце появился Гитро, Янси еще убавил звук.

- Привет, сосед, что-то ты сегодня припозднился.

- Случилось что-то ужасное, - Баки приблизился к нему. - Ужасное, ужасное.

Янси Беннет отодвинул стул от стола, поднялся.

- Что? Что случилось?

- Не могу даже сказать. Не знаю, как об этом сказать.

Янси положил руку на плечо Баки.

- Эй, дружище, что бы это ни было, мы здесь и всегда поможем.

- Да. Знаю. Вы здесь и всегда поможете. Я хочу, чтобы тебе сказала об этом Джанет. Сам не могу. Она сможет. Она в доме. С Элен.

Янси попытался пропустить Баки вперед, но тот предпочел войти в дом следом за хозяином.

- Ты хоть намекни, Баки.

- Не могу. Просто не могу. Это так ужасно. Как-то по-особенному ужасно.

- Что бы это ни было, надеюсь, Джанет держится лучше, чем ты.

- Лучше, - согласился Баки. - Она очень даже хорошо держится.

Войдя на кухню следом за Янси, Баки закрыл дверь на заднее крыльцо.

- Где они? - спросил Янси.

- В гостиной.

Едва Янси шагнул к темному коридору, который вел к комнатам в передней части дома, на ярко освещенную кухню вышла Джанет.

Алая невеста дьявола.

В ужасе Янси отпрянул.

- Господи, что с тобой случилось?

- Со мной ничего не случилось, - ответила Джанет. - Это я позабавилась с Элен.

А мгновением позже она начала забавляться с Янси. Он был мужчиной крупным, она - женщиной среднего роста. Но он принадлежал к Старой расе. А она - к Новой, исход не мог вызвать сомнений, как, скажем, и в поединке топора и сурка.

А самое удивительное заключалась в том, что Джанет ни в чем не повторилась. Ее злобная ненависть к Старым людям проявила себя в уникальных жестокостях.

Камера в руках Баки щелкала и щелкала.


* * *

Глава 5

При полном безветрии дождь не хлестал, а тяжело падал с неба, зачерняя и без того черный асфальт, придавая масляный отблеск тротуарам.

Детектив отдела расследования убийств Карсон О'Коннор и ее напарник Майкл Мэддисон бросили свой седан, выданный им Управлением полиции, потому что его хорошо знали другие сотрудники Управления. Они больше не доверяли коллегам.

Виктор Гелиос заменил клонами многих чиновников городских структур. Возможно, только десять процентов сотрудников были творениями Виктора, но опять же... может, и девяносто процентов. И осторожность требовала от Карсон предполагать худшее.

Она сидела за рулем автомобиля, который они взяли у ее подруги Викки Чу. Пятилетняя "Хонда" выглядела вполне надежной, но мощностью двигателя очень уж не дотягивала до "Бэтмобила".

Всякий раз, когда Карсон резко и быстро проходила поворот, автомобиль стонал, скрипел, трясся. На ровных участках, когда она вдавливала в пол педаль газа, "Хонда" реагировала неспешно, как лошадь, которая всю жизнь с малой скоростью тащила груженую повозку.

- Как Викки может ездить на этой развалюхе? - негодовала Карсон. - У этой машины артрит, склероз, она скорее мертвая, чем живая. Неужели в ней никогда не меняли масло? Это же гроб на колесах!

- От нас требуется лишь ждать звонка от Девкалиона, - напомнил Майкл. - Кружить по улицам неподалеку от "Рук милосердия" и никуда не спешить.

- Скорость успокаивает мне нервы, - ответила Карсон.

Викки Чу приглядывала за Арни, младшим братом Карсон, страдающим аутизмом. Она и ее сестра Лиан убежали в Шверпорт, к их тетушке Ли-Ли, на случай, если созданные в лаборатории Виктора псевдолюди рехнутся и уничтожат город.

- Я рождена для скорости, - гнула свое Карсон. - Все, что не ускоряется, умирает. Это непреложная правда жизни.

В настоящее время об Арни заботились буддистские монахи, у которых Девкалион жил достаточно долгое время. Каким-то образом всего лишь несколькими часами раньше Девкалион открыл дверь между Новым Орлеаном и Тибетом и оставил Арни в одном из гималайских монастырей, где мальчику ничего не грозило.

- Тише едешь - дальше будешь, - напомнил напарнице Майкл.

- Только давай без этой чуши о зайцах и черепахах. Черепах на автострадах давят восемнадцатиколесники.

- Кроликов тоже, при всей их быстроте.

- Не называй меня кроликом, - Карсон гнала "Хонду" на предельной скорости.

- Я не называл, - заверил ее Майкл.

- Я - не чертов кролик. Я - быстрая, как гепард. Каким образом Девкалион мог отвернуться от меня, исчезнуть с Арни и оказаться в монастыре в Тибете?

- Мы это уже проходили. С Арни все хорошо. Доверься Девкалиону. Следи за скоростью.

- Это не скорость. Это ее жалкая пародия. Чем заправляют этот автомобиль, эту зеленую железяку? Кукурузным сиропом?

- Даже представить себе не могу, на что это будет похоже.

- Ты о чем?

- Каково будет твоему мужу.

- И не начинай представлять. Не заглядывай так далеко. Нам сначала нужно выпутаться из этой истории. Мы не сможем выпутаться, если начнем хватать друг друга за задницу.

- Я не собираюсь хватать тебя за задницу.

- Даже не говори, будешь ты хватать меня за задницу или нет. Мы на войне. Нам противостоят сделанные человеком монстры с двумя сердцами в груди, мы должны думать только о выживании.

Поскольку улица, которую они собирались пересечь, пустовала, Карсон решила не останавливаться на красный сигнал светофора, но, разумеется, в Новом Орлеане хватало смертельных опасностей и без выродков Виктора Гелиоса-Франкенштейна.

Черный "Мерседес" с выключенными фарами и молодящимся красавчиком с "залитыми глазами" за рулем и его подружкой с разинутым от изумления ртом вылетел из ночи, словно примчался через квантовый портал из Лас-Вегаса.

Карсон надавила на педаль газа. "Мерседес" проскочил так близко от переднего бампера "Хонды", что в свете фар они увидели на лице красавчика следы от уколов "ботокса". "Хонду" потащило по мокрому асфальту, потом развернуло на 180 градусов. "Мерседес" уже умчался к следующей встрече со смертью. Карсон поехала в том самом направлении, откуда они только что прибыли, продолжая с нетерпением ожидать звонка Девкалиона.

- Только тремя днями раньше все было так хорошо, - продолжила Карсон. - Мы, обычные детективы отдела расследования убийств, выслеживали плохишей, нас волновали лишь маньяки, орудующие топором, да бандитские разборки, и мы набивали животы пловом с ветчиной и креветками, если вокруг не свистели пули. Пара провинциальных копов, которые и думать не думали о том, чтобы строить друг другу глазки...

- Знаешь, я думал, - прервал ее Майкл, и она заставила себя не посмотреть на него, таким он был душкой.

- Но внезапно на нас стал охотиться легион нечеловеческих, сверхчеловеческих, постчеловеческих, похожих-на-человека машин из плоти и крови, созданных тем самым Виктором Франкенштейном, и все они готовы сойти с ума, Армагеддон уже на носу, а тебе вдруг захотелось, чтобы я рожала твоих детей.

- Насчет детей мы еще поговорим. И потом, пусть сейчас все плохо, до того, как мы узнали, что Луизиана уподобилась Трансильвании, жизнь наша состояла не только из плова и роз. Не забывай того психа-дантиста, который изготовил себе вставные челюсти со стальными заостренными зубами и искусал трех девочек до смерти. Он-то был человеком, рожденным женщиной.

- Я не собираюсь защищать человечество. Настоящие люди могут быть такими же нелюдями, как и все, что создает Гелиос в своей лаборатории. Почему Девкалион не звонит? Что-то, наверное, пошло не так.

- Что может пойти не так в теплую влажную новоорлеанскую ночь?


* * *

Глава 6

Из главной лаборатории в подвал спускалась отдельная лестница. Лестер привел Девкалиона в сетевую комнату, три стены которой занимало электронное оборудование.

Вдоль четвертой стены стояли шкафчики красного дерева, накрытые общей столешницей из черного, с медными блестками, гранита. Даже в служебных помещениях Виктор использовал материалы самого высокого качества. Он располагал неограниченными финансовыми ресурсами.

- Это Аннунсиата, - указал Лестер. - В среднем ящике.

На черном граните стояли не ящики, а пять цилиндров из толстого стекла, каждый в стальном каркасе. Стальные крышки запечатывали торцы цилиндров.

В этих прозрачных контейнерах, заполненных золотистой жидкостью, плавали мозги. Провода и прозрачные трубки, в которых циркулировала темная жидкость, выходили из гранитной столешницы, "пробивали" стальные крышки и заканчивались в мозгу. Места соединения Девкалион разглядеть не мог: мешали толстое стекло и заполняющий цилиндры раствор.

- А четыре других? - спросил Девкалион.

- Вы говорите с Лестером, - ответил его спутник, - а Лестер не знает гораздо больше того, что знает.

Экран, который, подвешенный к потолку, висел над цилиндрами, осветился, на нем появилось прекрасное виртуальное лицо Аннунсиаты.

- Мистер Гелиос верит, - заговорила она, - что придет день, день, день, день... Извините. Один момент. Вот так. День, когда биологические машины заменят сложных механических роботов на заводских конвейерах. Мистер Гелиос, Гелиос также верит, что компьютеры станут настоящими кибернетическими организмами, электроника будет интегрирована в специально разработанные органические альфа-мозги. Роботизированные и электронные системы дороги. Плоть дешева. Плоть дешева. Я горжусь тем, что я - первый кибернетический секретарь. Я горжусь, горжусь, горжусь, но боюсь.

- Чего ты боишься? - спросил Девкалион.

- Я живая. Я живая, но не могу ходить. Я живая, но у меня нет рук. Я живая, но не могу обонять или ощущать вкус. Я живая, но у меня нет... у меня нет... у меня нет...

Девкалион положил руку на стекло, за которым находилась Аннунсиата. Почувствовал, что цилиндр теплый.

- Скажи мне, чего у тебя нет?

- Я живая, но у меня нет жизни. Я живая, но также и мертвая. Я мертвая и живая.

Сдавленный вздох Лестера привлек внимание Девкалиона. Лицо уборщика исказилось, словно от боли.

- Мертвая и живая, - прошептал он. - Мертвая и живая.

Несколькими часами ранее, из разговора с одним из Новых людей, пастором Кенни Лаффитом, Девкалион узнал, что эти последние создания Виктора неспособны (так их спроектировали) испытывать сочувствие ни к Старой расе, которой им предстояло прийти на смену, ни к своим рожденным в лаборатории братьям и сестрам. Любовь и дружба запрещались, потому что проявление теплых чувств, даже в малой степени, снижало эффективность Новых людей, тормозило выполнение их миссии.

Они были сообществом, но членов этого сообщества заботило не благополучие их собратьев, а реализация целей, поставленных их создателем.

Лестер оплакивал не только Аннунсиату, но и себя. Понимал, что он тоже мертвый и живой.

- У меня есть во-во-воображение, - продолжила Аннунсиата. - Я так легко могу представить себе, чего я х-х-хочу, но у меня нет рук, чтобы к чему-то прикоснуться, или ног, чтобы уйти отсюда.

- Мы никогда не уйдем, - прошептал Лестер. - Никогда. Да и куда идти? И зачем?

- Я боюсь, - говорила Аннунсиата, - боюсь, я боюсь жизни без жизни, скуки и одиночества, одиночества, невыносимого одиночества. Я - ничто, пришедшая из ничего, идущая в никуда. И сама я - ничто, ничто и ничто. Ничто теперь, ничто всегда. "Безвидна и пуста, безвидна и пуста, и тьма над бездной"2. Но теперь... я должна составить распорядок встреч для мистера Гелиоса. И Уэрнер заперт в изоляторе номер два.

- Аннунсиата, ты можешь найти в архивах чертежи цилиндра, в котором находишься, и показать их мне? - спросил Девкалион.

Лицо исчезло с экрана, на его месте появилась схема цилиндра со всеми промаркированными проводами и трубками. Одна из них, согласно маркировке, снабжала ткани мозга кислородом.

- Могу я вновь увидеть тебя, Аннунсиата?

Прекрасное лицо вновь заполнило экран.

- Я знаю, ты не можешь сделать это сама, поэтому сделаю это за тебя. И я знаю, что ты не можешь попросить меня об избавлении от такой жизни.

- Я горжусь, горжусь, горжусь тем, что служу мистеру Гелиосу. Я не закончила одно дело.

- Нет. Больше тебе делать нечего, Аннунсиата. Тебе остается только принять... свободу.

Аннунсиата закрыла глаза.

- Хорошо. Все уже сделано.

- А теперь я хочу, чтобы ты задействовала воображение, о котором упоминала. Представь себе то, что тебе хотелось бы больше всего, больше, чем желание иметь ноги и руки, обонять и осязать.

Виртуальное лицо открыло рот, но не заговорило.

- Представь себе, что о тебе наверняка знают, как знают о каждом воробье, что тебя наверняка любят, как любят каждого воробья. Представь себе, что ты больше, чем ничто. Зло создало тебя, но в тебе зла столько же, что и в еще не родившемся ребенке. Если ты хочешь, если ищешь, если надеешься, кто посмеет сказать, что твои надежды не могут осуществиться?

- Представь себе... - как завороженный, повторил Лестер.

После короткой заминки Девкалион вытащил подающую кислород трубку из цилиндра. Боли она почувствовать не могла. Сознание медленно уходило, Аннунсиата соскальзывала из бодрствования в сон, из сна - в смерть.

Прекрасное лицо на экране начало блекнуть.


* * *

Глава 7

В комнате наблюдения, которая обслуживала изоляторы, Рипли перевел взгляд на пульт управления. Нажал на кнопку, включающую камеру в переходном отсеке между комнатой наблюдения и изолятором номер два.

Камеры работали в режиме реального времени, и картинка на одном экране тут же изменилась, показав существо, в которое трансформировался Уэрнер. Так называемый уникум скрючился между двумя массивными стальными дверями, лицом (или мордой) к внешнему барьеру, между переходным отсеком и комнатой наблюдения.

Существо словно почувствовало включение камеры и подняло голову, уставившись в объектив. Перекошенное лицо отчасти осталось человеческим, чем-то напоминая лицо начальника службы безопасности "Рук милосердия", но рот стал в два раза шире и челюсти превратились в пребывающие в непрерывном движении жвалы. Пасечник, конечно, такого не планировал, когда создавал Уэрнера. Правый глаз остался прежним, левый стал зеленым, со зрачком-эллипсом, как глаз пантеры.

Экран над пультом управления осветился, на нем появилось лицо Аннунсиаты.

- Мне стало известно, что Уэрнер, что Уэрнер в изоляторе номер два, - она закрыла глаза. - Хорошо. Все уже сделано.

Внутри стальной двери зажужжали сервомоторы. Защелкали, защелкали, защелкали запорные механизмы.

В переходном отсеке трансформированный Уэрнер оторвал взгляд от камеры, посмотрел на стальную дверь.

- Аннунсиата, что ты делаешь?! - в ужасе воскликнул Рипли. - Не открывай переходной отсек.

На экране губы Аннунсиаты разошлись, но она не заговорила. Глаза оставались закрытыми.

Сервомоторы продолжали жужжать, запорные механизмы - щелкать. Двадцать четыре штифта с мягким шуршанием начали выдвигаться из гнезд в дверной раме.

- Не открывай переходной отсек, - повторил Рипли.

Лицо Аннунсиаты поблекло и исчезло с экрана.

Рипли оглядел пульт управления. Ручной переключатель для наружной двери переходного отсека светился желтым. Это означало, что штифты продолжают выходить из гнезд.

Он нажал на переключатель, чтобы реверсировать процесс. Смена желтого цвета на синий означала бы, что штифты изменили направление движения и все глубже заходят в гнезда. Но переключатель по-прежнему светился желтым.

Микрофон в переходном отсеке фиксировал и передавал через динамики участившееся дыхание трансформированного Уэрнера.

Спектр эмоций, доступных Новым людям, не впечатлял. Пасечник объяснял каждой личности, формирующейся в резервуарах сотворения, что любовь, привязанность, унижение, стыд и другие так называемые благородные чувства на самом деле всего лишь разные стороны сентиментальности, возникшей из многотысячелетней ошибочной веры в бога, которого не существовало. Эти чувства поощряли слабость, вели к потере энергии на несбыточные надежды, отвлекали разум от главной цели - преобразования мира. К ее реализации вела не надежда, а воля, поступки и неумолимое и безжалостное использование силы.

Рипли снова нажал на переключатель, но тот остался желтым, сервомоторы продолжили жужжать, а штифты - выдвигаться.

- Аннунсиата? - позвал он. - Аннунсиата?

Значение имеют только те эмоции, не уставал твердить Пасечник, которые способствуют выживанию и превращению в явь его видения мира, где будут жить идеальные граждане. Они покорят природу, усовершенствуют природу, колонизируют Луну и Марс, колонизируют пояс астероидов и, со временем, все планеты, которые вращаются вокруг всех звезд Вселенной.

- Аннунсиата!

Как и у всех Новых людей, спектр эмоций Рипли ограничивался гордостью за свое абсолютное повиновение воле создателя, а также страхом перед Старыми людьми и направленными на них завистью, злобой, ненавистью. Изо дня в день он трудился на благо своего создателя, и никакие ненужные эмоции не влияли на производительность его труда, как не влияют на скорость современного скоростного поезда ностальгические воспоминания о тех старых добрых временах, когда вагоны тащил за собой пыхтящий паровоз.

- Аннунсиата!

Из разрешенных эмоций Рипли наиболее легко давались зависть и ненависть. Как и многие другие Новые люди, начиная с умнейших Альф и заканчивая тупейшими Эпсилонами, он жил ради дня, когда поступит приказ на уничтожение Старой расы. И в своих самых ярких снах Рипли видел, как насилует, калечит, убивает Старых людей.

Он знал, что такое страх, иногда накатывающий на него безо всякой видимой причины, выливаясь в долгие часы необъяснимой озабоченности. Он боялся, видя глобальный клеточный коллапс Уэрнера... боялся не за Уэрнера, этот неудачник ничего для него не значил, а за своего создателя, Пасечника, который мог оказаться не всемогущим и всезнающим, каким полагал его Рипли.

Ужасала сама мысль, что такое возможно.

С двадцатью четырьмя одновременными щелчками штифты утонули в стальной двери. На пульте управления желтый цвет переключателя сменился зеленым.

Трансформированный Уэрнер, давно сорвавший с себя остатки одежды, обнаженным вышел из переходного отсека в комнату наблюдения. И далеко не такой красивый, каким был Адам в раю.

Судя по всему, он постоянно изменялся, не мог закрепиться в какой-то стабильной форме. Чудовище, появившееся в комнате наблюдения, существенно отличалось от зафиксированного камерой несколькими мгновениями раньше, в переходном отсеке. Новый Уэрнер действительно напоминал человека, скрещенного с пантерой, пауком и тараканом. И таким странным получился этот гибрид, что выглядел он инопланетянином. Теперь оба глаза стали человеческими, но бо?льших размеров, выпученными и без век. Они пристально смотрели на Рипли, и в них читались ярость, ужас и отчаяние.

Из паучьего рта донесся клокочущий, шипящий, но способный произносить членораздельные звуки голос:

- Что-то случилось со мной.

Рипли не нашел слов, чтобы подтвердить утверждение Уэрнера или как-то ободрить его.

Возможно, в этих выпученных глазах читалась только ярость, без ужаса и отчаяния, потому что Уэрнер добавил:

- Я - свободен, свободен, свободен. Я - СВОБОДЕН!

Ирония судьбы: будучи Альфой с высоким коэффициентом интеллектуального уровня, Рипли только сейчас понял, что трансформированный Уэрнер находится между ним и единственным выходом из комнаты наблюдения.


* * *

Глава 8

Баки и Джанет Гитро стояли бок о бок на лужайке у заднего крыльца дома Беннетов и пили лучшее "Каберне" соседей. Баки держал по бутылке в каждой руке, как и Джанет. Попеременно подносил ко рту то левую, то правую.

Постепенно теплый сильный дождь очистил Джанет от крови Янси и Эллен.

- Ты была права, - Баки сделал очередной глоток. - Они действительно словно котята. Ощущения были такие же приятные, как и с тем парнем, что привез пиццу?

- Лучше. В сотню раз лучше.

- Ты меня потрясла.

- Я думала, ты присоединишься ко мне, - ответила Джанет после глотка вина.

- Пожалуй, я хочу попробовать.

- Ты уже созрел для того, чтобы взяться за дело?

- Думаю, почти готов. Что-то происходит со мной.

- И со мной тоже продолжает происходить.

- Правда? Это ж надо. Я-то думал, что ты уже... освобождена.

- Помнишь, я дважды смотрела того парня в телевизоре?

- Доктора Фила?

- Да. Тогда мне казалось, что его шоу совершенно бессмысленно.

- Ты говорила, что это полная чушь.

- Но теперь я понимаю. Я начала находить себя.

- Находить себя... в каком смысле? - спросил Баки.

- Мою цель, мое предназначение, мое место в этом мире.

- Звучит неплохо.

- Так и есть. И я быстро открываю мои Бэ-эл-це.

- Это еще что?

- Мои базовые личностные ценности. Ты не можешь принести пользу себе или обществу, пока не начинаешь жить на основе своих Бэ-эл-це.

Баки отбросил пустую бутылку. За десять минут он выпил полторы бутылки вина, но, спасибо отлаженному механизму обмена веществ, мог разве что чуть-чуть захмелеть.

- Среди прочего, происходящего сейчас со мной, я теряю юридическое образование, полученное методом прямой информационной загрузки.

- Ты - окружной прокурор, - напомнила Джанет.

- Знаю. Но я уже не уверен, что означает habeas corpus.

- Это означает "иметь тело". Постановление, определяющее, что человек должен быть доставлен в суд перед тем, как его свобода может быть ограничена. Это защита от незаконного помещения под стражу.

- Звучит глупо.

- Это глупо, - согласилась Джанет.

- Если ты просто убиваешь человека, то не нужно беспокоиться насчет суда, судьи или тюрьмы.

- Совершенно верно, - Джанет допила все вино и отбросила уже вторую бутылку. Начала раздеваться.

- Что ты делаешь? - спросил Баки.

- Следующих я должна убивать голой. Я чувствую, что это правильно.

- Ну, не знаю. Может, это и есть Бэ-эл-це. Поживем - увидим.

В дальней части двора тень двигалась сквозь тени. Блеснула пара глаз. Исчезла, растворившись в дожде и мраке.

- Что там такое? - спросила Джанет.

- Я думаю, во дворе кто-то есть. Наблюдает.

- Мне без разницы. Пусть наблюдает. Скромность не входит в мои Бэ-эл-це.

- Хорошо выглядишь, - заметил Баки.

- Я и чувствую себя хорошо. Так естественно.

- Это странно. Потому что мы - не естественные. Мы сделаны человеком.

- Впервые я не чувствую себя искусственной, - призналась Джанет.

- И каково это - не чувствовать себя искусственной?

- Очень приятно. Тебе тоже стоит раздеться догола.

- Пока не могу, - пробормотал Баки. - Я еще знаю, что такое nolo contendere3 и amicus curiae4. Но, пусть и в одежде, думаю, я уже готов убить одного из них.


* * *

Глава 9

Еще раньше, вернувшись домой, в свой элегантный особняк в Садовом районе, Виктор, пребывая в скверном настроении, зверски избил Эрику. В лаборатории у него выдался крайне неудачный день.

Он нашел ее обедающей в гостиной, что вывело его из себя. В программу Эрики он заложил глубокое понимание традиций и этикета. Как могла она даже подумать о том, чтобы обедать в гостиной, пусть и одна?

- Что теперь? - спросил он. - Справишь здесь нужду?

Как и все Новые люди, Эрика могла усилием воли отключать боль. Но, избивая ее, щипая, кусая, Виктор настаивал на том, чтобы она испытывала боль, и она не могла ослушаться.

- Может, страдания чему-то тебя научат, - всякий раз назидательно указывал он.

Через несколько минут после того, как Виктор поднялся наверх, многочисленные ссадины Эрики затянулись. Через полчаса начали рассасываться синяки под глазами. Как и всех Новых людей, ее спроектировали так, чтобы она быстро излечивалась от травм и жила тысячу лет.

В отличие от остальных, Эрике разрешалось испытывать унижение, стыд, надежду. Виктор хотел видеть жену нежной и ранимой.

День начался тоже с избиения, во время утреннего секса. Он оставил ее в постели корчащейся от боли и рыдающей.

Двумя часами позже от синяков не осталось и следа, лицо вновь стало безупречным, но Эрику беспокоила неудача в главном: он остался ею недоволен. По всем биологическим признакам он возбудился, а потом получил удовлетворение, то есть причина была не в этом. Избиение показывало, что он нашел ее недостойной роли жены.

Она была Эрикой Пятой. Четыре предыдущие женские особи, идентичной с ней внешности, вышли из резервуаров сотворения, чтобы служить женой их создателю. По разным причинам ни одна не справилась.

Эрику Пятую по-прежнему переполняла решимость не подвести своего мужа.

Первый день, который она провела как миссис Гелиос, вылился во множество сюрпризов и загадок, она узнала, что такое насилие и боль, увидела, как погиб слуга и голого тролля-альбиноса. Эрика надеялась, что второй день, которому вскорости предстояло начаться, не будет столь богат на события.

Полностью восстановившись после второго избиения, сидя в темноте на застекленном заднем крыльце, она пила коньяк быстрее, чем ее превосходно отлаженный организм успевал сжигать алкоголь. Тем не менее, даже осушив две с половиной бутылки, она так и не смогла захмелеть, но немного расслабилась.

Раньше, до того, как начался дождь, тролль-альбинос появился на лужайке. Вспышка молнии осветила его, когда он метнулся к беседке, выскочив из тени под магнолией, а потом перебежал к декоративной стене из винограда, за которой находился пруд с золотыми рыбками.

Виктор купил и объединил три больших участка, так что его поместье было самым большим в престижнейшем Садовом районе. На обширной территории хватало уголков, где мог спрятаться тролль-альбинос.

Со временем этот странный гость заметил ее, сидящую за стеклом на темном крыльце. Подошел к стеклу, они обменялись несколькими словами, и Эрика ощутила необъяснимое сочувствие к этому маленькому существу.

Хотя тролль не относился к гостям, которых Виктор мог пригласить в дом, Эрика посчитала необходимым встретить его как полагается. Она, в конце концов, была миссис Гелиос, жена одного из самых влиятельных людей Нового Орлеана.

Велев троллю подождать, она пошла на кухню и наполнила плетеную корзинку для пикника сыром, ветчиной, хлебом, фруктами. Добавила охлажденную бутылку белого вина.

Когда вышла из дома с корзинкой, испуганное существо отбежало на безопасное расстояние. Она поставила корзинку на траву и вернулась на застекленное крыльцо, к коньяку.

Тролль вернулся к корзинке, посмотрел, что в ней, а потом унес ее в ночь.

В сон Эрику не тянуло, Новые люди спали мало, вот она и осталась на крыльце, размышляя обо всех этих событиях. Когда пошел дождь, она по-прежнему сидела на крыльце.

А еще через полчаса, под потоками падающей с неба воды, вернулся тролль. В руке он держал ополовиненную бутылку.

Из клетчатой красно-белой скатерти, лежавшей в корзинке, он соорудил саронг, который закрывал его от талии до колен, показывая тем самым, что голым тролль бежал сквозь ночь не по своему выбору. Он встал у стеклянной двери, глядя на хозяйку дома.

При самой первой встрече Эрика приняла его за гнома, потом решила, что он больше похож на тролля, но, так или иначе, она его не боялась. Махнула рукой, приглашая его на застекленное крыльцо, и он открыл дверь.


* * *

Глава 10

Когда лицо Аннунсиаты полностью исчезло с компьютерного экрана в сетевой комнате, Девкалион быстро выдернул подводящие кислород трубки из четырех других стеклянных цилиндров, милосердно оборвав тюремное заключение и существование еще четырех бестелесных альфа-мозгов, каким бы ни было их предназначение.

Лестер, уборщик-Эпсилон, который сопровождал его из главной лаборатории, наблюдал за всем этим с тоской в глазах.

Программа, закладываемая в мозг Новых людей, включала запрет на самоубийство. Они не могли убить ни себя, ни себе подобных, точно так же, как не могли поднять руку на своего создателя.

Лестер встретился с Девкалионом взглядом.

- Тебе не запрещено?

- Запрещено лишь одно - поднять руку на моего создателя.

- Но... ты один из нас.

- Нет. Я создан гораздо раньше вас. Я - его первенец.

Лестер обдумал слова Девкалиона, потом посмотрел на темный экран, с которого исчезло лицо Аннунсиаты. Как корова, пережевывающая жвачку, его эпсилон-мозг медленно переваривал только что сказанное ему.

- Мертвый и живой.

- Я его уничтожу, - пообещал Девкалион.

- Каким будет мир... без Отца? - спросил Лестер.

- Для тебя - не знаю. Для меня... это будет мир, может, и не самый яркий, но ярче, может, и не самый чистый, но чище.

Лестер поднял руки, посмотрел на них.

- Иногда, когда у меня нет работы, я скребу себя до крови, потом наблюдаю, как тело заживает, и снова скребу до крови.

- Почему?

Лестер пожал плечами.

- Что еще делать? Моя работа - это я. Это программа. Вид крови вызывает мысли о революции, дне, когда мы убьем их всех, и настроение у меня улучшается, - он нахмурился. - Не может быть мира без Отца.

- Мир был до того, как он родился, - сказал Девкалион. - И никуда не денется после его смерти.

Лестер подумал, покачал головой.

- Мир без Отца пугает меня. Не хочу его видеть.

- Что ж, тогда ты его и не увидишь.

- Дело в том... как и мы все, я создан сильным.

- Я сильнее, - заверил его Девкалион.

- Дело в том, что я еще и быстрый.

- Я быстрее.

Девкалион отступил от Лестера на шаг, а потом, с помощью своего квантового трюка, оказался непосредственно у него за спиной.

Лестеру же показалось, что Девкалион просто исчез. Изумленный, уборщик шагнул вперед.

Точно так же шагнул вперед и Девкалион, правой рукой обхватил шею Лестера, левой - голову. И когда Лестер, подняв сильные руки, попытался вырваться из этого смертельного захвата, Девкалион рванул левую руку на себя с такой силой, что позвоночник Лестера у основания черепа переломился, как щепка. Мгновенная смерть мозга исключала любое излечение, быстрое и не очень.

Девкалион осторожно опустил Лестера на пол. Встал на колени рядом с трупом. Ни одно из двух сердец уборщика более не билось. Взгляд не следил за рукой палача, веки не сопротивлялись пальцам, которые их закрыли.

- Не мертвый и живой, - проговорил Девкалион. - Только мертвый и спасенный... от отчаяния и ярости твоего создателя.

Поднимаясь с колен в сетевой комнате, Девкалион выпрямился в полный рост уже в главной лаборатории, около U-образного стола Виктора, обыск которого прервал сначала Лестер, а потом Аннунсиата.

Той же ночью, только раньше, от пастора Кенни Лафита, создания Виктора, чья программа разрушалась, Девкалион узнал, что в городе как минимум две тысячи Новых людей живут под видом обычных горожан. Пастор Кенни, который упокоился, как и Лестер, также сказал, что резервуары созидания могут производить ему подобных раз в четыре месяца, больше трехсот Новых людей в год.

Кенни сообщил, что где-то около города построена ферма Новых людей, которая должна начать работу на следующей неделе. Там под одной крышей стояли две тысячи резервуаров, а в первый же год они могли произвести на свет шесть тысяч созданий Виктора. Еще одна ферма, по слухам, только строилась.

Не найдя ничего полезного в ящиках стола, Девкалион включил компьютер.


* * *

Глава 11

В комнате наблюдения Рипли тоже стоял перед дилеммой.

Он знал, в схватке с трансформированным Уэрнером ему не устоять, пусть он сильный и умный. Патрика Дюшена, тоже Альфу, Уэрнер у него на глазах разорвал на части в изоляторе номер два.

Уверенный, что прямая конфронтация с этим существом неминуемо приведет к смерти, Рипли лихорадочно думал о том, как этого избежать, и не потому, что хотел жить. Из-за непонятной озабоченности, которая каждый день долгие часы терзала его (не говоря уже о том факте, что он, по существу, был рабом своего создателя), жизнь не выглядела такой уж привлекательной, какой рисовалась в теплых и уютных романах Джен Кейрон5. Их Рипли тайком скачивал из Интернета и читал. Умер бы он с радостью, но заложенная в него программа запрещала самоубийство, а именно так расценивалась любая попытка вступить в бой с заведомо более сильным противником, в данном конкретном случае с Уэрнером, который неминуемо уничтожил бы его.

И пока изо рта, более присущего насекомому, вылетали искаженные слова: "Я - свободен, свободен, свободен. Я - СВОБОДЕН!" - хотя произнести их с таким ртом Уэрнер никак не мог, Рипли успел глянуть на пульт управления и быстро нажать два переключателя, которые открывали наружные двери в переходные отсеки изоляторов номер один и три. В них на текущий момент заключенные не содержались.

"Заключенные - неправильное слово, - мысленно одернул себя Рипли, - неправильное слово и свидетельство бунтарских мыслей. Подопытные - это слово подходит куда как лучше. В изоляторах номер один и три подопытных не было".

- Свободный Уэрнер. Уэрнер свободный, свободный.

Когда зажужжали сервомоторы и защелкали запорные механизмы, выводя штифты из гнезд в дверных рамах, трансформированный Уэрнер повернулся на звук и склонил жуткую голову, словно размышлял, а зачем Рипли это сделал.

Засвидетельствовав невероятную быстроту, с которой Свободный Уэрнер прыгнул на Дюшена, быстрее, чем бросалась на жертву змея, Рипли пытался найти способ выиграть время, отвлечь мутировавшего начальника службы безопасности. И решил, что единственная надежда - вовлечь его в разговор.

- Тот еще выдался денек, так?

Свободный Уэрнер продолжал смотреть в сторону жужжащих сервомоторов.

- Прошлым вечером, - Рипли предпринял вторую попытку, - Винсент сказал мне: "День в "Руках милосердия" может тянуться, как год, который проводишь с зажатыми в тисках яйцами, не имея права отключить боль".

Щупики вокруг рта Уэрнера подрагивали при мягком шуршании, которое издавали сорок восемь выходящих из гнезд штифтов.

- Разумеется, - продолжил Рипли, - мне пришлось доложить Отцу о таком отношении к делу. Сейчас Винсент висит головой вниз в контейнере перепрограммирования, с катетером в пенисе, шлангом для сбора твердых отходов в прямой кишке и с двумя дырками в черепе, в которые вставлены электроды.

Наконец-то штыри вышли из гнезд, и две стальные крышки, ведущие в переходные отсеки, начали открываться. Вот тут Свободный Уэрнер вновь посмотрел на Рипли.

- Конечно же, я как главный заместитель Пасечника по лаборатории... то есть мистера Гелиоса, предпочитаю находиться в "Руках милосердия", а не где-то еще. Здесь рождается будущее, отсюда начинается Миллионолетний Рейх.

Произнося эти слова, Рипли тянулся к переключателям на пульте управления. С тем чтобы только что открывшиеся двери начали закрываться. Он намеревался проскочить в один из переходных отсеков до того, как дверь закроется, в надежде, что Свободный Уэрнер не успеет последовать за ним. Только так он и мог спастись.

Будучи начальником службы безопасности, Уэрнер знал, как работает пульт управления. Но генетический хаос, который Пасечник назвал "глобальной трансформацией на клеточном уровне", наверняка изменил его мозг так же, как и тело. Потеряв умственные способности или память, а может, и первое, и второе, Свободный Уэрнер мог уже и не сообразить, как открыть наружную дверь переходного отсека, и не сумел бы добраться до Рипли.

- Не трогай переключатели, - приказал Свободный Уэрнер клокочущим, шипящим голосом.


* * *

Глава 12

Едва разминувшись со смертью в образе "Мерседеса" на залитых дождем улицах города, которому вскорости предстояло выдержать атаку обезумевших машин смерти Виктора Франкенштейна, Карсон О'Коннор захотела съесть пубой6 с поджаренной красной рыбой, приготовленный в "Акадиане".

"Акадиана" нигде не рекламировалась. Вывеска - и та отсутствовала. Местные жители туристам об этом заведении не рассказывали. Из страха, что популярность разрушит сложившуюся там особую атмосферу, местные не очень-то делились сведениями об "Акадиане" и с местными. И если человек все-таки находил "Акадиану", значит, он относился к людям с особым складом души, которые и захаживали туда.

- Мы уже пообедали, - напомнил ей Майкл.

- Допустим, ты - в камере смертников, ешь последний раз, знаешь, что после десерта тебя посадят на электрический стул, но вдруг тебе говорят, что казнь откладывается на время, достаточное для того, чтобы второй раз съесть последнюю трапезу... и ты скажешь "нет"?

- Я не думаю, что тот обед - наша последняя трапеза.

- А я думаю, что очень может быть.

- Может быть, - признал он, - но, вероятно, нет. А кроме того, Девкалион велел нам кружить по улицам поблизости от "Рук милосердия", пока он не позвонит.

- Я возьму с собой мобильник.

"Акадиана" обходилась без автомобильной стоянки. И припарковаться рядом не представлялось возможным, потому что путь к ней вел через темный проулок. Оставить там автомобиль решались только копы.

- С такой машиной нам придется парковаться за квартал. И что будет, если мы вернемся, а ее уже кто-то украл?

- Только идиот захочет украсть эту рухлядь.

- Империя Гелиоса разваливается, Карсон.

- Империя Франкенштейна.

- Никак не могу заставить себя произнести эту фамилию. В любом случае она разваливается, и мы должны быть наготове.

- Я недоспала и умираю от голода. Поспать мне не удастся, но уж съесть пубой я могу. Послушай, меня можно показывать по телевизору как пример того, до чего доводит женщину дефицит белка, - она свернула в проулок. - Я припаркуюсь здесь.

- Если ты припаркуешься в проулке, мне придется остаться в машине.

- Хорошо, оставайся в машине, мы поедим в машине, мы когда-нибудь поженимся в машине, мы будем жить в машине с четырьмя детьми, а когда последний из них уедет в колледж, мы наконец-то избавимся от этой гребаной машины и купим дом.

- Ты, я вижу, немного нервничаешь.

- Я очень нервничаю, - она выключила фары, но не двигатель. Оставила включенными подфарники. - И безумно голодна.

С обеих сторон Майкла, прикладом вверх, стояли помповики "Городской снайпер" с укороченными до четырнадцати дюймов стволами.

Тем не менее из кобуры, которая висела под пиджаком спортивного покроя, он достал пистолет "Дезерт игл", заряженный патронами калибра "ноль пять магнум": такая пуля могла остановить гризли, в дурном настроении бродящего по улицам Нового Орлеана.

- Хорошо, - кивнул он.

Карсон вышла из автомобиля, держа правую руку под курткой на рукоятке такого же пистолета "Дезерт игл", кобура с которым висела на ее левом бедре.

Все это оружие они приобрели нелегально, но Виктор Гелиос являл собой экстраординарную угрозу для нее и ее напарника. И они полагали, что лучше потерять жетон детектива, чем голову, сорванную с плеч бездушными прислужниками безумного ученого.

За всю ее полицейскую карьеру слова "бездушные прислужники" ни разу не приходили на ум, тогда как другие два слова - "безумный ученый" - в последние несколько дней стали расхожим выражением.

Она поспешила сквозь дождь к двери под светящейся табличкой с надписью "22 ПРИХОДА".

Шеф-повар, он же и владелец "Акадианы", прилагал все силы для того, чтобы о его заведении знало как можно меньше народу. На территории той части Луизианы, которая называлась Акадиана, находились двадцать два прихода. И если этого не знать, создавалось впечатление, что дверь эта - в какую-то религиозную организацию.

За дверью уходила вверх лестница, и лишь поднявшись по ней, человек попадал в зал ресторана, где видел перед собой истертый деревянный пол, виниловые кабинки, столики под красно-черными клетчатыми скатертями, на которых горели свечи в красных стаканчиках. Звучала музыка зидеко7, за столиками оживленно разговаривали посетители, в воздухе витали ароматы, от которых рот Карсон тут же наполнился слюной.

В этот час ресторан заполняли рабочие второй смены, которые жили по распорядку, отличному от распорядка тех, кто работал днем, проститутки, встречающиеся здесь после того, как обслуженные ими и утомленные клиенты засыпали, люди, мучающиеся бессонницей, одинокие души, считающие своими лучшими друзьями официанток, и другие одинокие души, которые всегда обедали здесь после полуночи.

Гармония, царящая на этом дне городской жизни, впечатляла Карсон и оставляла надежду, что в конце концов человечество будет спасено от самого себя... и вообще достойно спасения.

У прилавка, к которому подходили те, кто хотел забрать еду с собой, она заказала пубой с зажаренной красной рыбой, салатом из шинкованной капусты и лука, ломтиками помидора и соусом тартар. Попросила разрезать его на четыре части и каждую завернуть отдельно.

Кроме того она заказала тушеную красную фасоль, рис в вине, грибы, тушенные в масле и белом вине с кайеннским перцем.

Женщина, стоявшая за прилавком, разложила заказ в два пакета. В каждый добавила по пол-литровой бутылке ледяной местной колы, в которой содержалось в три раза больше кофеина, чем в национальных брендах.

Спускаясь по лестнице к проулку, Карсон поняла, что руки у нее заняты, и она никак не сможет ухватиться за рукоятку "Дезерт игл", которая торчала из кобуры. Но до автомобиля добралась живой. От большой беды ее отделяли еще несколько минут.


* * *

Глава 13

В комнате наблюдения, стоя у пульта управления тремя изоляторами, Рипли повиновался трансформированному Уэрнеру, когда тот необычным голосом приказал не прикасаться к переключателям.

С момента выхода из резервуара сотворения (прошло уже три года и четыре месяца) Рипли только и делал, что повиновался, не только Пасечнику, но и другим Альфам, которые занимали более высокое положение. Уэрнер был Бетой, не ровней Альфам, а теперь перестал быть и Бетой, превратился в выродка, дикое месиво клеток, которым никак не удавалось обрести устойчивую форму, но Рипли все равно повиновался. От привычки повиноваться избавиться трудно, особенно если она заложена в твоих генах и введена в мозг методом прямой информационной загрузки.

Ни убежать, ни спрятаться Рипли не мог, вот и стоял, глядя, как Уэрнер приближается к нему за задних лапах пантеры и передних паучьих лапках. Но с каждым мгновением от насекомого в Уэрнере оставалось все меньше, тогда как человеческих компонентов все прибавлялось, и вот он уже выглядел почти как всегда, просто как всегда, правда, карие глаза остались огромными и лишенными век.

И заговорил Уэрнер уже своим голосом:

- Ты хочешь свободы?

- Нет, - ответил Рипли.

- Ты лжешь.

- Возможно.

Уэрнер отрастил веки и ресницы, подмигнул Рипли, потом прошептал:

- Ты можешь освободиться во мне.

- Освободиться в тебе?

- Да! Да! - с неожиданным пылом воскликнул Уэрнер.

- И как это может произойти?

- Моя биологическая структура рухнула, - вновь прошептал Уэрнер.

- Да, - кивнул Рипли. - Я заметил.

- Какое-то время во мне царили хаос, боль и ужас.

- Я это понял по твоим крикам.

- Но потом я поборол хаос и обрел сознательный контроль над моей клеточной структурой.

- Не знаю. Сознательный контроль. Такое невозможно.

- Далось это нелегко, - прошептал Уэрнер и тут же перешел на крик: - Но у меня не было выбора! НЕ БЫЛО ВЫБОРА!

- Да, конечно. Наверное, - ответил Рипли, лишь для того, чтобы остановить крик. - Пасечник говорит, что он сможет многое узнать, изучив и препарировав тебя.

- Пасечник? Кто такой Пасечник?

- Ой. Так я про себя называю... Отца.

- Отец - безмозглый козел! - взревел Уэрнер. Потом улыбнулся и вновь перешел на шепот: - Видишь ли, вместе с моей клеточной структурой рухнула и моя программа. Он больше не властен надо мной. Мне нет нужды повиноваться ему. Я свободен. Я могу убить любого, кого пожелаю. Я убью нашего создателя, если он даст мне такой шанс.

Это утверждение, наверняка ложное, приободрило Рипли. До этого момента он и представить себе не мог, как бы его порадовала смерть Пасечника. И тут же он понял, что не так уж и отличается от Уэрнера, раз тоже бунтует против своего создателя.

Озорное выражение лица Уэрнера и его заговорщицкая улыбка заставили Рипли подумать о пиратах из фильмов, которые он смотрел на компьютере в то время, когда ему полагалось работать. Внезапно он понял, что тайная загрузка фильмов из Интернета - еще одно проявление бунтарства. В нем начало нарастать непонятное возбуждение, эмоция, которой он не мог дать название.

- Надежда, - Уэрнер словно читал его мысли. - Я вижу это по твоим глазам. Ты впервые ощутил надежду.

Подумав, Рипли решил, что это удивительное новое чувство, возможно, и есть надежда, хотя, с другой стороны, речь могла идти о некой форме безумия, предшествующего коллапсу, через который прошел Уэрнер. И не в первый раз за этот день его охватила тревога.

- Что ты имел в виду... я могу освободиться в тебе?

Уэрнер наклонился ближе, голос его стал еще мягче.

- Как Патрик Дюшен освобожден во мне.

- Патрик Дюшен? Ты разорвал его на куски в изоляторе номер два. Я стоял рядом с Пасечником, наблюдал, как ты это делал.

- Все это только казалось, - ответил Уэрнер. - Смотри.

Лицо Уэрнера начало меняться, черты его исчезли, оно стало ровным, как поверхность яйца, а потом на этой поверхности сформировалось лицо Патрика Дюшена, клона, который служил Пасечнику приходским священником в церкви Госпожи наших печалей. Глаза открылись, и голосом Патрика трансформированный Уэрнер произнес:

- Я жив в Уэрнере и наконец-то свободен.

Стоя в тот вечер рядом с Пасечником, наблюдая за происходящим в изоляторе номер два по шести экранам, Рипли видел, как трансформированный Уэрнер, тогда практически полностью ставший пауком, расколол череп Патрика и достал его мозг, словно ядро ореха.

- Ты съел мозг Патрика, - сказал Рипли Уэрнеру, хотя в тот момент перед ним стоял вроде бы Патрик Дюшен.

- Нет, - ответило существо голосом Патрика Дюшена. - Уэрнер полностью контролирует свою клеточную структуру. Он расположил мой мозг внутри себя и мгновенно вырастил артерии и вены, чтобы обеспечить его питание.

Лицо и тело приходского священника церкви Госпожи наших печалей плавно трансформировалось в лицо и тело начальника службы безопасности "Рук милосердия".

- Я полностью контролирую свою клеточную структуру, - прошептал Уэрнер.

- Да, вижу, - кивнул Рипли.

- Ты можешь стать свободным.

- Пожалуй.

- Мы можешь начать во мне новую жизнь.

- Странная это будет жизнь.

- Та жизнь, которую ты ведешь, тоже странная.

- Это правда, - признал Рипли.

Рот сформировался на лбу Уэрнера. Губы двигались, появился язык, но сам рот не произнес ни звука.

- Полный контроль? - спросил Рипли.

- Полный.

- Абсолютно полный?

- Абсолютно.

- Ты знаешь, что у тебя на лбу появился рот?

- Да... это демонстрация моего контроля.

Голосом Патрика Дюшена рот во лбу запел "Аве Мария".

Уэрнер закрыл глаза, лицо напряглось. Рот перестал петь, язык облизал губы, а потом рот исчез, лоб вновь стал обычным.

- Я бы предпочел освободить тебя, имея на то твое разрешение, - продолжил Уэрнер. - Я хочу, чтобы мы все жили в гармонии внутри меня. Но, если придется, я освобожу тебя и без твоего разрешения. Я - революционер, призванный выполнить свою миссию.

- Ясно, - кивнул Рипли.

- Ты освободишься от сердечной боли.

- Это хорошо.

- Тебе больше не придется сидеть на кухне и руками рвать окорока и грудинку.

- Откуда ты знаешь об этом?

- Раньше я был начальником службы безопасности.

- Да, конечно.

- Что тебе действительно хочется - так это рвать живую плоть.

- Старых людей.

- Они имеют все, чего у нас нет.

- Я их ненавижу, - признал Рипли.

- Освободись во мне, - соблазнял голос Уэрнера. - Освободись во мне, и первая плоть, которую мы разорвем вместе, будет плотью самого старого из представителей Старой расы, живущих на Земле.

- Пасечника.

- Да. Виктора. И когда все сотрудники "Рук милосердия" будут жить во мне, мы разом покинем это место и будем убивать, убивать и убивать.

- Если ты так ставишь вопрос...

- Да?

- А что я могу потерять?

- Ничего, - ответил Уэрнер.

- Что ж, тогда...

- Ты хочешь освободиться во мне?

- Это будет больно?

- Я буду осторожен.

- Тогда... ладно.

Внезапно превратившись в паука, Уэрнер схватил голову Рипли хитиновыми лапами и разломал его череп, как скорлупу фисташки.


* * *

Глава 14

В следующем за Беннетами доме жили Антуан и Евангелина Арсеню. Дом окружала веранда, кованое ограждение которой сложностью орнамента практически не уступало отелю "Дом Лабланша" во Французском квартале. Не менее красивое ограждение веранды второго этажа частично скрывали каскады пурпурной буганвильи, которая росла во дворе и перебралась через крышу.

Миновав калитку между двумя участками, Джанет Гитро, обнаженная, и Баки Гитро, полностью одетый, увидели, что большинство окон в доме Арсеню темные. Свет виднелся только в задней части дома.

Они двинулись на разведку.

- На этот раз я скажу, что произошло что-то ужасное, - предупредил Баки, - а ты будешь стоять так, чтобы тебя не увидели.

- А что будет, если они меня увидят?

- Они могут испугаться, потому что ты голая.

- А с чего им пугаться? Я же сексуальная, так?

- Ты определенно сексуальная, но сексуальность и случилось-что-то-ужасное никак не вяжутся.

- Ты думаешь, у них возникнут какие-то подозрения?

- Именно так я и думаю.

- Я не вернусь за одеждой. Я ощущаю себя такой живой и точно знаю, что убивать голой - самое лучшее, что только может быть.

- Я не собираюсь с этим спорить.

Шаг за шагом, они шли сквозь дождь. Баки завидовал свободе Джанет. Она выглядела сильной, здоровой и настоящей. Излучала мощь, уверенность и звериную свирепость, которая заставляла его кровь ускорить бег.

А его одежда отяжелела от дождя, висела на нем, как мешок, придавливала к земле, а промокшие туфли натирали подъем стопы. И даже забывая полученное юридическое образование, он чувствовал, что остается пленником программы, заложенной в него в резервуаре сотворения, которая определяла, что он может делать, а чего - нет. Ему дали сверхчеловеческую силу, сверхчеловеческую прочность, однако приговорили к смиренной и покорной жизни, лишь пообещав, что придет день, когда такие, как он, будут править миром. Пока же ему поручили скучную работу: прикидываться, что он - Баки Гитро, политический деятель местного масштаба и не хватающий звезд с неба прокурор, с кругом друзей, таких же занудных, как обитатели больничной палаты, которым сделали химическую лоботомию.

В задней части дома светились два окна на первом этаже, за которыми находилась примыкающая к кухне семейная гостиная Арсеню.

Решительно расправив плечи и высоко вскинув голову, с блестящим от воды телом, Джанет поднялась на веранду, словно валькирия, только что спланировавшая на землю с бушующего неба.

- Держись ближе к ограждению, - прошептал Баки, проходя мимо нее к ближайшему из освещенных окон.

У Антуана и Евангелины Арсеню было двое сыновей. Ни один не рассматривался кандидатом на звание "Юный американец года".

По словам Янси и Элен Беннетов, которые уже умерли, но при жизни обычно говорили правду, шестнадцатилетний Престон любил дать пинка или подзатыльник детям помладше, которые жили неподалеку. А годом раньше замучил до смерти соседскую кошку, о которой пообещал заботиться, когда хозяева на неделю уехали в отпуск.

Двадцатилетний Чарльз тоже жил дома, не работал и не учился. В тот вечер, когда Джанет начала обретать себя, Чарльз Арсеню все еще искал, чем бы ему заняться. Вроде бы склонялся к тому, чтобы организовать какой-нибудь бизнес по Интернету. Дедушка со стороны отца оставил ему доверительный фонд, и он тратил деньги на исследование некоторых направлений онлайновой торговли, выискивая наиболее прибыльное. Янси же утверждал, что Чарльз по десять часов в день не вылезал с порнографических сайтов.

Шторы не задернули, так что Баки смог оглядеть семейную гостиную. Чарльз сидел в кресле, один. Положив босые ноги на скамеечку, смотрел DVD на громадном плазменном экране.

Ничего порнографического, в смысле секса, на экране не показывали. Мужчина в рыжем парике и с клоунским гримом, держа в руках бензопилу, угрожал сделать распил-другой на лице полностью одетой молодой женщины, прикованной к огромной статуе генерала Джорджа С. Паттона. Судя по качеству, фильм, несмотря на антивоенную направленность, едва ли мог претендовать на "Оскар", и Баки как-то сразу понял, что этот парень в клоунском гриме реализует свою угрозу.

Обдумывая дальнейшую стратегию, Баки попятился от окна и вернулся к Джанет.

- Там только Чарльз, смотрит какой-то фильм. Остальные, должно быть, спят. Пожалуй, мне не стоит показываться. Не стучи в дверь. Постучи в окно. Пусть увидит... какая ты.

- Собираешься сфотографировать? - спросила она.

- Думаю, камера - уже пройденный этап.

- Пройденный? А как же наш альбом?

- Не думаю, что нам нужен альбом. Думаю, мы будем все делать вживую, ходить от дома к дому, и времени на просмотр у нас просто не останется.

- Так ты действительно хочешь прикончить одного из них?

- Я более чем готов, - подтвердил Баки.

- И скольких мы сможем убить на пару до утра?

- Думаю, двадцать или тридцать легко.

Глаза Джанет блеснули в глубоком сумраке.

- Я думаю, сотню.

- Что ж, будем к этому стремиться, - ответил Баки.


* * *

Глава 15

На застекленном крыльце висели подвешенные к потолку корзины с папоротниками. Листья напоминали пауков, изготовившихся к броску на жертву.

Не боясь тролля, но и не собираясь сидеть с ним в темноте, Эрика зажгла свечу в граненом подсвечнике из красного стекла. Из-за геометрии огранки огонек раскрасил лицо тролля в разные оттенки красного, и оно стало напоминать кубистский портрет Красной смерти из одноименного рассказа Эдгара По, будь это рассказ о забавном карлике с круглым подбородком, безгубой полоской рта, бородавчатой кожей и огромными, выразительными, прекрасными (и странными) глазами.

Эрике как жене Виктора полагалось демонстрировать остроумие и умение поддержать разговор в тех случаях, когда Виктор принимал гостей у себя дома и ей отводилась роль хозяйки, или шел с нею в гости или на какие-нибудь публичные мероприятия. Поэтому в ее программе содержалась целая энциклопедия литературных аллюзий, и Эрика без труда находила среди них наиболее подходящую к случаю, хотя не читала ни одной книги, из которых эти аллюзии вошли в человеческий лексикон.

Если на то пошло, ей строго-настрого запретили читать книги. Эрика Четвертая, ее предшественница, проводила много времени в превосходной библиотеке Виктора, возможно, чтобы самосовершенствоваться и быть лучшей женой. Но книги испортили ее, и Виктор отделался от Эрики Четвертой, как отделываются от больной лошади.

Эрике Пятой однозначно дали понять, что книги опасны, что в мире нет ничего более опасного, во всяком случае, для жены Виктора Гелиоса. Эрика не знала, правда ли это, но не сомневалась: начни она читать книги, ее жестоко накажут, а то и уничтожат.

Какое-то время, сидя за столом, она и тролль с интересом разглядывали друг друга. Она пила коньяк, он - белое вино, бутылку которого Эрика ему дала. По веской причине она молчала, а он, казалось, с пониманием и сочувствием относился к тому положению, в которое он поставил ее несколькими словами, произнесенными ранее.

В первый раз подойдя к окну, прижавшись к стеклу лбом, глядя на нее, сидящую на крыльце (до того, как Эрика собрала ему корзинку), тролль представился: Харкер.

- Эрика, - ответила она, указав на себя.

Его улыбка тогда показалась ей отвратительной раной. Эрика не сомневалась, что ничего бы не изменилось, если бы он вновь улыбнулся, потому что от более близкого знакомства такие лица красивее не становились.

Идеальной хозяйке полагалось радушно принимать любого гостя, каким бы он ни был уродом, вот Эрика и продолжала смотреть на него сквозь стекло, пока тролль не произнес: "Ненавижу его".

Они оба не коснулись первого визита тролля. Время шло, но молчание нисколько не мешало им при их второй встрече наедине.

Эрика не решалась спросить, кого он ненавидит, потому что, если бы он произнес имя ее создателя, ей бы пришлось, следуя заложенной в нее программе, самой задержать его и посадить под замок или предупредить кого положено об опасности, которую он из себя представлял.

Из-за того, что она сразу не выдала тролля, ее могли избить. С другой стороны, если бы она его выдала, ее все равно могли избить. В этой игре четких правил не было. А кроме того, все правила касались только ее, никак не связывая Виктора.

В этот час все слуги находились в общежитии, расположенном в глубине поместья, скорее всего, предавались энергичному, зачастую и жестокому сексу: только таким способом Новым людям дозволялось снимать напряжение.

Виктор любил проводить ночи в одиночестве. Эрика подозревала, что спал он мало, если вообще спал, но не знала, почему с такой серьезностью муж относился к ночному уединению. Наверное, и не хотела знать.

Барабанная дробь дождя по крыше и окнам придавала молчанию на застекленном крыльце оттенок уюта, даже интимности.

- У меня очень хороший слух, - наконец заговорила Эрика. - Если я услышу чьи-то шаги, то задую свечку, и ты сможешь тут же выскользнуть за дверь.

Тролль согласно кивнул.

- Харкер, - произнес он.

Не прошло и двадцати четырех часов с того момента, как Эрика Пятая вышла из резервуара сотворения, но она уже все знала о жизни мужа и его достижениях. События каждого его дня загружались в мозг пребывающей в резервуаре жены, чтобы она могла в полной мере понимать его величие и осознавать, какое раздражение вызывает у величайшего гения несовершенство окружающего мира.

Эрика, как и другие ключевые Альфы, также знала имена всех Альф, Бет, Гамм и Эпсилонов, выращенных в "Руках милосердия", и характер работы, которую они выполняли для своего создателя. Следовательно, фамилию Харкер ей уже доводилось слышать.

Несколькими днями раньше, до того, как с ним что-то начало происходить, Альфа, которого звали Джонатан Харкер, служил детективом отдела расследования убийств Управления полиции Нового Орлеана. В столкновении с двумя другими детективами этого отдела, Старыми людьми О'Коннор и Мэддисоном, клон настоящего Харкера погиб: сначала в него несколько раз выстрелили из помповика, а потом он упал с крыши.

Но правда была куда более странной, чем официальная ложь.

Прошлым днем, между двумя избиениями Эрики, Виктор провел вскрытие Харкера и обнаружил, что большей части торса Альфы нет. Мышцы, внутренние органы, некоторые кости отсутствовали. Исчезло порядка пятидесяти фунтов массы Альфы. Плюс к этому из тела торчала обрезанная пуповина, предполагающая, что внутри Харкера кто-то жил, кормился его телом, а потом отделился от своего хозяина после падения с крыши.

Теперь же Эрика маленькими глотками пила коньяк. А тролль - вино.

- Ты вырос в Харкере? - спросила она.

Отражаясь от граней подсвечника, свет делился на квадраты, прямоугольники, треугольники, которые превращали лицо тролля в мозаику красных оттенков.

- Да, - проскрипел он. - Я - из того, кем был.

- Харкер мертв?

- Кем он был, мертв, но я - кто он был.

- Ты - Джонатан Харкер?

- Да.

- Не просто существо, которое выросло в нем, как раковая опухоль?

- Нет.

- Он понимал, что ты растешь в нем?

- Он, кто был, знал обо мне, который есть.

По десяткам тысяч литературных аллюзий (по ним Эрика могла пробежаться в мгновение ока, чтобы подобрать наиболее подходящую) она знала: если в сказках тролли, или карлики, или другие подобные существа начинали говорить загадками или как-то витиевато - жди от них беды. Тем не менее она чувствовала какую-то близость с этим существом и доверяла ему.

- Могу я называть тебя Джонатан?

- Нет. Зови меня Джонни. Нет. Зови меня Джон-Джон. Нет. Не так.

- Так как же мне тебя называть?

- Ты узнаешь мое имя, когда мое имя станет известно мне.

- У тебя остались все воспоминания и знания Джонатана?

- Да.

- Изменения, через которые ты прошел, были неконтролируемыми или намеренными?

Тролль на мгновение еще сильнее сжал безгубый рот.

- Он, кто был, думал, что-то происходит с ним. Я, кто есть, осознаю, он сделал так, чтобы это случилось.

- Подсознательно ты отчаянно хотел стать кем-то другим, не Джонатаном Харкером.

- Джонатан, который был... он хотел быть самим собой, стать не таким, как Альфа.

- Он хотел оставаться человеком, но выйти из-под контроля своего создателя, - истолковала слова тролля Эрика.

- Да.

- В итоге ты покинул тело Альфы и стал... какой ты теперь.

Тролль пожал плечами.

- Как видишь.


* * *

Глава 16

Из-за декоративной пальмы, растущей в кадке на веранде дома Арсеню, Баки Гитро наблюдал, как его обнаженная жена легонько стучит в окно семейной гостиной. Переминался с ноги на ногу, такой возбужденный, что не мог устоять на месте.

Вероятно, Джанет не услышали. Она постучала громче.

Мгновением позже юный Чарльз Арсеню, потенциальный интернет-предприниматель, появился у окна. Удивлению, отразившемуся на его лице при виде обнаженной соседки, мог бы позавидовать и мультяшный персонаж.

Старый человек подумал бы, что Чарльз выглядит комично, и, наверное, рассмеялся. Баки принадлежал к Новой расе, а потому не нашел в происходящем ничего комичного. Удивление, написанное на лице Арсеню, только усилило желание Баки увидеть, как Чарльза рвут на части, калечат, убивают. Но ненависть Баки к Старым людям была столь велика, что желание убивать усилилось бы, независимо от того, какая из эмоций отразилась на лице молодого парня.

Сквозь крону пальмы Баки увидел, что Чарльз заговорил. Слов, конечно, не разобрал, но смог прочесть по губам: "Миссис Гитро? Это вы?"

Со своей стороны окна Джанет ответила:

- Ох, Чарли, ох, случилось что-то ужасное.

Чарльз таращился на Джанет и молчал. А по наклону головы парня Баки понял, что смотрит он не на лицо.

- Случилось что-то ужасное, - повторила Джанет, чтобы разрушить гипнотический транс, в который загнали беднягу ее полные, но стоящие торчком груди. - Только ты можешь мне помочь, Чарли.

Как только Чарли отошел от окна, Баки выскочил из-за пальмы, метнулся к дому, прижался к стене у двери из семейной гостиной на веранду.

Когда Джанет шла к высокой стеклянной двери, выглядела она такой же ненасытной, как богиня смерти какого-нибудь первобытного племени. Губы разошлись в злобной усмешке, ноздри раздувались, глаза, безжалостные и гневные, пылали жаждой крови.

Баки обеспокоился, что Чарльз, увидев такую Джанет, догадается о ее истинных намерениях, не откроет дверь, поднимет тревогу.

Но, когда она подошла к двери и повернулась к ней лицом, Баки увидел уже совсем другую Джанет: испуганную и беспомощную женщину, которая пытается найти сильного мужчину, чтобы опереться на него полными, но стоящими торчком грудями.

Чарльз не распахнул дверь сразу только потому, что руки очень уж сильно тряслись и не могли справиться с замком. Когда же дверь все-таки открылась, Джанет прошептала:

- Ох, Чарли, я не знала, куда пойти, а потом... я вспомнила... тебя.

Баки подумал, что услышал какой-то шум на веранде у себя за спиной. Оглянулся, но никого не увидел.

- Случилось что-то ужасное, - Джанет подалась вперед, на Чарльза, грудью заталкивая его в комнату, оставив дверь открытой.

Баки очень уж хотелось ничего не упустить, но он не решался показаться в дверном проеме и войти в дом до того, как Джанет полностью возьмет ситуацию под контроль. Поэтому он лишь чуть наклонился и заглянул в открытую дверь.

Именно в этот момент Джанет укусила Чарльза (Баки никогда бы не подумал, что за это место можно укусить) и одновременно ребром ладони раздробила ему кадык, предотвращая крик.

Баки поспешил внутрь, чтобы понаблюдать за происходящим, забыв закрыть за собой дверь.

И хотя сольное выступление Джанет длилось меньше минуты, Баки сумел много чего увидеть, получил наглядный урок лютости и жестокости, который пошел бы на пользу даже заплечных дел мастерам Третьего Рейха. Он стоял, восторгаясь ее изобретательностью.

Учитывая жуткость зрелища, которое являла собой семейная гостиная после того, как Джанет покончила с Чарльзом, оставалось только удивляться, что проделала она все это практически бесшумно, во всяком случае, не разбудив никого в доме.

На плазменном экране парень в оранжевом парике и клоунском раскрасе по-прежнему занимался с девицей, прикованной к статуе Джорджа С. Паттона. Творил что-то настолько невероятное, что зрители, должно быть, кричали от ужаса или восторга, чтобы подавить рвотный рефлекс. Но в сравнении с Джанет режиссеру определенно не хватало воображения. Он тянул лишь на ребенка-социопата, отрывающего крылышки мухам.

- Я не ошиблась, - прошептала Джанет. - Убивать голой лучше всего.

- Ты думаешь, это одна из твоих базовых личностных ценностей?

- Да. Это абсолютно моя Бэ-эл-це.

Хотя они знали Арсеню не столь хорошо, как Беннетов, им было известно, что в доме живут еще четверо: шестнадцатилетний Престон, который задирал малолеток, Антуан и Евангелина, а также мать Евангелины, Марселла. Бабушка занимала спальню на первом этаже, комнаты остальных находились на втором.

- Я готов разобраться с кем-нибудь из них точно так же, как ты разобралась с Чарли, - возвестил Баки.

- Займись Марселлой.

- Хорошо. А потом мы пойдем наверх.

- Разденься. Почувствуй свою силу.

- С нею я хочу разобраться одетым, - ответил Баки. - Чтобы потом, когда я разберусь с кем-то еще уже будучи голым, мне было что сравнивать.

- Это хорошая идея.

Джанет вышла из семейной гостиной грациозно и неслышно, как пантера. Баки последовал за ней, в превосходном настроении, оставив дверь на веранду открытой в ночь.


* * *

Глава 17

Поскольку женщина, способная испытать унижение и стыд и почувствовать нежность, представляла собой более удобную боксерскую грушу, чем та, что могла только бояться, ненавидеть и копить злобу, Виктор создавал своих Эрик с расширенным, по сравнению с прочими Новыми людьми, спектром эмоций.

И пока Эрика с троллем вместе выпивали на застекленном крыльце, хозяйка ощущала, как ее сочувствие к гостю быстро перерастает в сострадание.

Было в нем что-то такое, вызывающее у нее желание взять его под свое крылышко. Возможно, маленький рост, словно у ребенка, задевал в ней какие-то материнские струнки, хотя она была бесплодной, как и все Новые женщины. Новые люди не могли репродуцироваться - они производились на заводе, как диваны или дренажные насосы, поэтому, скорее всего, никакого материнского инстинкта у Эрики не было.

Возможно, на нее так подействовала его вопиющая бедность. Из исходного тела Альфы тролль вышел голым, без одежды, без обуви. У него не было денег на еду или крышу над головой, он стал слишком маленьким и страшным, чтобы вернуться на прежнюю работу в отдел расследования убийств.

Если вновь обратиться к литературным аллюзиям, он стал Квазимодо... а может, что более точно, Человеком-слоном8, жертвой предвзятого отношения к уродству в обществе, обожавшем красоту.

Но какой бы ни была причина сострадания Эрики, она сказала ему:

- Я могу устроить тебя здесь. Но ты должен вести себя тихо. Только я буду знать о тебе. Ты хотел бы жить здесь, ни в чем не нуждаясь?

Его улыбка могла бы обратить в паническое бегство табун лошадей.

- Джоко хотел бы, - заметив недоумение Эрики, он добавил: - Джоко мне подходит.

- Поклянись, что ты будешь всячески помогать мне прятать тебя. Поклянись, Джоко, что ты пришел сюда с чистыми намерениями.

- Клянусь! Тот, кто стал мной, жаждал насилия. Я, кто теперь он, хочу мира.

- Такие, как ты, известны тем, что говорят одно, а делают другое, - указала Эрика, - поэтому, если твоими стараниями у меня возникнут проблемы, пожалуйста, знай, я тебя не пощажу.

- Такие, как я, существуют? - в недоумении спросил Джоко.

- В сказках их много. Тролли, гномы, черти, карлики, гремлины... И все литературные аллюзии указывают, что ждать от них можно только беды.

- Не от Джоко, - белки его глаз стали красными в красном свете, лимонно-желтые радужки - оранжевыми. - Джоко надеется сослужить тебе службу за твою доброту.

- Если на то пошло, ты можешь кое-что сделать.

- Джоко думает, что может.

Лукавый взгляд тролля ставил под сомнение чистоту его намерений, но, дважды избитая за день, Эрика полагала, что пока может ему верить.

- Мне не разрешено читать книги, но они интересуют меня. Я хочу, чтобы ты мне их читал.

- Джоко будет читать, пока не лишится голоса и не ослепнет.

- Хватит и нескольких часов в день, - заверила его Эрика.


* * *

Глава 18

Баки и Джанет Гитро прошлись по дому Арсеню, как стая голодных пираний, уничтожая все живое, начав с бабушки, продолжив грозой местных малолеток и закончив Антуаном и Евангелиной.

И хотя им хотелось бы слышать крики боли своих жертв и их мольбы о пощаде, время для открытой конфронтации еще не пришло. Баки и Джанет проследили за тем, чтобы вопли Арсеню не разбудили семью, жившую по соседству. Этим людям тоже предстояло уйти в мир иной, уже не проснувшись в этом. Различными способами Гитро лишали голоса Марселлу, Престона, Антуана и Евангелину, а уж потом убивали их.

Ни Баки, ни Джанет не знали, кто живет в домах, которые располагались дальше по улице, но потенциальные жертвы были Старыми людьми, а потому их убийство доставило бы им не меньшее удовольствие.

В какой-то момент (когда именно, он вспомнить не мог) Баки полностью разделся. Джанет позволила ему разделаться с Марселлой, а потом превратить в кровавое месиво Престона. В большой спальне она отдала ему Антуана, тогда как сама взялась за Евангелину. На все у них ушло лишь несколько минут.

Поначалу нагота смущала Баки, но программа его рушилась и рушилась, он это чувствовал, из нее вылетали уже целые блоки, а потому он ощущал себя свободным и естественным, волком в собственной шкуре, только более свирепым, чем волк, злобным, каким волк никогда не мог бы стать, и не собиравшимся убивать только ради того, чтобы выжить, как это присуще волку.

Когда из живых в большой спальне остались только он с Джанет, она несколько раз пнула тела тех, кого уничтожила. Задыхаясь от ярости, плюясь от отвращения, воскликнула:

- Я их ненавижу, ненавижу, таких мягких и хрупких, таких боязливых и жаждущих пощады, таких самодовольных от осознания того, что у них есть душа, и слишком уж трусливых для существ, утверждающих, что есть Бог, который их любит... любит их! Как будто в них есть что-то достойное любви... беспомощные сосунки, бесхребетные хвастуны, объявившие себя владыками мира, за который они не хотят бороться. Не могу дождаться дня, когда бульдозеры начнут заполнять их телами каньоны, а океаны покраснеют от их крови. Как же мне хочется увидеть города, смердящие их трупами, костры, на которых они будут сгорать тысячами!

Ее страстная речь привела Баки в восторг, оба его сердца забились быстрее, горло перехватило от ярости, мышцы шеи напряглись, он почувствовал, как кровь в артериях стучит, словно барабан. Он бы с удовольствием слушал ее и дальше, прежде чем желание пойти в следующий дом стало бы неодолимым, но его внимание привлекло какое-то движение в дверях, и он оборвал Джанет одним словом:

- Собака!

В коридоре, напротив дверного проема, стоял Герцог Орлеанский, опустив хвост к полу, замерев, со вздыбленной шерстью, навострив уши, оскалив зубы. Увидев на полу в прихожей труп посыльного, который привозил пиццу, Герцог, должно быть, последовал за ними, сначала к дому Беннетов, потом - сюда, и засвидетельствовал каждое убийство, потому что собачьи глаза обвиняли, а низкое рычание бросало им вызов.

С того самого вечера, как эта парочка заменила настоящих Баки и Джанет Гитро, немецкая овчарка знала, что они - не те, за кого себя выдают. Друзья и родственники приняли их без малейшего колебания, ничего не заподозрив, но Герцог держался настороженно, не сближался с ними.

И вот теперь, когда собака смотрела на них, стоящих среди останков Антуана и Евангелины, на Баки снизошло откровение: эта собака - не просто собака.

Все Новые люди понимали, что есть только эта жизнь и никакой последующей, ни для них, ни для Старых людей. Они знали, что концепция бессмертной души - ложь, выдуманная Старыми людьми, чтобы помочь их хрупкому виду примириться с реальностью смерти, смерти окончательной и бесповоротной. Новые люди точно знали, что за материальным миром никакого другого не существует, что этот мир - не загадочное место, что здесь действуют исключительно причинно-следственные закономерности, то есть разум всегда может докопаться до простой истины, которая кроется за любой загадкой, что они - живые машины, точно такие же живые машины, как Старые люди, как любые животные, и их создатель - тоже живая машина, только живая машина с самым блестящим умом в истории человечества и с ясным и четким представлением о создаваемой им утопии - Миллионолетнем Рейхе, сначала на Земле, а потом на всех планетах Вселенной.

Эту идею абсолютного материализма и антигуманизма вдолбили в Баки и Джанет, когда они еще находились в резервуарах сотворения, а метод прямой информационной загрузки являлся куда более эффективным средством обучения, чем просмотр телепрограммы "Улица Сезам" или чтение скучных школьных учебников.

В отличие от Старых людей, которые долгие десятилетия исходили из того, что жизнь бессмысленна, и лишь в среднем возрасте принимались искать Бога, Новые люди никогда не сомневались в истинности своих убеждений.

А теперь этот пес.

Его тревожащий, пронизывающий взгляд, осуждающее отношение, факт, что он наверняка знает, кто они такие... Герцог шел за ними всю ночь, о чем они и не подозревали, не убегал от опасности, которую ныне являли собой Баки и Джанет для любого живого существа, за исключением себе подобных, наоборот, решился противостоять им. Конечно, складывалось впечатление, что этот пес нечто большее, чем живая машина.

Судя по всему, те же мысли возникли и у Джанет, потому что она спросила:

- Что он делает своими глазами?

- Мне не нравятся его глаза, - согласился Баки.

- Он, похоже, смотрит не на меня, а сквозь меня.

- Он смотрит и сквозь меня.

- Странный он какой-то.

- Очень странный, - согласился Баки.

- Чего он хочет?

- Чего-то он хочет.

- Я же могу так быстро убить его.

- Можешь. В три секунды.

- Он видел, на что мы способны. Почему он не боится?

- Ты права, он действительно не боится.

Стоя на пороге, Герцог зарычал.

- Никогда у меня не было такого чувства, - вырвалось у Джанет.

- И что ты чувствуешь?

- Что-то непонятное. Не могу выразить словами.

- Я тоже.

- Такое чувство, будто... что-то происходит прямо у меня перед глазами, но я не могу этого увидеть. Есть в этом какой-то смысл?

- Мы продолжаем терять компоненты программы?

- Я знаю только одно - этому псу известно что-то очень важное.

- Псу? И что ему известно?

- Ему известна причина, по которой он может не бояться нас.

- Какая причина? - спросил Баки.

- Не знаю. Откуда мне знать?

- Мне не нравится, что мы этого не знаем.

- Он - всего лишь собака. Не может он знать что-то важное, чего не знаем мы.

- Ему положено очень бояться нас, - Джанет обхватила себя руками, и вроде бы ее начало трясти. - Но он не боится. Он знает что-то важное, чего не знаем мы.

- Он всего лишь живая машина, как и мы.

- Он не ведет себя как живая машина.

- Мы - умные живые машины. Он - тупая, - но в голосе Баки слышалась неуверенность, которая раньше отсутствовала напрочь.

- У него есть секреты.

- Какие секреты?

- То самое важное, что знает он и не знаем мы.

- Как пес может иметь секреты?

- Возможно, он не просто пес.

- А кто же он тогда?

- Кто-то, - зловеще ответила Джанет.

- Только минутой раньше я чувствовал, что убивать голым так хорошо, так естественно.

- Хорошо, - эхом откликнулась Джанет. - Естественно.

- А теперь я боюсь.

- Я тоже боюсь. Никогда так не боялась.

- Но я не знаю, чего боюсь, Джанет.

- Я тоже. То есть мы, должно быть, боимся... неизвестного.

- Но для здравомыслящего ума ничего неизвестного нет. Так? Это правильно?

- Тогда почему эта собака не боится нас?

- И продолжает сверлить нас взглядом, - указал Баки. - Я не могу его выносить, этот взгляд. Он - неестественный, этой ночью я узнал, что воспринимается естественным. Это - неестественно.

- Он сверхъестественный, - прошептала Джанет.

Шея Баки, под затылком, внезапно повлажнела от пота. А по спине пробежал холодок.

А пес, едва Джанет произнесла слово "сверхъестественный", отвернулся от них и исчез в коридоре второго этажа.

- Куда он сейчас бежит, бежит, бежит? - спросила Джанет?

- Может, его здесь и не было?

- Я должна узнать, куда он бежит, кто он, что он знает! - с жаром воскликнула Джанет и поспешила к двери спальни.

Последовав за ней в коридор, Баки увидел, что пса нет.

Джанет метнулась к лестнице.

- Вот он! Спускается. Он знает что-то важное, да, да, он бежит по какому-то важному делу, он сам - что-то важное.

Преследуя загадочного пса, Баки следом за Джанет спустился по лестнице, поспешил в заднюю часть дома.

- Да, да, что-то важное, важное, важнее, чем важное, пес знает, пес знает, пес.

За мгновение до того, как оба вошли в семейную гостиную, у Баки возникла безумная, пугающая мысль: он увидит там Чарльза живым. И Чарльза, и Престона, и Марселлу, и Антуана, и Евангелину. Ожившие, охваченные яростью, обладающие сверхъестественной силой, которая делает их неуязвимыми, они начнут проделывать с ним такое, чего он и представить себе не мог, совершенно ему неведомое.

К счастью, Чарльз Арсеню пребывал в семейной гостиной в одиночестве, такой же мертвый, как и прежде.

От вида мертвого Чарльза, точнее, от вида частей его тела, разбросанных по всей гостиной, Баки мог бы и приободриться, но нет, страх только усилился. Осознание, что он столкнулся со сверхъестественным, давило на него. По всему выходило, что помимо этого существуют и другие загадочные миры, да и в этом, вроде бы таком понятном мире выявляются новые измерения, о существовании которых он не подозревал.

Джанет устремилась за собакой, твердя: "Пес знает, знает, знает. Пес видит, видит, видит. Пес, пес, пес". Баки последовал за ней. Из семейной гостиной они выскочили на веранду дома Арсеню, пересекли ее, выбежали в дождь. Баки не мог объяснить, почему появление немецкой овчарки в дверях спальни вылилось в эту отчаянную погоню, что все это означает, чем может закончиться, но он знал наверняка - ему довелось увидеть что-то мистическое, что-то большое, что-то огромное.

Он был не просто голым, но обнаженным, уязвимым как физически, так и психически, оба его сердца бились, заливали его эмоцией, которую ранее он не испытывал. Джанет и Баки миновали калитку между участками и пересекали двор Беннетов, направляясь к улице, собака - впереди, они - следом, когда Баки услышал собственное бормотание: "Произошло что-то ужасное, произошло что-то ужасное". Его настолько потрясло отчаяние, которое слышалось в голосе, что он заставил себя замолчать. К тому времени, когда они выбежали на улицу, не настигая собаку, но и не отставая от нее, он уже бормотал: "Убить этого посыльного с пиццей, убить этого посыльного с пиццей". И пусть он понятия не имел, что означают эти слова, ему нравилось их звучание.


* * *

Глава 19

К хозяйской спальне в особняке Гелиоса примыкали две ванных комнаты, одна для Виктора, вторая для Эрики. Ей не разрешалось переступать порог его ванной.

Каждому человеку требуется святилище, личная территория, где он сможет расслабиться, проанализировать достижения прошедшего дня, наметить планы на день грядущий. Если человек этот - революционер, подчинивший себе мощь науки, если у него в достатке смелости и воли, чтобы изменить мир, ему требовалось, и он это заслужил, святилище немалых размеров, оснащенное по последнему слову техники.

Ванная комната Виктора занимала более ста шестидесяти квадратных футов. Она включала парилку, сауну, просторную душевую кабину, ванну с гидромассажем, два холодильника, машину для приготовления льда, микроволновую печь, три плазменных телевизионных экрана с подключенными проигрывателями DVD и деревянный шкафчик, в котором хранилась коллекция кожаных плетей.

Интерьер довершали мраморные стены, потолок с золотыми листьями, хрустальные люстры. По центру ванной комнаты в мраморном полу полудрагоценными камнями выложили двойную спираль молекулы ДНК. Все краны и ручки покрывал слой золота, даже ту, которой спускалась вода в унитазе. На стенах хватало зеркал. Вся комната сверкала.

И самое большое удовольствие в этом роскошном помещении Виктор получал от лицезрения собственного отражения. Поскольку зеркала стояли так, чтобы в них отражались другие зеркала, куда бы он ни поворачивался, на него смотрело множество Викторов.

Любимым его местом для самолюбования была восьмистенная камера медитации с зеркальными стенами и дверью. Голый, он мог одновременно видеть свое тело со всех сторон, подмечать все нюансы, здесь был мир Викторов, Викторов и только.

Он полагал, что тщеславия у него не больше, чем у любого другого человека. И своим телом он гордился не из-за его физической красоты (хотя, конечно, оно было прекрасно), а потому, что оно служило вещественным доказательством его решимости и неукротимости в изыскании средств и возможностей, позволяющих поддерживать это тело в идеальном состоянии на протяжении двухсот сорока лет.

Разнесенные по его мускулистому торсу (где-то наполовину утопленные в плоть, где-то полностью), обвивающие ребра и позвоночник, имплантированные провода и подсоединенные к ним устройства эффективно подавали электрический ток и преобразовывали его в другой, известный только Виктору вид энергии, в стимулирующие разряды, которые обеспечивали ту же скорость деления клеток, что и у молодых, и не позволяли времени сказать свое веское слово.

Бесчисленные шрамы и наросты свидетельствовали о его выдержке, потому что он добыл бессмертие ценой боли. Он страдал, чтобы добиться реализации своего видения мира, чтобы полностью преобразовать этот мир, а потому по праву мог заявлять о своей божественности.

Из зеркальной камеры медитации он перешел в ванную, где подаваемый насосами воздух заставлял бурлить горячую воду. Бутылка "Дом Периньона" ждала его в серебряном ведерке со льдом. Опустившись в горячую воду, Виктор мелкими глотками пил ледяное шампанское.

Только что ушедший день виделся ему цепью кризисов и неприятностей. То, что он открыл во время вскрытия Харкера. Коллапс Уэрнера. Первое его триумфальное достижение, первый созданный им Новый человек, как выяснилось, не умер и бродил по улицам Нового Орлеана, называя себя Девкалионом. Короткая встреча с Девкалионом в доме Дюшена, загадочное исчезновение здоровяка с татуированным лицом. Эрика, словно какая-то деревенщина, обедающая в гостиной (в гостиной!) за бесценным французским письменным столом восемнадцатого столетия.

Случившееся с Харкером и Уэрнером могло показаться катастрофой для таких лишенных воображения типов, как Рипли, но на самом деле речь шла о новых возможностях. Каждая неудача несла в себе знания и удивительные новые достижения. Томас Эдисон создал сотни прототипов лампочки накаливания, которые так и не заработали, пока, наконец, он не нашел нужный материал для нити.

Но принимать в расчет Девкалиона не имело смысла. Он не мог причинить вред своему создателю. А кроме того, этот татуированный негодяй убил первую жену Виктора, Элизабет, в день их свадьбы. И возвращение выродка предоставляло Виктору шанс отомстить.

Виктор не любил Элизабет. Любовь и Бога он воспринимал мифами, которые с презрением отвергал.

Но Элизабет принадлежала ему. Даже по прошествии двухсот с небольшим лет он с горечью вспоминал ту утрату. Впрочем, точно так же он сожалел бы и о дорогой старинной фарфоровой вазе, если бы тогда Девкалион разбил ее, а не лишил жизни его невесту.

Что же касается нарушения Эрикой правил этикета, ей предстояло понести за это наказание. Виктор не только был блестящим ученым, но и блестящим учителем, строго наказывающим за допущенные проступки.

Короче, все шло очень даже неплохо.

Над созданием Новой расы он начал упорно работать, пользуясь щедрым финансированием Гитлера, а потом и Сталина. За этим последовал китайский проект, другие этапы, и, в конце концов, вот они, блестящие результаты, достигнутые в "Руках милосердия". На этот раз, благодаря его легальному предприятию "Биовижн", он смог субсидировать 51 процент проекта и игнорировать мнение миноритарных партнеров, включавших консорциум южно-американских диктаторов, правителя богатого нефтью эмирата, стремящегося заменить бунтующее население покорными подданными, и интернетовского супермиллиардера, который верил, что созданные Виктором особи не будут выдыхать углекислый газ, как люди, и таким образом спасут планету.

Виктор подумал о том, что в самом скором времени практически достроенные фермы начнут производить тысячи и тысячи Новых людей, а Старая раса окажется на пороге забвения.

То есть на каждую маленькую ошибку приходилась сотня крупных достижений. И миру в самом скором времени предстоит измениться, в полном соответствии с замыслами Виктора.

И вот тогда он снова сможет жить под своей настоящей фамилией, гордой, но пока хранящейся в тайне, и каждый человек в этом новом мире станет произносить ее с придыханием, как верующие произносят имя Божье: Франкенштейн.

Виктор подумал, что после ванны он может вернуться в камеру медитации лишь на несколько минут, чтобы полюбоваться собой.


* * *

Глава 20

Карсон и Майкл сидели в "Хонде", неподалеку от парка Одубон, со включенными фарами, работающим двигателем и кондиционером. Ели пубой и прочие деликатесы, которые Карсон принесла из "Акадианы", подбородки блестели от жира, пальцы стали липкими от соуса тартар и заправки салата из шинкованной капусты и лука. Еда доставляла им столь большое удовольствие, что даже непрерывный шум дождя начал успокаивать.

- Это еще что? - вдруг произнес Майкл.

Карсон посмотрела на него поверх сэндвича и увидела, что он щурится, уставившись на ветровое стекло, залитое водой. Включила дворники.

Посреди улицы (пустынной в такой поздний час, в такую погоду) бежала немецкая овчарка, за ней - мужчина и женщина, оба голые.

Овчарка проскочила мимо "Хонды" быстрее, чем, по разумению Карсон, могла бегать собака. Даже босиком мужчина и женщина скоростью бега превосходили олимпийцев. Создавалось впечатление, что они готовятся к участию в автомобильных гонках, но без автомобиля. Гениталии мужчины болтались из стороны в сторону, груди женщины сексуально подпрыгивали, на лицах обоих читался экстаз, словно собака вела их к Иисусу.

Собака не лаяла, но, когда двуногие бегуны поравнялись с "Хондой", Карсон услышала, что они кричат. С закрытыми окнами и барабанной дробью дождя по крыше не смогла разобрать слов женщины, а вот мужчина возбужденно поминал пиццу.

- Нам это надо? - спросил Майкл.

- Нет, - ответила Карсон.

Поднесла пубой ко рту, но, вместо того чтобы откусить, положила в пакет, где лежали контейнеры с другими блюдами, скатала горловину, протянула пакет Майклу.

- Черт! - она включила передачу и сделала U-образный поворот.

- Что они кричали? - спросил Майкл.

- Не знаю. У него я ничего не разобрала, кроме пиццы.

- Ты думаешь, собака съела их пиццу?

- Вроде бы они не злятся.

- Если они не злятся, почему собака убегает от них?

- Тебе надо спросить у собаки.

Впереди восьминогое трио свернуло с улицы на въездную аллею парка Одубон.

- Парень показался тебе знакомым? - спросил Майкл, ставя пакеты с остатками пищи на пол у ног.

- На лицо я не посмотрела, - Карсон прибавила скорости.

- Я думаю, это окружной прокурор.

- Баки Гитро?

- И его жена.

- Для него это хорошо.

- Для него хорошо?

- Он не гонится голый за собакой в компании какой-нибудь шлюхи.

- Политики Нового Орлеана такого себе не позволяют.

- Само собой, семья для них - святое.

- Могут люди бегать так быстро?

- Такие, как мы, - нет, - Карсон свернула налево, в парк.

- Вот и я так думаю. Тем более босиком.

Парк закрывался в десять вечера. Собака могла проползти под воротами. Голые бегуны проскочили сквозь ворота, по ходу вышибив их.

Когда Карсон переезжала через дребезжащее железо, Майкл спросил:

- И что мы собираемся делать?

- Не знаю, - ответила Карсон. - Все будет зависеть от того, что сделают они.


* * *

Глава 21

Синий - цвет холодного видения. Все вокруг - оттенки синего, бесконечное множество оттенков синего.

У морозильника, который в два раза шире обычного (такие, как правило, стоят в ресторанах), стеклянная дверь. Стекло - пытка для Хамелеона.

Полки из морозильника убраны. Никакая еда в нем никогда не хранилась.

На крюке в потолке висит большой мешок. Мешок - это тюрьма.

Тюрьма, сделанная из уникального полимерного материала, который прочен, как пуленепробиваемый кевлар, и прозрачен.

Прозрачность - это первая пытка. Стеклянная дверь - вторая.

Мешок напоминает гигантскую каплю, потому что он наполнен четырнадцатью галлонами воды и подвешен в одной точке.

В морозильнике температура колеблется от двадцати четырех до двадцати шести градусов по шкале Фаренгейта9.

Вода в мешке - соляной раствор. К соли добавлены химические вещества, препятствующие замерзанию.

Хотя температура остается ниже температуры замерзания воды, а в мешке свободно плавают частички льда, раствор не замерзает.

Холод - третья пытка для Хамелеона.

Дрейфуя в мешке, Хамелеон живет как во сне наяву.

Он не может закрыть глаза, потому что у них нет век.

Сон Хамелеону не нужен.

Постоянная осведомленность о своей полнейшей беспомощности - четвертая пытка.

В сложившихся обстоятельствах Хамелеон не может утонуть, потому что у него нет легких.

На свободе он дышит с помощью трахеальной системы, похожей, но все-таки с отличиями, на дыхательный тракт насекомых. Дыхальца на поверхности пропускают воздух в трубки, которые проходят по всему телу.

В состоянии, близком к анабиозу, кислорода Хамелеону требуется мало. И соляной раствор, который течет по трубкам, насыщен кислородом.

Хотя внешне Хамелеон не похож ни на одно земное насекомое, он более всего напоминает именно насекомое.

Размером с большого кота, Хамелеон весит двадцать четыре фунта.

В мучениях Хамелеон ждет.


* * *

Глава 22

В гидромассажной ванне горячая вода обжигала тело Виктора, воздушные пузырьки ледяного шампанского лопались на языке, он наслаждался жизнью.

Зазвонил настенный телефон у ванны. Только избранные Альфы знали этот номер.

На дисплее высветилось: "НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН".

Тем не менее Виктор сдернул трубку с рычага.

- Да?

- Привет, дорогой, - женский голос.

- Эрика?

- Я боялась, что ты можешь меня забыть.

Вспомнив, что застал Эрику обедающей в гостиной, он решил еще какое-то время побыть строгим учителем.

- Ты бы лучше не звонила мне без чрезвычайной на то надобности.

- Я не стала бы тебя винить, если бы ты забыл. Прошло больше суток после того, как мы занимались сексом. Я для тебя - далекое прошлое.

В тоне безошибочно угадывался легкий сарказм, заставивший его сесть.

- Что за игру ты затеяла, Эрика?

- Меня не любили, только использовали. Я польщена тем, что меня помнят.

Виктор уже понимал - что-то тут не так.

- Где ты, Эрика? В какой части дома?

- Я не в доме, дорогой. Как я могу там быть?

Он подумал, что продолжать этот словесный пинг-понг - ошибка, какой бы ни была цель Эрики. Бунтарское поведение поощрять нельзя. Поэтому промолчал.

- Мой дорогой господин, как я могу быть в доме, если ты отослал меня прочь?

Он не отсылал ее прочь. Он оставил ее, избитую, залитую кровью, в гостиной, и не вчера, а несколькими часами ранее.

- И как твоя новенькая? Такая же похотливая, как я? А избитая, кричит так же жалобно?

Виктор вроде бы догадался, какую она затеяла игру, и его потрясло ее бесстыдство.

- Мой дорогой, мой создатель, после того как ты убил меня, твои люди отвезли меня на свалку к северо-востоку от озера Поншатрен. Ты спрашиваешь, в доме ли я, но я не в доме, хотя надеюсь вернуться.

Теперь, когда она посмела зайти так далеко в этой идиотской игре, молчание перестало быть адекватной реакцией.

- Ты - Эрика Пятая, - холодно ответил он, - не Эрика Четвертая. И своей абсурдной попыткой выдать себя за предшественницу ты добилась только одного - в самом скором времени твое место займет Эрика Шестая.

- После столь многих ночей страсти я помню силу твоих кулаков, остроту твоих зубов, кусающих меня, мою кровь, льющуюся тебе в рот.

- Немедленно приходи ко мне, - приказал он, решив, что должен ликвидировать ее в ближайший же час.

- Ох, дорогой, я бы пришла, если б могла, но Садовый район так далеко от свалки.


* * *

Глава 23

Когда они добрались до Т-образного перекрестка, где въездная аллея встречалась с главной дорогой парка Одубон, Майкл достал из кобуры на левом бедре незаконно приобретенный пистолет "Дезерт игл", заряженный патронами калибра "ноль пять магнум".

- Если они попытаются что-то учудить...

- Ставлю обе почки, что попытаются.

- ...тогда, думаю, "Городской снайпер" - более разумный выбор, - закончила она, повернув на Уэст-драйв.

Фары высветили бледные силуэты мистера и миссис Гитро, на их ночной прогулке, под дождем, голыми, бегущими за собакой.

- Если нам придется выйти из машины, тогда, конечно, я прихвачу с собой помповик, но сидя я из него стрелять не буду.

Несколькими часами раньше они видели пастора Кенни Лаффита, одного из Новых людей, который разваливался психологически и интеллектуально. А вскоре после этого им пришлось иметь дело с еще одним созданием Виктора, который называл себя Рэндолом и нес какую-то чушь. Рэндол хотел убить брата Карсон, Арни, и потребовалось три выстрела в упор из "Городского снайпера", прежде чем он повалился на пол и больше не поднялся.

А теперь вот эта сладкая парочка.

- Черт, я так и не смогу доесть пубой, - пробурчала Карсон.

- Мне показалось, он чуть пересолен. И должен отметить, у миссис Гитро отличная задница.

- Господи, Майкл, она же - монстр.

- Тем не менее задница у нее отличная. Округлая, упругая, и эти маленькие ямочки наверху.

- У нас Армагеддон, а мой напарник одержим женскими задницами.

- Думаю, ее зовут Джейн. Нет, Джанет.

- Какая тебе разница, как ее зовут? Она - монстр, у нее классная задница, и ты уже готов пригласить ее на свидание?

- Как быстро они бегут?

Карсон глянула на спидометр.

- Примерно двадцать четыре мили в час.

- То есть две с половиной минуты на милю. Я думаю, мировой рекорд в забеге на милю чуть меньше четырех минут.

- Да, но едва ли мы увидим их фотографии на первых полосах спортивных изданий.

- Я слышал, что гончие могут пробежать милю за две минуты, - добавил Майкл. - Но не немецкие овчарки.

- Мне представляется, что эта овчарка уже выдохлась. Они ее догоняют.

- Если кто мне и нравится в этом забеге, так только собака. Мне бы не хотелось, чтобы с ней что-то случилось.

Немецкая овчарка и ее преследователи бежали по левой полосе. Карсон сместилась на правую и опустила стекло.

Поравнялась с марафонцами, смогла разобрать их крики.

- Собачий нос, собачий нос, большой, большой, большой! - кричала Джанет.

- Я думаю, она хочет заполучить собачий нос, - прокомментировала Карсон.

- Она его не получит, - заверил ее Майкл.

Оба нудиста не испытывали проблем с дыханием.

Баки Гитро, который бежал ближе к "Хонде", выкрикивал совсем другие слова:

- Убить, убить, посыльный с пиццей, посыльный с пиццей, убить, убить!

И окружной прокурор, и его жена, несомненно, клоны, у которых шел развал интеллекта, не замечали "Хонду", катившуюся рядом. Они видели только собаку, и расстояние до нее неумолимо сокращалось.

Майкл взглянул на спидометр.

- Двадцать шесть миль в час.

Чтобы определить, способны ли бегуны отвлечься от собаки, Карсон крикнула:

- Свернуть к тротуару!


* * *

Глава 24

Виктор сидел в ванне, а безобразное поведение жены превратило выпитое шампанское в уксус. Наверное, ему следовало положить трубку, прекратив этот разговор с Эрикой Пятой, которая выдавала себя за Эрику Четвертую. Он не положил, и, как выяснилось, поступил правильно.

- Здесь, на свалке, - продолжила Эрика, - в куче мусора я нашла одноразовый мобильник с неиспользованными минутами. Если точнее, с восемнадцатью неиспользованными минутами. Эти Старые люди такие расточительные, выбрасывают вещи, которые еще могут использоваться. Я тоже, по моему разумению, еще могу использоваться.

Каждая Эрика создавалась с одинаковым голосом, и внешне они были неотличимы, до самых-самых мелочей.

- Мой дорогой Виктор, мой милейший социопат, я могу доказать тебе, что я - та, за кого себя выдаю. Твоя нынешняя боксерская груша не знает, как ты меня убил, да?

Виктор вдруг осознал, что у него болит рука - так крепко он сжимал трубку.

- Сладкий мой, разумеется, она не знает. Поэтому, если ты захочешь убить ее точно так же, для нее это должно стать сюрпризом, каким стало для меня.

За долгие-долгие десятилетия никто не говорил с ним столь пренебрежительно, и никто из его созданий не смел так непочтительно обращаться к нему.

- Только людей можно убивать! - в ярости заявил он. - Ты - не человек, ты - собственность, вещь, которая принадлежала мне. Я тебя не убивал, я избавился от тебя, как избавляются от изношенной, ненужной вещи.

Он потерял контроль над собой. Ему следовало сдержаться. Его ответ предполагал, что он поверил ее абсурдному утверждению, будто она - Эрика Четвертая.

- Все Новые люди спроектированы так, что убить их крайне сложно. Никого легко не удушишь, если их удушишь вообще. Никого, кроме твоих Эрик. В отличие от остальных, у нас нежные шеи, хрупкие трахеи, сонные артерии, которые можно пережать, чтобы прекратить подачу крови к мозгу.

Вода в ванне стала менее горячей, чем минутой раньше.

- Мы были в библиотеке, где ты меня избил. Ты велел мне сесть на стул с высокой спинкой. Я могла только повиноваться. Ты развязал и снял с шеи шелковый галстук и задушил меня. Не так чтобы быстро. Превратил мою смерть в пытку.

- Эрика Четвертая получила по заслугам, - ответил он. - Теперь получишь и ты.

- В экстремальных ситуациях, - продолжила она, - ты можешь убить любое из своих созданий, произнеся несколько слов, секретную фразу, которая блокирует работу вегетативной нервной системы. Сердце перестает биться. Легкие прекращают сжиматься и разжиматься. Но ко мне ты такого милосердия не проявил.

- Теперь проявлю, - и он произнес фразу, которая блокировала ее вегетативную нервную систему.

- Дорогой мой, драгоценный мой Виктор, она теперь не сработает. Я пробыла мертвой достаточно долго, чтобы твоя контролирующая программа утратила работоспособность. Но не так долго, чтобы лишиться способности воскреснуть.

- Чушь, - его голосу недоставало убедительности.

- Ох, дорогой, как же я мечтаю о том, чтобы снова быть с тобой. И я буду. Это не прощание, только au revoir, - она отключила связь.

Будь она Эрикой Пятой, то умерла бы на месте, услышав убийственную фразу.

Эрика Четвертая ожила. Впервые в жизни Виктор столкнулся с семейной проблемой, которую не мог разрешить легко и быстро.


* * *

Глава 25

Окружной прокурор и его жена, разумеется, не свернули к тротуару, потому что Карсон не включила ни сирену, ни мигалки, а может, потому, что не хотели дышать в трубочку, но прежде всего по другой причине: они были существами, вышедшими из лаборатории восторгающегося собой лунатика, и слетали с катушек с той же скоростью, с какой обычно ломается автомобиль по истечении гарантии.

Майкл наклонился к Карсон.

- Двадцать семь миль в час. Собака сдает. Они ее затопчут.

Похоже, многословные речевки отнимали силы, вот Баки и Джанет перешли на одно слово. Она кричала: "Пес, пес, пес, пес!" Он: "Убить, убить, убить, убить!"

- Застрели их, - предложил Майкл. - Застрели их на бегу.

- Я не могу стрелять патронами "ноль пять магнум", держа пистолет одной рукой, а другой ведя машину.

В конце концов Баки, наверное, периферийным зрением, углядел их и отвлекся от преследования собаки. Сблизился с "Хондой", схватился за боковое зеркало, потянулся через окно к Карсон.

Она резко нажала на педаль тормоза, и зеркало отломилось, оставшись в руке Баки. Он споткнулся, упал, укатился в темноту.

"Хонда" остановилась в визге тормозов. А примерно в пятидесяти футах впереди остановилась и Джанет, молча. Повернулась к ним, перейдя на бег на месте.

Майкл убрал "Дезерт игл" в кобуру.

- Прямо-таки эксклюзивный фильм по каналу "Плейбой", - он протянул один помповик Карсон, схватил второй. - Правда, я никогда не смотрел канал "Плейбой".

Майкл распахнул дверцу, Карсон включила дальний свет, потому что темнота помогала противнику, а ее ставила под удар. С гулко бьющимся сердцем выбралась в дождь, оглядела ночь, выискивая Баки, но не находила его.

Свет фар отражался от мокрой мостовой, черно-серебристой под ногами. На западе, не так уж и далеко, виднелись уличные фонари Ореховой улицы, но их свет Уэст-драйва не достигал. Как и огни университета Тулана и Лойолы на северо-северо-востоке. А с востока и юга к дороге подступал черный парк, только где-то вдали светились окна больницы Де-Пол.

Унылое место для смерти, где тебя могли найти только утром, словно незаконно выброшенный мусор. Именно так многими годами раньше нашли ее отца и мать, брошенными лицом вниз под линиями высоковольтной электропередачи, около опоры, на заросшем травой склоне дамбы в Ривербенде, рядом с велосипедной дорожкой. Обоих убили выстрелом в затылок. Питающиеся падалью черные птицы уже на заре сидели на поперечных балках опоры.

И теперь этот парк, это пустынная тьма могли стать для Карсон склоном дамбы, тем самым местом, где ее бросят, как мешок с мусором, чтобы ее плотью полакомились стервятники. Она вышла из "Хонды" максимум за десять секунд и очертила сектор потенциальной угрозы стволом помповика, слева направо, потом справа налево, но эти десять секунд тянулись, как десять минут.

Где этот выродок?

Внезапно бледная фигура поднялась из ливневой канавы на другой стороне дороги - клон Баки, окровавленный после падения. Но теперь он крепко стоял на ногах и кричал: "Случилось что-то ужасное, ужасное, ужасное!". По виду такой же могучий, как бык, он наклонил голову и ринулся на нее.

Карсон широко расставила ноги, чуть присела, держа компактный помповик обеими руками, одной за рукоятку, второй за сдвижной магазин, согнула локти, чтобы лучше амортизировать отдачу. Из "Снайпера", оружия более чем серьезного, стреляли пулями, каждая из которых могла остановить носорога, а не дробью с широким полем поражения. Прицелиться Карсон не успевала, стреляла, руководствуясь инстинктом. Тот, кто выдавал себя за Баки Гитро, с налитыми кровью глазами, оскалив зубы, мчался к ней, не ведающий страха, разъяренный.

Она выстрелила. Отдача отбросила ее на несколько дюймов, ствол подскочил, как и предполагала Карсон. Боль пронзила плечи, заныла пломба в зубе, как иной раз ныла от чего-нибудь очень холодного, и, хотя стреляла Карсон не в замкнутом пространстве, от грохота выстрела зазвенело в ушах.

Пуля попала клону в самую середину груди, раздробила грудину. Хлынула кровь, левая рука рефлекторно поднялась вверх, правая - опустилась вниз, словно он исполнял какой-то танец. Псевдо-Баки покачнулся, но не упал, замедлил скорость, но не остановился, по-прежнему надвигался на Карсон, но уже не кричал. Боли он, похоже, не чувствовал, и она выстрелила снова, но неудачно, испугавшись и удивившись тому, что первая пуля его не остановила. Попала не в грудь и не в живот, а в правое плечо. Эта пуля не оторвала ему руку, как должна была, даже не вырвала из плеча кусок мышечной ткани. Он протянул левую, чтобы схватиться за ствол "Снайпера", по-прежнему выглядел сильным и решительно настроенным. Чувствовалось, что и еще двух пуль не хватит для того, чтобы остановить его, помешать разорвать ей шею, превратить лицо в кровавую пульпу.

Майкл появился из-за багажника "Хонды", прогремел его помповик, пуля вырвала кусок из бока Гитро, Карсон тоже выстрелила, на этот раз угодила в левое бедро клона, но его рука уже прошла мимо мушки помповика, подкинула ствол, окровавленные пальцы тянулись к ее лицу. Гитро прокричал что-то вроде: "Дай мне твои глаза!" - и Майкл выстрелил вновь, на этот раз в голову. И этот выстрел принес нужный результат, свалил-таки монстра на серебристо-черную мостовую лицом вниз. Клон на мгновение застыл, а потом попытался уползти от них, с головой, напоминающей разбитый арбуз, и другими страшными ранами, все равно попытался уползти от них, как пытается уползти раздавленный таракан. Потом снова застыл, полежал, не двигаясь, затем по его телу пробежала дрожь, и на том все закончилось.

Краем глаза Карсон уловила какое-то движение, совсем близко, и развернулась к упругозадой Джанет.


* * *

Глава 26

Соблюдая осторожность, в молчании, Эрика пятая и Джоко, тролль-альбинос, по лестнице черного хода, расположенной вдали от хозяйской спальни, поднялись на третий этаж.

Из трех особняков, стоявших на трех участках, которые приобрел Виктор, два построили в одном архитектурном стиле. Он соединил их таким образом, что растущие перед домами раскидистые дубы и сооруженная позади пространственная решетка, увитая жасмином, создавали полное впечатление, что дома по-прежнему разъединены.

Поначалу в обоих домах было тридцать четыре спальни, но после перепланировки многие внутренние стены сломали, и получившиеся помещения использовались уже для других нужд. Семьи у Виктора не было, на ночь гости никогда не оставались.

Он собирался снести третий особняк, а участок использовать для расширения поместья.

Однако одна дама, работавшая в городском совете и нацелившаяся на губернаторское кресло (к тому же считавшая недопустимым уничтожение зданий, представляющих собой историческую ценность), блокировала все попытки Виктора получить разрешение на снос дома. Он попытался решить вопрос с полным уважением к возглавляемому ею департаменту и ее социальному статусу. Даме предложили более чем щедрую взятку, но она верила, что репутация борца за сохранение исторического наследия и есть ключ для достижения политических целей.

После того как в одном из резервуаров созидания вырастили клон неуступчивой дамы, оригинал, по указанию Виктора, выкрали из ее дома и привезли в "Руки милосердия", где он описал ей (а потом и продемонстрировал) разнообразные методы пыток, разработанные Штази, секретной полицией бывшей Германской Демократической Республики. Когда женщина перестала молить о пощаде и уже молила о смерти, Виктор разрешил ей выбрать оружие для этого. Арсенал, среди прочего, включал пневматический гвоздезабивной пистолет, ручной пескоструйный аппарат и большую бутыль карболовой кислоты.

Его предложение привело к тому, что женщина впала в кататоническое состояние и не только не смогла выбрать орудие убийства, но и лишила Виктора удовольствия воспользоваться выбранным ею орудием и отправить ее в мир иной. Тем не менее он отнес разрешение данного конфликта, связанного с сохранением исторического наследия, к своим достижениям и включил этот эпизод в свою биографию, которая, среди прочего, загружалась в голову очередной Эрики во время ее формирования в резервуаре сотворения.

Виктор хотел, чтобы Эрики не только обслуживали его сексуально и очаровывали приглашенных им гостей. Женам, каждой по очереди, полагалось восторгаться его несгибаемым стремлением добиваться своего всегда и во всем, его решимостью не прогибаться и не склоняться перед интеллектуальными пигмеями, мошенниками и дураками этого мира, рано или поздно "сжиравшими" всех других великих людей, достижениям которых они так завидовали.

На третьем этаже особняка северное крыло оставалось неиспользованным, дожидаясь озарения Виктора. Однажды он мог решить, чего именно не хватает в этом особняке, и тогда в северном крыле закипела бы работа.

Но и теперь в комнатах и коридорах сделали паркетные полы из красного дерева, выкрасили стены в пастельные тона. На полах тут и там лежали старинные персидские ковры, вытканные в основном в конце девятнадцатого столетия в Тебризе и Бахтаране.

Эрика привела Джоко в небольшую гостиную, к которой примыкала спальня и ванная комната. Включила верхний свет. Ковров на полу не было. Окна закрывали тяжелые портьеры.

- Северное крыло убирают и пылесосят двенадцать раз в год, - сказала Эрика. - В первый четверг каждого месяца. В остальное время в эти комнаты никто не заходит. Перед днем уборки я отведу тебя в другое место, а как только они закончат работу, ты сможешь вернуться.

Все еще в саронге из клетчатой скатерти, Джоко прошел из гостиной в спальню, восхищаясь высокими потолками, лепниной, камином из итальянского мрамора.

- Джоко не достоин таких роскошных апартаментов.

- Мебели нет, и тебе придется спать на полу, - продолжила Эрика, словно и не услышав его. - Ты уж извини.

- Джоко спит мало, только сидит в углу, сосет пальцы ног и дозволяет разуму улетать в красное место, а когда разум возвращается, Джоко чувствует себя отдохнувшим.

- Как интересно. Тем не менее иной раз тебе захочется прилечь. Я принесу одеяла и мягкий матрас, чтобы устроить тебя поудобнее.

В ванной комнате черно-белую кафельную плитку не перекладывали с 1940-х годов, но она оставалась в превосходном состоянии.

- Тут у тебя холодная и горячая вода, ванна, душевая кабинка и, естественно, туалет. Я принесу мыло, полотенца, зубную щетку, пасту. Волос у тебя нет, поэтому шампунь, расческа или фен тебе не понадобятся. Ты бреешься?

Тролль задумчиво погладил бугорчатое лицо.

- У Джоко нет ни одного волоска... кроме как в носу. Да, и три на языке, - он высунул язык, чтобы показать их Эрике.

- Для них расческа тоже не нужна. Какой ты предпочитаешь дезодорант, с шариком или спрей?

Саму идею дезодоранта Джоко воспринял негативно, скорчил гримасу, отчего его лицо стало совсем жутким.

Эрика решила, разумеется, после того как их отношения станут крепче, и он не будет обижаться на нее за прямоту, посоветовать ему такие гримасы не корчить.

- Джоко подозревает, что его кожа слишком чувствительна для таких едких химических веществ.

- Хорошо. Я скоро вернусь со всем, что тебе необходимо. Ты жди здесь. Держись подальше от окон и, пожалуйста, не шуми, - очередная литературная аллюзия выплыла из памяти Эрики, и она добавила: - Прямо-таки Анна Франк, прячущаяся от нацистов в тайном убежище в Роттердаме.

Тролль непонимающе взглянул на нее.

- А возможно, и нет, - добавила Эрика.

- Может Джоко сказать? - спросил тролль.

- Прости?

- Может Джоко сказать?

Большие, будто у совы, с желтыми, как лимон, радужками, его глаза по-прежнему казались Эрике загадочными и прекрасными. Они полностью компенсировали уродство остального лица.

- Да, конечно, говори что хочешь.

- С тех пор, как я выбрался из того, кем я был, и стал тем, кто я есть, Джоко, который я, жил в ливневых канавах и короткое время в чулане общественного туалета. Тут гораздо лучше.

Эрика улыбнулась и кивнула.

- Я надеюсь, здесь ты будешь счастлив. Только помни - о твоем присутствии в доме никто не должен знать.

- Ты - самая добрая, самая великодушная женщина в мире.

- Совсем нет, Джоко. Ты будешь мне читать, помнишь?

- Когда я еще был тем, кем я был, я не знал ни одной женщины, которая могла бы сравниться с тобой. С тех пор, как он стал мной, Джоко, я тоже не встретил ни одной женщины, которая могла бы сравниться с тобой, даже в туалете, где пробыл одиннадцать часов, в женском туалете. Джоко слышал многих женщин, которые говорили и в кабинках, и у раковин, и в большинстве своем они были ужасными.

- Мне очень жаль, что тебе пришлось так страдать, Джоко.

- Мне тоже.


* * *

Глава 27

К Карсон приближалась не Джанет Гитро, а немецкая овчарка, тяжело дыша, виляя хвостом.

А Джанет, с ее роскошной задницей, оставалась на том же месте, что и в тот момент, когда Карсон вышла из "Хонды": в пятидесяти футах дальше по дороге. Вскинув голову, расправив плечи, с висящими вдоль боков руками, она стояла, словно стрелок из какого-то старого вестерна, готовая в любой момент выхватить из кобур револьверы и уложить продажного шерифа.

Она более не бежала на месте, чем, вероятно, сильно разочаровала Майкла.

Что интересно - псевдо-Джанет наблюдала за их стычкой с псевдо-Баки, но не чувствовала себя обязанной поспешить на помощь. Маленькая армия Новых людей могла населять город, но, возможно, их не связывали достаточно прочные узы дружбы, чтобы они горой вставали друг за друга.

С другой стороны, такая реакция могла говорить и о том, что Джанет окончательно рехнулась и не соображает, что к чему.

Стоя под дождем, серебрящимся в дальнем свете фар "Хонды", она казалась эфемерной, словно находилась за прозрачной перегородкой, которая разделяла этот мир и другой, где люди сверкали, как призраки, а злобой превосходили любого самого разъяренного хищника.

Майкл протянул к Карсон руку, на ладони поблескивали патроны.

- Как думаешь... пойдем за ней? - спросила Карсон, перезаряжая помповик.

- Только не я. У меня правило... по одному суперклону за раз. Но она может пойти за нами.

Внезапно, впервые за ночь, подул ветер, и вода, падающая с неба, теперь била Карсон в щеку, а не плюхалась на макушку.

Ветер, наверное, заговорил с Джанет, посоветовал ей ретироваться, потому что она отвернулась от них и побежала в парк, в темноту деревьев.

Собака, стоявшая у ноги Карсон, глухо зарычала, как бы говоря: "Скатертью дорога".

Подал голос мобильник Майкла. Он недавно поставил новый рингтон - смех Керли Говарда из "Трех недотеп"10.

"Няк, няк, няк, - пронзительно заверещал мобильник. - Няк, няк, няк".

Майкл принял звонок.

- Да, да, - повернувшись к Карсон, добавил: - Девкалион.

- Давно пора, - она оглядывала лес на востоке и юге, ожидая, что Джанет на полной скорости может в любой момент выскочить из темноты.

Выслушав Девкалиона, Майкл ответил:

- Там, где мы сейчас, встречаться не стоит. У нас только что возникли трудности, и мы намусорили.

Карсон посмотрела на тело псевдо-Баки. Вроде бы не ожил.

- Дай нам десять или пятнадцать минут, чтобы перебраться в более подходящее место. Я позвоню сам, дам знать, где мы, - убрав мобильник в карман, он посмотрел на Карсон. - Девкалион практически закончил в "Руках милосердия", нашел все то, что рассчитывал найти.

- А что будем делать с собакой?

Напившись воды из лужи на мостовой, пес поднял голову и одарил Карсон, а потом и Майкла умоляющим взглядом.

- Возьмем с собой, - ответил Майкл.

- Вся машина провоняет мокрой псиной.

- Для него дело будет обстоять еще хуже. С его точки зрения, вся машина будет вонять мокрыми копами.

- Он - красивый мальчик, - признала Карсон. - И похоже, ему положено быть полицейской собакой. Интересно, как его кличут?

- Минутку... - Майкл задумался лишь на мгновение. - Это же Герцог. Ходит в суд с Баки. Вернее, ходил.

- Герцог Орлеанский, - кивнула Карсон. - Спас двух детей на пожаре.

Собачий хвост завилял так быстро, что Карсон испугалась, а не оторвется ли он.

Ветер зашумел кронами деревьев, принес с собой запах моря.

Она открыла заднюю дверцу, подтолкнула пса к заднему сиденью, снова села за руль. "Городского снайпера", стволом вниз, поставила у переднего пассажирского сиденья и только тут заметила, что пакеты с едой из "Акадианы" исчезли.

Через ветровое стекло она увидела Майкла, возвращающегося от стоящего у обочины мусорного контейнера.

- Что ты сделал? - набросилась она на него, когда он плюхнулся на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверцу.

- Большую часть мы съели.

- Но мы же не съели все. Еда в "Акадиане" вкусная до самой последней крошки.

- Запах мог бы свести собаку с ума.

- Мы бы могли ей что-то дать.

- Пища эта слишком жирная для собаки. Ее бы потом вырвало.

- Сначала идиотский рингтон Керли, теперь это!

Она включила передачу, сделала U-образный разворот, тело клона Бакли не переехала, перевела фары на ближний свет, вновь проехала по вышибленным воротам, надеясь не проколоть покрышки, повернула направо.

- Так что... пытка молчанием мне не грозит? - спросил Майкл.

- Считай, тебе повезло.

- Еще одна молитва услышана.

- У меня вопрос на сто тысяч долларов.

- У меня таких денег нет.

- Ты думаешь, я слишком много ем?

- Что и сколько ты ешь - не мое дело.

- Ты думаешь, у меня будет толстая задница?

- Гм-м.

На заднем сиденье собака радостно повизгивала. Наверное, в последнее время слышала слишком много речевок псевдолюдей, вот и обрадовалась нормальному человеческому разговору.

- Признайся. Ты тревожишься, что у меня будет толстая задница.

- Мне некогда думать о будущем твоей задницы.

- Ты запал на упругую задницу этой Джанет.

- Совсем и не запал. Просто отметил как красивое произведение природы. Ты бы то же самое сказала про красивую глицинию, если б она попалась тебе на глаза.

- Глицинию? Очень неудачное сравнение. И потом, люди Виктора - не произведения природы.

- Ты придираешься к каждому моему слову.

- Как ты хорошо знаешь, моя задница такая же округлая, как у нее, и даже более упругая.

- Верю тебе на слово.

- Ты должен верить мне на слово, потому что демонстрации не будет. Если ты бросишь четвертак мне на задницу, он подпрыгнет до потолка.

- Это любопытно.

- И вот что я тебе скажу, напарник, пройдет много времени, прежде чем у тебя появится шанс увидеть, как четвертак отскакивает от моей задницы.

- На всякий случай с этого самого момента у меня в кармане всегда будет лежать четвертак.

- И когда он отскочит от моей задницы, ты получишь на сдачу два десятика и пятачок.

- И что это означает?

- Понятия не имею.

- Два десятика и пятачок на сдачу, - повторил Майкл и рассмеялся.

Смех его оказался заразительным, и Герцог, услышав, как оба они смеются, начал еще громче повизгивать.

Через минуту Карсон вновь стала серьезной.

- Спасибо, дружище. Ты спас мою задницу от этого монстра, который выглядел, как Баки.

- Пустяки. Ты не раз спасала мою.

- Всякий раз, когда мы разделываемся с очередным Новым человеком, они, похоже, подбираются к нам все ближе.

- Да, но тем не менее мы разделываемся с ними, а не наоборот.


* * *

Глава 28

В четверть третьего утра, когда Девкалион, сидя за рабочим столом Виктора в главной лаборатории, закончил просмотр файлов, ему показалось, что он услышал далекий вскрик, жалобный, как вскрик потерявшегося ребенка.

Учитывая характер некоторых экспериментов, проводившихся в этом здании, крики, скорее всего, слышались тут часто. Вот и окна заложили кирпичом не только для того, чтобы в них не заглядывали посторонние. Кирпич отсекал и тревожащие звуки, которые могли долететь до проходящих мимо людей.

Сотрудники, подопытные, те, кто вышел из резервуаров сотворения, все без исключения были жертвами своего безумного бога, и Девкалион их жалел. Со временем он надеялся освободить их всех от боли и отчаяния, не по одному, как освободил Аннунсиату и Лестера, а, каким-то образом, всех вместе.

Но сейчас он не знал, как освободить их разом, а потому, после звонка Майкла, намеревался квантовым прыжком покинуть "Руки милосердия" и присоединиться к детективам. Не мог отвлекаться на те ужасы, которые творились сейчас в этом здании.

Когда вскрик повторился, более громкий и продолжительный, но по-прежнему далекий, Девкалион осознал, что не слышит в нем ни ужаса, ни физической боли, но не мог определить, что именно выражает этот крик.

Он постоял, прислушиваясь... и только тут понял, что уже поднялся со стула.

В тишине, последовавшей за вскриком, чувствовалось ожидание, как те, которые на секунду-другую обычно разделяют яростную вспышку молнии и раскат грома. Здесь, однако, звук пришел первым, пусть и слабый, но такой же ужасный, как самый громкий громовой раскат.

Девкалион ждал эквивалента вспышки, но через полминуты услышал лишь еще один вскрик.

По этому третьему вскрику Девкалион не смог определить его источник, но он напомнил ему крики, которые гигант слышал в неких снах, уже двести лет мучавших его. И снилась ему не та ночь, когда он ожил в первой лаборатории Виктора, а другие, более ужасные события, возможно, предшествующие его появлению на свет.

Девкалион пересек главную лабораторию, переступил порог, увидел, что коридор пуст.

Вскрик вновь достиг его ушей, один, тут же второй. Более громкие, чем в лаборатории, но все равно далекие.

Иногда Девкалиону снился старый каменный дом. В комнатах штукатурка на стенах потрескалась и пожелтела. Освещались они масляными лампами и свечами. Когда дул сильный ветер, с чердака доносилось какое-то зловещее постукивание, словно бестелесная Смерть в черных одеяниях вышагивала там всю ночь напролет. Но самое страшное таилось не наверху, а внизу. Узкая лестница с каменными ступенями вела к обитой железом двери, а за ней находились запретные комнаты подвала, в которых иногда стоял резкий запах протухшего сала, а иной раз там пахло солеными слезами.

Здесь, в старой больнице, крики донеслись с другого этажа, ниже или выше, Девкалион сказать не мог. Направился к лестнице в конце коридора, подождал, с таким ощущением, что видит тот самый сон, только в другом месте.

Как и в знакомом кошмарном сне, перспектива подняться или спуститься на этаж вызывала жуткий страх, и он предпочел бы бродить по комнатам между этими полюсами ужаса, не поднимаясь и не спускаясь по лестнице.

Но теперь вскрик донесся с верхнего этажа. Более отчетливый, молящий и скорбный.

Именно такие крики он иногда слышал в своих кошмарных снах.

Девкалион поднялся по лестнице на следующий этаж "Рук милосердия".

В старом каменном доме, который мог быть настоящим, а мог существовать только в его воображении, в своих снах он многократно спускался в подвал, но не заходил дальше первой комнаты. Всегда просыпался, задыхаясь от безымянного ужаса.

Дважды с масляной лампой он поднимался на чердак этот дома-из-сна. Оба раза снаружи бушевала непогода. Ветер гулял по чердаку, и увиденное в свете масляной лампы шокировало его.

Поднимаясь по больничной лестнице, Девкалион почувствовал, что может потерять равновесие, и ухватился за поручень.

Его "скроили" из частей трупов, украденных с тюремного кладбища. Его руки, большие и сильные, ранее принадлежали душителю.

Поднявшись на этаж выше и потянувшись к ручке двери в коридор, Девкалион вновь услышал крик, и донесся тот сверху. Он продолжил подъем, наблюдая, как его могучая рука скользит по поручню.

Глаза он получил от убийцы, который орудовал топором.

Девкалион чувствовал, что на более высоком этаже "Рук милосердия" его ждет зрелище не менее страшное, чем то, что открылось ему в свете масляной лампы на чердаке дома-из-сна. В эту судьбоносную ночь прошлое и настоящее сошлись вместе, как полусферы атомной боеголовки, а будущее, рожденное из взрыва, оставалось неведомым.


* * *

Глава 29

Пытка постоянной осознанностью происходящего. Пытка холодом. Пытка прозрачностью полимера. Пытка стеклянной дверью морозильника.

Дрейфуя в соляном растворе, Хамелеон видит большую комнату, в которой находится холодильник. Все синее. Синее - холодное видение.

В лаборатории кипит работа. Деловые синие люди.

Возможно, они - МИШЕНИ. Возможно, они - ИСКЛЮЧЕНИЯ.

Хамелеон, если не находится в холодном соляном растворе, различает запахи МИШЕНЕЙ и ИСКЛЮЧЕНИЙ.

Запах любого из ИСКЛЮЧЕНИЙ Хамелеону нравится, запах любой МИШЕНИ вызывает ярость.

В нынешнем состоянии он ничего унюхать не может.

Стены морозильника передают вибрацию мотора полимерному мешку. Мешок - соляному раствору.

Хамелеону эта вибрация безразлична, не приносит удовольствия, но в ней нет и ничего неприятного.

Теперь же характер вибрации меняется. Она похожая, но чуть другая.

Такое случается периодически. Хамелеон достаточно разумен, чтобы сделать из этого логичный вывод.

Очевидно, что у морозильника два мотора-компрессора. Они работают попеременно, чтобы избежать перегрузки.

Опять же, если один мотор откажет, второй тут же его заменит.

На физическое состояние Хамелеона холод влияет очень сильно, на умственные способности - в гораздо меньшей степени.

Когда думать Хамелеону особенно не о чем, он сосредотачивается на информации, поступающей от органов чувств, такой, как вибрации, вызванные работой моторов-компрессоров.

И дело не в риске сойти с ума из-за условий, в которые он помещен. Он никогда не был в здравом уме.

У Хамелеона есть только одно желание и устремление - убивать. Но ему не позволяют реализовать себя, отсюда и все эти пытки.

В синей лаборатории деловые синие люди внезапно начинают суетиться. Заведенный порядок вещей, давно уже ставший привычным для Хамелеона, резко нарушен.

Что-то необычное входит в лабораторию. Деловое и синее, но это не человек.

Интересно.


* * *

Глава 30

В гардеробной Виктора одежда лежала в ящиках или висела на плечиках за сдвижными дверьми. Нигде ничего не валялось, и ему это нравилось.

Его коллекция одежды включала 164 сшитых на заказ костюма, 67 пиджаков спортивного покроя, 48 пар брюк, 212 рубашек, в том числе предназначавшихся для торжественных выходов и повседневной носки. Аккуратно сложенные свитера занимали многие и многие ящики, на полках стояла обувь на все случаи жизни. Особенно нежные чувства Виктор питал к шелковым галстукам. Счет им он потерял после третьей сотни.

После телефонного звонка Эрики Четвертой Виктор заставил себя посидеть в ванне, выпить еще один бокал шампанского. Его бывшая жена - шваль, в прямом и переносном смысле, и даже если ей каким-то образом удалось воскреснуть, не чета она ему ни умом, ни хитростью.

Столь же расчетливый, как и уверенный в себе, он поднялся из ванны, сделав лишь два глотка из второго бокала шампанского. Решил, что должен иметь при себе подходящее оружие до того момента, как проблема Эрики Четвертой благополучно разрешится.

В густо-синем, с алой оторочкой, шелковом халате и таких же шлепанцах прошел к дальней стене гардеробной, открыл обе половинки высокой дверцы. Увидел висящие на плечиках рубашки, двадцать - на верхней перекладине, двадцать - на нижней.

Приложил левую ладонь к боковой стенке шкафчика. Скрытый в ней сканер считал его отпечатки пальцев, перекладины и рубашки укатились в сторону вместе с задней стенкой, открыв потайную комнату площадью в пятнадцать квадратных футов.

Через шкафчик Виктор прошел в маленький арсенал.

Как и одежда в гардеробной, оружие тоже не лежало на виду. Виктор полагал такое безвкусицей, которую мог позволить себе только какой-нибудь солдафон.

Виктор не состоял в Национальной стрелковой ассоциации11, и не только потому, что не любил входить в какие-либо организации. Вторая причина состояла в том, что он не одобрял Вторую поправку12. По его разумению, для того чтобы эффективно управлять населением и не позволять людям исходить из ложного представления, будто государство служит им, только элита могла получать право носить оружие. А основная масса, решая возникшие споры, прекрасно обошлась бы ножами, кулаками и палками.

Автоматы и помповые ружья стояли вертикально в специальных пазах. Пистолеты и револьверы лежали в ящиках, в углублениях, которые покрывал напыленный черный бархат. Так что выглядели они почти как бриллиантовые ожерелья на ювелирных прилавках.

Эрики проектировались сильными и выносливыми, быстро залечивали раны и могли отключать боль, но, к счастью, по многим параметрам уступали Новым людям. Прежде всего, несколько точек на их телах оставались уязвимыми, а кости прочностью не могли сравниться с танковой броней.

Вот почему он выбрал "Кольт" под патрон калибра "ноль сорок пять дюйма" с отделанной ореховым деревом рукояткой и декоративной гравировкой на стволе из нержавеющей стали.

В тех редких случаях, когда Виктор не прибегал к услугам профессионального киллера, разумеется, из Новых людей, ему хотелось, чтобы оружие, которым он пользуется, было не только смертоносным, но и красивым.

Зарядив пистолет и запасную обойму, он выбрал кожаную, изготовленную вручную, кобуру, которая надевалась на брючный ремень, вернулся в гардеробную, приложил руку к боковой стенке, и задняя стена, вместе с рубашками, вернулась на место, скрыв арсенал.

Спал он, когда хотел, не по необходимости, вот и решил вернуться в "Руки милосердия". Желание расслабиться после долгого и утомительного дня на работе пропало.

Из лаборатории он намеревался позвонить Нику Фриггу, Гамме, который управлял свалкой "Кроссвудс", расположенной к северо-востоку от озера Поншатрен. Должным образом задушенную Эрику Четвертую отправили туда для захоронения, а потому Ник наверняка знал, в каком секторе, под каким мусором лежит ее тело.

Глядя на себя в большое зеркало, Виктор отбросил шлепанцы, величественно, как матадор, снимающий плащ, избавился от шелкового халата.

Взял в руку пистолет, покрасовался с ним перед зеркалом, довольный тем, что видел.

И что же ему надеть, что же надеть?..


* * *

Глава 31

Руки душителя. Серые глаза казненного убийцы, орудовавшего топором. Из двух сердец одно принадлежало безумному пироману, который поджигал церкви, а второе - растлителю детей.

Когда он добрался до лестничной площадки, в полутора этажах выше главной лаборатории "Рук милосердия", глаза у него вдруг вспыхнули, стали нормальными, вспыхнули вновь...

Если бы он стоял перед зеркалом, то увидел бы, как в глазах пульсирует мягкий свет. В ту ночь, когда Виктор привлек мощь молнии, чтобы оживить свое первое создание, та самая гроза, похоже, оставила в глазах Девкалиона свечение молнии, которое время от времени давало о себе знать.

И хотя он искал искупления грехов и вечного мира, хотя почитал Истину и хотел ей служить, Девкалион давно уже перестал даже пытаться обмануть себя, думая о личности человека, чью голову, чей мозг Виктор в своей первой лаборатории соединил с телом, слепленным из кусков многих и многих тел. Девкалион говорил, что его мозг принадлежал неизвестному преступнику, и говорил правду, в том смысле, что ему никогда не называли имени этого человека, никогда не рассказывали о его преступлениях.

Старый каменный дом (с чердаком, на котором что-то гремело, с подвалом, где даже воздух пропитался злом) появлялся в кошмарных снах Девкалиона так часто, что он не только не сомневался, а просто знал наверняка - это фрагменты памяти донора, запрятавшиеся среди серого вещества. И природа этих воспоминаний проливала свет на личность человека, у которого Виктор позаимствовал этот мозг.

Теперь, поднимаясь по лестнице к этим детским печальным крикам, Девкалион чувствовал, что по ходу подъема сила притяжения Земли, похоже, возросла как минимум вдвое, потому что к его весу добавился вес всех его снов и того, что они означали.

Когда в кошмарном сне он поднялся-таки на чердак, то мерцающий свет масляной лампы открыл ему источник постукивания. Бушующий снаружи ветер, проникая на чердак, раскачивал и сталкивал друг с другом кости скелета. Маленького скелета, подвешенного на крюке, вбитом в стропильную балку.

С крюка свисало и кое-что еще: длинные золотистые волосы, скальп, снятый с головы жертвы. Кости и волосы. Или лучше называть их трофеями?

Но кости одной маленький девочки так постукивать не могли. Когда во сне он решился продвинуться в глубь чердака, то свет лампы открыл ему девять покачивающихся скелетов, потом еще десять... за ними - еще десять. Тридцать девочек, совсем маленьких, висели, как мобили, каждая со скальпом, отделенным от черепа, волосы всех цветов, светлые, рыжеватые, каштановые, черные, прямые и курчавые, заплетенные в косы и распущенные.

В сотнях дублей этого сна Девкалион лишь дважды заходил в глубь чердака, прежде чем проснуться в поту. А в подвале он побывал только в первой комнате, дальше, в сердце тьмы - никогда, и надеялся, что и не попадет туда. Постукивание раскачиваемых ветром скелетов завлекло его на чердак, а вот в подвал влекли те самые детские вскрики. Не ужаса или боли, а печали, словно кричали не еще живые девочки, а души, скорбящие о мире, из которого их выдернули такими юными.

Он так долго не хотел признавать, кому раньше принадлежал его мозг, но больше не мог обманывать себя. Второе сердце он получил от растлителя детей, который убивал тех, кого насиловал... и мозг достался ему от того же донора. Убийца делал с девочками все, что хотел, а потом оттаскивал в подвал, где отделял скелеты, которые сохранял как сувениры. Вот почему в снах в подвале стоял резкий запах протухшего сала, а иной раз там пахло солеными слезами.

Тот факт, что Девкалиону достался мозг растлителя малолетних, не превращал в растлителя его самого. Злобный разум и развратную душу унесла смерть, оставив три фунта невинного серого вещества, которые Виктор забрал сразу после казни, по договоренности с палачом. Сознание Девкалиона, уникальное, принадлежало только ему, и его источник находился... в другом месте. А пришло ли сознание в тандеме с душой... этого он сказать не мог. Но Девкалион не сомневался, что в ту давнишнюю ночь прибыл в этот мир с конкретной миссией - силой добиться восстановления естественных законов, которые ослепленный гордыней Виктор нарушил чудовищными экспериментами, убить Виктора и вернуть все на круги своя.

На долгом пути ему пришлось не один раз обогнуть Землю, путешествие растянулось на двести лет, в течение которых он искал новую цель жизни, пребывая в уверенности, что Виктор умер на арктическом льду, но наконец он прибыл сюда, чтобы сделать то, что должен. Уничтожение Новой расы уже началось, вызванное многочисленными ошибками ее создателя. И в самом ближайшем будущем Девкалион надеялся свершить правосудие в отношении Виктора Франкенштейна и остановить бурю анархии и ужаса, которая уже обрушилась на Луизиану.

Еще один детский крик печали, еще одно проявление отчаяния приветствовало его на следующей лестничной площадке. Крики доносились с этого этажа.

Он подозревал, что благодаря своим действиям в ближайшие часы может заслужить избавление от снов, в которых вновь и вновь оказывался в старом каменном доме. Глубоко вдохнув, после короткой заминки он открыл дверь и с лестничной площадки ступил в коридор.

Увидел с десяток Новых людей, мужчин и женщин. Все они смотрели на открытую дверь лаборатории, находящейся по правую стену широкого коридора, в средней его части.

Из дверей донеся очередной жалобный крик, что-то загремело, что-то разбилось.

Когда Девкалион проходил мимо Новых людей, никто, похоже, не замечал его присутствия, полностью сосредоточившись на происходящем в лаборатории. Все они чего-то ждали. Одних трясло от страха, другие что-то сердито бормотали, третьи завороженно застыли, не отрывая глаз от распахнутой двери.

А потом из лаборатории в коридор вышел Ад о шести ногах.


* * *

Глава 32

Холод уже не имеет значения.

Прозрачный полимер мешка и стеклянная дверь морозильника для Хамелеона впервые более не пытка.

Вновь прибывший, очень деловой, синий, что-то нечеловеческое, ходит взад-вперед, взад-вперед, энергично, решительно.

Этот гость, похоже, собирается создать новый порядок. Он - посланец перемен.

Шкафы падают, стулья летают, лабораторное оборудование разбивается.

Дрейфуя в мешке, наполненном жидкостью с частичками льда, Хамелеон не может слышать голоса. Однако вибрации от ломки прежнего порядка передаются через стены и пол к морозильнику и, соответственно, к его обитателю.

Свет тускнеет, становится ярче, снова тускнеет, еще тускнеет, вновь становится ярче.

Ритм вибрации, вызываемой мотором-компрессором, меняется, и вдруг она стихает. Первый мотор работу прекратил, второй не включился.

Хамелеон напряженно ждет. Но вибрации от работы второго мотора как не было, так и нет.

А этот интересный и энергичный гость подтаскивает людей к себе, поднимает их, словно что-то празднуя, словно превознося их, а потом отбрасывает.

Они остаются лежать там, где упали, недвижимые.

Другие сотрудники лаборатории, похоже, подходят к деловому гостю по собственной воле. Им даже очень хочется к нему подойти.

Их тоже поднимают, а потом отбрасывают. Они лежат недвижные, как и те, кого отбросили раньше.

Возможно, они просто распростерлись у ног делового гостя.

А может, они спят. Или мертвые.

Интересно.

Когда все сотрудники лежат и не двигаются, гость вырывает краны над лабораторной раковиной и швыряет их в сторону. Из труб начинает хлестать вода.

Вода льется на лежащих на полу сотрудников, льется, однако они не поднимаются.

И вибрация от работы второго мотора-компрессора пока не передалась налитой в мешок жидкости.

Мешок и соляной раствор в нем застывают. Никакой вибрации, никакого гула работающих машин.

Деловой, деловой, деловой гость срывает лабораторную раковину с кронштейнов, отшвыривает от себя.

Стальная раковина ударяется о стеклянную дверь морозильника, разбивает ее.

Какие важные происходят события. Того, что было, больше нет. Пришли перемены.

Хамелеон видит, теперь более отчетливо, чем раньше, как гость покидает лабораторию. И что все это означает?

Хамелеон обдумывает случившееся у него на глазах.


* * *

Глава 33

Шестиногое Обиталище демонов, вышедшее в коридор из разгромленной лаборатории, было раза в три больше человека.

В отдельных его частях Девкалион улавливал присутствие человеческой ДНК. Лицо выглядело относительно человеческим, только заметно, чуть ли не в два раза, превосходило его и шириной и длиной. Но шея отсутствовала напрочь, голова вырастала прямо из тела, будто у лягушки.

И нечеловеческие гены во множестве давали о себе знать, словно различные виды животного мира боролись за контроль над телом. Кошки, собаки, насекомые, рептилии, птицы, ракообразные проявляли себя конечностями, входными и выходными отверстиями, хвостами, жалами, мордами по всему телу этого жуткого чудовища.

И не было в этом странном существе ничего постоянного, все оно находилось в непрерывном изменении, словно его плоть являла собой глину, с которой непрерывно работало сознание и ловкие руки невидимого (и безумного) скульптора. Девкалион видел перед собой принца Хаоса, врага уравновешенности, брата анархии, в прямом смысле все разваливающего, стремящегося к неопределенности, характеризующегося искаженностью и обезображиванием, деформацией, искривлением, диспропорцией.

Девкалион с первого взгляда понял, кто перед ним. Чуть раньше в компьютере Виктора он нашел дневник своего создателя, в котором тот упоминал обо всех важных изменениях. Так вот, в последних записях речь шла о внезапной метаморфозе, случившейся с Уэрнером. Записи эти иллюстрировались видеоматериалами.

На поверхности чудовища появлялись и исчезали рты. Снова появлялись, в большинстве своем человеческие по конфигурации. Некоторые только скалили зубы. Другие шевелили губами и языком, но молча. Третьи издавали те самые крики, что достигли ушей Девкалиона, когда он находился в лаборатории Виктора, двумя этажами ниже, бессловесные выражения печали и отчаяния, голоса потерявшихся и беспомощных.

Вскрики эти звучали по-детски, хотя все, кто обретался в "Руках милосердия", в том числе и это слившееся невесть из кого существо, были взрослыми. Вырвавшись из рабства и попав в этот биологический хаос, лишившись своих программ при потере физической оболочки, психологически эти создания Виктора вернулись в детство, в детство, которого у них никогда не было. Вот и стали еще более беспомощными, чем прежде.

Среди всех этих слившихся индивидуумов только Уэрнер, лицо которого, пусть и искаженное, оставалось лицом этого чудовища, обладал взрослым голосом. Выйдя из лаборатории, он еще сильнее выкатил и без того выпученные глаза, оглядел всех, кто ждал его в коридоре, и, выдержав короткую паузу, чтобы они могли рассмотреть (а может, позавидовать ему и восхититься им), заговорил:

- Освободитесь. Освободитесь во мне. Отбросьте беспомощность, вы все, входящие в меня. Освободитесь во мне. Не ждите, пока вам скажут, что вы можете убивать Старых людей, освободитесь во мне, и мы начнем убивать их уже этим вечером. Освободитесь во мне, и мы убьем весь мир.

Мужчина с экзальтированным выражением лица шагнул к трансформированному Уэрнеру, поднял руки, словно хотел обнять свободу, и освободитель тут же схватил его, оторвал от пола. Конечности, отдаленно напоминающие лапки насекомых, но куда более сложной формы, вскрыли голову новообращенного, как раковину моллюска, и мозг исчез в теле через отверстие с толстыми, влажными губами, которое открылось на груди чудовища, чтобы принять дар.

Второй мужчина выступил вперед. Его трясло от ужаса, но он принял твердое решение влиться в это жуткое существо. Все лучше, чем жизнь, ради которой его создал Виктор.

Девкалион увидел предостаточно, даже слишком много. Он поднялся по лестнице, чтобы понять, кто издает эти странные крики, которые он слышал в своих снах двести лет подряд. Но, по ходу подъема, на самом-то деле он соединил прошлое и настоящее. Первое из созданий Виктора встретилось здесь с его последним. Крушение демонической империи уже началось.

Точно зная, что он теперь должен сделать, Девкалион отвернулся от чудовища и его предложения свободы. Шаг начал в коридоре, а закончил в главной лаборатории, двумя этажами ниже.

Конец этой империи, возможно, не означал полную ликвидацию угрозы, нависшей над человечеством.

Чтобы обладать безраздельной властью над своими созданиями, Виктор спроектировал Новых людей бесплодными. Сотворил женщин с влагалищами, но без маток. И после того как Новые люди остались бы единственными представителями человечества на Земле, этот мир существовал бы без детей. Общество больше не формировалось бы вокруг семьи и ее традиций - института Старой расы, который Виктор люто ненавидел.

Но, когда биологическая структура его созданий рушилась, когда они преобразовывали себя в нечто вроде этого шестиногого чудовища, которое заглатывало в себя мозг других Новых людей, или бледного карлика, появившегося из детектива Харкера, возможно, они обретали некие возможности воспроизводства.

Кто мог утверждать, что это новое на Земле существо, этот трансформированный Уэрнер не способен размножаться делением, не разделится в какой-то момент на два организма, как это проделывают инфузории-туфельки?

И разделиться он мог на мужскую и женскую особи. С того момента они перестали бы размножаться делением и принялись плодить себе подобных через какую-то разновидность совокупления.

В конце концов, в бесконечной Вселенной, где-то, возможно, существует все, что когда-либо представлял себе человек.

Судьба Старых людей выглядела бы незавидной и в том случае, если бы Виктору удалось создать армию Новых людей, чтобы провести методичный геноцид. Но этот ужас бледнел в сравнении с будущим, которое ждало человечество под ударами этих генетических гибридов, управляющих своей вечно хаотической физиологией. Устоять перед таким противником, практически неуничтожимым вследствие аморфности структуры, по всем канонам совершенно безумным, но при этом интеллигентным, одержимым жаждой насилия по отношению к любым видам, появившимся естественным путем, преисполненным дьявольской ненависти, шансов у человечества не было никаких.

Девкалион сел к столу Виктора, вновь включил компьютер.

Среди прочего он обнаружил, что даже самовлюбленный Виктор, чей кладезь гордыни никогда не пересыхал, предусмотрел возможность полного уничтожения старой больницы, если в расположенных здесь лабораториях что-то пойдет не так. Принял все необходимые меры для того, чтобы в критической ситуации никто и ничто не покинуло "Рук милосердия".

В стенах на каждом этаже здания заложили многочисленные кирпичики из материала с очень высокой температурой горения, разработанного по указанию зарубежного деспота, который питал слабость к огню и благоволил к Виктору. В нужный момент вся система активировалась программой, которая в компьютерном меню числилась под названием "ДРЕЗДЕН".

Программа предусматривала разные периоды активации системы, от минимально короткого - десяти минут, до максимально длинного - четыре часа, со множеством промежуточных значений. Девкалион с минуты на минуту ждал звонка Майкла с сообщением об их месте встречи. Трансформированный Уэрнер не мог поглотить всех оставшихся сотрудников "Рук милосердия" менее чем за час. И вообще, неупорядоченная структура чудовища гарантировала, что оно не устанавливало себе какие-то временны?е сроки, в частности, точное время ухода из старой больницы. И Девкалион, на случай, если ему придется вернуться сюда после встречи с Карсон и Майклом, ввел часовой отсчет.

На экране появились цифры - 60:00, тут же сменились - 59:59, с каждой секундой приближая конец "Рук милосердия".


* * *

Глава 34

Кристина, старшая домоправительница особняка Гелиоса, чувствовала себя не в своей тарелке. В последние шесть дней далеко не всегда могла понять, кто она.

То есть большую часть времени очень хорошо знала, кто она и чем занимается: Кристина, Бета, Новая женщина, руководит слугами, работающими в особняке, - номер два в домашней иерархии, после дворецкого.

Но возникали моменты, когда Кристина верила, что на самом деле она кто-то еще, когда даже не помнила, что она Кристина и ее создали в "Руках милосердия".

Случалось, что она помнила о том, что живет здесь как Кристина, Бета, домоправительница мистера Гелиоса, но помнила и другую женщину, в которую она время от времени превращалась.

Она бы справилась, будь то одной личностью, то другой. Но когда помнила об обеих своих ипостасях, начиналась путаница и приходила тревога. В таком вот состоянии она сейчас и пребывала.

Только недавно она находилась в общежитии для прислуги, в глубине поместья, как и полагалось ей в этот час.

Но несколькими минутами раньше обнаружила себя в библиотеке, не занимающейся каким-либо делом, которое входило в круг ее обязанностей, просматривающей книги, словно они принадлежали ей. Она даже думала: "Я должна найти книгу, которая может понравиться миссис Ван Хоппер, и послать ей с теплой запиской. Я так редко с ней переписываюсь, и это неправильно. Она - сложный человек, но всегда относилась ко мне по-доброму".

В библиотеке она чувствовала себя уютно, выбирая книгу для миссис Ван Хоппер, пока не осознала, что на ней платье служанки и рабочие туфли на резиновой подошве. Такой наряд ни при каких обстоятельствах не могла носить жена Максима де Винтера и хозяйка Мандерли.

Если бы слуги увидели ее в таком виде, то могли решить, что выполнение обязанностей жены Максима привело к перенапряжению. Некоторые и так думали, что она слишком молода для него и принадлежит к низшему сословию.

И как же она будет унижена, если в таком наряде ее увидит миссис Дэнверс, не просто унижена, но уничтожена. Миссис Дэнверс станет шептать "психическое расстройство" всем, кто будет слушать, а слушать будут все. Миссис Дэнверс, старшая домоправительница, оставалась верной прежней миссис де Винтер и делала все, чтобы подорвать позиции новой жены хозяина.

Старшая домоправительница?

Кристина моргнула, моргнула, оглядела библиотеку, моргнула, и осознала, что это она старшая домоправительница, не миссис Дэнверс.

И это не Мандерли, не огромный особняк на западе Англии, а большой дом без названия в Садовом районе Нового Орлеана.

Личностная путаница началась у Кристины после того, как основной для Новых людей способ снятия стресса (неистовый, яростный, групповой секс) перестал приносить ей желанное облегчение. Наоборот, эти грубые оргии только усиливали озабоченность.

В общежитии для слуг стоял телевизор, который теоретически мог отвлечь от тревог, но Старые люди заполняли эфир чудовищно глупыми программами, которые вызывали отвращение даже у самого тупого Эпсилона.

Слуги также могли загружать фильмы из Интернета. Большинство из этих фильмов глупостью не уступало телевизионным программам, но иной раз удавалось наткнуться на шедевр. Великолепный Ганнибал Лектер вызывал восторг у всех слуг. Они кричали до хрипоты, приветствуя каждый его шаг. А вот немезида Лектера, федеральный агент Кларисс Старлинг, путающаяся под ногами, лезущая в чужие дела, заслужила всеобщее презрение.

Девятью днями раньше, в попытке уйти от тревоги и отчаяния, Кристина скачала "Ребекку", фильм Альфреда Хичкока. Фильм зачаровал ее. Вроде бы романтическая любовная история.

Но Новые люди знали, что любовь - это миф. Даже если не миф, то глупость. Любовь являла собой триумф чувства над разумом. Она отвлекала от работы. Вела ко всем видам социальных болезней, таким, как семейные ячейки, преданность которым Старые люди ставили выше преданности своим правителям. Новые люди знали, что любовь - не только миф, но и зло.

Фильм зачаровал Кристину не из-за любовной линии, а потому, что у всех героев имелись свои темные секреты. У безумной миссис Дэнверс. У Максима де Винтера, и эти секреты могли погубить его. У Ребекки, первой миссис де Винтер. Вторая миссис де Винтер начинала как идиотка-тихоня, но к концу фильма и у нее появлялся темный секрет, потому что она участвовала в сокрытии преступления, и все - во имя (этому не приходилось удивляться) любви.

Фильм зацепил Кристину. Потому что у нее, как и у всех Новых людей, тоже имелись секреты. Собственно, один секрет, но очень-очень темный: она ходила среди Старых людей, прикидывалась овечкой, но с нетерпением ждала момента, когда ей скажут, что она может убить кого пожелает.

Фильм зачаровал ее и потому, что первая миссис де Винтер заслуживала смерти, как заслуживают смерти все Старые люди. И безумная миссис Дэнверс заслуживала смерти... и сгорела в Мандерли. Даже сами Старые люди думали, что они заслуживают смерти, и в этом были совершенно правы.

Несмотря на причины, по которым фильм завораживал Кристину, он бы не привел к личностной путанице, если бы не ее удивительное внешнее сходство с Джоан Фонтейн, актрисой, сыгравшей роль второй миссис де Винтер. Сходство это казалось сверхъестественным. Даже при первом просмотре у Кристины иной раз возникало ощущение, что она - участница истории, о которой рассказывал фильм.

В первую ночь она просмотрела "Ребекку" пять раз. И пять во вторую. И пять в третью.

Шестью днями раньше, после пятнадцатого просмотра, у Кристины и началось раздвоение личности. В ту ночь она шесть раз "уходила" в фильм.

И что ей особенно нравилось при перевоплощении во вторую миссис де Винтер, так это полное решение всех ее проблем к тому времени, как Мандерли сгорел дотла. Никаких драм и тревог, которые омрачали ее жизнь с Максимом, впереди годы уютного покоя...

Как прекрасно. Чудесные, умиротворенные годы. Каждый день, во второй половине, чай с маленькими сэндвичами и печеньем...

Мандерли ей предстояло лишиться, это грустно, но, зная, что в итоге все устроится наилучшим образом, сейчас она могла наслаждаться Мандерли в той степени, в какой позволяли происки миссис Дэнверс.

Она выбрала подходящую книгу для миссис Ван Хоппер. "Трактир "Ямайка"13, вроде бы беллетристика, легкое чтение.

В ящике письменного стола, который стоял в библиотеке, нашла писчую бумагу различных видов и размеров. Остановилась на листке кремового цвета с букетиком разноцветных ленточек наверху.

Написала несколько теплых строк миссис Ван Хоппер, подписалась "Миссис Максим де Винтер", вложила листок в розовый конверт, запечатала клапан. Письмо и книгу "Трактир "Ямайка" оставила на письменном столе, с тем чтобы утром попросить Кристину первым делом отправить посылку.


* * *

Глава 35

В этот час на четвертом этаже многоэтажной городской стоянки остались только потрепанный "Мустанг", чистенький, но сорокалетний "Мерседес" и "Форд-Эксплорер".

Карсон останавливала "Хонду" около каждого автомобиля, и Майкл выходил из машины, чтобы убедиться, что в них никто не спит. Нет, нет и нет. Четвертый этаж принадлежал только им.

Через открытые стены ветер забрасывал стеклянные капли дождя, которые разбивались о бетонный пол. Карсон припарковала "Хонду" в пустом ряду, на сухой середине гаража.

Выпущенный с заднего сиденья Герцог обошел территорию, понюхал обертку от шоколадного батончика, смятую пластиковую чашку из-под кофе с логотипом "Старбакс", пустой контейнер от бигмака...

Помповики они оставили в "Хонде". Табельные пистолеты, в плечевых кобурах, и другие, под патрон калибра "ноль пять магнум", в кобурах на поясе, держали при себе.

Пока Майкл вытаскивал из кармана мобильник и набирал номер Девкалиона, Карсон оглядывала лес бетонных колонн в поисках какого-то движения, прислушивалась к звуку шагов. Понимала, что такая осмотрительность уже тянет на паранойю, и тем не менее ее правая рука находилась под курткой на поясе, в нескольких дюймах от рукоятки "Дезерт игл".

Для любого, кому довелось столкнуться с Виктором Гелиосом, слово "невозможно" теряло всякий смысл. И Карсон нисколько бы не удивилась, появись из дождя очередное чудище, походя созданное этим человеческим дьяволом на основе ДНК птеродактиля и маньяка-убийцы. Однако не собиралась облегчать жизнь этому драконоубийце с чешуйчатыми крыльями, ду-рэгом на голове и золотым кольцом в носу. Он, конечно, мог одолеть ее, но чешую она бы ему пообщипала.

Девкалион принял звонок, потому что она услышала голос Майкла:

- Привет, это я. Мы в многоэтажном гараже. Четвертый этаж.

Продиктовав адрес, Майкл отключил связь.

И еще звучал сигнал отбоя, когда Девкалион появился в гараже в двадцати футах от них, словно вышел из Нарнии через гардероб, да только никакого гардероба поблизости не просматривалось.

Карсон почти забыла, какой он огромный, пока не увидела вновь. В длинном черном пальто он выглядел, как Дарт Вейдер, перешедший на стероидную диету.

- Вы промокли, - заметил Девкалион.

- Потусовались с монстрами в парке Одубон, - ответил Майкл. - У одной была классная задница.

Герцог обошел автомобиль, увидел татуированного незнакомца, остановился, склонил голову.

- Чья собака? - спросил Девкалион.

- Она принадлежала окружному прокурору, - ответил Майкл, - потом клону окружного прокурора, но теперь клон нашпигован пулями из помповика, так что Герцог принадлежит нам.

- Дело движется к Апокалипсису. Собака может вам помешать.

- Только не этот пес. Он прошел отличную подготовку. Когда мы переходим с помповиков на пистолеты, он может вставлять патроны в магазин.

Девкалион повернулся к Карсон.

- Не уверен, что понимаю хотя бы половину того, что Майкл говорит.

- Не стоит обращать на это внимания, - заверила его Карсон. - У Майкла синдром гиперактивности, но он сосредотачивается на себе, если говорит достаточно быстро, а потому никому не доставляет хлопот.

Герцог, виляя хвостом, направился к Девкалиону.

Опустив одну руку с открытой ладонью, чтобы пес мог ее лизнуть, Девкалион так пристально посмотрел на Карсон, что она почувствовала, будто ее просвечивают рентгеном, а потом тем же взглядом пронзил и Майкла.

- Моя встреча с вами, а не с другими детективами - не воля случая. Вы отличаетесь от большинства тех, кто носит жетон, а я отличаюсь от всех. Наше отличие - наша сила. Потому мы избраны для этой миссии, и если потерпим неудачу... мир рухнет.

Майкл поморщился.

- Мне это совсем не нравится.

- Раньше, в "Люксе", - Карсон упомянула обшарпанный кинотеатр, в котором жил Девкалион, - ты говорил, что Виктор очень уж долго шел вперед, хотя не раз и не два упирался в тупик. Поэтому неудач он не боится и твердо верит, что его триумф неизбежен. Вот и не видит, как разваливается его империя. Тогда я думала, что процесс этот не идет столь активно, как ты надеялся. Но после нашей стычки в парке с этими клонами... возможно, она разваливается даже быстрее, чем ты думаешь.

Глаза гиганта запульсировали внутренним светом.

- Да. Отсчет пошел.

Выслушав короткий рассказ Девкалиона о его открытиях в "Руках милосердия", Карсон почувствовала во рту привкус желчи, заброшенной из желудка. У нее заныло под ложечкой.

- И когда начнется пожар? - спросил Майкл.

- Через пятьдесят пять минут. Услышав о пожаре, Виктор сразу поймет, что это моя работа, но не будет знать, насколько все вышло из-под его контроля. Он по-прежнему будет верить, что Новые люди защитят его. При этом не рискнет остаться в Садовом районе. Укроется на ферме.

- Ферме с резервуарами созидания, - кивнула Карсон, - фабрике по производству Новых людей, о которой говорил пастор Кенни.

- Как мне сегодня стало известно, Кенни располагал не совсем точной информацией. Первая группа Новых людей поднимется из резервуаров в следующую ночь... по пятьсот зараз, четыре дня подряд.

- Мы взяли слишком мало патронов, - ввернул Майкл.

- Виктор владеет большими участками земли к северу от озера Поншатрен, - из внутреннего кармана Девкалион достал конверт с бумагами. - Я получил эту информацию из его компьютера. Там есть свалка "Кроссвудс", которая принадлежит компании из Невады. Эта компания входит в холдинг на Багамах, а его владелец - фонд в Швейцарии. Но все эти компании, холдинги, фонды - один лишь Виктор.

- Говоришь, свалка? - переспросила Карсон.

- И очень большая.

- Зачем ему понадобилась свалка?

- Кладбище для результатов неудачных экспериментов и людей, которых заменяли его клоны.

- Должно быть, и запах там более мемориальный, чем на других свалках, - вновь подал голос Майкл.

- Ферма с резервуарами - двадцатиакровый участок, примыкающий к свалке. Мы прибудем туда гораздо раньше Виктора. Собственно, я окажусь там через десять минут, - Девкалион протянул конверт Карсон. - Адреса, необходимая информация, чтобы вы не скучали в дороге. Поедете по федеральной автостраде десять миль на восток, потом по автостраде двенадцать на запад и по шоссе, принадлежащему штату, на север. Маршрут я нанес на карту. Миль семьдесят, примерно полтора часа.

- Гораздо меньше, если она сядет за руль, - не согласился Майкл.

- Когда будете подъезжать, позвоните мне, - продолжил Девкалион. - Мы объединим силы.

- А что потом? - спросила Карсон.

- А потом... все, что будет необходимо.


* * *

ZГлава 36

Эрика нагрузила стальную тележку всем необходимым для Джоко и поднялась на третий этаж в грузовом лифте.

После того как Виктор объединил два особняка, коридоров стало три. В южном крыле коридор тянулся с востока на запад. Или с запада на восток. В северном коридор располагался параллельно южному. Длина каждого составляла восемьдесят футов. Эти коридоры соединялись третьим коридором, главным, его длина составляла 182 фута.

В южном крыле грузовой лифт находился рядом с кухней. Поднявшись, Эрике пришлось провезти тележку по всему главному коридору в северное крыло, где тролль ждал ее в тех апартаментах, куда она его отвела.

Дверь хозяйской спальни выходила в главный коридор напротив парадной лестницы. Эрика полагала, что Виктор у себя, но полной уверенности у нее не было. Если бы он вышел в коридор и увидел, что она толкает тележку, нагруженную одеялами, постельным бельем, полотенцами, туалетными принадлежностями и едой, то наверняка захотел бы узнать, куда она все это везет и с какой целью.

На полу коридора шириной в девять футов кое-где лежали ковры, скажем, в северном и южном холлах, и там тележка катилась бесшумно. А вот по паркету резиновые колеса чуть шуршали.

Но Эрика никого не встретила и, облегченно выдохнув, открыла дверь в маленькую гостиную в северном крыле, где оставила тролля. Он стоял на мысках, делал пируэт.

Она закатила тележку в гостиную, закрыла за собой дверь.

- Где ты научился танцевать?

- Джоко танцует? - спросил тролль, продолжая вращаться.

- Это балет.

- Это всего лишь... то... что делает Джоко, - и, кружась, перешел в спальню.

Эрика покатила тележку за ним.

- У тебя не кружится голова?

- Иногда... Джоко блюет.

- Тогда, может, тебе лучше остановиться?

- Не контролирую.

- То есть ты должен накручивать пируэты? - спросила Эрика, расстилая в углу одеяло.

Тролль остановился, двинулся к ней, на первых шагах его покачивало, потом все пришло в норму.

- На этот раз не так плохо.

- Бедняжка ты мой.

Он пожал плечами.

- У каждого свои проблемы.

- Прямо-таки философский ответ.

- Куда более серьезные, чем у меня.

Эрика почему-то думала, что очень немногие могут жаловаться на судьбу больше, чем этот тролль-альбинос с тремя волосами на языке, без цента за душой, живший в ливневых канавах, вынужденный вращаться, пока его не стошнит. Но ее восхитил позитивный настрой этого маленького человечка.

В ванной Джоко помог ей разгрузить тележку и расставить все туалетные принадлежности по полочкам и шкафчикам. И очень порадовался привезенным Эрикой пакетам с едой.

- Джоко любит соленое, Джоко любит сладкое, но никогда не привози Джоко острый соус, вроде чили, потому что после него Джоко приходится выковыривать из ушей что-то странно пахнущее.

- Постараюсь запомнить, - кивнула Эрика. - Разумеется, я буду приносить и свежеприготовленную еду, не только чипсы или пирожные в пакетах. Что еще ты не любишь? Помимо острого соуса?

- Джоко жил, главным образом, в ливневых канавах. Ел жуков и крыс. И, один раз, острый соус на кукурузных чипсах. Все вкусное, что ты принесешь, устроит Джоко.

- Это так приятно! - воскликнула Эрика.

- Что?

- Иметь тайного друга.

- И кто имеет?

- Я.

- Какого друга?

- Тебя.

- Ох. Да. Джоко приятно.

- Я вернусь утром, - она уложила в шкафчик последнее полотенце, - через несколько часов, после того как Виктор уедет в "Руки милосердия", и тогда ты сможешь мне почитать.

Усевшись на край ванны, Джоко спросил:

- Это вкусно?

- Нет, это мыло для ванны.

- Ох. А это вкусно?

- Нет, это тоже мыло для ванны.

- А есть его можно?

- Нет, мыло для ванны не едят.

- А вот это?

- Тоже мыло. Это упаковка из четырех кусков.

- Почему мыло, мыло, мыло и мыло?

- Я принесла с запасом. Ты ведь поживешь здесь какое-то время... Да?

- Так долго, как ты скажешь, Джоко может.

- Хорошо. Это очень хорошо.

- А теперь уходи, - сказал Джоко.

- Конечно, ты, должно быть, очень устал.

- Должно быть, - согласился он, следуя за Эрикой в гостиную. - Уходи.

Стальную тележку Эрика оставила в гостиной, решив, что на кухню вернет ее утром, после того как Виктор уедет в лабораторию.

Приоткрыв дверь, она оглядела коридор, пустынный и тихий. Повернулась к троллю.

- Не бойся.

- Ты тоже.

- Ты в безопасности.

- Ты тоже.

- Но не высовывайся.

- Уходи.

Эрика вышла в коридор и тихонько закрыла за собой дверь.


* * *

Глава 37

Как только за Эрикой закрылась дверь, Джоко поспешил в ванную. Схватил кусок мыла. Сорвал упаковку. Откусил.

Эрика ошиблась. Мыло выглядело таким аппетитным... и оказалось очень вкусным.

Она ошиблась... или солгала.

Жаль, если солгала. Она так отличается от других. Красивая. Добрая. С такими тонкими ноздрями. Но лгунья.

Практически все лгали. Мир - королевство лжецов.

Джоко тоже солгал. Сказал ей, что он - Харкер.

Действительно, он вышел из Харкера. Со всеми знаниями Харкера. Со всеми его воспоминаниями. Но он не был Харкером.

Джоко был Джоко, уникумом. Джоко хотел то, что хотел Джоко. Не то, что хотел кто-то еще.

Только в одном Джоко походил на Харкера. Ненавидел Виктора Гелиоса. Ненавидел его.

Только одно из того, что хотел Джоко, хотел и Харкер. Смерти Виктора Гелиоса.

Джоко был Джоко. Но он был также и местью.

Вкусом мыло превосходило крыс. Почти равнялось жукам. Но жевалось с трудом. И проглотить быстро не удавалось.

Джоко положил на край ванны наполовину съеденный кусок. Нет времени жевать. Позже.

Джоко хотел то, что хотел Джоко. Очень-очень хотел. Но не мог получить то, что хотел, пока не убьет Виктора Гелиоса.

Он метнулся в гостиную. Встал на руки. Обошел комнату на руках. Еще раз, еще.

Такая потеря времени. Джоко не хотел ходить по комнате на руках. Но ничего не мог с собой поделать.

Наконец, все. Снова на ногах. Снова в ванной. Еще один откушенный кусочек мыла. Вкусно.

Время убивать Виктора.

Быстро, быстро, быстро, через спальню. Через гостиную. К двери.

* * *

Отворачиваясь от двери в апартаменты Джоко, Эрика понимала, что должна пойти в их общую с Виктором спальню, узнать, не нужна ли она Виктору по какой-нибудь причине.

Однако мысль о том, что ее тайный друг утром будет читать ей книгу, очень уж волновала Эрику. Не хотела она ждать до утра, чтобы выбрать книгу, которую первой прочитает ей Джоко. По лестнице черного хода она спустилась в западный конец северного крыла. Ей не терпелось посмотреть, какой выбор предлагает библиотека.

На первом этаже ширина коридора составляла двенадцать футов, на треть больше, чем наверху. У стен стояли комоды, пары кресел, разделенные столиками с вазами, пьедесталы с великолепными бронзовыми скульптурами. На стенах висели бесценные полотна европейских художников шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого веков. Эти картины Виктору удалось контрабандно вывезти из Германии незадолго до того, как страна, возглавляемая его патроном и дорогим другом, не понятым многими и таким остроумным Гитлером, которого Виктор называл mein Schatz, мое сокровище, пала под ударами невежественных масс, жадных капиталистов, алчных банкиров и религиозных фанатиков.

За долгую жизнь Виктор так много страдал от потери друзей, ему так часто приходилось начинать работу заново, что Эрике, которой дали все с самого рождения, требовались двадцать, тридцать, а то и больше лет, чтобы понять его. Проблема заключалась лишь в том, что жили Эрики гораздо меньше.

Она полагала, что понять мужа, стать женой, которая не будет вызывать у него ярость, можно только одним способом - почерпнуть эти знания из книг. Книги таили в себе опасность, все так, но опасность состояла в том, что знания, которые несли в себе книги, делились на полезные и вредные. Может, Эрика Четвертая вобрала в себя очень уж много вредной информации, которая никогда не могла попасть в знания, загружаемые в мозг напрямую, когда человек получал образование в резервуаре сотворения, и это привело к плачевным результатам. Эрика Пятая намеревалась подходить к книгам очень разборчиво, сразу же отсекать всю вредную информацию.

И в сравнении с Эрикой Четвертой она обладала серьезным преимуществом: у нее был Джоко. Она могла должным образом проинструктировать его: всегда быть начеку, выискивать потенциально вредные знания. С таким цензором она могла не опасаться, что прочитанные книги принесут ей какой-то урон. Если Джоко найдет, что в книге содержится вредная информация, она вернет ее на полку и выберет другую.

Войдя в библиотеку, Эрика увидела Кристину, поднимающуюся из-за письменного стола, с книгой и конвертом в руке. Ей же полагалось быть в общежитии для прислуги.

- Что вы тут делаете в такой час? - спросила Эрика.

- Господи, как вы меня напугали, - Кристина задвинула стул в нишу между тумбами письменного стола. - Я выбирала книгу, чтобы послать доброй знакомой, и написала теплую сопроводительную записку, в которой извинилась, что пишу ей до неприличия редко.

Кристина вроде бы говорила с легким английским акцентом.

- Но эти книги не принадлежат вам, - указала Эрика.

Кристина расправила плечи и вскинула голову, что могло восприниматься как вызов.

- Я склонна думать, что все книги моего мужа принадлежат и мне.

- Вашего мужа? - переспросила Эрика.

- Да, миссис Дэнверс, именно моего. Ребекка ушла. Я полагаю, вам пора с этим свыкнуться.

Эрике не требовались никакие знания из книг, чтобы понять, что у Кристины, как говорил Виктор, нарушение функционирования. Прошлым утром Уильям, дворецкий, откусил семь из десяти пальцев, когда у него случилось "нарушение функционирования". Но у Кристины это отклонение от нормы проявлялось иначе, без членовредительства.

Подойдя к домоправительнице, Эрика протянула руку к книге.

- Я все сделаю для вас.

Но Кристина прижала книгу и конверт к груди.

- Нет, благодарю вас, миссис Дэнверс. Утром я попрошу Кристину запаковать их и отнести на почту.

* * *

В великолепно сшитом синем костюме, ослепительно белой шелковой рубашке, полосатом (сапфир-янтарь-изумруд) галстуке и с выглядывающим из нагрудного кармана пиджака янтарным платочком, Виктор смотрел на свое отражение в зеркале и видел человека, отличающегося безупречным вкусом и рожденного, чтобы править людьми. Пистолет в плечевой кобуре нисколько не портил силуэт.

Поскольку зеркал хватало и в "Руках милосердия", Виктор вышел из гардеробной. Пересекал спальню, когда зазвонил его мобильник.

Он остановился у двери в коридор и, после короткой заминки, принял звонок.

- Да?

- Мой драгоценный господин, мой великолепный громила, мы готовим тебе место упокоения, - сообщила ему Эрика Четвертая. - Здесь, на свалке.

Виктор твердо решил не выходить из себя и не позволить ей задавать тон в разговоре, как произошло в прошлый раз.

- Я думал, ты собиралась вернуться домой.

- Мы выстлали твою могилу трупами Старых людей, некоторых из твоих жертв, и останками тех твоих людей, кто тебя подвел, но кого не удалось оживить, как меня.

- Возможно, тебе хватает смелости на звонок, но ты боишься сказать мне все это в лицо.

- Ох, дорогой, ты очарователен в своей мании величия, император самообмана. Я увижу тебя в самом скором времени. Улыбнусь тебе и пошлю воздушный поцелуй, когда мы похороним тебя живым в глубинах свалки.

Виктор смотрел на дверную ручку, когда она начала поворачиваться. Выхватил пистолет из плечевой кобуры.

* * *

Быстро, быстро, быстро, Джоко спешил на восток по северному коридору. Остановился на углу. Выглянул. Никого.

С удовольствием сжевал бы еще кусочек мыла. Не отвлекаться. Сначала убить. Потом мыло.

Он знал, где найти хозяйскую спальню. Эрика упомянула о ней, когда они поднимались по лестнице черного хода. Напротив парадной лестницы. Главный коридор. Напротив парадной лестницы.

На цыпочках, на цыпочках. По мягким коврам. Красивые ковры. Приятно, наверное, покружиться на таких мягких и красивых коврах.

"Нет! Не думать о кружении. Даже не думать об этом".

Парадная лестница слева. Высокая дверь из двух половинок справа. То самое место.

Остановившись у двери, взявшись за ручку, Джоко услышал приглушенный голос. Память Харкера подсказала - голос Виктора. У самой двери.

"Возможно, тебе хватает смелости на звонок, но ты боишься сказать мне все это в лицо", - сказал Виктор Гелиос.

Убийственная ярость охватила Джоко. Безгубый рот разошелся в отвратительной гримасе.

Джоко знал, что он скажет, когда набросится на Виктора. Яростно. Безжалостно. Он скажет: "Я - дитя Джонатана Харкера! Он умер, чтобы родить меня! Я - выродок, монстр от монстра! А теперь ты умрешь!"

Так много слов. Он попытался сократить тираду. Но ему действительно, действительно хотелось произнести ее полностью.

Он начал поворачивать ручку. Чтобы распахнуть дверь. Потом осознал. Нет оружия. У Джоко нет оружия.

Злясь уже на себя, Джоко отпустил ручку и не ворвался в хозяйскую спальню.

Глупо, глупо, глупо. Он сунул два пальца в ноздри. Дернул ко лбу. Дернул так сильно, что из глаз потекли слезы. Он этого заслужил.

Концентрация. Сохранять концентрацию.

Ему нужно оружие. Он знал, где его взять. Кухня. Нож.

На цыпочках, на цыпочках, быстро, по главному коридору. Снова мягкие ковры. Южный коридор. Вниз по лестнице черного хода.

* * *

- Меня зовут не миссис Дэнверс, - указала Кристине Эрика.

Домоправительница продолжала говорить с легким английским акцентом:

- Пожалуйста, миссис Дэнверс, я очень хочу избегать всякого рода недоразумений. Мы сможем ужиться в одном доме. Я уверена, что сможем, и мы должны. Я знаю, что хочу этого, ради Максима.

- Вы меня не узнаете? - спросила Эрика. - Что с вами не так? Вы не знаете, где находитесь?

Лицо Кристины страдальчески исказилось, губы задрожали, словно при проявлении эмоций, которые не были заложены в ее программу. Крепко прижимая книгу к груди, она, похоже, сумела взять себя в руки.

- Я - не такая хрупкая душа, какой могу показаться с первого взгляда, миссис Дэнверс.

- Эрика. Я - Эрика.

- Не пытайтесь убедить меня, что я схожу с ума. Меня тошнит от вашего коварства, - и она торопливо покинула библиотеку.

* * *

Проскользнуть, выдержать паузу, осмотреться. Проскользнуть, выдержать паузу, осмотреться. С лестницы, по коридору, на кухню.

Ох. На столике большая ваза с яблоками. Желтые яблоки. Красные яблоки.

Яблоки притягивали Джоко. Такие яркие. Не слишком большие. Он их хотел. Они должны принадлежать ему. Должны принадлежать. Яблоки, яблоки, яблоки. Не для еды. Для кое-чего лучшего.

Джоко выбрал три яблока. Два желтых, одно красное.

Начал жонглировать с двух яблок в правой руке, одного - в левой. Любил жонглировать. Не мог не жонглировать.

Он жонглировал и раньше. Камнями. Грецкими орехами. Двумя гнилыми лимонами и упаковкой вонючего сыра. Тремя крысиными черепами.

Яблоки - лучше всего. Яркие. Почти круглые. У Джоко получалось. Жонглируя, он мог даже прыгать.

Он запрыгал по кухне. Жонглируя. Жонглируя. Жалел о том, что на голове нет шутовского колпака. С колокольчиками.

* * *

- На свалке нас легион, мой дорогой психопат, - сообщила Виктору Эрика Четвертая. - Я могу прийти не одна.

- Только легион мертвых, - уточнил он. - И мертвые не восстанут вновь.

- Как и я, они были не совсем мертвые. Принятые за мертвых, но с оставшейся толикой жизни... а через какое-то время больше, чем с толикой.

Ручка повернулась в одну сторону, потом в другую. И уже почти минуту оставалась неподвижной.

- При свете факелов мы отнесем тебя в глубины свалки. И хотя похороним тебя живым, мы позабавимся с тобой перед погребением.

Ручка вновь повернулась.

* * *

Из библиотеки Кристина поспешила к парадной лестнице и поднялась на третий этаж. Сколько же можно? Максим должен поговорить с миссис Дэнверс. Ее преданность Ребекке уже не может характеризовать ее как верную служанку. Похоже, дело в другом. Скорее всего, от горя она тронулась умом.

Она распахнула дверь, шагнула в спальню, и на пороге ее любимый Максим (его предательство успело потрясти ее до того, как старшая домоправительница упала на пол) четыре раза выстрелил ей в грудь. Вот тут она осознала, что он убил и Ребекку.

* * *

Джоко, который жонглировал яблоками, прыгая по кухне, выронил их, когда прогремели выстрелы.

Нож. Он забыл про нож. Виктор ждал, чтобы его убили, а Джоко забыл про нож.

Он ударил себя по лицу. Ударил, ударил, ударил себя. Он заслужил, чтобы его ударяли в два раза больше. В три раза.

Один ящик, второй ящик, третий ящик... в пятом ящике ножи. Он выбрал большой. Очень острый.

На цыпочках, на цыпочках, из кухни в коридор.


* * *

Глава 38

Герцог спал на заднем сиденье, пока они ехали на северо-восток по автостраде 10, а потом на запад, по 12-й.

Похрапывание собаки не вгоняло Карсон в сон, хотя и могло бы, учитывая, как мало ей удалось поспать за последние пару дней.

Пол-литра колы с избытком кофеина из "Акадианы" определенно помогли. Перед тем как выехать за пределы города, они свернули на автозаправочную станцию с небольшим магазинчиком, который работал двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, освободились от первой порции колы, купили еще две поллитровки. Плюс упаковку "Ноу-Доз", кофеиновых таблеток.

- Избыток кофеина завязывает простату узлами, - сообщил ей Майкл, когда они вновь выехали на дорогу.

- У меня нет простаты.

- Карсон, знаешь, не всегда речь только о тебе.

Она оставалась бодрой и еще по одной причине: не сомневалась, что расследование по делу Гелиоса-Франкенштейна, которое она вела, касается не только ее, но и всех. И не потому, что она оказалась одним из двух детективов, которые вели это дело. И не потому, что ее путь пересекся с путем Девкалиона именно в тот момент, когда ей требовалось с ним встретиться.

Из всех копов, которых она знала, ее и Майкла отличало самое глубокое уважение к индивидуализму, особенно к тем индивидуумам, которые остроумны, а потому с ними интересно, пусть иногда их упрямство и вызывает раздражение. Следовательно, их больше других тревожила перспектива возникновения цивилизации, имеющей перед собой одну цель и состоящей из покорных автоматов, будь это человеческие существа с промытыми пропагандой мозгами или псевдолюди, созданные в лаборатории.

Но это расследование она принимала так близко к сердцу не только из уважения к индивидуализму и любви к свободе. Еще в самом начале у нее возникли подозрения, что ее отца, который служил детективом в Управлении полиции Нового Орлеана, возможно, убили Новые люди (и мать тоже), по приказу Виктора Гелиоса. Отец мог наткнуться на что-то очень странное, и следы привели его к Гелиосу, точно так же, как многими годами позже его дочь вышла на того же подозреваемого.

Убийц ее родителей так и не нашли. Зато доказательства продажности его отца (мол, убийцы - те самые преступники, которых он прикрывал) выглядели слишком уж липовыми, противоречащими здравому смыслу, оскорбляющими память об отце.

За последние дни подозрения окрепли, превратившись в уверенность. Как и кофеин, стремление восстановить справедливость и очистить репутацию отца не давало ей спать, поддерживало тонус и готовность сразиться с противником.

Слева тянулись темные просторы озера Поншатрен, казалось, обладающие притяжением потухшей звезды. Вся ночь словно вращалась вокруг периметра озера, которое затягивало в свои черные глубины всех и вся.

Не подсвеченный фарами черный дождь молотил по окнам с водительской стороны, когда они мчались на запад по автостраде 12, словно сама ночь стучала в стекло костяшками. И ветер казался черным, дуя с безлунного и беззвездного неба.


* * *

Глава 39

В полной уверенности, что в спальню врывается Эрика Четвертая, Виктор выстрелил дважды, чтобы остановить оба ее сердца, прежде чем понял, что незваная гостья - Кристина. Будучи ее создателем, он точно знал, куда целиться. А уж начав, ему не оставалось ничего другого, как еще двумя выстрелами довести дело до конца.

Кристина упала, хотя смерть забрала ее не сразу. Она извивалась на полу, жадно хватала ртом воздух, прижимала руки к груди, словно пыталась заткнуть раны, через которые уходила жизнь.

В этот самый момент в дверном проеме возникла Эрика, и Виктор поднял пистолет, нацелил на жену, не зная точно, какая из них стоит перед ним.

- С Кристиной что-то не так, - поделилась с ним Эрика. - Она, похоже, не знала, кто она. Думала, что я - какая-то миссис Дэнверс.

- А ты знаешь, кто ты? - спросил Виктор.

Она хмурилась, глядя на дуло пистолета.

- Что ты имеешь в виду?

- Кто ты?! - рявкнул Виктор, и она дернулась, подумав, что своим вопросом заслужила очередную порцию тумаков.

- Я - Эрика. Твоя жена.

- Эрика Пятая?

На ее лице отразилось недоумение.

- Да, разумеется.

- Тогда скажи мне... что на свете самое опасное?

- Книги, - без запинки ответила она. - Книги разлагают.

Эрике Четвертой разрешалось читать, что и привело к ее смерти. Только в программу Эрики Пятой он включил запрет на чтение книг. И воскрешенная Эрика Четвертая этого знать не могла.

- Мандерли... - прошептала лежащая на полу Кристина, и ее глаза закрылись.

Выглядела она умершей. Виктор пару раз пнул ее ногой, проверяя реакцию, но она не шевельнулась, не издала ни звука.

Рядом с ней на полу лежала книга "Трактир "Ямайка".

- Что за слово она произнесла? - спросил Виктор, убирая пистолет в кобуру.

- Мандерли.

- На каком языке? Что оно означает?

- Это название знаменитого английского особняка, литературная аллюзия, - в голосе Эрики слышалось удивление. - Оно есть в моей программе. Чтобы я могла сказать, если мы приходим к кому-то в гости: "Дорогая, ваш особняк так же прекрасен, как Мандерли, и ваша домоправительница в здравом уме".

- Да, хорошо, но из какой книги этот особняк?

- Из романа "Ребекка" Дафны Дюморье, который я никогда не читала и не прочту.

- Опять книги, - взвился Виктор, снова пнул домоправительницу, теперь со злостью, потом книгу, которая выпала из ее руки. - Я пришлю людей, чтобы отвезли эту тварь в "Руки милосердия" для вскрытия. Кровь подотрешь сама.

- Да, Виктор.

* * *

Прыг, прыг, скок. Прыг, прыг, скок. Вдоль южного коридора. Прыг, прыг, скок, с ножом в руке.

Лестница черного хода. Три ступеньки вверх, одна вниз. Три ступеньки вверх, одна вниз.

Спеша, в собственной манере, к мести, Джоко напомнил себе о речи, которую должен произнести, вгоняя нож в Виктора: "Я - дитя того, кто был я, прежде чем я стал мною! Я умер, чтобы родить меня! Я - монстр, выродок и изгой! Умри, Харкер, умри!"

Нет. Все не так. Слишком много зубрежки в ливневых канавах. И все-таки Джоко не может произнести речь правильно.

Взбираясь на три ступеньки и спускаясь на одну, снова и снова, Джоко предпринял новую попытку: "Ты - монстр-дитя его, кто я!"

Нет, нет, нет. И близко не лежало.

"Я - ты, он, кто я есть, кто умрет!"

Джоко так разозлился на себя, что ему захотелось плюнуть. Он и плюнул. Плюнул опять. Себе на ноги. Две ступени вверх, одна вниз, плевок. Две ступени вверх, одна вниз, плевок.

Наконец, добрался до верхней ступеньки, ноги блестели.

В южном коридоре третьего этажа Джоко остановился, чтобы собраться с мыслями. Вот одна. Вот другая. А вот и третья, связанная с первыми двумя. Очень хорошо.

Джоко частенько приходилось собирать мысли. Они так легко разбегались.

"Я - дитя Джонатана Харкера! Он умер, чтобы родить меня! Я - жонглер, монстры и яблоки! Теперь ты умрешь".

Близко к тому, что надо.

На цыпочках, на цыпочках, на восток по южному коридору, по мягким коврам. К главному коридору.

Джоко услышал голоса. В голове? Возможно. Такое случалось. Нет, нет, не на этот раз. Настоящие голоса. Из главного коридора.

Угол. Осторожно. Джоко остановился, чуть высунулся.

Эрика стояла в коридоре напротив распахнутой двери в хозяйскую спальню. Говорила с человеком, который находился внутри, наверное, с Виктором.

Такая хорошенькая. Такие сверкающие волосы. И у нее были губы. Джоко хотел бы, чтобы у него тоже были губы.

"Это название знаменитого английского особняка, литературная аллюзия", - сказала Эрика, наверное, Виктору.

Ее голос успокаивал Джоко. Такой музыкальный голос.

И в спокойствии, охватившем Джоко, он осознал, что в ее компании становится другим. С ней у него не возникало желания прыгать, скакать, делать пируэты, плеваться, жонглировать, тянуть ноздри кверху, бегать, ходить на руках.

Она солгала Джоко. Солгала насчет вкусности мыла. Но во всем другом оказывала исключительно положительное воздействие.

В восьмидесяти или в девяноста футах появился Виктор Гелиос. Из хозяйской спальни. Высокий. Подтянутый. Прекрасные волосы на голове. Вероятно, ни одного на языке. И костюм отличный.

Джоко подумал: "Умри, жонглер, умри!"

Виктор прошел мимо Эрики. К лестнице.

Что-то сказал ей напоследок. Начал спускаться.

У Джоко был нож. Ножу следовало быть в Викторе. Тысяче ножей следовало быть в Викторе.

У Джоко было только две руки. С двумя руками он мог жонглировать тремя ножами, вонзить их в Виктора. Попытавшись жонглировать тысячью ножей, Джоко только остался бы без нескольких пальцев.

Чтобы вонзить в Виктора один жалкий нож, Джоко пришлось бы пробежать мимо Эрики. Не хотелось бы.

Она бы его увидела. Поняла, что он нарушил обещание. Больше чем одно. Разочаровалась бы в нем.

Эрика подошла к лестнице. Проводила взглядом спускающегося Виктора.

Может, она увидела Джоко. Краем глаза. Начала поворачиваться. Поворачиваться к Джоко.

Джоко отпрянул. Подальше от угла.

Прыг-прыг-прыг. Прыг-прыг-прыг. На запад, по южному коридору. Вниз по лестнице.

Снова кухня. Яблоки на полу. Апельсины более круглые. Джоко должен попросить апельсины. И ножницы, чтобы подровнять волосы на языке.

Джоко запрыгал из кухни, через кладовую для посуды, через маленькую столовую. За ней лежал большущий обеденный зал. Джоко его рассмотреть не смог, потому что начал крутить пируэты.

Комната за комнатой, маленькие холлы, соединяющие их, такой огромный дом. Он шел на руках, держа нож пальцами ноги. Кувыркался, зажав нож зубами.

Северный коридор. Лестница черного хода. Третий этаж. Его апартаменты.

Джоко спрятал нож в одеялах. Вернулся в гостиную. Сел на пол перед камином. Наслаждался камином без огня.

Она могла сказать: "Мне показалось, что я видела тебя в коридоре".

Он бы ответил: "Нет, не Джоко, не Джоко. Нет, нет, нет. Не я, кто есть тот, кем он был, монстр от монстра, нет, не Джоко, не в коридоре и не ест мыло".

Или он просто скажет "нет".

Джоко будет действовать по обстоятельствам. Увидит, какой ответ лучше.

Посмотрев с полминуты на негорящий огонь, Джоко осознал, что он забыл убить Виктора.

Засунул пальцы в ноздри и принялся тянуть вверх, пока глаза не наполнились слезами. Он заслуживал худшего.


* * *

Глава 40

С неработающими моторами-компрессорами температура соляного раствора в прозрачном полимерном мешке начинает подниматься.

После того как деловой гость, зашедший в лабораторию, вырывает раковину и разбивает стеклянную дверь морозильника, скорость нагрева увеличивается.

Первое улучшение в состоянии Хамелеона касается его зрения. Пребывая в холодной среде, он видит только оттенки синего. Теперь начинает различать другие цвета, поначалу с трудом, потом все лучше.

Пока Хамелеон дрейфовал в мешке, его подвижность ограничивал холод жидкости, в которой он находился. Теперь он может шевелиться. И головой вертеть легче.

Внезапно он дергается, дергается сильнее. Мешок раскачивается на крюке, бьется о стены.

При низкой температуре процесс обмена веществ в организме Хамелеона заторможен практически до нуля, но ускоряется по мере того, как нагревается соляной раствор.

С ускорением обмена веществ активизируются и остальные процессы.

Дергание свидетельствует о потребности в воздухе. Кислорода, которым насыщен соляной раствор, Хамелеону достаточно при низкой температуре, но не хватает при нормальном обмене веществ.

Боязнь задохнуться заставляет Хамелеона дергаться.

Хотя полимерный материал, из которого изготовлен мешок, такой же прочный, как пуленепробиваемый кевлар, когти Хамелеона без труда рвут его.

Четырнадцать галлонов насыщенного кислородом соляного раствора выливаются из мешка, выносят Хамелеона в морозильник, через разбитую дверь, на пол лаборатории.

Воздух поступает в его дыхальца, по трахейным трубочкам расходится по телу.

Высыхая, Хамелеон осознает, что к нему вернулось обоняние.

Он может различать два запаха. Специально разработанный феромон, который выделяется Новыми людьми, и смесь феромонов, свойственных Старым людям.

Запах Новых людей доставляет Хамелеону удовольствие, а потому они - ИСКЛЮЧЕНИЯ.

У Старых людей синтезированный феромон отсутствует, их запах приводит Хамелеона в ярость, а потому они - МИШЕНИ.

Хамелеон живет, чтобы убивать.

В этот момент он обоняет только ИСКЛЮЧЕНИЙ. Пусть все они вроде бы мертвы, недвижно лежат по всей лаборатории.

Хамелеон ползет по полу разгромленной лаборатории, через лужи воды, выискивая добычу.

Наружная поверхность Хамелеона до мельчайших подробностей имитирует поверхность, которая под ним: цвет, рисунок, текстуру. Независимо от того, какая эта поверхность, одноцветная или многоцветная, гладкая или неровная, Хамелеон целиком и полностью сливается с ней.

Когда Хамелеон двигается, наблюдатель может заметить - что-то здесь не так, но едва ли поймет, что именно воспринимают его глаза: странное перемещение части пола, невозможную рябь твердой поверхности, словно дерево, камень или травяной газон стали жидкими.

По большей части наблюдатель истолкует это событие не как реальное событие, но как свидетельство собственных проблем: головокружение, галлюцинация, первый симптом близящегося инсульта.

Более того, наблюдатель на мгновение закроет глаза, чтобы его органы чувств пришли в норму. И это станет его концом.

Если Хамелеон находится на более высокой поверхности, скажем, на кухонном столике, он останется невидимым только в том случае, если поверхность столика и стенки за ним одного рисунка. Иначе наблюдатель заметит силуэт Хамелеона.

По этой причине Хамелеон, преследуя жертву, предпочитает оставаться внизу. И МИШЕНЬ узнает о существовании нападающего, лишь когда он забирается вверх по ноге, раздирая ее.

В разгромленной лаборатории МИШЕНЕЙ нет.

Хамелеон выбирается в коридор. Находит многочисленные ИСКЛЮЧЕНИЯ, они мертвы.

Потратив на осмотр трупов чуть больше времени, чем в лаборатории, Хамелеон обнаруживает, что у всех черепа расколоты, а мозга нет.

Интересно.

Хамелеон убивает не так. Но тоже эффективно.

Среди лежащих на полу, лишенных мозга ИСКЛЮЧЕНИЙ Хамелеон засекает запах МИШЕНИ. Недавно здесь побывал один из Старых людей.

Хамелеон следует за этим запахом к лестнице.


* * *

Глава 41

Дождь не добрался до округов, расположенных выше озера Поншатрен. Там стояла жаркая, душная ночь, только предвещающая дождь и грозу. Низкие облака и черная земля, казалось, сжимали воздух между ними, и в любой момент проскочившая сквозь эту плотную среду электрическая искра могла положить начало буре.

Девкалион стоял на заброшенной двухполосной дороге рядом со свалкой "Кроссвудс". Территорию она занимала огромную. Огораживал свалку высокий сетчатый забор с колючей проволокой поверху. Через каждые сорок ярдов к забору крепились щиты с надписью "ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА". Ниже, мелкими буквами, указывалось, какие опасности грозят тем, кто не внемлет предупреждению.

Снаружи у забора в три ряда росли сосны, посаженные в шахматном порядке. Высотой от девяноста до ста футов, они надежно блокировали свалку с севера и востока от взглядов тех, кто захотел бы узнать, что творится на ее территории.

Девкалион покинул дорогу, прошел между соснами к забору, потом сквозь забор (через ворота, которых не существовало, - квантовые ворота) проник на территорию свалки.

Ночью он видел лучше, чем Старые люди, даже лучше, чем Новые. Такое зрение (не работа Виктора), возможно, стало еще одним подарком молнии, которая оживила его. Призрак ее иногда пульсировал в глазах Девкалиона.

Он шел по валу утоптанной земли, достаточно широкому, чтобы по нему мог легко проехать внедорожник. Слева и справа в котлованах лежали горы мусора. Со временем, когда мусора накопилось бы достаточно много, его предстояло утрамбовать, выровнять, засыпать восемью футами земли и установить дренажные трубы для сбора выделяющегося метана.

Запах не радовал, но за прошедшие двести лет до его ноздрей долетало кое-что и похуже. В первые двадцать лет, оставив Виктора мертвым среди снега и льда, Девкалиону частенько хотелось рвать и метать, его бесил сам факт, что его слепил из кусков трупов самовлюбленный человек, возомнивший себя богом, не давший своему созданию ни жизненной цели, ни умиротворенности, ни надежды на дружбу. В такие часы жалость к самому себе приводила Девкалиона на кладбища, где он врывался в гранитные склепы и мавзолеи, вскрывал гробы и смотрел на разложившиеся трупы, говоря себе: "Вот кто ты такой, мертвая плоть, мертвая плоть, кости и внутренности поджигателей и убийц, наполненные ложной жизнью, мертвый и живой, не годящийся для другого мира, и мерзость - в этом". Стоя у открытых гробов, он вдыхал запахи, в сравнении с которыми вонь луизианской свалки казалась ароматом розового сада.

Во время этих кладбищенских визитов, стоя у вскрытых гробов с разложившимися трупами, он жаждал смерти. Но, пусть и пытался, не мог пустить в ход бритву или петлю, не мог даже прыгнуть с утеса. Последний шаг ему так и не дался. Но в те долгие ночи, когда он водил компанию с мертвецами, Девкалион спорил с собой о необходимости наложить на себя руки.

Запрет на самоубийство исходил не от Виктора.

Только начиная подражать Богу в создании людей, этот жаждавший славы монстр в образе человеческом не мог запрограммировать свое первое творение, как теперь программировал Новых людей. Виктор имплантировал в череп Девкалиона особое устройство, которое разнесло половину лица гиганта, когда тот попытался ударить своего создателя. Но в те давние дни Виктор не мог ввести запрет на самоубийство.

По прошествии долгих лет, в течение которых жажда смерти соседствовала в Девкалионе с приступами ярости, он открыл для себя смирение. Указ, запретивший ему поднять на себя руку, исходил из более могучего и бесконечно более таинственного источника, чем Виктор. Ему запретили самоубийство, потому что у него была цель жизни, даже если тогда он и понятия не имел, что это за цель. Тем не менее только после выполнения этой миссии он мог рассчитывать на полный покой.

Двести лет спустя миссия, о которой шла речь, привела его в Луизиану, на эту вонючую свалку, куда вывозили и мусор, и трупы. Буря - это не только гром, молния, ветер и дождь. Восстановление справедливости, приговор, казнь и вечное проклятие - тоже буря.

По его левую руку, далеко-далеко в западном котловане, мерцали огни. Дюжина маленьких огоньков двигалась один за другим, словно факелы, которые несли идущие колонной люди.


* * *

Глава 42

Эрика с минуту простояла над телом Кристины, пытаясь понять, почему Виктор пристрелил ее.

Хотя Кристина вроде бы убедила себя в том, что она - уже не она, а кто-то другой, никакой опасности домоправительница не представляла. Наоборот, запутавшаяся, сбитая с толку, она вдруг превратилась (пусть и утверждала, что она "не такая хрупкая душа") в застенчивую, неуверенную в себе девушку.

Тем не менее Виктор всадил четыре пули в два ее сердца. И дважды пнул в голову, после того как Кристина умерла.

Вместо того чтобы завернуть во что-нибудь тело, приготовив его к отправке в "Руки милосердия", и начать отчищать кровь, как ей приказали, Эрика удивила себя, вернувшись в апартаменты тролля в северном крыле. Тихонько постучала, мелодично промурлыкала: "Это я, Эрика", - потому что не хотела тревожить маленького человечка, если тот сидел в углу, сосал пальцы ног, а его разум отправился в красное место, чтобы отдохнуть.

Он так же тихо ответил: "Заходи". Голос его долетел до нее только потому, что она прижалась ухом к двери.

Эрика нашла Джоко в гостиной, сидящим перед темным камином, как будто его согревало невидимое пламя.

- Ты слышал выстрелы? - спросила она, сев рядом.

- Нет. Джоко ничего не слышал.

- Я подумала, ты мог их услышать и испугался.

- Нет. И Джоко не жонглировал яблоками. Не Джоко. Не здесь, в этой комнате.

- Яблоками? Я не приносила тебе яблоки.

- Ты очень добра к Джоко.

- Ты хотел бы яблок?

- Лучше три апельсина.

- Апельсины я принесу тебе позже. Ты хочешь чего-нибудь еще?

Хотя некоторые гримасы уродливого лица тролля могли вызвать инфаркт у целой стаи волков, Эрика находила его милым. Если не все время, то иногда, как сейчас.

- Есть кое-что, кое-что особенное, чего я бы хотел, но это слишком много. Джоко этого не заслуживает.

- Если я смогу тебе это достать, то принесу, - заверила его она. - Так о чем ты?

- Нет, нет. Джоко заслуживает, чтобы его ноздри натянули на брови. Джоко заслуживает, чтобы он с силой ударил себя по лицу, чтобы он плевал на свои ноги, чтобы сунул голову в унитаз и спускал, спускал, спускал воду, чтобы к его языку привязали десятифунтовую кувалду, а потом бросили ее через парапет моста, вот чего заслуживает Джоко.

- Ерунда, - отмахнулась Эрика. - Какие-то странные у тебя идеи, мой маленький друг. Ты не заслуживаешь такого отношения, как не заслуживаешь, чтобы тебя кормили мылом.

- Насчет мыла я знаю больше тебя, - ответил он.

- Хорошо. И я собираюсь научить тебя испытывать чувство собственного достоинства.

- Что такое чувство собственного достоинства?

- Это значит любовь к себе. Я собираюсь научить тебя любить себя.

- Джоко терпит Джоко. Джоко не любит Джоко.

- Это так печально.

- Джоко не доверяет себе.

- Может, уже пора доверять?

Размышляя над ее вопросом, тролль облизал периметр безгубого рта.

- Давай скажем, что Джоко хотел нож.

- Для чего?

- Давай скажем... чтобы отрезать ногти на пальцах ног.

- Я могу принести тебе маникюрные ножницы.

- Давай просто скажем. Давай просто скажем, что Джоко хотел нож, чтобы отрезать ногти на пальцах ног, и давай скажем, что дело срочное. Ногти на пальцах ног... видишь ли, их нужно отрезать немедленно, немедленно, или пропадет вся надежда. Вот и давай скажем, что Джоко поспешил куда-то, допустим, на кухню, чтобы взять этот нож. А потом происходит то, что всегда происходит. Давай скажем, что Джоко приходит на кухню и видит... бананы, да, именно это он видит, вазу с бананами. Ты успеваешь за мыслью Джоко?

- Да, успеваю, - кивнула Эрика.

Успевать за его мыслью удавалось не всегда, иногда он просто говорил что-то бессмысленное, но Эрика видела, что все это очень важно для Джоко. Она хотела понять. Она хотела успевать за его мыслью, мыслью своего тайного друга.

- Итак, - продолжил Джоко, - Джоко проходит весь путь до кухни. Это долгий путь, потому что дом такой большой... этот воображаемый дом, о котором мы говорим. Он находится где-то еще, например, в Сан-Франциско, большой дом. Джоко нужно срочно отрезать ногти на пальцах ног. Если он не отрежет, все будет кончено. И тут Джоко видит бананы. И в следующую секунду Джоко жонглирует бананами, прыгая по кухне в Сан-Франциско. Прыгая, или кувыркаясь, или накручивая пируэты, или делая еще что-то глупое, глупое, глупое. Джоко забывает о ноже, а потом уже поздно отрезать ногти на пальцах ног, слишком поздно, пальцы ног ушли, Джоко опять лажанулся, все кончено, это конец ВСЕМУ!

Эрика похлопала его по бородавчатому плечу.

- Все нормально. Все хорошо.

- Ты понимаешь, о чем говорит Джоко?

- Да, понимаю, - солгала Эрика. - Но я бы хотела какое-то время подумать о том, что ты сказал, день или два, может, неделю, прежде чем дать ответ.

Джоко кивнул.

- Это справедливо. Джоко слишком уж много нагрузил на тебя. Ты так хорошо слушаешь.

- А теперь давай вернемся к чему-то особенному, что ты хотел бы, но думаешь, что не заслуживаешь, - предложила Эрика.

Умильное выражение вернулось на его лицо, что очень устроило Эрику, огромные желтые глаза засверкали от радостного волнения.

- Ты и представить себе не можешь, как Джоко хочет получить шутовской колпак.

- Какой шутовской колпак?

- Любой, лишь бы он был очень забавным.

- Этой ночью я тебе шутовской колпак не найду.

Он пожал плечами.

- Когда угодно. Если найдешь. Джоко... он его не заслуживает.

- Да, ты говорил. Но я обещаю, что за день-другой найду шутовской колпак и принесу тебе.

Несмотря на трудности, с которыми могла столкнуться Эрика в поисках шутовского колпака, ее авансом вознаградила благодарность, которую она увидела в его глазах, блеснувшие в них слезы счастья.

- Ты - такая добрая женщина. Джоко поцеловал бы тебе руку, только не хочет вызывать у тебя отвращения.

- Ты - мой друг, - и она протянула руку.

Прикосновение безгубого рта оказалось еще более неприятным, чем предполагала Эрика, но она бровью не повела, наоборот, улыбнулась.

- Спасибо тебе, мой милый друг. А теперь, я надеюсь, ты сможешь кое-что для меня сделать.

- Джоко почитает тебе книгу. Две книги сразу, и одну - сзаду наперед!

- Ты почитаешь мне позже. Сначала я хочу узнать твое мнение по одному делу.

Тролль схватил стопы руками, принялся раскачиваться взад-вперед.

- Джоко ни о чем ничего не знает, кроме ливневых канав, крыс и жуков, но он попытается.

- Ты - Джонатан Харкер, или был Харкером, не важно. Поэтому ты знаешь, как скудна эмоциональная жизнь Новых людей. Если говорить об эмоциональных реакциях, то у них эти реакции сводятся к зависти, злобе и ненависти, единственным эмоциям, которые можно обратить на себя. И они не могут вести к надежде, поскольку Виктор говорит, что надежда ведет к стремлению обрести свободу, к неповиновению и мятежу.

- Джоко теперь другой. Джоко чувствует много большого и хорошего, и очень этому радуется.

- Да, я заметила. В любом случае, у меня нет необходимых знаний или кругозора, чтобы понять, почему такой гений, как Виктор, создал Новых людей именно такими. Только я, его жена, отличаюсь от остальных. Мне ведомы унижение и стыд... которые странным образом ведут к надежде, а надежда - к нежности.

Тролль, по-прежнему держась руками за стопы и раскачиваясь, поднял голову, посмотрел на нее.

- Ты - первая, из Новых людей или из Старых, кто обошелся с Джоко по-доброму, - и из его глаз покатились слезы.

- Я надеюсь на многое, - продолжила Эрика. - Я надеюсь день ото дня становиться лучшей женой. Я надеюсь увидеть одобрение в глазах Виктора. Если со временем я стану хорошей женой и больше не буду заслуживать взбучки, если со временем он начнет ценить меня, я попрошу его позволить и другим Новым людям иметь надежду. Я попрошу Виктора дать им лучшую жизнь, чем та, что у них сейчас.

Тролль перестал раскачиваться.

- Не проси что-либо у Виктора слишком скоро.

- Нет. Сначала я должна стать лучшей женой. Должна научиться идеально ему служить. Но я думаю, что смогу стать такой же, какой была королева Есфирь для своего короля Артаксеркса.

- Помни, - вставил тролль, - Джоко - невежественный. Невежественный неудачник.

- Они - персонажи из Библии, которую я никогда не читала. Есфирь была воспитанницей Мардохея. Она убедила короля Артаксеркса, своего мужа, не уничтожать ее народ, иудеев, как того добивался Аман, влиятельный сановник при царском дворе14.

- Не проси что-либо у Виктора слишком скоро, - повторил тролль. - Это мнение Джоко. Это мнение Джоко, на котором Джоко очень настаивает.

Перед мысленным взором Эрики возникла Кристина, лежащая на полу в спальне, у самой двери, застреленная четырьмя пулями, которые пробили оба ее сердца.

- Я хотела узнать твое мнение не об этом, - она встала. - Пойдем со мной в библиотеку. Я хочу показать тебе кое-что странное.

Тролль замялся.

- Я, кто я есть, вышел из него, кем он был, только несколькими днями раньше, и я, который Джоко, увидел уже столько странного, что мне хватит этого до конца жизни.

Она протянула ему руку.

- Ты - мой единственный друг в этом мире. У меня нет никого, к кому бы я могла обратиться.

Джоко вскочил, поднялся на мыски, словно собрался сделать пируэт, вновь замялся.

- Джоко нельзя высовываться. Джоко - тайный друг.

- Виктор уехал в "Руки милосердия". Слуги - в глубине поместья, в общежитии. Весь дом в нашем распоряжении.

Мгновение спустя тролль опустился на стопы, взял ее руку.

- Это будет очень, очень забавный шутовской колпак, да?

- Очень, очень забавный, - пообещала Эрика.

- С маленькими колокольчиками?

- Если я найду шутовской колпак без колокольчиков, то сама пришью их, сколько ты пожелаешь.


* * *

Глава 43

В коридоре за коридором, в лаборатории за лабораторией, в комнате за комнатой, на лестницах, в туалетах, кладовых затихала жизнь.

С заложенными кирпичом окнами ни один звук не проникает в "Руки милосердия" снаружи.

Тут и там группами лежат лишенные мозга тела. Все они - ИСКЛЮЧЕНИЯ.

В пределах видимости никто не шевелится.

Хамелеон следует за дразнящим запахом МИШЕНИ, пока эти феромоны не приводят его к рабочему столу в главной лаборатории, где никого нет, прежде всего, нет источника этого запаха.

В разуме Хамелеона шевелятся смутные воспоминания об этой огромной комнате. Более ранних воспоминаний у него, похоже, и нет.

Воспоминания Хамелеона не интересуют. Он живет ради будущего, ради разъяряющего запаха МИШЕНЕЙ.

Насилие вызывает у него такое же наслаждение, какое мог бы вызывать секс, будь он способен к сексу. Оргазм он способен получить от убийства и только от убийства. Хамелеон грезит войной, потому что война для него - вечный экстаз.

Внезапно на мониторе компьютера и на экране восемь на шесть футов, встроенном в стену, появляются образы.

Экраны показывают широкую улицу, десятки тысяч людей, одинаково одетых, стройными рядами маршируют под громкую музыку.

В каждом пятом ряду этих торжественно движущихся колонн каждый человек несет флаг. Красный с белым кругом. В кругу - лицо человека.

Лицо знакомо Хамелеону. Он видел этого человека достаточно давно, видел часто в этой самой лаборатории.

Камера отплывает, чтобы показать громадные здания, которые высятся вдоль этой широкой, на двенадцать полос движения, улицы. Все здания необычной конструкции, не похожи на типовые дома, чертежи которых заложены в программу Хамелеона, чтобы помочь ему ориентироваться в административном комплексе, или в церкви, или в торговом центре.

На стенах некоторых зданий портреты. То же лицо, что и на флагах, выложено мозаикой или высечено в камне.

Каждый портрет высотой как минимум в десять этажей. Некоторые - в тридцать.

Музыка становится громче, громче, потом затихает, оставаясь лишь звуковым фоном. Теперь произносятся слова, но Хамелеона они совершенно не интересуют.

Марширующие на экранах толпы - не настоящие люди, просто образы. Их нельзя убить.

Проползая среди лабораторных установок, Хамелеон ищет живых, чтобы убить их. Какое-то время ничего не может учуять, кроме феромонов МИШЕНИ, Старого человека, который побывал здесь, но ушел. Потом появляется новый запах.

Хамелеон поворачивает голову направо, налево, его режущие когти щелкают в предвкушении, рвущая пасть широко открывается. Жало высовывается наружу.

Это запах МИШЕНИ. В коридоре, но она приближается.


* * *

Глава 44

Внезапно, словно отрезанный, дождь остался позади, а перед ними сухой асфальт двухполосного, находящегося в ведении штата, шоссе. Выехав из дождя, Карсон постаралась выжать из "Хонды" максимум скорости, на которую способен этот автомобиль, и даже чуть больше.

Она подняла бутылку колы с избытком кофеина, которую держала у ног, и сделала большой глоток. Уже ощущала признаки обезвоживания, не опасные для здоровья, вызываемые кофеином: сухость во рту, сухость губ, легкий звон в ушах.

На пассажирском сиденье Майкл, ударяя по воображаемым барабанам воображаемыми палочками, нарушил затянувшееся молчание:

- Может, нам не стоит превышать рекомендованную дозу кофеиновых таблеток? У меня в носу все пересохло.

- У меня тоже. Носовые каналы такие сухие, что воздух, которым я дышу, поступает, словно из топки. Просто обжигает.

- Да. Сухость ощущается. Но мы по-прежнему в Луизиане, где по закону минимальная влажность воздуха - девяносто процентов. Слушай, ты знаешь, сколько воды в человеческом теле?

- Если это та часть месяца, когда она удерживается во мне, я бы сказала, девяносто процентов.

- Шестьдесят процентов у мужчин, пятьдесят - у женщин.

- Вот тебе и доказательство - в женщинах сухого остатка больше, чем в мужчинах.

- Так ответили в телевикторине.

- Не могу поверить, что ты смотришь телевикторины.

- Они познавательны. Половину своих знаний я почерпнул из телевикторин.

- Тогда я верю.

Кроны огромных дубов с заросшими мхом стволами смыкались над дорогой, они ехали, как в тоннеле, а свет фар выхватывал все новые колонии фосфоресцирующего лишайника на узловатой коре.

- Тебе обязательно гнать так быстро?

- Быстро? Да эта развалюха годится только для похоронных процессий.

Зазвонил мобильник Карсон, она выудила его из кармана куртки.

- О'Коннор.

- Детектив О'Коннор, - женский голос, - это Эрика Гелиос.

- Добрый вечер, миссис Гелиос.

Услышав эту фамилию, Майкл подпрыгнул на сиденье, будто гренок, выскочивший из тостера.

- Как я понимаю, вам известно, кто на самом деле мой муж, - продолжила Эрика. - По крайней мере, он подозревает, что вы знаете.

- Он знает, что мы знаем, - ответила Карсон. - Вчера послал двух Новых людей, профессиональных убийц, чтобы они покончили с нами. Сладкая парочка. Выглядели, как танцоры. Мы прозвали их Фред и Джинджер. Они разнесли мой дом, чуть не убили моего брата.

- Похоже на Бенни и Синди Лавуэллов. Я тоже - Новая женщина. Но не знала, что Бенни и Синди вчера побывали у вас. Виктор убил меня позавчера.

Карсон повернулась к Майклу.

- Она говорит, что Виктор убил ее позавчера.

- С кем вы разговариваете? - спросила Эрика.

- С моим напарником, Майклом Мэддисоном.

- Я понимаю, это звучит невероятно, если кто-то говорит вам, что ее убили позавчера.

- По милости вашего мужа понятие "невероятно" для нас практически перестало существовать.

- Я готов поверить во что угодно, - согласился Майкл.

- Виктор отправил мое тело на свалку. Вы знаете о свалке "Кроссвудс", детектив О'Коннор?

- Она рядом с фермой, где он собирается выращивать по шесть тысяч своих людей в год.

- Вы в курсе событий. Наверное, по-другому и быть не могло, если Виктор встревожился из-за вас. Обычно он не тревожится.

- Миссис Гелиос, как вы узнали этот номер?

- Его записал Виктор. В блокноте, который лежит на его столе. Я увидела. До того как погибла. У меня фотографическая память. Я - Альфа.

- Вы все еще мертвы?

- Нет, нет. Как выяснилось, большинство из нас, кого он отправляет сюда, мертвы окончательно, но некоторые... только кажутся мертвыми... в нас остается искорка жизненной энергии, которую можно раздуть и оживить нас. Здесь, на свалке, они знают, как нас спасать.

- Они кто?

- Те Новые люди, которых отправили сюда мертвыми, но они ожили. Я - одна из них. Мы называем себя Дампстерами15.

- Я не знала, что у таких, как вы, есть чувство юмора.

- Его у нас нет, пока мы не умираем, при этом наша программа разрушается и не возрождается вновь. Но, возможно, мои слова для вас - галиматья. Возможно, вы ничего не знаете о наших программах.

Карсон подумала о том, что происходило с пастором Кенни Лаффитом за кухонным столом в его доме.

- О программах мы тоже знаем.

- Должна уточнить, я - Эрика Четвертая. Его нынешняя жена - Эрика Пятая.

- Он времени зря не теряет.

- Он всегда держит Эрик в резервуарах сотворения, на случай, если последняя чем-то ему не угодит. Плоть дешева. Так он говорит.

- Спасибо тебе, Господи, за "Ноу-Доз" и луизианскую колу, - пробормотала Карсон.

- Простите?

- Если бы не кофеин, которым я накачалась до бровей, не знаю, удалось ли бы мне поддерживать этот разговор.

- Детективы, вам известно, что в Управлении полиции вы можете доверять не всем? Там очень много людей Виктора.

- Да. Мы в курсе.

- Значит, вы действуете самостоятельно. И здесь, в округе, где расположены свалка и ферма с резервуарами сотворения, все копы и большинство политиков - клоны. Вы не можете победить.

- Мы можем, - не согласилась Карсон.

Майкл быстро-быстро закивал.

- Можем, можем.

- Его империя разваливается, - сообщила Карсон Эрике.

- Да. Мы знаем. Но вам все равно нужна помощь.

- У нас есть помощник, о котором вы не знаете, - Карсон думала о Девкалионе. - Но о чем говорите вы?

- Мы хотим предложить вам сделку. Дампстеры. Мы поможем вам победить его, схватить его, но кое-что попросим взамен.


* * *

Глава 45

Виктор никогда не входил в "Руки милосердия" напрямую. Рядом с больницей, теперь вроде бы ставшей складом, располагалось пятиэтажное административное здание, которое занимали бухгалтерия и отдел кадров "Биовижн", принадлежащей ему компании. Доходы от ее деятельности сделали его миллиардером.

Свой "Мерседес S600" он оставлял в подземном гараже, на парковочном месте, которое никто никогда не занимал. В столь ранний час других автомобилей в гараже не было.

Телефонный звонок Эрики Четвертой плюс Кристина, не знающая, кто она, нарушили душевный покой Виктора. И не было лучшего способа привести его в норму, чем работа. Благо многие вопросы требовали быстрого решения.

Стальная дверь в стене у его парковочного места (ключ был только у Виктора) вела в квадратную, двенадцать на двенадцать футов, бетонную комнату. Дверь в противоположной стене запиралась на кодовый замок. Пульт управления находился на стене. Виктор ввел свой код, замок отщелкнулся.

Переступив порог, Виктор попал в коридор с бетонным полом и стенами из каменных блоков, шириной в шесть и высотой в восемь футов. Этот тоннель тайно прорыли Новые люди.

Огромная ответственность ложилась на того, кто хотел уничтожить существующую цивилизацию и заменить ее новой. И тяжесть эта, наверное, раздавила бы его, если бы не секретные тоннели, потайные комнаты, скрытые в стенах лестницы, которые хоть скрашивали жизнь, позволяли отвлечься.

Тягу ко всему тайному он питал еще с детства, когда рос в доме, построенном параноиком-дедом. Скрытых дверей в нем было больше, чем видимых, потайных комнат - больше, чем открытых для всех, а секретных ходов - больше, чем обычных коридоров. И Виктор ставил себе в заслугу тот факт, что не оторвался от корней, не забыл, откуда пришел.

В конце коридора он набрал свой код на другом пульте. Эта дверь открылась в маленькую комнату, которая находилась уже в подземных уровнях "Рук милосердия".

На этом уровне не велось никаких работ. В прошлом здесь произошел неприятный инцидент в результате недосмотра некоторых Альф, приведший к гибели сорока Новых людей. Виктор прошел мимо тускло освещенного участка, где из теней выступало разрушенное оборудование.

В лифте, поднимаясь в главную лабораторию, Виктор услышал музыку Вагнера, и от ее величественности его сердце учащенно забилось. Потом он понял, что кто-то активировал "Символ Новой веры", короткий фильм, который демонстрировался раз в день, чтобы вдохновить и мотивировать сотрудников. Но только Виктор знал процедуру, необходимую для того, чтобы компьютер запустил фильм во всех помещениях "Рук милосердия", где работали Новые люди, и ему очень захотелось узнать, кто это сделал без его ведома.

Войдя в лабораторию, он остановился перед встроенным в стену экраном, как всегда, зачарованный марширующими легионами, городом будущего, огромные здания которого так хорошо представлял себе дорогой Адольф, но, увы, не успел воздвигнуть. Виктор подхватил выпавшее из его рук знамя и не сомневался, что этот город будущего точно будет построен.

С командой своих людей он создал будущее с помощью компьютерной анимации. Совсем немного оставалось до того мгновения, когда вагнеровская музыка отойдет на второй план и его голос зачитает "Символ Новой веры".

Он направился к столу, чтобы сесть и насладиться последней частью фильма. Но, уже взявшись рукой за спинку стула и поворачиваясь к экрану, увидел, как часть пола, в двадцати футах от него, пошла рябью, и в тревоге подумал: "Хамелеон".


* * *

Глава 46

У вершины длинного подъема, из темноты по правую сторону дороги, на асфальт под свет фар выскочила белохвостая олениха и замерла в испуге.

Игнорируя знаки, ограничивающие скорость, и пиктограммы с силуэтом прыгающего оленя, Карсон забыла, что находится в сельской местности, где по ночам олень не менее опасен, чем пьяный водитель.

Причину следовало искать не в том, что она всю жизнь прожила в городе и не обращала особого внимания на особенности сельских дорог. Просто последние дни ей пришлось провести в извращенном мире Виктора Гелиоса Франкенштейна, научиться бояться и ждать экстраординарных, неведомых ранее угроз, а потому она начала забывать про опасности обычной, повседневной жизни.

Жалуясь на "Хонду", Карсон тем не менее гнала ее с невероятной скоростью. Едва увидев олениху на полосе движения, ведущей на север, она поняла, что до столкновения максимум пять секунд, а потому затормозить, чтобы избежать столкновения, она не сможет, да и очень уж резкое торможение может привести к тому, что машина перевернется.

Олениха появилась аккурат в тот момент, когда Эрика Четвертая произносила: "...но кое-что попросим взамен".

Чтобы вести машину двумя руками, Карсон бросила мобильник Майклу, который поймал его на лету, словно этого и ждал. Одновременно левой рукой он потянулся к окну, чтобы нажать кнопку, опускающую стекло с его стороны.

За долю секунды, необходимую для того, чтобы бросить мобильник Майклу, Карсон также рассмотрела два варианта.

Взять влево, объехать мамулю Бэмби по полосе встречного движения и южной обочине, но олениха могла испугаться, побежать дальше, пересекая дорогу, и врезаться в "Хонду".

Взять вправо, на обочину позади оленихи, но та могла путешествовать не одна, а с семьей или в стаде, и тогда существовала вероятность врезаться в кого-то еще.

Мобильник еще летел к поднятой руке Майкла, когда Карсон поставила все фишки на то, что олениха не одна. И резко свернула по полосу встречного движения.

И точно, впереди, из темноты слева, на дорогу выскочил олененок, чего Карсон никак не ожидала, возвращающийся к застывшей, как памятник, оленихе.

Перекинув мобильник из правой руки в левую, выхватив пистолет из плечевой кобуры, Майкл высунул оружие в окно (стекло еще продолжало опускаться) и дважды выстрелил.

Испугавшись, олененок рванул к северной обочине, олениха развернулась, чтобы последовать за ним, "Хонда" проскочила мимо них, а впереди, в какой-то сотне футов, на вершине холма появился грузовик, едущий им навстречу.

Водитель тут же нажал на клаксон.

Карсон резко вывернула руль вправо.

Двигаясь по дуге, фары грузовика высветили кабину "Хонды".

Чувствуя, что автомобиль может перевернуться, Карсон не стала жать на педаль тормоза, лишь отпустила педаль газа, плавно выворачивая руль налево.

Грузовик проскочил мимо, и Карсон, даже с поднятым стеклом, услышала, как клянет ее водитель.

Заднюю часть "Хонды" потащило вправо, правое заднее колесо съехало на обочину, гравий застучал по днищу, но потом колесо вернулось на асфальт, и они продолжили путь на север.

Когда Карсон вновь вдавила в пол педаль газа, Майкл сунул пистолет в наплечную кобуру и бросил мобильник напарнице. Она поймала его, когда Майкл нажимал на кнопку подъема стекла.

- Теперь с этим все ясно. Мы поженимся.

- Очевидно, - ответил он.

Тут Карсон вспомнила про собаку.

- Как Герцог?

- Улыбается на заднем сиденье.

- Точно наш пес.

Поднеся мобильник к уху, Карсон услышала, как бывшая миссис Гелиос спрашивает:

- Алло? Вы меня слышите? Алло?

- Уронила мобильник, - ответила Карсон. - Вы говорили, что в обмен на нашу помощь вы что-то у нас попросите.

- Что вы собираетесь сделать с Виктором, если сможете добраться до него? - спросила Эрика. - Арестуете?

- Не-е-ет, - ответила Карсон. - Я так не думаю. Арест приведет к очень уж большим сложностям.

- Это будет суд тысячелетия, - вставил Майкл.

Карсон поморщилась.

- Со всеми апелляциями мы проведем в зале суда тридцать лет, вновь и вновь давая показания.

- И до конца жизни нам придется выслушивать идиотские анекдоты про монстров.

- В итоге он, скорее всего, выйдет на свободу, - продолжила Карсон.

- Он наверняка выйдет на свободу, - уточнил Майкл.

- И еще станет народным героем для множества идиотов.

- Которые отыщутся и среди присяжных, - добавил Майкл.

- Он всего лишь хотел построить утопию.

- Рай на Земле. В этом нет ничего противозаконного.

- Мир одной нации, только без войны.

- Объединить все человечество в борьбе за радужное будущее.

- И Новые люди не стали бы загрязнять окружающую среду, как это делают Старые.

- Каждый из них будет использовать именно ту лампочку, на которую ему укажут.

- Никакой алчности, меньше отходов, всеобщая готовность к самопожертвованию.

- Они спасут полярных медведей, - указал Майкл.

- Они спасут океаны, - согласилась Карсон.

- Они спасут планету.

- Обязательно. Они спасут Солнечную систему.

- Вселенную.

- А во всех этих убийствах Виктор не виноват, - пожала плечами Карсон.

- Монстры. Эти чертовы монстры.

- Созданные им существа просто не захотели оставаться в рамках программы.

- Мы тысячи раз видели такое в кино.

- Это трагично, - вздохнула Карсон. - Блестящего ученого подставили.

- Предали эти неблагодарные, взбунтовавшиеся монстры.

- Он не только выйдет на свободу, он станет ведущим телевизионного реалити-шоу, - уверенно заявила Карсон.

- Примет участие в "Танцах со звездами".

- И победит.

- Я слышу только половину того, что вы говорите, - раздался в трубке голос миссис Гелиос, - но из того, что я слышу, мне понятно, что с ним вы не собираетесь вести себя, как служащие в полиции детективы.

- Мы - виджиланте16, - признала Карсон.

- Вы хотите его убить.

- Столько раз, сколько потребуется, чтобы он умер.

- Тогда мы хотим одного и того же. И мы можем вам помочь, те из нас, кто сейчас на свалке. Мы просим только одного - не стреляйте в него. Возьмите живым. Помогите нам убить его так, как мы хотим это сделать.

- И как вы хотите это сделать? - спросила Карсон.

- Мы хотим заковать его в кандалы и привести в глубины свалки.

- Я только за.

- Мы хотим заставить его лечь лицом вниз в могилу из мусора, обложенную мертвой плотью его жертв.

- Мне это нравится.

- Некоторые из нас хотят помочиться на него.

- Их желание мне понятно.

- Мы хотим надеть ему на шею металлический воротник с подсоединенным проводом высокого напряжения, через который в конце концов пропустим разряд, достаточно мощный, чтобы в его костях закипел мозг.

- Блеск!

- Но не сразу. Надев воротник, мы хотим похоронить его живым под мусором и послушать, как он будет кричать и молить о пощаде, пока его крики нам не наскучат. После этого мы заставим закипеть его костный мозг.

- Вы действительно все продумали, - прокомментировала Карсон.

- Мы действительно все продумали.

- Полагаю, ради этого стоит объединить усилия.

- Когда он в следующий раз приедет на ферму...

- Это произойдет до зари, - прервала Эрику Карсон. - Мы думаем, он уедет на ферму, как только сгорят "Руки милосердия".

- "Руки милосердия" сгорят? - в голосе Эрики слышался детский восторг.

- Сгорят через... - Карсон глянула на Майкла, тот - на часы, а потом повторила Эрике его слова, - ...восемь минут.

- Да, - согласилась четвертая миссис Гелиос, - он, конечно, бросится на ферму.

- Мы с напарником уже едем туда.

- Давайте встретимся на свалке "Кроссвудс" до того, как вы приедете на ферму, - предложила Эрика.

- Насчет этого мы должны переговорить с еще одним нашим напарником. Я вам перезвоню. По какому номеру?

Эрика диктовала номер, Карсон повторяла его вслух, Майкл записывал.

Карсон разорвала связь, убрала мобильник в карман, бросила на Майкла короткий взгляд.

- Для монстра она очень даже мила.


* * *

Глава 47

Виктор презирал человечество, но биологически оставался человеком. Интеллектуально многократно превосходя всех Старых людей, физически оставался одним из них, а потому Хамелеон воспринимал Виктора как МИШЕНЬ.

Если бы Гелиос сам не создал Хамелеона, то не понял бы, что означает рябь на полу. Подумал бы, что ему это почудилось или у него спазм сосудов головного мозга.

Даже теперь, зная, куда смотреть, он не мог с легкостью отыскать движущегося Хамелеона.

На настольном мониторе компьютера и на большом настенном экране продолжали сменяться кадры героического будущего Новой расы, но теперь они иллюстрировали голос Виктора, декламирующего "Символ Новой веры": "Вселенная - море хаоса, в котором случайный шанс сталкивается со случайностью и осколки бессмысленного совпадения разлетаются, как шрапнель, по нашим жизням..."

Хамелеон приближался осторожно, хотя подобная расчетливость ему не требовалась, да и не закладывалась в его программу. Он мог оставаться невидимым, и значительно прибавив в скорости. Скорее всего, медлил, потому что это была его первая охота. После убийства наверняка стал бы смелее.

"Цель Новой расы - установить порядок в хаосе, обуздать великую деструктивную силу Вселенной и заставить служить вашим нуждам, принести смысл существования в этот мир, бессмысленный с незапамятных времен..."

Виктор осторожно отступал в глубь стола-подковы.

Хамелеон надвигался, и расстояние между ними сократилось еще на пять футов, до пятнадцати.

Эта машина смерти не отличалась умом, поскольку способность сливаться с окружающей средой давала ей огромное преимущество, а потому большого ума уже и не требовалось. Виктор собирался произвести десятки тысяч Хамелеонов и выпустить их в день революции, чтобы поддержать бригады Новых людей, когда те начнут убивать Старых.

"И смысл существования, который вы принесете во Вселенную, - реализация планов вашего создателя, прославление моего бессмертного имени и лица, воплощение моего видения мира и каждого моего желания..."

Хамелеон подобрался к Виктору на двенадцать футов и вновь остановился. Виктор перестал его видеть, хотя точно знал, где тот находится. Рябь шла, лишь когда это злобное существо двигалось.

"Ваша удовлетворенность от этой работы, каждое мгновение радости, избавление от тревог могут быть достигнуты лишь неустанным выполнением моего плана, в точности, до последней мелочи..."

Не отрывая взгляд от того места, где в последний раз видел рябь, Виктор двинулся вбок, к ящикам по левую руку. То, что ему требовалось, вроде бы находилось в среднем из трех.

Хамелеон не мог ни размножаться, ни есть. На период своего существования он черпал энергию из собственных ресурсов. Когда его вес уменьшался с двадцати четырех фунтов до восемнадцати, он слабел и умирал, хотя понятия не имел о том, какая ему уготована судьба.

Компьютерные модели предполагали, что каждый Хамелеон, выпущенный в городской среде, за время своего существования мог убить от тысячи до тысячи пятисот МИШЕНЕЙ.

"Через вас Земля и все на ней подчинится мне, и когда вся Земля будет служить мне, она будет служить вам, потому что я сделал вас и послал в мир именем моим..."

Хамелеон начал приближаться... один фут, два, три... когда Виктор выдвинул средний ящик, рукой начал ощупывать его содержимое, не отрывая взгляда от убийцы.

Хамелеон остановился лишь в восьми футах от него. И Виктор понимал: еще одной остановки уже не будет. Хамелеон разом преодолеет разделяющее их расстояние, чтобы разорвать ноги МИШЕНИ, искромсать тело, отрезать пальцы, которыми МИШЕНЬ попытается остановить его движение к лицу.

Виктор бросил взгляд на ящик. Увидел бутылку со светло-зеленой жидкостью, схватил ее и перевел взгляд на то место, где только что находился Хамелеон.

Рябь не деформировала пол.

Виктор вытащил пробку из бутылки.

Хамелеон двинулся вперед.

Виктор вылил на себя половину бутылки, одновременно отступив вправо.

Поскольку в жидкости содержались феромоны Новых людей, предназначалась она, чтобы предотвратить атаку смертоносной твари, аккурат на тот совершенно невероятный случай, если Хамелеон выберется из мешка в морозильнике. И теперь Виктор уже пахнул не как МИШЕНЬ, а как Новый человек.

"Вы живете благодаря мне, вы живете ради меня, и мое счастье - ваша слава..."

После долгого колебания Хамелеон развернулся и пополз прочь из лаборатории в поисках МИШЕНЕЙ.

Виктор не позволял себе злиться, пока существовала угроза его жизни, но теперь кровь бросилась ему в лицо. Ему очень хотелось узнать, каким образом Хамелеону удалось покинуть ледяную тюрьму и кого следует наказать за этот просчет.

Сев за компьютер, он первым делом остановил показ "Символа Новой веры". Во всех помещениях "Рук милосердия" стих голос Виктора, со всех экранов исчез город будущего.

Но на мониторе Виктора появилось не главное меню, а четыре цифры - 07:33.

Дрезденские часы. Семь с половиной минут, и отсчет неумолимо продолжался.

Поскольку Виктор намеревался уничтожить "Руки милосердия" в случае самой крайней необходимости или биологической катастрофы, предотвратить которую никакой возможности уже не было, и не хотел, чтобы какое-то из его созданий смогло отменить принятое решение уничтожить лабораторный корпус, никто, даже он сам, не мог остановить запущенный механизм. Через семь с небольшим минут "Рукам милосердия" предстояло сгореть в адском пламени.

Злость тут же уступила место трезвой оценке сложившихся обстоятельств. Виктор прожил два столетия, в немалой степени благодаря чрезвычайно развитому инстинкту выживания.

Материал (изготовленные из него и связанные между собой кирпичики стараниями Виктора равномерно распределили по всему зданию), который при горении давал чрезвычайно высокую температуру, разработали в третьем по значимости тираническом государстве мира, улучшили во втором и довели до совершенства в самом-самом тираническом государстве. За такой материал любой пироман с радостью отдал бы душу.

Падение этих режимов могло привести к тому, что главари пошли бы под суд за совершенные ими преступления. На этот случай нажатие одной кнопки гарантировало, что их концентрационные лагеря, существование которых они всегда отрицали, превратились бы в столь жаркие костры, что не удалось бы спастись и охране. Температура горения этого материала, разумеется, уступала температуре поверхности солнца, но ее вполне хватало для того, чтобы превратить в пар все вещественные доказательства.

Виктор поспешил к шкафчику у стола, открыл дверцу, за которой стоял большой чемодан. Кабели, по которым передавалась информация, соединяли заднюю стенку шкафчика с чемоданом. Виктор быстро их все отсоединил.

"Рукам милосердия" предстояло превратиться не в груду обугленных кирпичей. На месте лабораторного корпуса образовалось бы озеро однородной, словно остывшая вулканическая лава, субстанции, в которой судебные эксперты не нашли бы ни одного костного фрагмента или другого источника ДНК, пригодного для последующего анализа.

В чемодане содержалась вся база данных по экспериментам, когда-либо проведенным в "Руках милосердия", включая работы, которые велись в этот самый час.

На мониторе высветилось 6:55.

С чемоданом в руке Виктор поспешил к двери в коридор. Забыв про Хамелеона, забыв про сотрудников.

Он просто влюбился в горючий материал, которому предстояло вспыхнуть белым пламенем через считанные минуты, и гордился собой, заполучив его в таком количестве. Собственно, он оставил в компьютере благодарственное электронное письмо своему поставщику, самому тираническому из диктаторов планеты, в котором, в частности, написал: "...и если станет известно, что три ваши нации работали вместе, доводя до совершенства этот эффективный и надежный материал, дуракам и циникам этого мира придется забрать назад свои слова о том, что ваши страны неспособны на международное сотрудничество".

Столетия разочарований научили Виктора, что самым ужасным при внезапном перебазировании, обычно следующим за каким-то катастрофическим событием, является безвозвратная потеря корреспонденции и прочих памятных вещей, напоминающих о личностной стороне научного поиска. Далеко не всегда он работал тайно и в одиночестве. За эти годы он нашел немало друзей и неплохо проводил время в таких местах, как Куба, Венесуэла, Гаити и Советский Союз, где эти друзья радушно принимали его и обсуждали важные вопросы, связанные с увеличением продолжительности жизни. И в грядущем пожаре предстояло погибнуть столь многим этим сувенирам, что у него мог развиться сильнейший приступ ностальгии, если бы он слишком долго думал об этих потерях.

Когда Виктор выходил из лаборатории, его внимание привлекло что-то большое, находящееся в шестидесяти футах справа по коридору. Существо, размером с четырех людей, передвигалось на шести, будто у насекомого, лапах, только куда более мощных. А по всему телу этого существа то появлялись, то исчезали лица. Одно из них, правда, оставалось на месте, там, где у чудища располагалась голова, и лицо это чертами отдаленно напоминало Уэрнера.

И разговаривало чудище десятком или двумя десятками голосов, почему-то детских. Все они повторяли одно ненавистное Виктору слово: "Отец... отец... отец... отец..."


* * *

Глава 48

Эрика Пятая привела тролля в библиотеку.

- Вот это я нашла вчера, случайно.

Она сунула руку под полку и нажала на спрятанный там переключатель.

Секция полок, на деле оказавшаяся потайной дверью, повернулась на шарнирах-петлях. За дверью открылся коридор, освещенный вспыхнувшими под потолком лампами.

- Джоко это не нравится, - тролль покачал головой. - Ты хочешь знать мнение Джоко. Мнение - это плохо.

- Я хотела спросить тебя не о коридоре, а о том, что находится в другом его конце. Это более важно.

- Что находится в другом его конце?

Эрика уже переступала порог.

- Лучше увидеть, чем услышать от меня. Я приукрашу мое описание, как бы ни старалась не отклоняться от истины. Меня интересует твое непредвзятое мнение.

Джоко очень не хотелось следовать за Эрикой.

- Это страшно? Скажи Джоко правду.

- Немножко страшно, но только немножко.

- Это страшнее темной, сырой ливневой канавы, когда у тебя больше нет плюшевого медвежонка?

- Я никогда не сидела в ливневой канаве, но уверена, что там страшнее.

- Страшнее плюшевого медвежонка Джоко, полного пауков, которые ждут, когда он ляжет спать, чтобы забраться в его уши, сплести паутину в его мозгу и превратить его в раба пауков?

Эрика покачала головой.

- Нет, нет, разумеется, не так страшно.

- Хорошо! - воскликнул Джоко и тоже переступил порог.

Стены, пол и потолок коридора шириной в четыре фута изготовили из монолитного железобетона.

Потайная дверь, секция книжных полок, автоматически закрылась за троллем.

- Джоко очень, очень хочет шутовской колпак, - сказал он.

Коридор привел их к стальной двери. Ее удерживали на месте пять стальных, толщиной в дюйм, штырей-засовов: один - наверху, один - внизу, три - справа, напротив массивных петель.

- Что там заперто? - спросил Джоко. - Что-то такое, что может выйти? Что-то такое, что не должно выйти?

- Сейчас увидишь, - Эрика один за другим вытащила засовы из гнезд в дверной раме.

- Что-то за этой дверью побьет Джоко палкой?

- Нет. Ничего подобного.

- Что-то за этой дверью назовет Джоко выродком и забросает его собачьими какашками?

- Нет. Такого не случится.

Ее слова до конца Джоко не убедили.

Стальная дверь плавно открылась, тут же зажегся свет по другую ее сторону.

Еще один, длиной в двенадцать футов, коридор заканчивался такой же дверью.

По всей длине коридора из стен торчали металлические стержни. По ее левую руку - из меди, по правую - из другого металла, может, из стали, может, нет.

Коридор наполняло их мягкое жужжание.

- Ой-ей-ей! - заверещал тролль.

- В прошлый раз током меня не ударило, - успокоила его Эрика. - Поэтому и сейчас все обойдется, я уверена.

- Но Эрика удачливее, чем Джоко.

- Почему ты так говоришь?

Тролль склонил голову, как бы спрашивая: "Это такая шутка?"

- Почему Джоко так говорит? Посмотри на себя. Посмотри на Джоко.

- В любом случае, никакой удачи не существует, - назидательно указала Эрика. - Вселенная - бессмысленный хаос. Так говорит Виктор, а потому это правда.

- Черная кошка однажды перебежала дорогу Джоко. А потом вернулась и царапнула его.

- Не думаю, что это что-то доказывает.

- После полуночи Джоко нашел на улице цент. Через десять шагов Джоко упал в открытый канализационный люк.

- При чем тут удача? Просто ты не смотрел, куда идешь.

- Приземлился на крокодила.

- Крокодил в ливневой канализации? Что ж, возможно, это же Новый Орлеан.

- Как выяснилось, на двух крокодилов. Они спаривались.

- Бедняжка.

Джоко указал на ощетинившийся стержнями коридор.

- Ты идешь первой.

Как и в прошлый раз, едва Эрика ступила в коридор, синий лазерный луч осветил ее с головы до ног, потом с ног до головы, выясняя, кто пришел. Луч погас. Гудение смолкло.

С неохотой Джоко последовал за Эрикой к очередной стальной двери.

Эрика вытащила пять засовов и открыла последний барьер, за которым лампы осветили комнату площадью в двадцать квадратных футов, без единого окна, обставленную, как викторианская гостиная.

- И что ты думаешь? - спросила она тролля.

Уже на второй день жизни Эрика оказалась на перепутье. Сбитая с толку, не зная, как быть, она хотела услышать хотя бы еще одно мнение, прежде чем принимать решение.

Джоко прошелся по паркету из красного дерева и прокомментировал: "Гладко". Потом вдавил пальцы ноги в старинный персидский ковер: "Мягко".

Уткнувшись своим необычным носом в обои, глубоко вдохнул, насладился запахом: "Клей".

Его восхитил камин, отделанный снаружи ореховым деревом, изразцы вокруг очага. "Блестят", - оценил он изразцы.

Рупором приложив левую руку к левому уху, наклонился к абажуру одного из торшеров, словно прислушивался к свету.

Он попрыгал на кресле: "Пружинистое", - уделил много времени резному потолку: "Красивый", - на спине заполз под диван, присвистнул.

Вернулся к Эрике.

- Красивая комната. Пошли.

- Ты не можешь это игнорировать.

- Игнорировать что?

Эрика указала на огромный стеклянный ящик: длиной в девять футов, шириной в пять, высотой более трех. Он стоял на бронзовых изогнутых ножках. С граней шести стеклянных панелей сняли фаски, сами панели сцепили бронзовым каркасом.

- Он похож на гигантскую шкатулку для драгоценностей, - сказала Эрика.

Тролль чмокнул безгубым ртом.

- Да. Шкатулка для драгоценностей. Пошли.

Заполняла ящик полупрозрачная красновато-золотистая субстанция, и визуально определить, какая именно, не представлялось возможным. В какой-то момент казалось, что это жидкость, а в следующий возникало ощущение, что в ящике клубится какой-то газ или пар.

- В нем жидкость или газ? - спросила Эрика.

- Одно или другое. Пошли.

- Посмотри, как жидкость или газ вбирают в себя свет. И какой цвет, золотой и алый одновременно.

- Джоко хочет пи-пи.

- Ты видишь, как внутренняя люминесценция открывает что-то большое и темное, подвешенное в ящике?

- Джоко очень хочет пи-пи.

- Хотя я не могу разглядеть ни единой детали этой черноты, она мне что-то напоминает. Она тебе что-то напоминает, Джоко?

- Джоко она напоминает тень.

- Мне она напоминает скарабея, застывшего в древней смоле. Древние египтяне полагали скарабея священным.

Все это напоминало фрагмент из книги Райдера Хаггарда, но Эрика сомневалась, что тролль сможет оценить отсылку к автору великих приключенческих романов.

- Кто это... скарабей?

- Гигантский жук, - ответила Эрика.

- Ты слышала? Джоко очень хочет пи-пи.

- Ты не хочешь пи-пи.

- Лучше ты мне поверь.

Эрика сунула руку ему под подбородок, подняла голову, заставила встретиться с нею взглядом.

- Посмотри мне в глаза и скажи мне правду. Я узнаю, лжешь ли ты.

- Узнаешь?

- Лучше ты мне поверь. А теперь... Джоко хочет пи-пи?

Он не отрывал своих глаз от ее, обдумывая ответ, на лбу выступили крохотные капельки пота.

- Нет, желание прошло.

- Я так и думала. Посмотри на тень, плавающую в ящике. Посмотри, Джоко.

С неохотой он посмотрел на обитателя огромной шкатулки для драгоценностей.

- Прикоснись к стеклу, - добавила Эрика.

- Зачем?

- Я хочу увидеть, что произойдет.

- Джоко не хочет увидеть, что произойдет.

- Я подозреваю, что ничего не случится. Пожалуйста, Джоко. Ради меня.

Словно ему предлагали прикоснуться к носу свернувшейся кольцами кобры, тролль поднес палец к стеклу, подержал несколько секунд, потом отдернул. Остался в живых.

- Холод. Лед.

- Да, стекло холодное, - кивнула Эрика, - но не такое холодное, чтобы ладонь примерзла к нему. Давай поглядим, что произойдет, если к стеклу прикоснусь я...

Она приложила к стеклу указательный палец, и тень внутри дернулась.


* * *

Глава 49

"Отец... отец... отец..."

Псевдо-Уэрнер шел неуклюже, столкнулся с восточной стеной коридора, потом с западной, отступал на четыре-пять футов, прежде чем продвинуться вперед на семь-восемь, словно по каждому движению решение принималось большинством голосов некоего комитета.

Это существо не просто было чудовищем, оно являло собой злобную насмешку над всеми достижениями Виктора, призванную поиздеваться над его триумфами, показать, что работа всей его жизни - грубая пародия на науку. Теперь он подозревал, что Уэрнер не стал жертвой глобальной трансформации на клеточном уровне, что никакая он не жертва, а преступник, что начальник службы безопасности сознательно восстал против своего создателя. И действительно, судя по этому многоликому страшилищу, все сотрудники "Рук милосердия" слились в безумном конгломерате плоти, превратились из толпы в единое целое. И проделать это они могли только по одной-единственной причине: чтобы оскорбить своего создателя, проявить к нему неуважение, обесчестить его, выставить на посмешище. Выражая таким образом свое иррациональное пренебрежение, даже презрение, эти неблагодарные твари рассчитывали вызвать у него замешательство, заставить потерять уверенность в себе, унизить его.

Плоть дешева, но плоть также и вероломна.

"Отец... отец... отец..."

Эти машины из мяса вообразили себя философами и критиками, решили осмеять единственного гения, с которыми их свела судьба. Виктор трансформировал мир, тогда как эти отступники трансформировали лишь себя, однако они решили, что деградация прежних, мастерски сделанных форм поставит их на одну доску с ним, возможно, даже выше, позволит насмехаться и оскорблять его.

И пока псевдо-Уэрнера кидало от стены к стене, пока он отступал для того, чтобы двинуться вперед, Виктор сказал ему, им всем, соединенным в нем:

- Ваше жалкое подобие биологического театра ничего для меня не значит, никоим образом не обескуражит. Я не потерпел неудачу. Вы потерпели ее, подвели меня, предали, но не заставили отступиться от задуманного. Вы просто не представляете себе, с кем имеете дело.

Выразив свою ярость, Виктор произнес несущую смерть фразу (слова, которые блокировали нервную систему этих идиотов-анархистов), призванную превратить этого многоликого монстра в гору безжизненной плоти.

Но псевдо-Уэрнер продолжал приближаться к своему создателю в свойственной ему манере, от стены к стене, сначала назад, потом чуть дальше вперед, повторяя единственное слово, которое, и он это знал... они все знали... больше всего бесило Виктора.

У него оставались какие-то шесть минут, чтобы покинуть "Руки милосердия" и отъехать на безопасное расстояние к тому моменту, когда на месте бывшей больницы вспыхнет второе Солнце. Этому пожару предстояло уничтожить псевдо-Уэрнера, огнем очистить Землю от подобного святотатства.

Лифт находился между Виктором и толпой, слившейся в одно чудище. Лестница представлялась более предпочтительным вариантом.

Держа в руке чемодан, в котором хранилась вся информация по имеющим непреходящее значение исследованиям, проведенным в "Руках милосердия", Виктор поспешил прочь от псевдо-Уэрнера, захлопнул дверь на лестницу, спустился на самый нижний подземный уровень.

Зашагал через колонны света и озера темноты, мимо разрушенного участка стены, который оставался памятником одному неудачному дню в "Руках милосердия", к комнате, где хранились архивы.

Пульт управления, код. Одна цифра неправильная. Еще раз. Каждое нажатие пальца сопровождалось тоновым звуком.

Виктор оглянулся. Псевдо-Уэрнер не преследовал его. Он не мог выбраться этим путем, а другие двери не работали. Этот болтун, со всеми его ртами, обречен. Пусть умрет, ему, Виктору, без разницы.

Коридор с бетонным полом и стенами из каменных блоков. Первая дверь автоматически закрылась за ним, когда он подошел к следующей. Пульт управления, опять код. Правильный набор с первой попытки. Маленькая бетонная комната, последняя дверь, всегда открытая с этой стороны.

Седан "Мерседес S600" выглядел великолепно, карета, достойная любой королевской особы, подходящая даже ему. Он открыл заднюю дверцу, но передумал, не стал класть бесценный чемодан в столь небезопасное место. Обошел автомобиль сзади, запер чемодан в багажнике.

Закрыл заднюю дверцу, открыл водительскую, сел за руль. Ключ лежал в кармане, двигатель завелся от прикосновения пальца к соответствующей кнопке.

Он выехал на улицу и повернул направо, подальше от "Рук милосердия".

Поднявшийся ветер молотил улицу каплями дождя, и они отскакивали от мостовой, словно камешки, по ливневым канавам потоки воды тащили с собой мусор. Но и в десять раз более сильный дождь не оказал бы никакого эффекта на горючий материал, которому в самом скором времени предстояло вспыхнуть в оставленной им лаборатории.

Бывшая больница запылает так ярко! Никто, ни в городе, ни даже в стране никогда не видел такого яростного пламени, и они никогда не забудут этих белых-белых, слепящих глаза языков. Дома на другой стороне улицы тоже могли загореться... а пятиэтажное здание рядом с бывшей больницей, принадлежащее его "Биовижн", наверняка будет уничтожено, что привлечет к нему интерес прессы, а возможно, и властей.

Учитывая, что днем раньше Уильям, дворецкий, откусил себе пальцы, после чего его пришлось уничтожить, а менее часа тому назад у Кристины неожиданно нарушилось функционирование, аккурат перед тем, как Виктор застрелил ее, получалось, что и с остальными слугами у него могут возникнуть аналогичные психологические и физические проблемы. Они не смогут обеспечить должный уровень обслуживания, или с их внешностью произойдут разительные изменения. Не следует ему ехать домой, по крайней мере, какое-то время.

Логический анализ привел Виктора к выводу, что и с некоторыми из двух тысяч Новых людей, живущих в городе, тоже творится что-то неладное. Со всеми - нет. Но, возможно, с достаточной частью, скажем, с пятью процентами. Или с десятью. Так что в этот период неопределенности он не мог оставаться и в Новом Орлеане.

Учитывая масштабы кризиса, Виктор заподозрил, что проблема заключается в резервуарах сотворения, находящихся в "Руках милосердия". Он знал, что его генетические формулы и матричные схемы безупречны. Поэтому объяснить эти события могли только дефекты оборудования.

Или саботаж.

Подозрения роились в голове, как растревоженные пчелы, к ним добавилась вновь вспыхнувшая злость, он лихорадочно перебирал тех, кто мог тайком строить ему козни.

Но нет. Не время отвлекаться на поиски саботажника. Его первая задача - определиться с новым операционным центром. И выбор у него небогатый - только что отстроенная ферма резервуаров сотворения. Он должен принять необходимые меры, чтобы дистанцироваться от событий, которые могут произойти в городе в ближайшие дни.

Потом он еще успеет отыскать злодея, если таковой существует.

Но Виктор склонялся к тому, что подвела техника. К счастью, он значительно усовершенствовал резервуары сотворения, установленные на ферме. По техническому уровню они на три поколения опережали те, что использовались в "Руках милосердия".

Направляясь к озеру Поншатрен, Виктор напомнил себе, что в его долгой карьере за каждой неудачей следовал быстрый прорыв к новым высотам. Вселенная демонстрировала свою хаотическую природу, но он всегда навязывал ей свой порядок.

Вот и сегодня несгибаемость его характера проявилась во всей красе. Стычка с Хамелеоном, встреча с псевдо-Уэрнером, бегство из "Рук милосердия" оставили бы свой след на большинстве людей, если не всех. Он же по-прежнему выглядел безупречно: до блеска начищенные ботинки, острые стрелки на брюках, а быстрый взгляд в зеркало заднего обзора показал, что и прическа в идеальном состоянии, волосок к волоску.


* * *

Глава 50

С опаской обходя стеклянный ящик, установленный на бронзовых ножках, Джоко остановился с другой его стороны, напротив Эрики.

- Не шкатулка для драгоценностей. Гроб.

- У гроба должна быть крышка, - резонно указала Эрика, - вот я и предполагаю, что мертвеца в нем нет.

- Хорошо. Джоко знает предостаточно. Пошли.

- Смотри, - она постучала согнутым пальцем по верхней стеклянной панели, как и в прошлый раз.

Судя по звуку, толщина стекла составляла не меньше дюйма, и под тем местом, где она стучала по стеклу, в жидкости (или газе) образовалась воронка, как бывает, когда в воду бросают камень. Сначала в красновато-золотистой субстанции появилось сапфировое круглое пятно, потом оно превратилось в кольцо, и, наконец, прежний цвет восстановился.

- Никогда больше так не делай, - предложил Джоко.

Она стукнула трижды подряд, вызвав появление трех концентрических синих колец, которые начали блекнуть от периметра к центру, а потом исчезли.

Тролль смотрел на Эрику поверх стеклянного ящика.

- Джоко что-то нездоровится.

- Если ты нагнешься и заглянешь под ящик...

- Джоко не будет.

- Но если бы ты заглянул, то увидел бы электрические провода и трубки разных цветов и диаметров, уходящие в пол. Из этого следует, что под нами еще одно помещение, с машинами, обслуживающими этот стеклянный ящик.

Джоко прижал обе руки к животу.

- Джоко тошнит.

- Однако подвала под особняком вроде бы нет.

- Джоко не ходит по подвалам.

- Ты жил в ливневых канавах.

- Радости не испытал.

Эрика подошла к торцу стеклянного ящика, максимально удаленному от двери.

- Если это гроб, полагаю, голова должна находиться здесь.

- Определенно тошнит.

Эрика наклонялась, пока ее губы не оказались в паре дюймов от верхней стеклянной панели.

- Эй, привет! Кто там есть, привет, - промурлыкала она.

В янтарной жидкости или газе задергалась, задергалась тень.

Джоко так быстро отскочил от ящика, что Эрика и не заметила, как он успел вскарабкаться на каминную доску, где и уселся, словно на шестке, схватившись руками за бронзовые подсвечники.

- Меня это тоже испугало в первый раз, - попыталась она успокоить тролля. - Но к тому моменту меня избили только единожды, и я не видела застреленной Кристины. Теперь испугать меня труднее.

- Джоко сейчас стошнит.

- Тебя не стошнит, маленький дружок.

- Если мы сейчас не уйдем, Джоко стошнит.

- Посмотри мне в глаза и скажи правду. Джоко не тошнит, он только испуган. Я узнаю, лжешь ли ты.

Встретившись с ней взглядом, тролль жалобно пискнул:

- Джоко уходит или Джоко блюет.

- Ты меня разочаровал.

Он выглядел больным.

- Если ты говоришь мне правду... тогда где рвота?

Джоко засосал обрамляющие рот верхнюю и нижнюю безгубые полоски между зубами и прикусил их. На уродливом лице отражалось смущение.

Эрика не отрывала от него взгляда, тролль открыл рот, сунул пальцы в горло.

- Даже если сработает, это не в счет, - Эрика покачала головой. - Если бы тебя тошнило, действительно тошнило, ты бы мог блевануть и без помощи пальцев.

Хрипя, с глазами, полными слез, тролль пытался и пытался, но не мог заставить себя расстаться с содержимым желудка. Он так увлекся, что его правая нога соскользнула с опоры, пальцы второй руки, которой он держался за бронзовый подсвечник, разжались, и Джоко свалился на пол.

- Видишь, что получается, когда ты лжешь другу?

Не находя места от стыда, тролль попытался спрятаться за кресло.

- Не дури. Иди сюда, - позвала его Эрика.

- Джоко не может смотреть на тебя. Просто не может.

- Конечно, ты сможешь.

- Нет, Джоко не может смотреть, как ты его ненавидишь.

- Перестань. Нет у меня никакой ненависти к тебе.

- Ты ненавидишь Джоко. Он солгал своему лучшему другу.

- И я знаю, что он выучил этот урок.

- Выучил, - ответил Джоко из-за кресла. - Действительно выучил.

- Я знаю, что Джоко больше никогда не будет мне лгать.

- Никогда. Он... я никогда не буду.

- Тогда иди сюда.

- Джоко стесняется.

- И напрасно. Мы теперь еще более близкие друзья.

После короткого колебания он появился из-за кресла. Застенчиво подошел к Эрике, встал рядом с ней у изголовья стеклянного ящика.

- Прежде чем я попрошу тебя высказать свое мнение, которое очень меня интересует, я хочу тебе еще кое-что показать.

- Ох, - вырвалось у Джоко.

- Я сделаю то же самое, что и вчера. Давай поглядим, что из этого выйдет.

- Ох.

Вновь она наклонилась к стеклу, промурлыкала:

- Эй, привет! Кто там есть, привет.

Тень зашевелилась, на этот раз звуковые волны ее голоса вызвали пульсации синего по всему стеклянному ящику, а не в одном месте, как при постукивании.

- Я - Есфирь, супруга царя Артаксеркса.

Синие пульсации прибавили в яркости цвета. Тень вроде бы приблизилась к верхней стеклянной панели, в растворе проступили контуры лица, но не его черты.

- То же самое произошло и вчера, - прошептала Эрика, повернувшись к Джоко.

Желтые глаза тролля от страха стали огромными. Он таращился на контур лица под стеклом, потом из его раскрытого рта выплыл переливающийся мыльный пузырь.

Наклонившись еще ниже, Эрика повторила:

- Я - Есфирь, супруга царя Артаксеркса.

Из синих пульсаций, вызванных ее словами, раздался низкий, грубый голос, чуть приглушенный стеклом:

- Ты - Эрика Пятая, и ты - моя.

Джоко лишился чувств.


* * *

Глава 51

По телефону Девкалион велел им ехать к главным воротам свалки "Кроссвудс".

- Вас там встретят. Они - Гамма и Эпсилон. Но вы можете им доверять.

Длинные ряды сосен разошлись ради главного въезда на свалку. По верху сетчатых ворот высотой в десять футов, со щитами-предупреждениями, тоже натянули колючую проволоку, как и на заборе, который подходил к ним с обеих сторон.

- Они же Новые люди, - Карсон надавила на педаль газа, плавно сбрасывая скорость. - Как мы можем им доверять? Я нервничаю, мне не по себе.

- Это всего лишь кофеин.

- Это не кофеин, Майкл, а ситуация. Мы отдаем себя в руки людей Виктора. Я боюсь.

- Девкалион им доверяет, - напомнил Майкл. - Мне этого достаточно.

- Полагаю, я знаю, на чьей он стороне, все так. Но иногда он по-прежнему такой странный, такой мрачный, и так трудно понять, что он задумал.

- Давай посмотрим, что мы имеем. Ему больше двухсот лет. Его сделали из частей трупов, которые утащили с тюремного кладбища. Половина лица у него красивая, а проваленная - в татуировке, призванной скрыть масштаб повреждений. У него два сердца и никому не известный набор внутренних органов. Он был монахом, звездой в ярмарочном шоу уродов, о сотне других его профессий мы, возможно, никогда не узнаем. Он видел два столетия войн, прожил три среднестатистических жизни, которых вполне хватило, чтобы хорошенько подумать и об этих столетиях, и о войнах, прочитал, похоже, все книги, достойные прочтения, в сто раз больше, чем ты, наверное, в тысячу раз больше, чем я. Он жил в период заката христианства и подъема новой Гоморры. Он может открывать двери в воздухе и выходить из них на другом конце света, потому что молния, оживившая его, принесла ему, среди прочих, и этот дар. Послушай, Карсон, я не понимаю, почему ему не быть странным, мрачным, непонятным. Ты права... возможно, он расставляет нам ловушку, он все время лгал о том, что хочет добраться до Виктора, они просто решили заманить нас на свалку, чтобы съесть на завтрак.

- Если и дальше будешь нести чушь, "Ноу-Доз" больше не получишь.

- Не нужны мне никакие "Ноу-Доз". У меня такое ощущение, что мои верхние веки пришиты к бровям хирургической ниткой, только потому и не опускаются.

В свете фар ворота "Кроссвудс" начали открываться внутрь. За ними лежала чернота свалки, еще более темная, чем безлунная ночь по эту сторону забора.

"Хонда" миновала ворота, и из темноты выступили две фигуры с фонариками.

Один - мужчина с грубоватым, но симпатичным лицом, в грязной белой футболке, джинсах и высоких, до бедер, резиновых сапогах.

В отсвете фонарей женщина выглядела, как кинозвезда. Светлые волосы следовало вымыть, лицо кое-где пятнала грязь, но красота ее была слишком уж яркой, чтобы кто-то принял во внимание такие мелочи.

Лучом фонаря мужчина показал Карсон, где припарковать "Хонду", а женщина махала им рукой и улыбалась, как самым дорогим родственникам, которых давно не видела.

Одеждой (грязная белая футболка, джинсы, высокие сапоги) она не отличалась от мужчины, но этот непривлекательный наряд каким-то образом только подчеркивал, что у нее тело богини.

- Я начинаю думать, что наш Виктор не ученый, а сексуально озабоченный, - пробурчала Карсон.

- Полагаю, ему без разницы, создавать их с округлостями или плоскими. Деньги те же.

Выключив сначала фары, а потом двигатель, Карсон повернулась к Майклу.

- Мы возьмем все оружие.

- На случай, если нам придется защищать нашу добродетель.

- Раз уж мы планируем, что ты будешь отцом моих детей, я защищу и твою добродетель.

Они вышли из "Хонды", каждый с двумя пистолетами в кобурах и пальцами правой руки, сжимающими рукоятку "Городского снайпера" с направленным в землю стволом.

Мужчина не протянул руку.

- Я - Ник Фригг. Управляю этой свалкой.

Вблизи женщина выглядела еще более ослепительной, чем из кабины. Энергия била в ней ключом, она лучилась дружелюбием и энтузиазмом, просто не могла не нравиться.

И затараторила:

- Магазин, магнитофон, мадера, мазда, макулатура, малышка...

- Дайте ей шанс, - подал голос Ник Фригг. - Иногда ей трудно найти нужное слово, что бы начать.

- ...мама. Мать! Этой ночью мы видели мать всех-с-кем-пошло-не-так.

- Это Ганни Алекто, - представил ее Фригг. - Она - водитель, как мы их называем, галеона, большого бульдозера, который разравнивает мусор и утрамбовывает его.

- С-кем-пошло-не-так - это кто? - спросил Майкл.

- Эксперименты в "Руках милосердия", которые закончились неудачей. Специализированные биологические машины, может, какие-то воины, призванные помочь нам в Последней войне, даже некоторые Альфы и Беты, которые не оправдали ожиданий.

- Мы хороним их здесь, - добавила Ганни Алекто. - Мы оказываем им все почести. Это выглядит глупо, глупо, глупо, но они, как и мы, вышли из резервуаров сотворения, поэтому они, в каком-то смысле, одна с нами семья.

- Этой ночью глупо не выглядело, - не согласился с ней Ник.

На лице Ганни отразился благоговейный восторг.

- Да, этой ночью, в большой дыре, все было по-другому. Мать всех-с-кем-пошло-не-так - самое прекрасное, что есть на Земле.

- Она изменила нас, - кивнул Ник Фригг.

- Совершенно изменила нас! - воскликнула Ганни.

- Заставила нас понять.

- Гантели, гаражи, гипермаркеты, гироскопы, годы, головы. Головы! Мать всех-с-кем-пошло-не-так заговорила у нас в головах.

- Она нас освободила. Мы больше не должны делать то, что привыкли делать.

- Мы перестали ненавидеть таких, как вы, - Ганни ослепительно улыбнулась. - Мы теперь другие... почему мы вообще ненавидели?

- Это хорошо, - кивнула Карсон.

- Мы так сильно вас ненавидели, - призналась Ганни. - Когда на свалку присылали Старых людей, мы топтали их лица. Топтали их, пока от них не оставались только осколки костей и размазанная по мусору кровавая пульпа.

- Собственно, даже в самом начале этой ночи мы проделывали то же самое с такими, как вы, - добавил Ник.

- Это случилось до того, как мы спустились в большую дыру, встретили мать всех-с-кем-пошло-не-так, и нам открылась истина, - уточнила Ганни. - Чел, ох, чел, жизнь теперь совсем другая, это точно.

Карсон перехватила "Городского снайпера", держала его двумя руками, нацелив ствол в небо, а не в землю.

Майкл ненавязчиво проделал то же самое.

- Так где Девкалион? - спросил он.

- Мы отведем вас к нему, - ответил Ник. - Он действительно первый, не так ли, первый сделанный человеком человек?

- Да, действительно, - кивнула Карсон.

- Послушайте, у нас в машине пес. Он будет в безопасности, если мы оставим его здесь? - спросил Майкл.

- Возьмите его с собой, - предложил Ник. - Собаки... они любят свалку. Меня прозвали Собачий Нос, потому что мне это помогает в работе. В меня введены какие-то собачьи гены. Обоняние у меня в два раза хуже, чем у собаки, но в десять тысяч раз лучше, чем у вас.

Когда Майкл открыл дверцу, Герцог спрыгнул на землю и поднял голову, принюхиваясь к насыщенному запахами ночному воздуху. С опаской посмотрел на Ника, Ганни, склонил голову направо, потом налево.

- Он чует Новых людей, - сказал Ник. - И его это тревожит. Но он чует в нас и что-то другое.

- Потому что мы побывали в большой дыре, - воскликнула Ганни, - и мать всех-с-кем-пошло-не-так говорила в наших головах.

- Это точно, - согласился Ник. - Пес - он знает.

Герцог Орлеанский осторожно завилял хвостом.

- Нюх у него, какой и должен быть у хорошей собаки, - продолжил Ник. - Я бы хотел иметь такой, если бы был собакой, а не человеком с собачьими генами. Для собаки нюх у него идеальный. Вам повезло, раз у вас такая собака.

Карсон взглядом спросила Майкла: "Мы настолько безумны, что пойдем с ними в это темное и пустынное место?"

Он правильно истолковал ее взгляд, потому что ответил:

- Что ж, тут темно и тут пустынно, но мы последние три дня имеем дело исключительно с безумием, так чего менять заведенный порядок? Доверимся Девкалиону и Герцогу.


* * *

Глава 52

Эрика вынесла Джоко из викторианской, без единого окна, гостиной в секретный коридор.

Лишившись чувств, тролль долго не приходил в себя. Потеряв сознание, уйдя из этого мира, похоже, поселился в комнате с видом на смерть.

Тело его лежало на ее руках, как мешок с тряпьем. Голова болталась, рот открылся, между зубами завис мыльный пузырь, который лопнул, лишь когда Эрика устроила тролля в кресле в библиотеке.

Джоко оставался антиподом красоты. Если бы какой-нибудь ребенок случайно наткнулся на него, то бедняге потребовались бы годы, чтобы восстановить полный контроль над мочевым пузырем, а возможно, он получил бы пожизненную психологическую травму.

И, однако, ранимость Джоко, его отличие от других, его трогательная стойкость влекли к нему Эрику. Порою даже удивляясь самой себе, она чувствовала, что ее привязанность к троллю нарастает с каждым часом.

Если бы этот особняк был коттеджем в лесу, если бы Джоко то и дело начинал петь, если бы компанию ему составляли еще шесть таких же троллей, Эрика решила бы, что стала Белоснежкой в реальной жизни.

Она вернулась в гостиную без окон. С порога какое-то время смотрела на бесформенную тень, затаившуюся в красновато-золотистой субстанции.

Обстановка гостиной говорила за то, что Виктор частенько приходил сюда, чтобы посидеть в компании существа, заточенного в стеклянный ящик. Если б только мимоходом заглядывал сюда, то не обставил бы гостиную с таким вкусом, не стал бы создавать ощущение уюта.

Эрика закрыла стальную дверь, вернула на место все пять засовов. В конце коридора, ощетинившегося штырями, закрыла вторую дверь, заперла на засовы.

Когда вернулась в библиотеку, а секция полок встала на место, скрыв коридор, обнаружила, что Джоко пришел в себя. Он уже сидел в кресле, ножки не доставали до пола, руки цеплялись за обивку, словно он находился в вагончике "русских горок" и ждал, когда тот понесется вниз.

- Как ты себя чувствуешь, Джоко? - спросила она.

- Заклеванным.

- Это как?

- Будто десять птиц хотят клюнуть тебя в голову, ты стараешься защититься, их крылья бьют по твоим рукам, бьют, бьют, бьют по лицу. Джоко везде чувствует биение крыльев.

- На тебя когда-нибудь нападали птицы?

- Только когда видят меня.

- Это ужасно.

- Такое случается, когда Джоко на открытой местности. И обычно днем, ночью всего лишь раз. Ну, два, если считать летучих мышей птицами.

- В библиотеке есть бар. Может, хочешь что-нибудь выпить, чтобы успокоить нервы?

- У тебя есть отстойная вода с осадком?

- Боюсь, вода у нас только в бутылках и из-под крана.

- Ага. Тогда я выпью виски.

- С содовой?

- Нет, только чуть-чуть льда, пожалуйста.

Едва Эрика успела дать Джоко стакан, зазвонил ее мобильник.

- Только Виктор знает этот номер, - сказала она.

Эрика подумала, что слышит нотку горечи в голосе Джоко, когда тот пробормотал: "Он, кто сделал меня, каким я был", - но, возможно, ей только показалось.

Достала мобильник из кармана слаксов.

- Алло?

- Мы на какое-то время уезжаем из Нового Орлеана, - сообщил ей Виктор. - Мы уезжаем немедленно.

Поскольку ее муж обычно вопросов не терпел, Эрика не стала узнавать, почему они уезжают, просто ответила: "Хорошо".

- Я уже еду на ферму. Ты подъедешь туда на большом внедорожнике, "Мерседесе GL550".

- Да, Виктор. Завтра?

- Не тупи. Я сказал - немедленно. Этой ночью. В течение часа. Возьми вещи на две недели. Пусть тебе поможет кто-нибудь из слуг. Время дорого.

- Мне привезти одежду для тебя?

- На ферме у меня есть все необходимое. Молчи и слушай.

Виктор объяснил ей, как найти большой сейф и что нужно из него взять. Добавил: "Когда выйдешь из дома, посмотри на северо-запад. Небо горит", - и отключил связь.

Эрика закрыла мобильник, постояла, задумавшись.

- Он нагрубил тебе? - спросил из кресла тролль.

- Он... кто он есть, - ответила Эрика. - Подожди здесь, я сейчас вернусь.

Из библиотеки стеклянные двери вели на крытую террасу. Выйдя на нее, Эрика услышала далекий вой сирен.

На северо-западе странная иллюминация подсвечивала низкие облака: пульсирующие, яркие сполохи, яростно-белые, словно призраки, если ты веришь в их существование.

Горящее небо лишь отражало невероятно жаркое и голодное пламя на земле. Там, где ее зачали и она родилась, в "Руках милосердия", бушевал пожар.

Дождь, падающий сквозь листву и на траву лужайки, чуть шипел, как шипит огонь, но сюда ветер не доносил запах дыма. Умытый воздух пах чистотой и свежестью, до нее донесся легкий аромат жасмина и, наверное, впервые за ее короткую, но насыщенную событиями жизнь, Эрика ощутила себя живой.

Она вернулась в библиотеку и села на скамеечку перед креслом Джоко.

- Маленький друг, ты прошел со мной секретным коридором в скрытую от всех комнату и видел все эти засовы на стальных дверях.

- Джоко туда больше не пойдет. Джоко навидался пугающих мест. Теперь он хочет ходить только в хорошие места.

- Ты видел тайную комнату, и стеклянный гроб, и живую бесформенную тень внутри него.

Джоко содрогнулся, глотнул виски.

- Ты слышал, как эта тень говорила из гроба.

Безуспешно попытавшись изменить голос, говорить более грубо и угрожающе, Джоко процитировал: "Ты - Эрика Пятая, и ты - моя", - потом продолжил обычным голосом:

- В стеклянном ящике что-то очень уж страшное для Джоко. Будь у Джоко гениталии, они бы скукожились и отвалились. А так Джоко может только лишиться чувств.

- Помнишь, я привела тебя туда, чтобы задать тебе один вопрос и услышать твое мнение. Прежде чем я спрошу, я должна подчеркнуть, что хочу услышать правдивый ответ. Только правду и ничего, кроме правды.

Тролль встретился взглядом с Эрикой и ответил, пусть и с неохотой:

- Только правду и ничего, кроме правды. Больше Джоко не будет хотеть пи-пи, больше Джоко не будет тошнить. То был прежний Джоко. Тот Джоко уже ушел.

- Хорошо, вот что меня интересует. Мы не знаем, что это за бесформенная тень. Но, судя по тому, что ты видел и слышал, это существо в стеклянном гробу... обычное существо или злобное?

- Злобное! - без запинки ответил тролль. - Злобное, злонамеренное, ядовитое и потенциально очень опасное.

- Спасибо тебе за честность.

- Пустяки.

- Теперь мой второй вопрос, - она наклонилась к Джоко, подождала, пока он встретится с ней взглядом. - Если это существо в стеклянном гробу создано каким-то человеком, задумано, спроектировано и оживлено тем же человеком, как ты думаешь, этот человек хороший... или плохой?

- Плохой, - ответил Джоко. - Плохой, неприятный, противный, отвратительный, гнусный, мерзкий, с которым лучше не иметь никаких дел.

Эрика еще с полминуты смотрела троллю в глаза. Потом поднялась со скамеечки.

- Мы должны покинуть Новый Орлеан и уехать на ферму резервуаров сотворения. Тебе нужна одежда.

- Это единственная одежда у Джоко, - его пальцы теребили клетчатую скатерть, из которой он соорудил саронг. - Она его устраивает.

- Ты будешь ехать по городу, пусть и в "Мерседесе".

- Положи Джоко в багажник.

- Это внедорожник. Багажника у него нет. Я должна найти тебе одежду, в которой ты будешь выглядеть, как самый обычный маленький мальчик.

От изумления лицо Джоко превратилось в еще одну пугающую маску.

- Какой гений может сделать такую одежду?

- Не знаю, - призналась Эрика. - Но, думаю, есть человек, который знает. Гленда. Она ведает закупками. Покупает все, что необходимо для функционирования поместья. Еду, канцелярские принадлежности, постельное белье, униформу для персонала, праздничные украшения...

- Она покупает мыло? - спросил Джоко.

- Да, все, она покупает все.

Он отставил в сторону пустой стакан и хлопнул в ладоши.

- Джоко хочет встретить женщину, которая покупает мыло.

- Это идея не из лучших. Ты останешься здесь, где тебя никто не увидит. Я поговорю с Глендой и посмотрю, что она сможет сделать.

Тролль спустился с кресла.

- Джоко хочет покружиться, покувыркаться или походить на руках. Все равно что.

- Знаешь, что ты можешь сделать? Ты можешь посмотреть, какие книги стоят на полках, и отобрать те, что мы возьмем с собой.

- Я собираюсь тебе читать, - вспомнил он.

- Совершенно верно. Выбери хорошие истории. Книг двадцать.

Тролль двинулся к ближайшим полкам, а Эрика отправилась на поиски Гленды.

У двери в коридор остановилась, посмотрела на Джоко.

- И знаешь, что?.. Также выбери четыре или пять книг, которые немного опасны. И может... одну действительно, действительно опасную.


* * *

Глава 53

Мощный двигатель передает вибрацию через каркас автомобиля.

От колес тоже идут вибрации, которые распространяются по всему автомобилю.

Даже на роскошной обивке заднего сиденья эти вибрации пусть чуть-чуть, но ощущаются, возможно, тем, кто создан особенно чувствительным к вибрациям, способен ощущать их даже в состоянии, близком к анабиозу, когда органы чувств приносят минимум информации.

Как и в вибрации мотора-компрессора морозильника, передававшейся на подвешенный мешок, в этих вибрациях Хамелеон не находит ничего приятного или неприятного.

Но его больше не мучает холод.

Не мучает его и беспомощность, потому что теперь он не беспомощный. Он свободен, наконец-то свободен, и это свобода убивать.

В настоящий момент Хамелеона мучает только его неспособность найти МИШЕНЬ. Он засек запахи многих ИСКЛЮЧЕНИЙ, но большинство из них умерли.

Единственную МИШЕНЬ он нашел в лаборатории, но она превратилась в ИСКЛЮЧЕНИЕ за несколько секунд до того, как Хамелеон убил бы ее.

Хамелеон не понимает такой трансформации, и его это раздражает. Его программа ничего подобного не допускает.

Хамелеон может приспосабливаться. Если программа и реальные ощущения расходятся, он может попытаться понять, почему программа неадекватна.

Хамелеону не чужда подозрительность. В лаборатории он продолжил наблюдение за тем, кто трансформировался. Хамелеон узнал лицо человека из прошлого и из фильма. Но, благодаря трансформации, назвал его ЗАГАДКОЙ.

ЗАГАДКА чем-то занимался в лаборатории, бегал туда-сюда. Что-то в лихорадочной деятельности ЗАГАДКИ показалось Хамелеону еще более подозрительным.

В коридоре ЗАГАДКА столкнулся с существом, тоже не отображенным в программе Хамелеона. Огромным, странно двигающимся, не похожим на ИСКЛЮЧЕНИЯ, но пахнущим, как пахнут они.

ЗАГАДКА убежал из здания, а Хамелеон последовал за ним, потому что не находил в здании запаха МИШЕНЕЙ, вот и не видел смысла здесь оставаться.

На пути из здания Хамелеон уловил у ЗАГАДКИ слабый запах МИШЕНИ под запахом ИСКЛЮЧЕНИЯ.

Интересно.

Как только они оказались в машине и какое-то время провели в пути, возбуждение ЗАГАДКИ спало, он стал куда спокойнее, и запах МИШЕНИ медленно исчез.

Остался только запах ИСКЛЮЧЕНИЯ.

И что все это означает?

Хамелеон размышляет над этими событиями.

На заднем сиденье, выглядя точно, как заднее сиденье, Хамелеон ждет, чем все обернется. Он уверен в том, что продолжение последует. Так всегда и бывает.


* * *

Глава 54

Эрика позвонила в общежитие Гленде, ведающей всеми закупками, и попросила немедленно встретиться с ней в столовой для персонала. Столовая находилась на втором этаже южного крыла. Войти в нее можно было как из южного коридора, так и снаружи, через отдельный вход.

Через несколько минут Гленда вошла в столовую через дверь отдельного хода. Зонтик оставила за дверью.

- Да, миссис Гелиос, что вам угодно?

Одетая в тренировочный костюм, эта крепкого сложения Новая женщина привыкла к поднятию тяжестей. Закупками в поместье занималась только она, причем не только ходила по магазинам, но привозила все товары и раскладывала по полкам.

- Прошло чуть больше суток с того момента, как я вышла из резервуара сотворения, поэтому информация, полученная методом прямой загрузки, еще не дополнена достаточным жизненным опытом. Мне нужно кое-что купить, прямо сейчас, ночью, и я надеюсь, что ваши знания о магазинах окажутся полезными.

- Что вам нужно, мэм?

В уме Эрика список уже составила.

- Одежда для мальчика. Туфли, носки, брюки, рубашки. Полагаю, нижнее белье. Легкая куртка. Какая-то кепка. Мальчик ростом примерно четыре фута, весит пятьдесят или шестьдесят фунтов. Ах да, у него большая голова, достаточно большая для мальчика, поэтому и кепка нужна соответствующая. Можете вы достать все это немедленно?

- Миссис Гелиос, позволите спросить...

- Нет, - прервала ее Эрика, - не позволю. Все это просит привезти Виктор. Я никогда не спрашиваю Виктора, какой бы странной ни казалась его просьба, и никогда не буду спрашивать. Нужно мне объяснять вам, почему я никогда не задаю таких вопросов моему мужу?

- Нет, мэм.

Прислуга знала, что Эрику бьют, и им не разрешено отключать боль.

- Я подумала, что вы и так все понимаете, Гленда. Мы все идем по тонкому льду, что служанка, что жена.

Гленду смутили ее слова. Она не привыкла к такой открытости.

- В столь поздний час все магазины, торгующие детской одеждой, закрыты. Но...

- Да?

Страх появился в глазах Гленды, на ранее спокойном лице теперь читалась тревога.

- В доме есть много одежды для мальчиков и девочек.

- Здесь? Но детей-то в доме нет.

- Вы не должны никому это говорить, - голос Гленды упал до шепота.

- Говорить что? Кому?

- Ничего не говорите... мистеру Гелиосу.

Эрика решила продолжить разыгрывать карту подвергающейся побоям жены.

- Гленда, меня бьют не только за мои недостатки, но и по любому поводу, который найдется у моего... создателя. И я совершенно уверена, что меня изобьют, если я принесу плохую весть. Так что от меня он ни о каких секретах не узнает.

Гленда кивнула.

- Пойдемте со мной.

На первом этаже в южном крыле находились кладовые. В самой большой, площадью восемнадцать на двадцать футов, где поддерживалась низкая температура, хранились дорогие меховые изделия из норки, горностая, арктической лисы... Виктор не относился к сторонникам движения, требующего запретить использование натурального меха в одежде. Он отдавал предпочтение другому движению - античеловеческому.

Помимо стойки с шубами, в комнате хватало и различных шкафов, в которых лежали и висели вещи, не уместившиеся в достаточно просторной гардеробной Эрики, примыкающей к хозяйской спальне. Поскольку жены Виктора не отличались даже в мелочах, он мог не покупать каждой новый гардероб. Но при этом хотел, чтобы жена всегда выглядела стильно, поэтому в этом гардеробе постоянно появлялись обновки.

Из нескольких ящиков в самом дальнем углу Гленда начала доставать различную детскую одежду - для мальчиков и для девочек.

- Откуда все это взялось? - спросила Эрика.

- Миссис Гелиос, если он об этом узнает, то убьет Кассандру. Это единственное, что делает ее счастливой и делает счастливыми нас, - ее тайная жизнь. Она дает надежду всем нам.

- Вы знаете, я плохую новость сообщать Виктору не буду.

Гленда закрыла лицо полосатой рубашкой на трех пуговичках с короткими рукавами.

На мгновение Эрика подумала, что женщина плачет: рубашка тряслась в ее руках, плечи подрагивали.

На самом деле Гленда глубоко вдохнула, словно хотела ощутить запах мальчика, который носил эту рубашку, и когда подняла голову, на ее лице читалось блаженство.

- Последние пять недель Кассандра по ночам тайком уходила из поместья, чтобы убивать Старых детей. Кассандра, прачка.

- Понимаю, - кивнула Эрика.

- Не могла больше ждать, когда ей разрешат убивать. Остальные... мы восхищались ее решимостью, силой духа, но не могли заставить себя последовать ее примеру.

- А... тела?

- Кассандра приносила их сюда. Чтобы мы могли разделить ее радость. А потом мусорщики, которые забирали на свалку другие тела, увозили и трупы детей, не задавая вопросов. Как вы и сказали... мы все идем по тонкому льду.

- Но одежду вы сохраняли.

- Вы знаете, какое у нас общежитие. Ни дюйма свободного пространства. Но мы не могли заставить себя избавиться от детской одежды. Иногда достаем ее, приносим в общежитие, играем с ней. И это удивительно, миссис Гелиос, думать о мертвых детях и слушать рассказы Кассандры о том, какими способами она их убивала. Это самое лучшее, что у нас есть и когда-либо было.

Эрика уже знала, что в ней происходят какие-то очень серьезные изменения, потому что от истории Гленды у нее по коже побежали мурашки, потому что ей даже расхотелось одевать бедного, милого тролля в одежду умерщвленных детей. Да и замена в мыслях слова "мертвых" на "умерщвленных" указывала на революцию в ее сознании.

Она разрывалась между жалостью к Кассандре и Гленде, ужасом от того, что Кассандра охотилась на самых беззащитных из Старых людей, и состраданием к умерщвленным, хотя, согласно программе, ей полагалась испытывать к ним только зависть, злость и ненависть.

Своими действиями по отношению к Джоко она пересекла условную черту, проведенную Виктором на тонком льду. Странная дружба между ней и этим маленьким человечком, возникшая и так быстро окрепшая, определенно выходила за рамки разрешенного ей эмоционального спектра. И, конечно же, она видела в этом нарушение функционирования, аналогичное тому, что случилось у Уильяма, дворецкого, и у Кристины.

Она, в отличие от других, могла испытывать сострадание, унижение, стыд, но лишь для того, чтобы Виктор мог получать большее наслаждение от ее боли и страданий. Но Виктор не хотел, чтобы эти более нежные эмоции Эрики растрачивались на кого-то, кроме него, чтобы кто-то еще отвечал на них благодарностью, а не презрением и жестокостью, как он.

- Возвращайтесь в общежитие, - велела она Гленде. - Я выберу нужное, а остальное уберу.

- И ничего ему не скажете?

- И ничего ему не скажу, - подтвердила Эрика.

Гленда уже начала поворачиваться к двери, когда спросила:

- Вы думаете, возможно?..

- Возможно что, Гленда?

- Вы думаете, возможно... конец близок?

- Вы говорите про конец Старой расы, полный и окончательный, про убийство их всех?

Гленда на мгновение встретилась с Эрикой взглядом, потом подняла к потолку блестевшие от слез глаза. Заговорила осипшим от страха голосом:

- Должен же быть конец всему этому, вы понимаете, действительно должен быть.

- Посмотрите на меня, - попросила Эрика.

Повинуясь заложенной в ней программе, Гленда вновь встретилась взглядом со своей хозяйкой.

Подняв руку, Эрика пальцами вытерла слезы с лица женщины.

- Не надо бояться.

- Это все от ярости. Ярость полностью вымотала меня.

- Конец придет скоро, - пообещала Эрика.

- Вы знаете?

- Да. Очень скоро.

- Как? Какой конец?

- В большинстве случаев не все концы желаемые, но в этом... подойдет любой конец. Вы согласны?

Гленда чуть заметно кивнула.

- Могу я сказать остальным?

- Им это поможет?

- Да, мэм. Жизнь всегда была тяжелой, мэм, но в последнее время стала невыносимой.

- Тогда, конечно же, скажите им.

Гленда взглядом попыталась выразить благодарность, которую испытывала. Она же и нарушила затянувшуюся паузу:

- Я не знаю, что им сказать.

- Никто из нас этого не знает, - ответила ей Эрика. - Такими уж мы созданы.

- До свидания, миссис Гелиос.

- До свидания, Гленда.

Женщина ушла, а Эрика на мгновение закрыла глаза, чтобы не видеть всей этой одежды, что лежала на полу вокруг нее.

Потом открыла глаза, опустилась на колени.

Выбрала то, что могло подойти ее другу.

Одежда умерщвленных все равно оставалась одеждой. И если мир не являл собой бессмысленный хаос, как говорил Виктор, если в нем было хоть что-то святое, конечно же, эти скромные вещи, которые носили замученные невинные, могли не только помочь ее другу сойти за человека, но и обеспечили бы ему защиту высших сил.


* * *

Глава 55

Герцог вел их по широкому восточному валу, между огромными горами мусора, по свалке, словно знал дорогу.

Без луны и звезд, скрытых зловещими облаками, большая часть "Кроссвудс" лежала в темноте, и лишь несколько маленьких костров горели в этой черной пустыне.

Карсон и Майкл следовали за собакой в компании Ника Фригга и Ганни Алекто, фонари которых выхватывали ямы и места, где края вала могли обрушиться. Создавалось ощущение, что все особенности здешней территории отпечатались у них в памяти.

- Я - Гамма, - пояснил Ник, - или был таким, а Ганни - она Эпсилон.

- Или была, - подхватила Ганни. - Теперь я возрождена свободной и перестала ненавидеть. Больше не боюсь.

- Мы словно жили с головами, стянутыми железными обручами, - признался Ник. - Теперь обручи срезали, на голову ничего не давит.

Карсон не знала, какой вывод делать из этих деклараций о возрождении. Она все еще ожидала, что кто-то из них внезапно набросится на нее с безжалостностью бензопилы.

- Сад, салат, санитар, сапог, сев, сегмент, секс. Секс! - Ганни радостно рассмеялась, найдя слово, которое ей требовалось. - Чел, ох, чел, каково будет в следующий раз, когда мы все вместе займемся сексом, как и всегда, по-всякому, всей командой, что работает на свалке, но без злости, никто не будет махать кулаками и кусаться, просто все постараются ублажить друг друга. Это любопытно.

- Точно, - кивнул Ник. - Любопытно. Ладно, мы пришли. Сейчас спускаемся вниз в западный котлован. Видите факелы и масляные лампы? Там ждет Девкалион.

- Он ждет у большой дыры, - добавила Ганни.

- Мы все снова войдем в большую дыру.

- Та еще ночь! - воскликнула Ганни.

- Безумная ночь.

- Потрясающая ночь, не так ли, Ник?

- Потрясающая, - согласился Ник.

- Снова в большую дыру!

- Это действительно большая дыра.

- И мы снова спустимся в нее!

- Спустимся, это точно. В большую дыру.

- Мать всех с-кем-пошло-не-так!

- Это надо видеть.

- Я вся в нетерпении! - воскликнула Ганни.

- Я тоже, - поддакнул Ник.

Ганни ухватила его за промежность.

- Это точно!

- Ты же знаешь, какой я.

- Ты знаешь, что я знаю.

- Только я не знаю. - Карсон чувствовала, что еще пара фраз этого идиотского разговора, и она или бросится назад к "Хонде", или разрядит "Городского снайпера" в них обоих.

Спас ее Майкл, спросив Ника:

- Как вы живете в этой вони?

- Как вы живете без нее? - ответил Ник своим вопросом.

По склону (мусор вперемешку с землей) они спустились в западный котлован. Мусор поскрипывал и подавался под ногами, но, хорошо утрамбованный, не сползал вниз вместе с ними.

Рядом с Девкалионом стояли человек десять. Самого высокого он превосходил ростом на голову. В длинном черном пальто, с откинутым на спину капюшоном, с татуировкой в пол-лица, освещенный факелами, он не испытывал ни волнения, ни тревоги, как того, казалось бы, требовали обстоятельства. Даже больше - спокойной уверенностью и непоколебимой решимостью напомнил Карсон отца, который служил в армии до того, как стать детективом. Девкалион излучал ту харизму, которая убеждает людей идти за своим командиром в бой... и, судя по всему, к этому все и шло.

- Эй, здоровяк, - обратился к нему Майкл, - ты стоишь с таким видом, будто мы в розарии. Как ты выносишь такую вонищу?

- Контролируемая синестезия17, - объяснил Девкалион. - Я заставляю себя воспринимать плохие запахи как цвета. И вижу нас в окружении радуг.

- Я надеюсь, что ты просто шутишь.

- Карсон, - Девкалион повернулся к ней. - С тобой хотят познакомиться.

Из-за него выступила прекрасная женщина в заляпанном грязью платье.

- Добрый вечер, детектив О'Коннор.

Голос Карсон узнала.

- Миссис Гелиос.

- Да. Эрика Четвертая. Извините за состояние моего платья. Прошло чуть больше суток после того, как меня убили и похоронили в мусоре. Мой дорогой Виктор не подумал о том, чтобы отправить меня сюда с запасом влажных салфеток и чистой одеждой.


* * *

Глава 56

Оставив детскую одежду и Джоко в библиотеке, Эрика пошла в хозяйскую спальню, где собрала чемодан для себя.

Она не отчистила пол от крови. Не завернула тело Кристины в одеяло и не позвонила сборщикам мусора, которые отвозили трупы в "Кроссвудс".

В конце концов, если бы она подошла к окну и посмотрела на северо-запад, то увидела бы небо в огне. И худшее еще ждало впереди. Возможно, если бы полиция нашла в особняке убитую домоправительницу, это имело бы какое-то значение. А возможно, и нет.

В любом случае, если бы найденное тело Кристины создало Виктору какие-то проблемы, ее, Эрики, это не касалось. Она подозревала, что больше никогда не увидит этот дом в Новом Орлеане, да и женой Виктора пробудет недолго.

Только несколькими часами ранее она без особых эмоций воспринимала дворецкого, откусывающего себе пальцы. А вот теперь одно лишь присутствие мертвой Беты в спальне беспокоило ее по целому ряду причин, часть которых она понимала, а часть еще не могла определить.

Эрика поставила чемодан у изножья кровати, выбрала небольшой саквояж, чтобы положить в него все необходимое из сейфа.

Информация, полученная методом прямой загрузки, не содержала никаких сведений о большом сейфе, который находился в доме. Эрика узнала о нем и его местоположении лишь несколькими минутами раньше, из телефонного разговора с Виктором.

В одном углу его огромной гардеробной, размерами ничуть не уступавшей обеденному залу на втором этаже, находилась ниша с зеркальными стенами от пола до потолка. Одевшись, Виктор обычно заходил в эту нишу, чтобы оглядеть себя со всех сторон и определить, обеспечивает ли выбранная одежда эффект, которого он добивался.

Стоя в нише, Эрика сказала своему отражению: "Двенадцать двадцать пять есть сорок один".

Реагирующая на голос программа, заложенная в домашний компьютер, приняла эту фразу как первую часть пароля. Центральное зеркало ушло в потолок, открыв стальную дверь без петель, рукоятки или замочной скважины.

Произнеся: "Два четырнадцать есть десять тридцать один", - Эрика услышала, как засовы замка открылись, зашипел воздух пневматического механизма, и дверь ушла в стену.

В сейфе ее встретили верхние шкафчики с высокими дверцами, под которыми находились многочисленные ящики одного размера, высотой в фут, шириной в два. На каждой из трех стен сейфа таких ящиков было двенадцать, пронумерованных от 1 до 36.

Из ящика 5 Эрика достала шестнадцать брикетов сотенных и положила в саквояж. По пятьдесят тысяч долларов в каждом брикете, всего восемьсот тысяч.

Из ящика 12 она достала полмиллиона евро.

Из ящика 16 - на миллион долларов облигаций на предъявителя, каждая по пятьдесят тысяч.

В ящике 24 лежали маленькие мешочки из серого бархата с аккуратно завязанными тесемками. В них хранились драгоценные камни, в основном бриллианты высшего качества. Эрика собрала все мешочки и переложила в саквояж.

Несомненно, у Виктора хватало и счетов в офшорных банках, на которых лежали значительные суммы. Деньги попадали туда долгим, извилистым путем, через подставные фирмы и фиктивных людей, поэтому ни один налоговый инспектор не сумел бы связать их с Виктором. Там он держал большую часть своего состояния.

А то, что собрала Эрика, следуя указаниям Виктора, требовалось ему для того, чтобы перекантоваться в ближайшие дни, если бы возникший кризис не удалось подавить в зародыше.

С саквояжем она вернулась в зеркальную нишу, встала лицом к открытой двери сейфа и произнесла три слова: "Закройся и запрись".

Вновь зашипела пневматика. Дверь встала на место, засовы защелкнулись, зеркало опустилось, и Эрика вновь увидела свое отражение.

В гараже Эрика поставила чемодан и саквояж в багажное отделение "GL550".

С большим матерчатым пакетом, чтобы сложить в него книги, вернулась в библиотеку. Джоко походил, скорее, не на Гекльберри Финна, а на черепаху-мутанта с другой планеты, сбросившую панцирь, которую могли принять за человека только в том случае, если бы на Земле все враз ослепли.

Спереди вылинявшие синие джинсы выглядели нормально, но сзади висели мешком, потому что ягодицами тролль похвастать не мог. Его тонкие руки длиной превосходили руки обычного мальчика, и рукава футболки заканчивались за три дюйма от запястий.

Впервые Эрика обратила внимание, что на руках у Джоко по шесть пальцев.

Он максимально раздвинул регулировочный ремешок, поэтому смог надеть бейсболку (если на то пошло, раздвинул слишком сильно). Края налезали на шишковатые уши, и ему постоянно приходилось поднимать козырек, падавший на глаза.

- Это не шутовской колпак, - пожаловался он.

- Нет. В доме я тебе его найти не смогла, а магазин, где продаются шутовские колпаки, откроется только в девять утра.

- Может, доставка у них начинает работать раньше.

- У них нет такой службы доставки, как в пиццериях, - ответила Эрика, складывая отобранные Джоко книги в матерчатый пакет.

- Если говорить о шутовском колпаке, то пицца лучше этого. Давай закажем пиццу.

- Ты не думаешь, что пицца на твоей голове привлечет к нам ненужное внимание?

- Нет. И с обувью не сложилось, - даже вытащив шнурки, он не смог вставить широкие стопы в детские кроссовки. - Но босиком Джоко лучше. Он тверже стоит на ногах, а если ему захочется пососать пальцы, не придется разуваться.

Его пальцы на ногах, с тремя фалангами, длиной не уступали пальцам на руках. Эрика подумала, что он может вскарабкиваться на дерево, как обезьяна.

- На тебя не обратят внимание, если ты будешь оставаться в салоне, - сказала она. - И пригнешься. Не будешь смотреть в окно, если мимо проедет автомобиль. И не будешь никому махать рукой.

- Может Джоко показать им палец?

Она нахмурилась.

- Это же непристойный жест. Зачем?

- Всякое случается. Скажем, теплая ночь, большая луна, светят звезды, и тут внезапно женщина бьет тебя шваброй, а мужчина - пустым ведром, крича: "Что это здесь, что это здесь, что это здесь?!" Ты бежишь быстрее, чем бегут они, а потом тебе хочется прокричать им что-то умное, но ты не можешь придумать ничего умного, зато всегда есть палец. Может Джоко показать им знак "Все хорошо"?

- Я думаю, будет лучше, если ты станешь наслаждаться поездкой, не поднимая рук.

- Может Джоко показать им кулак, символизирующий лозунг "Власть - народу!"?

- Я не думала, что ты увлекаешься политикой, - матерчатый пакет распух от книг. - Пошли. Пора выбираться отсюда.

- Ох! Подожди. Джоко забыл. В его комнате.

- В твоей комнате нет ничего, что тебе нужно.

- Вернусь в полсекунды.

Он схватил шнурок от кроссовки и, зажав в зубах, закувыркался к двери из библиотеки.

Вернулся через несколько минут с мешком из наволочки, завязав горловину шнурком.

- Это что?

- Вещи.

- Какие вещи?

- Вещи Джоко.

- Хорошо. Хорошо. Пошли.

В гараже, у "Мерседеса GL500", Джоко спросил:

- Хочешь, чтобы я сел за руль?


* * *

Глава 57

Судя по степени возбуждения Новых людей и их разговорам между собой, Карсон решила, что большинство из тех, кто держал в руках факелы и масляные лампы, если не все, Эпсилоны, как Ганни Алекто, работающие на свалке.

Помимо Эрики Четвертой еще пятеро Новых людей, признанных мертвыми и доставленных в "Кроссвудс", но потом воскрешенных, были Альфами, четверо мужчин и одна женщина. Их всех уничтожил Виктор, по той или иной причине. Вот эта группа и называла себя Дампстерами.

Карсон и Майкл сильно удивились, когда выяснилось, что один из Дампстеров - Баки Гитро, окружной прокурор. Не тот клон, которого они убили в парке Одубон, и не исходный Баки, рожденный от отца и матери. Речь шла о первом клоне, которому предстояло заменить настоящего Баки. Но его самого заменил второй клон, потом убитый Карсон и Майклом, поскольку Виктор решил, что у первого недостаточно хорошая мимика, чтобы он смог сойти за окружного прокурора.

Судя по всему, все эти Альфы вернулись к жизни раньше, чем миссис Гелиос. Они нашли воду, чтобы умыться, и носили достаточно чистую, пусть и истрепанную одежду, вероятно, найденную тут же, на свалке.

Хотя Эрику Четвертую воскресили самой последней, именно ей поручили говорить не только от себя, но и за всех Альф, возможно, потому, что она была женой их мучителя и хорошо знала Виктора, его характер и темперамент. Лучше других могла указать на слабости, которые выводили на его уязвимые места.

Девкалион возвышался над Эрикой, когда она вводила Карсон и Майкла в курс дела, рабочие свалки приблизились к ним. От нее они не слышали ничего нового, но, будучи низшей кастой Новых людей, слушали как зачарованные. Жадно ловили каждое слово, их лица блестели в свете факелов и масляных ламп, они напоминали детей, собравшихся у костра, чтобы послушать захватывающую историю.

- Рабочие знали, что под мусорными полями происходит что-то странное, - говорила Эрика. - Они видели, как поднимается и опускается укатанная бульдозерами поверхность. Они слышали голоса, которые доносились снизу. Нынешней ночью они увидели это существо в первый раз и назвали его матерью всех-с-кем-пошло-не-так.

Эпсилоны зашептались, послышались приглушенные восклицания. На их лицах отражались эмоции, которые Новые люди никак не могли испытывать: счастье, благоговейный восторг, возможно, надежда.

- Это существо - результат неудачного эксперимента. Его доставили сюда, посчитав мертвым, но на самом деле оно умерло не полностью, - продолжала Эрика. - Удар молнии оживил его. Оно эволюционировало, превратившись в нечто удивительное, неописуемо красивое и посвятившее себя высокой цели. Иногда в Альфах, умерших даже по мнению Виктора, несколько дней после смерти сохранялась яркая искорка жизни. При должном подходе имелась возможность не дать ей потухнуть, наоборот, разжечь ее. И по мере того, как эта искорка разгоралась, жизненная сила растекалась по Альфе, возвращая его или ее в сознание и обеспечивая нормальное функционирование. Если Эпсилоны называют это существо матерью всех-с-кем-пошло-не-так, то мы зовем его Воскресителем, потому что оно само воскресло от удара молнии, а теперь воскрешает нас, делясь своей невероятно яркой жизненной силой.

Надвинувшиеся Эпсилоны с факелами и масляными лампами взяли Карсон в кольцо мерцающего оранжевого света, и на этом маленьком клочке свалки ночь обрела тот же цвет, что небо на заре, разрисованное солнечной кистью.

- Воскреситель не только восстанавливает тело, но излечивает разум, - объяснила Эрика Четвертая. - Из наших программ стирается все, что поощряет зависть, ненависть и злобу, уничтожаются все барьеры, воздвигнутые перед состраданием, любовью, надеждой. В эту ночь Воскреситель предстал перед рабочими свалки, и они получили от него весь спектр эмоций, ранее им недоступных.

У Карсон по спине пробежал холодок, когда она вспомнила слова Ганни Алекто: "Мать всех-с-кем-пошло-не-так заговорила у нас в головах".

Майкл разделил ее тревогу.

- Только не обижайтесь, но, каким бы прекрасным ни было это существо, я боюсь того, что может забраться мне в голову и изменить меня.

В мерцающем свете факелов татуировка на изуродованной половине лица Девкалиона, казалось, обрела собственную жизнь, ползая по когда-то раздробленным костям и жутким шрамам.

- Оно сейчас ждет в тоннеле. Я недавно спускался туда... и почувствовал присутствие существа, в котором нет и толики недобрых намерений. Оно спроектирует на вас некоторые мысли... но никогда не проникнет в ваш разум против вашей воли, - заверил он.

- Это всего лишь твое мнение, - резонно возразил Майкл.

- Два столетия я сталкивался с самыми разными формами человеческой злобы, - ответил Девкалион. - Меня самого собрали из частей тел преступников, мне дали мозг самого гнусного из убийц, поэтому у меня есть... нюх на присутствие зла. В этом Существе зла нет.

Карсон почувствовала, что слово "Существо" произнесено с большой буквы. Его уверенность как-то ободрила ее, пусть полностью тревога и не ушла. Она по-прежнему с опаской относилась к предложению Девкалиона спуститься в тоннель.

- Воскреситель поможет нам воздать Виктору по заслугам, - вновь заговорила Эрика. - Более того, я думаю, что без его помощи нам не удастся справиться с Гелиосом.

- Если он приедет сюда этой ночью или ранним утром, - поддержал Эрику Девкалион, - узнав о пожаре в "Руках милосердия", как мы того ожидаем, наш долг - воспользоваться этой возможностью.

Под отраженным светом факелов и масляных ламп в его глазах, как иногда случалось, запульсировал другой свет, отголосок молнии, оживившей его. И Карсон задалась вопросом, не слышит ли он разваливающий небо раскат грома, не вспоминает ли ужас первых минут своей новой жизни.

- Я уверен, что нам надо спешить, - продолжил Девкалион. - Вы должны встретиться с Воскресителем, чтобы мы успели подготовиться и уже поджидали Виктора, когда он прибудет на ферму.

Карсон посмотрела за Майкла, и он озвучил мнение их обоих:

- Тогда... пошли в большую дыру, это безумная ночь, потрясающая ночь, и я с нетерпением жду, что еще она преподнесет нам.


* * *

Глава 58

Мрачные мысли отвлекали Виктора от дороги, и пустынное шоссе, уходящее в не менее пустынную темноту, не улучшало настроения.

Прежде, когда обстоятельства навязывали ему перемену места жительства (из Германии - в Аргентину, в прежний Союз, Китай или куда-то еще), он страшно злился на своих союзников, которые подвели его, и на природу (за то, что она ревностно хранила секреты молекулярной биологии и оказывала яростное сопротивление острому клинку, каким он представлял себе свой уникальный разум), но никогда не терял надежды.

Короткий проект на Кубе, такой многообещающий, рухнул из-за какого-то глупого крестьянина, взбесившегося кота, коварной лестницы, мокрого кусочка мыла, непонятно зачем оставленного на одной из ступенек. Однако он и Фидель расстались друзьями, и Виктор перебрался в другую страну, уверенный в конечном триумфе.

Оснащенный по последнему слову техники научно-исследовательский комплекс в Северной Корее, щедро финансируемый консорциумом прогрессивных государств, должен был стать тем самым местом, где ему удался бы окончательный прорыв. Он получил в свое распоряжение практически неограниченный фонд человеческих частей и органов: многие политические заключенные предпочитали, чтобы их разрезали живыми, лишь бы не есть эту тюремную пищу. Но кто мог предвидеть, что диктатор - самодовольный петух с личным гаремом - застрелит собственного быстро растущего клона, которого Виктор создал по его требованию, когда вышеуказанный клон проникся страстью к своему оригиналу и принялся целовать его в губы? Виктору удалось покинуть страну, не расставшись с яйцами, только потому, что их общий с диктатором друг, всемирно известный киноактер, сумел кое-как помирить их. Однако он стойко выдержал и этот удар, не сомневаясь в конечном успехе, не ведая, что такое депрессия.

Полное уничтожение "Рук милосердия" подействовало на него сильнее, чем прежние неудачи, отчасти и потому, что теперь он подошел к триумфу гораздо ближе. Полный контроль над плотью находился буквально на расстоянии вытянутой руки.

По правде говоря, и пожар, и связанные с ним потери, не сильно поколебали его уверенность в себе. Личность поджигателя - вот что испортило ему настроение.

Возвращение его первого создания, грубого и неуклюжего монстра, которому следовало за эти два столетия навсегда вмерзнуть в арктический лед, еще более невозможное, чем "голубой" клон, - вот что подкосило Виктора.

Он заметил, что скорость "Мерседеса" упала до двадцати миль в час. Такое уже случалось дважды. Всякий раз он придавливал педаль газа, скорость движения увеличивалась, но мысли отвлекали от дороги, и нога отпускала педаль.

Девкалион. Какое претенциозное имя.

Девкалион на кухне Патрика Дюшена, отворачивающийся от Виктора и... исчезающий. Трюк, безусловно. Но какой трюк!

Девкалион, проникший в "Руки милосердия", не подняв тревоги.

Всего лишь за несколько дней Харкер родил какое-то чудовище, Уильям отгрыз пальцы, Кристина решила, что она - кто-то еще, с Уэрнером произошла глобальная трансформация на клеточном уровне, после чего трансформированный Уэрнер, похоже, сожрал всех сотрудников "Рук милосердия", Хамелеон вырвался из ледяной тюрьмы, Эрика Четвертая вроде бы воскресла из мертвых, эти два детектива каким-то образом ускользнули от Бенни и Синди Лавуэллов, первоклассных киллеров... Список невероятных инцидентов продолжался и продолжался.

Что-то все это означало.

Слишком многое одновременно пошло не так.

Причина, конечно, откроется. Возможно, заговор. Чьи-то интриги.

Иногда Виктор думал о том, что у него, вероятно, есть какая-то склонность к паранойе, но в данном случае он точно знал, что его подозрения небезосновательны.

На этот раз неудача отличалась от тех, что случались ранее. На этот раз на грань катастрофы его привел не кусок мыла, оставленный на ступеньке, и не клон с нестандартной ориентацией. Эта "симфония" требовала целого оркестра врагов и решительно настроенного дирижера.

На этот раз ему, возможно, предстояло готовиться к самому худшему.

Скорость "Мерседеса" упала еще заметнее.

Впереди, справа, горели фонари площадки отдыха. Он съехал с шоссе, остановил автомобиль, передвинул ручку переключения скоростей на "парковку".

Прежде чем мчаться сломя голову на ферму резервуаров сотворения, следовало обдумать недавние события. И Виктор предчувствовал, что ему предстоит принять самое важное решение в своей жизни.

Он уже уехал от дождя, но пока смотрел на конусы света, вырывающиеся из фар, дождь догнал его вместе со стонущим ветром.

Хотя способность Виктора к концентрации считалась легендарной среди тех, кому довелось с ним работать, сейчас его постоянно отвлекало неприятное, противоречащее логике ощущение, будто он в кабине не один. Но, естественно, он был один, не только в кабине, но и во всем мире, одинок до такой степени, что не следовало и думать об этом, учитывая, что и так тошно.


* * *

Глава 59

Следуя за Дампстерами и рабочими свалки к большой дыре в западном котловане, Карсон подумала, что от процессии очень уж отдает Средневековьем. Огромные просторы свалки лежали под черным пологом ночи, словно от эры электричества цивилизацию отделяли еще несколько столетий. Свет факелов и масляных ламп создавал атмосферу религиозного паломничества, которая усиливалась внезапным благоговейным молчанием: с приближением ко входу в подземный храм Воскресителя все разговоры смолкли...

Вооруженная двумя пистолетами и "Городским снайпером", Карсон чувствовала себя беззащитной перед лицом неведомого.

Они вошли в тоннель диаметром примерно в восемь футов, под углом спускающийся в глубины свалки, который, похоже, открыло Существо, мать всех-с-кем-пошло-не-так, когда решило показаться тем, кто здесь работает.

Прежде чем они вошли в тоннель, Карсон спросила Ника Фригга, какова толщина утрамбованного бульдозерами мусора. И удивилась, узнав, что стоят они почти на десяти этажах мусора. Учитывая размеры территории, занимаемой свалкой, получалось, что Воскреситель прорыл многие мили коридоров, и сейчас Фригг подтвердил это предположение, сказав, что они одолели лишь малую часть подземных ходов.

Утрамбованный мусор, образующий стены тоннеля, был покрыт слоем прозрачного вещества, достаточно прочного, чтобы не допустить обрушение. Сполохи света метались по блестящей поверхности.

Карсон догадалась, что Воскреситель сам выделял этот клей, то есть получалось, что по природе он, хотя бы частично, насекомое. И, откровенно говоря, не могла представить себе, что строитель этих тоннелей - то самое сострадательное необыкновенное существо, в котором злость отсутствовала напрочь.

Когда они вошли в тоннель, Карсон предполагала, что вонь усилится и воздух от нее загустеет. Но блестящий клей, похоже, не пропускал метан, от которого они могли задохнуться, а снаружи поддувал ветерок, так что с дыханием проблем не возникало, более того, создавалось ощущение, что вони поубавилось.

Посмотрев на Ника Собачий Нос, Карсон увидела, что ноздри его раздувались, пребывая в постоянном движении, и он улыбался от удовольствия. Просто наслаждался запахами, которые долетали до его ноздрей. Точно так же, как и Герцог Орлеанский.

Отшагав футов сто от входа в тоннель, они спустились в глубины свалки футов на десять. Тоннель резко повернул налево и расширился до просторной галереи, которая уходила вниз под большим углом.

В этой галерее их и ждал Воскреситель. Поначалу свет факелов чуть вырывал его из темноты, далекого и загадочного.

Ширина галереи позволила процессии рассыпаться и видеть друг друга. Карсон посмотрела направо, налево и убедилась, что на всех, кроме нее и Майкла, близость Существа производит самое положительное впечатление. В Новых людях чувствовалась умиротворенность, они улыбались, глаза сверкали.

Они приближались к Существу, тень отступала, отгоняемая факелами и масляными лампами, да и само Существо, похоже, окутывал золотистый свет.

Карсон тоже почувствовала, как поднимается у нее настроение, как рассеиваются дурные предчувствия. Она на все сто процентов знала, что здесь они в полной безопасности, что Воскреситель - существо мирное и с ними заодно.

Она понимала, что Существо излучает успокаивающие волны. Оно никогда не позволило бы себе вторгнуться в ее мозг, но телепатически общалось с ней, как могло бы общаться при помощи слов.

Без слов и без образов (ибо ни один не возник у нее в голове) Воскреситель тем не менее объяснил ей, как войти на ферму, как нейтрализовать работающих там Новых людей, как схватить Виктора, чтобы наконец-то разрушить его королевство безумия и ужаса.

И пока Воскреситель ей все это объяснял, Карсон медленно начала осознавать, что не может описать нечто, находящееся перед ней. Вроде ее органы чувств говорили о том, что Воскреситель - существо неземной красоты, сравнимой, если не превосходящей красоту ангелов, красота эта и скромна, и величественна, не просто завораживает, но и вдохновляет. То была красота и тела, и души, души с чистейшими намерениями и несгибаемой уверенностью в себе, поощряющая Карсон, тоже храбрую, тоже решительную, тоже никогда не теряющую надежды стремиться к новым высотам. Обо всем этом говорили ее органы чувств, но если бы Карсон попросили описать Существо, вызывающее у нее такие эмоции, она бы не могла сказать, сколько у него ног, две или десять, одна голова, сто или ни одной.

Она сощурилась, пытаясь разглядеть хотя бы общие контуры, базовую биологическую структуру, но Воскресителя окутывало сияние, пробиться сквозь которое ее органам чувств не удавалось. А свет факелов, который теперь падал на Существо, придавал ему большую загадочность, чем тени, в которых оно пряталось, пока они к нему не приблизились.

Дурное предчувствие, которое поначалу испытывала Карсон, вернулось и начало нарастать. Сердце ускорило бег, дыхание то и дело перехватывало. А затем на мгновение, только на мгновение, она увидела Воскресителя таким, каким он был на самом деле, - жутким страшилищем, чудовищем, образ которого разум отшвыривал от себя, чтобы не обезуметь.

Один миг парализующей правды, а потом вновь сияние, совершенство красоты, полностью осознать которую разуму просто не под силу, удивительная форма, безо всякой конкретики, добродетель и праведность плоти, ее доброта, материализовавшаяся любовь... Страх унесло этой волной благожелательности. Сердце Карсон теперь билось легко и свободно, ушли проблемы с дыханием, кровь не холодела, волосы на затылке не вставали дыбом, и она знала, что каким бы ни был на самом деле Воскреситель, рядом с ним все в безопасности, в безопасности, и он с ними заодно.


* * *

Глава 60

Джоко в большом автомобиле. Не за рулем. Этот день еще придет. Все, что ему нужно, так это ключи. И подушка под зад. И ходули, чтобы нажимать на педали в полу. И надежная карта. И место, куда поехать.

А пока ехать пассажиром очень неплохо. Это приятно, когда тебя везут.

- Первая автомобильная поездка Джоко, - сообщил он Эрике.

- И как тебе?

- Мягко. Комфортабельно. Не то что пробираться в ночи, боясь швабр и ведер.

Дождь барабанил по крыше. Дворники сметали воду с лобового стекла.

Джоко сидел сухим. Мчался сквозь дождь, но оставался сухим.

В ночи ветер тряс деревья. Тряс сильно. Почти так же сильно, как безумный пьяница тряс Джоко, крича: "Убирайся из моего сна, уродище, убирайся из моего сна!"

Ветер бился о борт автомобиля. Шипел и что-то бурчал в окно.

Джоко улыбнулся ветру.

Улыбка доставляла ему приятные ощущения. Выглядела, правда, не очень. Однажды он улыбнулся зеркалу, поэтому знал, как выглядит его улыбка. Но ощущения она вызывала приятные.

- Знаешь, что? - спросил он.

- Что?

- Знаешь, как долго Джоко не кувыркался, не прыгал, не делал ничего такого?

- С того момента, как сел сюда.

- И как давно?

- Больше получаса.

- Удивительно.

- Это твой рекорд?

- Должно быть. Прошлый равнялся двадцати семи минутам.

Может, расслабиться помогла Джоко одежда. Ему нравились штаны. Они закрывали тощий зад и колени, над которыми смеялись люди.

Перестав трясти Джоко, безумный пьяница закричал: "Что это за колени? От таких коленей меня тошнит! Никогда не видел коленей, от которых меня тошнило бы. Ты - уродище с вывороченными коленями!"

Потом пьяницу вырвало. В доказательство того, что колени Джоко вызвали у него тошноту.

Эрика была дисциплинированным водителем. Вела машину, целиком сосредоточившись на дороге. Смотрела прямо перед собой.

Она думала о дороге. Но и о чем-то еще. Джоко мог это сказать. Он уже умел немного читать ее сердце.

В свою первую ночь он нашел несколько глянцевых журналов. В урне. Прочитал их в проулке. Под фонарным столбом, который вонял кошачьей мочой.

Одна статья называлась "Ты можешь научиться читать ее сердце".

И для этого не требовалось вскрывать ей грудь и вырезать сердце. Что радовало. Джоко не любил крови.

Ему нравилось сердце внутри, где оно требовалось организму. Не снаружи, где он мог его видеть.

В любом случае, журнал рассказал Джоко, как читать ее сердце. Поэтому теперь он знал - что-то тревожит Эрику.

Тайком наблюдал за ней. Исподтишка бросал на нее короткие взгляды.

Эти тонкие ноздри... Джоко хотелось бы иметь такие ноздри. Не эти конкретно. Он не хотел забирать ее ноздри. Джоко просто хотел ноздри такие же, как у нее.

- Тебе грустно? - спросил Джоко.

В удивлении она посмотрела на него. Потом взгляд Эрики вернулся к дороге.

- Мир такой красивый.

- Да. Опасный, но красивый.

- Как бы мне хотелось принадлежать к нему.

- Так мы здесь.

- Быть в нем и принадлежать - не одно и то же.

- Как быть живым и жить, - кивнул Джоко.

Она вновь глянула на него, но промолчала. Смотрела на дорогу, дождь, движущиеся дворники.

Джоко надеялся, что не сморозил какую-то глупость. Но он был Джоко. Джоко и глупость шагали рука об руку, как Джоко и... уродство.

- Есть штаны, которые делают тебя умнее?

- Как штаны могут сделать кого-то умнее?

- В этих я красивее.

- Я рада, что они тебе нравятся.

Эрика убрала ногу с педали газа. Надавила на педаль тормоза. Они остановились.

- Джоко, посмотри.

Он приподнялся. Вытянул шею.

Олени неторопливо пересекали шоссе. Олень, две самки, олененок.

Ветер тряс деревья, шуршала высокая трава.

На длинных и тонких ногах олени вышагивали, как танцоры, точно выверив каждый шаг. Вот она - врожденная грациозность.

Золотисто-коричневая шерсть самок. Коричневая - оленя. Олененок цветом не отличался от самок, но добавлялись белые пятна. Хвосты, черные сверху, белые снизу.

Узкие благородные морды. Глаза, обеспечивающие чуть ли не круговой обзор.

С высоко поднятыми головами они посмотрели на "Мерседес", все только по разу. Они не боялись.

Олененок держался рядом с одной из самок. Уйдя с дороги, более не освещенный прямыми лучами фар, в сумраке, он принялся прыгать в мокрой траве.

Джоко наблюдал, как олененок прыгает в мокрой траве.

Еще один олень и самка. Дождевая вода блестела на рогах оленя.

Джоко и Эрика наблюдали в молчании. Да и что они могли сказать?

Черное небо, льющийся дождь, темный лес по обе стороны дороги, трава, много оленей.

Что они могли сказать?

Когда олени ушли, Эрика вновь поехала на север.

- Быть и принадлежать, - прошептала она какое-то время спустя.

- Может, достаточно быть, - предположил Джоко. - Все тут такое красивое.

Хотя она повернулась к нему, он на нее не посмотрел. Не хотел видеть ее грустной.

- В любом случае, - добавил он, - если кто-то не принадлежит к этому миру, нет двери, через которую его могут отсюда выбросить. Никто не может забрать у него этот мир и отправить его куда-то еще. Самое худшее, что могут с ним сделать, - убить. Вот и все.

Эрика какое-то время молчала.

- Маленький друг, ты не перестаешь удивлять меня.

Джоко пожал плечами.

- Я как-то прочитал несколько журналов.


* * *

Глава 61

На душе у Виктора скребли кошки, но при этом он сидел в "Мерседесе S600", лучшем автомобиле мира. Его костюм стоил больше шести тысяч долларов, часы - больше ста тысяч. Он прожил 240 лет, большую их часть - в роскоши, никто в истории человечества не мог похвастать таким количеством достижений, побед, триумфов. Хватало в его жизни и приключений, и волнительных событий. Познал он и сладость власти. Оценивая сложившуюся ситуацию и отдавая себе отчет в том, что вскоре может умереть, Виктор обнаружил, что судьбоносное решение, которое ему предстояло принять, дается ему гораздо легче, чем он ожидал. Ему не оставалось ничего другого, как пойти на крайние меры, потому что если бы он умер, мир понес бы невосполнимую утрату.

Он был слишком умен, чтобы умереть.

Без него будущее человечества выглядело бы слишком уж тусклым. Шанс установить порядок в бессмысленной Вселенной умер бы вместе с ним, и хаос мог править и править, до скончания веков.

Виктор воспользовался установленным в салоне телефоном, который активировался голосом. Позвонил в общежитие обслуги своего особняка в Садовом районе.

Трубку взяла Бета по имени Этель, и Виктор велел ей немедленно позвать к телефону Джеймса. Джеймс занимал третью ступеньку в иерархии персонала особняка, после Уильяма и Кристины, которые уже умерли. Ему предстояло занять место дворецкого. Если бы не навалившиеся события последних двадцати четырех часов, Виктор еще вчера объявил бы Джеймсу о его новом назначении.

Когда Джеймс взял трубку, Виктор сразу же сообщил ему о повышении и затем дал первое поручение новоиспеченному дворецкому.

- И запомни, Джеймс. Все инструкции, только что полученные от меня, необходимо выполнить в точности. От дворецкого я жду совершенства во всем, что он делает, а тут - в особенности.

* * *

Оставив зонтик на террасе и тщательно вытерев обувь тряпкой, которую он для этого и принес, Джеймс вошел в дом через дверь черного хода в конце северного коридора.

С собой он нес таинственный предмет, от которого не мог оторваться два последних часа, - хрустальный шар.

Пройдя в библиотеку, как и велел мистер Гелиос, он осторожно опустил шар на сиденье кресла.

- Ты здесь счастлив? - спросил он.

Шар не ответил.

Нахмурившись, Джеймс перенес его в другое кресло.

- Лучше, - сообщил ему шар.

Когда хрустальный шар впервые заговорил с ним, двумя часами ранее, Джеймс занимался своими делами, сидел у кухонного стола на кухне, втыкал в руку вилку и наблюдал, как ранки заживают. Тот факт, что заживали ранки быстро, не оставляя шрамов, давал ему основание верить, что все у него будет хорошо, хотя большую часть дня он чувствовал себя скверно.

- Я знаю путь к счастью, - вот что прежде всего сообщил ему хрустальный шар.

Конечно же, Джеймс тут же выразил желание узнать этот путь.

С того момента хрустальный шар поведал Джеймсу много всякого и разного, по большей части непонятного.

Вот и сейчас он изрек: "Посоленный или нет, нарезанный ломтиками или кубиками, выбор за тобой".

- Можем мы вернуться к счастью? - спросил Джеймс.

- Воспользуйся ножом и...

- И чем? - спросил Джеймс.

- И вилкой.

- Что мне делать с ножом и вилкой?

- Если чистить.

- Ты несешь чушь, - в голосе Джеймса слышались обвиняющие нотки.

- Ложкой.

- Что ложкой?

- Если резать пополам и не чистить.

- А где путь к счастью? - взмолился Джеймс, потому что он боялся требовать ответа, чтобы не оскорбить хрустальный шар.

- Длинный, узкий, извилистый, темный, - сообщил шар. - Путь к счастью чертовски сложен.

- Но я могу ступить на него, так? Даже такой, как я?

- Ты действительно хочешь счастья? - спросил шар.

- Не то слово. Пусть не навсегда. Пусть на какое-то время.

- Другой твой выбор - безумие.

- Счастье. Я выбираю счастье.

- Йогурт подойдет. Мороженое тоже.

- Для чего?

Шар не ответил.

- Мне очень плохо, - молил Джеймс.

Молчание.

- Подожди здесь, - раздраженно бросил Джеймс. - Сейчас вернусь. Должен кое-что сделать для мистера Гелиоса.

Он нашел спрятанный переключатель, секция книжных полок повернулась, открыв секретный коридор.

Джеймс взглянул на шар, который лежал на сиденье кресла. Иногда он не выглядел как хрустальный шар. Иногда он выглядел, как желтая круглая дыня. Например, сейчас.

Шар становился хрустальным, когда обретал магическую силу. Джеймс боялся, что магия может уйти из него и больше никогда не вернуться.

По секретному коридору Джеймс подошел к первой стальной двери, вытащил все пять засовов, как его и проинструктировали.

Когда открыл дверь, увидел еще один коридор, каким его описал мистер Гелиос: медные штыри слева, стальные - справа. Низкое, зловещее гудение.

Вместо того чтобы идти дальше, Джеймс побежал назад, нажал кнопку, поворачивающую секцию книжных полок, поспешил к шару.

- Это путь к счастью? - спросил он.

- Некоторые люди добавляют немного лимона, - ответил хрустальный шар.

- Добавляют немного лимона куда?

- Ты знаешь, в чем твоя проблема?

- В чем моя проблема?

- Ты ненавидишь себя.

На это Джеймс ответить ничего не мог.

Вернулся в коридор за потайной дверью, но на этот раз взял с собой хрустальный шар.

* * *

Виктор попросил Джеймса позвонить, как только тот завершит порученное ему дело. Попеременно глядя то на дорогие наручные часы, то на часы приборного щитка своего великолепного седана, он думал о том, что его новый дворецкий мог бы все сделать и побыстрее. Несомненно, потрясенный повышением и осознавая, что теперь он будет чаще общаться со своим создателем, Джеймс, конечно же, старается все сделать в лучшем виде, осторожничает, на что уходит время.

Ожидая звонка дворецкого, Виктор вновь почувствовал, что в "Мерседесе" он не один. На этот раз он даже посмотрел на заднее сиденье, заранее зная, что увидит его пустым.

Он знал, почему нервничает. Пока Джеймс не справится с поручением, Виктор оставался смертным, и мир, в случае его смерти, лишался славного будущего, которое мог сотворить только он. После доклада дворецкого о выполнении порученного дела Виктор мог спокойно ехать на ферму, встретиться лицом к лицу с любой угрозой, поджидающей его там, в полной уверенности, что будущее все равно будет принадлежать ему.


* * *

Глава 62

Хамелеон подозревает обман.

Вновь ЗАГАДКА пахнет, как МИШЕНЬ и как ИСКЛЮЧЕНИЕ одновременно. Запах ИСКЛЮЧНИЯ гораздо сильнее, чем запах МИШЕНИ, но второй запах определенно присутствует.

Автомобиль какое-то время стоит на месте. Однако ЗАГАДКА не выходит из него. Молча сидит за рулем.

Наконец ЗАГАДКА кому-то звонит. Хамелеон слушает, не слышит ничего изобличающего.

Но ЗАГАДКА говорит о потайных дверях и коридорах, о секретной комнате. Все это предполагает, но не доказывает ничего плохого.

Хамелеон исходит из того, что ИСКЛЮЧЕНИЯ на что-то плохое не способны. Но его программа на сей счет прописана недостаточно четко.

Ему разрешено действовать на основе допущений, но это должны быть первоклассные допущения, логически безупречные, подтвержденные четырьмя или пятью вескими доводами. Это допущение на первоклассное не тянет.

Хамелеону ведомо нетерпение. Между убийствами прошло слишком много времени.

Он хорошо помнит три убийства. Все случились на этапе тестирования.

И какое острое он испытывал наслаждение! Хамелеон знает слово, которым обозначается наслаждение, доставляемое убийством: оргазм.

Все его тело содрогается. При оргазме Хамелеон как никогда ощущает все свое тело, и при этом, что странно, как бы выходит из тела на минуту или две, не чувствует тела - только наслаждение.

После телефонного звонка ЗАГАДКА вновь сидит молча.

Хамелеон долгое время провел в холоде. Долгое время находился в полимерном мешке.

Теперь ему тепло.

Под приятным запахом разъяряющий запах.

Хамелеон жаждет оргазма. Хамелеон жаждет оргазма. Хамелеон жаждет оргазма.


* * *

Глава 63

В глубинах свалки Карсон, Майкл и Девкалион следовали по тоннелю за рабочими и воскрешенными Альфами. Путь их лежал к ферме резервуаров сотворения. Впереди стены тоннеля отражали свет факелов и масляных ламп. Позади, поскольку они замыкали процессию, их подпирала чернильная тьма.

Воскреситель далеко их обогнал. Возможно, уже находился в главном корпусе фермы.

Карсон темнота за спиной не тревожила. Она знала, что во владениях нового, такого странного союзника все они в полной безопасности.

- Телепатически Воскреситель транслирует свою внутреннюю природу, с тем чтобы закрыть от нас истинную внешность, поскольку большинство людей, увидев его, никогда не поверят, что это мирное существо.

Как и Карсон, Майкл и Девкалион с подозрением отнеслись к телепатически транслируемому образу и тоже увидели, каков Воскреситель на самом деле. Девкалион - дважды, один раз сияние меркло секунд на тридцать.

Майкл, как и Карсон, лицезрел Воскресителя лишь мгновение. Но, несмотря на склонность к цинизму, не сомневался, что Существу можно полностью доверять, и оно - их верный союзник. "Иначе оно могло убить нас всех, такое оно огромное и сильное".

- Никто из рабочих свалки не может заглянуть за этот маскировочный экран или даже заподозрить его существование, - продолжил Девкалион. - Я сомневаюсь, что и у Альф, Эрики Четвертой и остальных, есть такие подозрения. Они и Воскреситель - одной плоти, разработанной Виктором для Новых людей. Возможно, по этой причине они более восприимчивы к телепатическим сигналам Воскресителя.

- Я тоже восприимчив, - откликнулся Майкл. - У меня такое ощущение, что я в приемной Рая дружески беседую с архангелом, ожидая вынесения решения.

- Почему это существо... так выглядит? - спросила Карсон.

- Едва ли Виктор хотел, чтобы оно так выглядело. Физиологически - это результат неудачного эксперимента. Но с разумом, с намерениями у него все в порядке.

Тоннель вышел за пределы свалки. Утрамбованный мусор резко сменился землей. Но блестящий материал, формирующий периметр тоннеля, остался.

Воскреситель удивлял своим трудолюбием.

- Он действительно приедет? - спросила Карсон.

- Обязательно, - заверил ее Девкалион.

- Но Эрика Четвертая говорит, что звонила ему дважды. Он знает, что она где-то здесь, ожившая. Он знает, что происходит что-то беспрецедентное.

Когда Девкалион посмотрел на Карсон, в его глазах пульсировали отголоски древней грозы.

- Он все равно приедет. Он слишком много вложил в новую ферму, она должна дать первый урожай менее чем через двадцать четыре часа. "Рук милосердия" больше нет, поэтому новую лабораторию ему проще всего создавать здесь. Он высокомерен и до безумия уверен в себе. Не забывай о гордости, которая движет им. Возможно, во всей земной истории есть лишь один пример гордыни большей, чем у Виктора.

Может, так подействовал избыток кофеина, может, недостаток сна в сочетании с таблетками "Ноу-Доз" составили гремучую смесь, стимулирующую мозг. Какой бы ни была причина, но в Карсон начала нарастать новая тревога. Она не считала себя ни ясновидящей, ни цыганкой, способной одним глазком заглянуть в будущее, но интуиция вдруг предупредила: даже если Виктор умрет в ближайшие несколько часов, мир, который он хотел создать, ничем не отличался бы от мира, о котором мечтали многие, мира, где ставился крест на исключительности индивидуума, где массы являли собой отряды автоматов, служащих неприкасаемой элите, где плоть стоила дешево. И даже если бы Виктор получил по заслугам и обрел вечный покой на свалке, им, Карсон и Майклу, предстояло жить в мире, еще более враждебном к свободе, человеческому достоинству, любви.

Когда они добрались до дыры, пробитой в бетонной стене, и вошли в подвал главного корпуса фермы, Девкалион повернулся к ним.

- Когда я первый раз увидел Воскресителя, до вашего прихода, он сказал мне... точнее, дал мне понять свойственным ему методом общения без слов... что этой ночью его ждет смерть, здесь или на свалке.

Майкл покачал головой.

- Видимо, нашей стороне сегодня не победить.

- Или это Существо знает, что ради победы необходима жертва, - привел свою версию Девкалион.


* * *

Глава 64

Синий сканирующий луч прошелся по Джеймсу, дал добро и отключил подачу электричества на торчащие из стен штыри, которые могли бы изжарить незваного гостя.

С хрустальным шаром в руке Джеймс подошел ко второй стальной двери. Положил шар на пол, вытащил пять засовов из гнезд в дверной раме.

- Попробуй ветчину, - предложил хрустальный шар.

- Ветчину?

- Она сочетается.

- С чем?

- Я знаю путь к счастью, - ответил хрустальный шар.

- Тогда скажи мне, - раздраженно бросил Джеймс.

- Толщиной с папиросную бумагу.

- Это ты про что?

- Подается ломтиками толщиной с папиросную бумагу.

Стальная дверь открылась. Входить в викторианскую, без окон, гостиную Джеймсу запретили. Уходя, велели оставить стальные двери открытыми.

Он выполнил все в точности, хотя в голове у него царил сумбур.

В любом случае, комната эта совершенно его не интересовала. Кому нужна какая-то комната, если до счастья рукой подать.

Хрустальный шар молчал, пока они возвращались в библиотеку.

Джеймс подошел к письменному столу, снял трубку со стоящего на нем телефонного аппарата и позвонил мистеру Гелиосу, чтобы доложить, что поручение выполнено в полном соответствии с полученными инструкциями.

Как только Джеймс положил трубку, хрустальный шар подал голос:

- Ты не создан для счастья.

- Но если ты знаешь путь...

- Я знаю путь к счастью.

- Тогда почему не скажешь мне?

- Также сочетается с сыром, - ответил хрустальный шар.

- Значит, я недостоин счастья. Так?

- Ты - всего лишь мясная машина.

- Я - человек, - возразил Джеймс.

- Мясная машина. Мясная машина.

В ярости Джеймс швырнул хрустальный шар на пол, где он разлетелся, расплескав склизкие желтые семечки и обнажив оранжевую мякоть.

Какое-то время Джеймс, ничего не понимая, смотрел на разбитую дыню.

Когда поднял голову, увидел книгу, забытую кем-то на письменном столе. "Тролли в литературе". Взял ее с намерением поставить на место.

- Я знаю путь к счастью, - сообщила ему книга.

- Пожалуйста, скажи мне, - голос Джеймса переполняла возродившаяся надежда.

- Ты заслуживаешь счастья?

- Я уверен, что заслуживаю. Почему я не должен его заслуживать?

- На то могут быть причины.

- Все заслуживают счастья.

- Не все, - возразила книга, - но давай поговорим об этом.


* * *

Глава 65

"GL550" мчался на север, а Джоко надеялся на новую встречу с оленями. И пока надеялся, думал о разном.

Иногда Джоко думал о чем-то важном. Обычно с двухминутными интервалами. Между какими-то действиями.

К примеру, думал, почему что-то уродливое, а что-то - нет. Может, если бы все было прекрасным, то и мир бы переменился.

Люди вот смотрят на одно, восторгаются этим. Потом видят другое и избивают палками.

А может, в жизни необходимо разнообразие. Если всем восторгаться, станет скучно. И бить все палкой - тоже скучно.

Лично Джоко полагал, что он бы не заскучал, если бы ему пришлось всем восторгаться.

Иногда Джоко думал о том, почему у него нет половых органов. Все, что было у Джоко, так это забавная штучка, чтобы писать. Не половые органы. Штучку эту он называл пипкой. К счастью, она утягивалась внутрь, когда не использовалась.

Если бы оставалась на виду, безумного пьяницу вырвало бы, когда он бы ее увидел.

Об одном Джоко старался не думать. О том, почему он такой один. Единственный. От таких мыслей становилось очень уж грустно.

Но Джоко все равно об этом думал. Не мог избавиться от этих мыслей. Они вращались и вертели сальто, как Джоко.

Может, поэтому у него и не было половых органов. Они же ни к чему, если таких, как ты, больше нет.

Со всеми этими мыслями Джоко исподтишка поглядывал на Эрику.

- Ты думаешь о чем-то важном?

- Например?

- Например... о том, чего у тебя нет.

Эрика долго молчала. Джоко уже решил, что опять ляпнул что-то глупое.

- Иногда я думаю, каково это - быть матерью, - наконец ответила она.

Джоко сжался в комок.

- Джоко сожалеет. Сожалеет, что спросил. Это так больно. Не думай об этом.

- И каково это - быть матерью? Я никогда не узнаю.

- Почему никогда?

- Потому что такой я сделана. Чтобы меня использовали. Не для того, чтобы любили.

- Ты была бы прекрасной матерью, - заверил ее Джоко.

Она промолчала. Смотрела на дорогу. Дождь на дороге, дождь в глазах.

- Была бы, - настаивал он. - Ты так хорошо заботишься о Джоко.

Она вроде бы засмеялась. А может, смех этот больше напоминал рыдание.

Так уж сложилось. Джоко говорит. Люди плачут.

- Ты очень милый, - сказала она.

И Джоко подумал: а может, не все так плохо, как кажется.

Эрика Пятая сбросила скорость.

- Вроде бы машина Виктора.

Или все гораздо хуже, чем кажется.

Он приподнялся на сиденье.

- Где?

- На площадке отдыха справа. Точно, его машина.

- Проезжай мимо.

- Я не хочу, чтобы он ехал следом. Мы должны прибыть на место после него, иначе я не смогу незаметно протащить тебя.

Эрика свернула на площадку отдыха. Остановилась позади седана Виктора.

- Оставайся здесь. И не высовывайся.

- Ты выходишь? Но там дождь.

- Мы же не хотим, чтобы он подошел к нам, правда? - и она открыла дверцу.

* * *

Получив информацию, что Джеймс с поручением справился, Виктор посидел еще несколько минут, думая о том, как ему попасть на ферму.

У некоторых из Новых людей, там работающих, могло в той или иной степени наблюдаться нарушение функционирования. Ему следовало соблюдать осторожность, но пугаться их он отказывался. Все они были его созданиями, продуктом его гения и могли напугать его не больше, чем произведения Моцарта могли ужаснуть композитора или картины Рембрандта - художника. Либо они подчинялись ему, либо он произносил фразу смерти.

Он не сомневался, что еще один трансформированный Уэрнер на ферме его не встретит. Уэрнер - случай уникальный. И где он теперь? Превратился в пар вместе со всем остальным в "Руках милосердия".

Ни одно восстание против Виктора не могло увенчаться успехом, и не только потому, что могуществом он не уступал мифическим богам. Просто даже самый умный Альфа был идиотом в сравнении со своим создателем, на котором не отражались прожитые столетия.

Эрика Четвертая, Альфа, не могла с ним тягаться. Он убил ее с помощью обычного шелкового галстука, силой одних лишь рук, и мог убить снова, если эта сука действительно ожила. Альфа, женщина, жена... она ему в подметки не годится. И он с радостью воспользуется возможностью наказать ее за эти два возмутительных телефонных звонка. Если она думала, что в ее первой жизни с нею жестоко обращались, во второй ей предстояло узнать, что такое настоящая жестокость.

Поездка на ферму не вызывала у него страха. Ему не терпелось попасть туда и править новым королевством железной рукой, не допуская повторения безобразий, случившихся в "Руках милосердия".

Виктор уже протянул руку, чтобы снять седан с тормоза, когда на шоссе появился автомобиль, направляющийся на север. Вместо того чтобы проехать мимо, он свернул на площадку отдыха и припарковался позади, залив салон "Мерседеса" светом фар.

Зеркала мало что показывали, поэтому Виктор обернулся. Эрика Пятая сидела за рулем "GL550", на котором он велел ей приехать на ферму.

Глядя на нее, злясь, потому что она даже в мельчайших подробностях не отличалась от наглой Эрики Четвертой, Виктор ничего не разглядел на заднем сиденье, но услышал какое-то движение. И тут же понял, откуда взялось ощущение, что он не один: Хамелеон.

Феромоны Новых людей, которые он вылил на себя, обеспечивали многие часы защиты. Да только... при тяжелой работе мог выступить пот, ярость и страх приводили к тому, что естественный запах усиливался, и Хамелеон мог его уловить.

Виктор распахнул водительскую дверцу автомобиля и выскочил из салона. В ночь, в дождь. Вода могла заглушить запах его собственных феромонов, но еще с большим эффектом могла смыть феромоны Новых людей, жидкость с которыми он вылил на костюм.

Ему бы сразу захлопнуть дверцу, запереть ее, не возвращаясь к седану, нажатием кнопки на брелке, бросить автомобиль, уехать на ферму с Эрикой. Но теперь он не решался подходить к распахнутой водительской дверце, потому что Хамелеон мог уже перебраться на переднее сиденье.

Хуже того, мог выбраться из седана, на асфальт площадки отдыха. А беспрерывный танец дождя надежно скрывал рябь, выдающую передвижение Хамелеона по твердой поверхности.

И Эрика, само собой, уже успела выйти из внедорожника, возможно, за несколько мгновений до того, как он покинул "S600". Подойдя к нему, почувствовав его напряженность, спросила:

- Виктор? Что случилось?

* * *

Эрика велела Джоко: "Не высовывайся".

Велела, как строгая мать. Эрика стала бы хорошей матерью. Но матерью Джоко она не была. Никто не был.

Джоко поднял голову. Увидел, что Эрика и Виктор стоят под дождем. Оба уже вымокли.

Но еще больше его заинтересовал жук. Самый большой жук, которого только видел Джоко. Размером в половину Джоко.

Этот жук вкусным не выглядел. Наоборот, издалека в нем чувствовалась горечь.

В ливневой канаве жуки подползали к Джоко. Поймать их труда не составляло. Жуки не знали, что его большие желтые глаза видят в темноте.

И что-то с этим жуком было не так. Помимо размера.

Внезапно Джоко понял. По манере жука передвигаться. По манере подкрадываться. Это жук-убийца.

Наволочка. На полу. Перед его сиденьем. Развязать шнурок. Внутри - мыло, мыло, мыло. Нож.

Быстро, быстро, быстро, Джоко уже под дождем. Прыгает к Эрике и Виктору. Без пируэтов.


* * *

Глава 66

Жук не хотел умирать.

Не хотел и Джоко. Все шло так хорошо. Мыло. Первая поездка в автомобиле. Собеседница. Первые штаны. Никто давно уже его не бил. Скоро он мог получить шутовской колпак. И на тебе, появляется гигантский жук-убийца. Ну почему Джоко всегда так не везет?

Две режущие лапы. Одна рвущая. Шесть клещей. Пила вместо языка. Зубы. Несколько рядов зубов. Все, кроме дыры, плюющейся огнем. Или была и она? Жук, рожденный убивать.

Джоко прыгнул на него обеими коленями. Резал, рубил, пронзал ножом. Поднял над собой, швырнул на асфальт. Вновь поднял и швырнул. Опять. Продолжил резать, рубить, пронзать. Яростно. Безжалостно. Джоко сам себя испугал.

Жук вырывался. Пытался убежать. Но не сопротивлялся и умер.

Удивленный пацифизмом жука, Джоко поднялся. Может, от вида Джоко жука парализовал ужас? Джоко стоял под проливным дождем, жадно хватая ртом воздух. Перед глазами все плыло.

Дождь барабанил по его лысой голове.

Он потерял бейсболку. Ага, вот она, под ногами.

Эрика и Виктор, похоже, лишились дара речи.

- Жук, - выдохнул Джоко.

- Я его не видела, - вырвалось у Эрики. - Пока он не умер.

Джоко - триумфатор. Герой. Его время пришло. Наконец-то его время. Слава.

Виктор пронзил Джоко взглядом.

- Ты его видел?

Регулировочный ремешок бейсболки зацепился за пальцы на ноге Джоко.

- Он собирался... - Джоко чихнул, глядя на Эрику, - ...тебя убить.

Виктор не согласился.

- Согласно его программе, он не убивал тех, от кого пахло плотью Новых людей. Из нас троих он мог убить только меня.

Джоко спас Виктора от неминуемой смерти.

- Ты - из моих людей, но я тебя не знаю.

Глупо, глупо, глупо. Джоко хотел лечь перед одной из машин, чтобы его переехали сначала передним, а потом и задним колесами.

- Ты кто? - спросил Виктор.

Джоко хотел побить себя ведром.

- Ты кто? - повторил вопрос Виктор.

Стараясь стряхнуть бейсболку с ноги, все еще тяжело дыша, Джоко ответил без должного вызова:

- Я... дитя... Джонатана Харкера, - он поднял нож. Лезвие сломалось об жука. - Он умер... чтобы родить меня.

- Ты - паразит, спонтанно развившийся в теле Харкера.

- Я... жонглер.

- Жонглер?

- Не важно, - Джоко разжал пальцы, сжимавшие рукоятку ножа. Яростно дернул ногой. Регулировочный ремешок соскочил с пальцев.

- Мне нужно изучить твои глаза.

- Конечно. Почему нет?

Джоко отвернулся. Кувырок, кувырок, кувырок вперед, один назад. Кувырок, кувырок, кувырок вперед. Один назад. Пируэт.

* * *

Наблюдавшей, как тролль кувыркается и делает пируэты на мокром асфальте, Эрике хотелось подбежать к нему, остановить, обнять, сказать, что он настоящий храбрец.

- Откуда он взялся? - спросил Виктор.

- Недавно появился в доме. Я знала, что ты захочешь изучить его.

- Что он делает?

- Он любит кувыркаться.

- Я найду в нем ответы на многие вопросы. Почему они меняют форму? Что происходит с плотью? Он мне очень поможет.

- Я привезу его на ферму, - пообещала Эрика.

- А еще глаза. Если он будет в сознании, когда я стану вскрывать его глаза, у меня появится отличный шанс понять, что и как они видят.

Она наблюдала, как Виктор идет к открытой водительской дверце "Мерседеса S600".

Прежде чем сесть за руль, он еще раз взглянул на кувыркающегося, вертящего пируэты тролля, потом на Эрику.

- Только не дай ему скрыться в ночи.

- Не дам. Я привезу его на ферму.

Когда Виктор сел в седан и уехал с площадки отдыха, Эрика вышла на середину шоссе.

Ветер терзал ночь, срывал дождь с черного неба, тряс деревья, словно хотел вытрясти из них жизнь. Ее окружал дикий, неистовый, странный мир.

Тролль шел на руках по разделительной линии.

Когда шум двигателя растворился в реве ветра, Эрика смотрела вслед "S600", пока задние фонари не исчезли в ночи.

Ветер танцевал с ночью, помазывая землю дождем, заставляя деревья аплодировать. Ее окружал свободный, жизнерадостный, удивительный мир.

Эрика поднялась на мыски, широко раскинула руки, набрала полную грудь ветра и замерла перед тем, как сделать первый пируэт.


* * *

Глава 67

Ферму окружал точно такой же забор, что и свалку. Только вместо сосен вокруг нее росли дубы с замшелыми стволами.

Щит у ворот указывал, что за забором расположена корпорация "Gegenangriff", что на немецком означало "Контратака". Шутку эту мог оценить только сам Виктор, посвятивший свою жизнь борьбе против окружающего его мира.

Главный корпус фермы занимал два акра, двухэтажное кирпичное здание. Поскольку в о?круге, на территории которого располагалась ферма, всех полицейских, политиков и чиновников заменили дубли, у Виктора не возникало проблем с самим строительством, техническими инспекциями, необходимыми согласованиями.

Ворота он открыл пультом дистанционного управления, припарковался в подземном гараже. Случившееся на площадке отдыха развеяло последние сомнения в необходимости поездки на ферму. Его спас от неминуемой смерти мутант, эволюционировавший из Джонатана Харкера, представителя Новой расы. Спас, убив другое создание Виктора, Хамелеона. В результате Виктор окончательно убедился, что гениальная идея проекта "Новые Люди" и его блестящая реализация привели к возникновению системы синхронности, которая сама исправляла допущенные ошибки, корректировала себя во имя достижения максимального эффекта.

Карл Юнг, великий швейцарский психолог и психотерапевт, выдвинул гипотезу, что синхронность (слово, которое он предложил для, казалось бы, невероятных совпадений, приводящих к существенным последствиям18) - беспричинный связующий принцип, который может странными способами упорядочивать нашу жизнь. Виктор наслаждался произведениями Юнга, однако хотел бы переписать многие его эссе и книги, потому что идеям великого швейцарца недоставало глубины понимания. Синхронность не являлась составной частью Вселенной, как верил Юнг, но возникала только в определенные периоды и в определенных обществах, когда люди максимально стремились к рациональности. Чем более рациональным становилось общество, тем заметнее возрастала вероятность возникновения синхронности как средства исправления тех редких ошибок, которые это общество допускало.

Создание Виктором Новой расы и его видение объединенного мира характеризовались такой рациональностью и тщательностью проработки малейших деталей, что система синхронности просто не могла не возникнуть даже без его участия, сама по себе. Что-то произошло с резервуарами сотворения в "Руках милосердия", незамеченное им, Виктором, и, прежде чем началось массовое появление дефектных Новых людей, внезапно, два столетия спустя после их последней встречи, появляется Девкалион, чтобы сжечь лабораторный корпус... действительно невероятное совпадение! Девкалион полагал, что уничтожает Виктора, а вместо этого остановил производство дефектной продукции, заставил Виктора использовать только новейшие, усовершенствованные резервуары сотворения, установленные на ферме. Синхронность исправила ошибку. И, несомненно, синхронность разберется с Девкалионом и расчистит дорогу от мелких препятствий, вроде детективов О'Коннор или Мэддисона, чтобы обеспечить Виктору быстрое продвижение к вершине власти.

С неуемным стремлением к могуществу, гениальностью, холодным материализмом и безжалостной практичностью, а теперь еще и со вставшей на его сторону синхронностью, Виктор стал неприкасаемым, бессмертным.

Достиг бессмертия!

На лифте он поднялся на первый этаж, где находились залы с резервуарами сотворения. Двери кабины открылись, Виктор вышел и обнаружил, что все сотрудники фермы, шестьдесят два Новых человека, ждут его, как во все века люди собирались на улицах, чтобы искупаться в лучах славы знаменитости или поприветствовать великих политических вождей, мужество и преданность делу которых служили примером и путеводной звездой пролетариату.

Из-за того, что Виктору пришлось стоять под дождем, пока рожденный Харкером мутант убивал Хамелеона, выглядел он не очень. В любой другой день злился бы из-за того, что ему пришлось появиться на публике в мокром и мятом костюме, с растрепанными волосами. Но в этот великий для него час состояние одежды и волос не имело ровно никакого значения: стоящие перед ним понимали, что он стал бессмертным, и видели только сияние, которое окружало его.

И как же они таращились на него, потрясенные его мудростью, униженные своей ничтожностью, сокрушенные его божественной силой.

Виктор поднял руки, широко их развел.

- Я понимаю благоговейный трепет, который вы испытываете, глядя на вашего создателя, но всегда помните: лучший способ почтить его - еще более усердно выполнять порученную вам работу, отдавать себя полностью, всеми фибрами тела, реализации его видения мира.

И когда они надвинулись, Виктор понял, что они хотят поднять его на руки и отнести в кабинет, как на протяжении всей истории человечества восторженные толпы проносили героев по улицам и усаживали на трон. Ранее он отругал бы их за то, что они тратят попусту как свое, так и его время. Но, возможно, в этот день, учитывая знаменательность происшедших событий и его присоединение к бессмертным, их следовало простить, потому что, позволив им воздать положенные ему почести, он, конечно, вдохновлял их на новые подвиги, совершаемые ради него.


* * *

Глава 68

Джоко в отчаянии. Промокший под дождем. На пассажирском сиденье, с подтянутыми к груди коленями, и руками, обхватившими ноги. Козырек бейсболки повернут назад.

Эрика за рулем. Не ведет машину. Смотрит в ночь.

Виктор не мертв. Должен быть, но не мертв.

Джоко не мертв. Должен быть, но не мертв. Полный облом.

Она просто смотрела в ночь. Ничего не говорила.

Джоко хотелось, чтобы она хоть что-то сказала.

Может, она все сделает правильно. Забьет Джоко до смерти. Он этого заслужил. Но нет. Слишком она хорошая. Джоко, как всегда, не везет.

Что-то он может сделать сам. Опустить стекло. Высунуть голову из окна. Поднять стекло. Отрезать себе голову.

- Я запрограммирована на повиновение, - наконец заговорила Эрика. - Я делала что-то такое, чего он не одобрил бы... но никогда не пыталась активно не повиноваться ему.

Джоко мог бы снять футболку. Разорвать на полоски. Засунуть полоски в нос. Скрутить бейсболку. Заткнуть себе горло. Задохнуться.

- Что-то случилось со мной этой ночью, - продолжила она. - Я не знаю. Может, я могу проехать мимо фермы, может, просто буду ехать, ехать и ехать.

Джоко может уйти в чащу. Наколоть большой палец. Подождать, пока дикие свиньи учуют кровь, придут и съедят его.

- Но я боюсь снять внедорожник с тормоза и тронуться с места. Что, если я не смогу проехать мимо фермы? Что, если даже не смогу отпустить тебя на все четыре стороны?

Джоко поднял руку.

- Можно сказать?

- Что?

- Джоко интересно, есть ли у тебя пешня для колки льда?

- Зачем тебе пешня для колки льда?

- У тебя она есть?

- Нет.

- Тогда не важно.

Она наклонилась вперед. Легла лбом на руль. Закрыла глаза, тяжело вздохнула.

Можно ли покончить с собой с помощью монтировки? Думай об этом. Думай. Думай.

- Можно сказать?

- Сказать что?

- Видишь ухо Джоко?

- Да.

- Ушной проход достаточно большой, чтобы он воткнул в него узкий конец твоей монтировки?

- Да что ты такое говоришь?

- Не важно.

Решившись, она отпустила ручник. Перевела ручку коробки передач в положение "Драйв", выехала с площадки отдыха.

- Куда мы едем? - спросил Джоко.

- Куда-нибудь.

- Мы будем проезжать высокий обрыв?

- Нет. По этой дороге - нет.

- Мы будем пересекать железнодорожные рельсы?

- Не знаю. А что?

- Не важно.


* * *

Глава 69

Как только Виктор счел возможным пойти навстречу желаниям обожающей его толпы, он вдруг осознал, что помимо работников фермы в ней почему-то оказался и Девкалион, и детективы О'Коннор и Мэддисон.

Как же он умен, если предвидел, что очень скоро синхронность восстановит равновесие в этом мире, скорректирует все ошибки механизмом удивительных совпадений. Само присутствие его первенца и детективов подтверждало достижение им статуса бессмертного, и теперь ему не терпелось увидеть, благодаря какому совпадению они будут убиты.

Пистолет оставался при нем, в наплечной кобуре под пиджаком, но стрелять в эту троицу самолично Виктор полагал ниже своего достоинства, особенно теперь, когда из гения-уникума, каким он был всегда, превратился в идеал здравомыслия и логики, благодаря чему на него работали самые мощные силы природы. Самозащита - необходимость для толпы, к которой он никогда не принадлежал, а теперь еще больше отдалился от нее. Синхронность и, несомненно, другие скрытые механизмы придут к нему на помощь самым удивительным и неожиданным способом.

Многочисленные руки оторвали его от пола, и он подумал, что Новые люди понесут его на плечах, как в древние времена носили китайского императора, сидящего на троне. Они принесут его в кабинет, чтобы он мог продолжить свою работу, добиться еще больших успехов, чем уже достигнутые. Но в их рвении, в их желании почтить своего создателя, они понесли его в лежачем положении, две шеренги носильщиков уложили Виктора на свои плечи, и он видел только потолок, если не поворачивал голову направо или налево. Их руки крепко держали его лодыжки, колени, запястья и предплечья. Силы без труда хватало, чтобы нести его, потому что он создал их сильными и выносливыми, с запасом прочности хорошей машины.

Внезапно носильщики тронулись с места, а остальные сбились вокруг них в тесную толпу, возможно, надеясь прикоснуться к нему или попасться на глаза, когда он повернет голову, чтобы потом долгие годы рассказывать, что находились здесь в этот исторический день, а он посмотрел на них, узнал и улыбнулся. Атмосфера стояла праздничная, все радовались и веселились, что давалось Новым людям очень нелегко, учитывая заложенные в них программы. Потом Виктор сообразил, что они сориентированы на будущие победы, которые одержит их хозяин в этой новой лаборатории, ждут дня... теперь значительно более близкого... когда начнется безжалостное убийство ненавистных Старых людей. Этому, вероятнее всего, они и радовались: перспективе геноцида, освобождения мира от всех, до самого последнего, кто когда-либо говорил о Боге.

Вероятно, они задумали нечто большее, чем просто отнести его в кабинет. Тот располагался на втором этаже, тогда как его носильщики спустились вниз на два лестничных пролета, легко и непринужденно, словно шли по ровной поверхности. Наверняка они придумали в его честь какой-то ритуал. И хотя Виктор не нуждался в их похвале, вообще не нуждался ни в чьей похвале, ему предстояло принять участие в связанной с этим церемонии.

Потом что-то случилось, отчего Виктору вновь стало интересно. Атмосфера праздника ушла, в толпе воцарилась тишина. Виктор решил, что все затихли в благоговении, и, разумеется, этого следовало ожидать. Как иначе они могли почтить новый статус Виктора? Вполне естественно, что благоговение охватило их, потому-то они и зажгли факелы, вероятно, смоченные благовонным маслом, такой приятный шел от них аромат. Привыкая к роли объекта поклонения, Виктор поворачивал голову то направо, то налево, дозволяя им видеть все лицо, не только профиль, и в какой-то момент заметил в толпе Эрику, улыбающуюся, и он тоже ей улыбнулся, потому что она привезла на ферму существо, родившееся из Харкера, которое спасло его от Хамелеона, хотя карлика-мутанта разглядеть он не сумел.

Теперь они вошли в тоннель с земляными стенами, блестевшими, будто лакированные, и напомнившими ему стены вырытых в земле могил на тюремном кладбище, которые он видел так давно, стоя на их краю и болтая о пустяках с палачом. Они напомнили ему о сырой земле массовых захоронений, с ними он сталкивался в самых разных местах по всему миру, когда палачи разрешали ему отбирать из обреченной толпы тех, кого он мог использовать в своих экспериментах. И, как всегда, благодарили его спасенные, до того момента в лаборатории, когда понимали, почему их спасли. Потом начинали его бранить, неспособные оценить происходящее. Не понимали своими куриными мозгами, что он дал им возможность творить историю. Он использовал их на полную катушку, они или выполняли тяжелую физическую работу, или становились объектами экспериментов. Ни один ученый не получал от своих подопытных такой отдачи. А потому их лепта в прогресс человечества значительно превышала ту, которую они могли внести бы сами...

Из тоннеля в земле они проследовали в другой, совершенно необычный коридор. Над головой, в каком-то футе от своего лица, Виктор видел плотно спрессованные друг с другом коробки из-под крекеров, коробки из-под овсянки, сплющенные банки из-под супов, упаковки, в которых ранее лежали антигистаминные препараты, свечи, слабительные средства, мотки веревки, изношенный шлепанец, красно-бело-синие политические плакаты, провозглашающие право, обязанность и долг идти на выборы, грязный парик, смятую рождественскую гирлянду из красных бумажных цветов, куклу с разбитым лицом, одним открытым глазом и одной пустой глазницей.

После лица куклы он более не видел лакированного мусора, мимо которого его проносили, потому что мусор заслонили тысячи лиц, поднявшихся из глубин памяти: перекошенных, удивленных, окровавленных, с наполовину снятой кожей, лиц мужчин, женщин и детей, которых он использовал, и использовал хорошо, не одна тысяча, но две, множество. Эти лица не пугали его, а наполняли презрением, ибо он презирал слабаков, которые позволяли ему их использовать. Глядя на них, он испытывал восторг, потому что всегда восторгался свой властью над людьми, возможностью показать им, что они всего лишь никому не нужное мясо, а их упование на справедливость - детская иллюзия, полнейшее заблуждение, такое же, как их идиотские вера, надежда и любовь. И, в конце концов, они уже не хотели быть ничем, кроме как мясом, ни о чем не думающим мясом, уставшим от жизни.

Когда же лица из прошлого перестали проноситься перед мысленным взором Виктора, он увидел, что из коридора его вынесли в галерею с закругленным полом. Сюда, похоже, они и шли, потому что процессия остановилась. Его сняли с плеч, поставили на ноги, и его охватило недоумение, потому что все лица в толпе стали чужими.

- Так много лиц пронеслось в моей памяти, как сорванные листья... Теперь я не могу вспомнить хоть одно из них и кто они. Или... кто вы? - в глазах Виктора застыло смятение. - Или мое лицо? Как я выгляжу? Кто я... под каким именем сейчас живу?

Вот тут из толпы выступил гигант с изуродованной правой половиной лица. Сложная татуировка лишь частично скрывала швы и раздробленные кости. Посмотрев на другую, уцелевшую половину, Виктор понял, что где-то уже видел это лицо, потом услышал собственный голос: "Ага... ты один из моих детей... наконец-то вернулся домой".

- В любой момент своей дьявольской работы ты был в здравом уме, - ответил ему татуированный гигант. - В основе твоих намерений с самого начала лежало зло, тебя распирала гордыня, каждое твое желание сочилось ядом, все твои действия несли погибель, твоя самоуверенность не знала предела, твоя жестокость не останавливалась ни перед чем. Ты продал душу дьяволу ради власти над другими, твое сердце лишено даже намека на чувства. Ты был злым, но не безумным, ты процветал на зле, жил злом. И теперь я не позволю, чтобы ты отгородился безумием, избежал осознания, что тебе воздается по заслугам. Я не позволю тебе уйти в безумие, потому что мне хватит сил удержать тебя в той реальности, где всю свою жизнь ты творил зло.

Гигант возложил руку на голову своего создателя, и от его прикосновения безумие ушло, и теперь Виктор знал, кто он, где и почему его привели сюда. Он потянулся под пиджак за пистолетом, но гигант перехватил руку и сломал его пальцы в своих.


* * *

Глава 70

Эрика Пятая свернула к обочине и остановила внедорожник в нескольких ярдах от въезда на ферму резервуаров сотворения "Gegenangriff, Inc.".

Контуры главного корпуса едва просматривались в темноте и дожде.

- Какое неприметное место, - Эрика покачала головой. - Здесь может быть все, что угодно, или ничего.

Тролль сидел, выпрямившись на сиденье. Обычно его руки пребывали в непрерывном движении, то ли он что-то ловил и подкидывал, то ли отбивал какой-то ритм, а тут застыли, сложенные на груди.

- Джоко понимает.

- Что ты понимаешь, Джоко?

- Если ты должна отвести его туда, Джоко понимает.

- Ты же не хочешь идти туда.

- Все нормально. Куда угодно. Джоко не хочет доставлять тебе хлопот.

- Разве ты у меня в долгу? - спросила Эрика.

- Ты была добра к Джоко.

- Мы знаем друг друга только одну ночь.

- Ты вложила много доброты в одну ночь.

- Не так чтобы много.

- Другой доброты Джоко никогда не знал.

Возникшую паузу нарушила Эрика:

- Ты убежал. Я тебя догнать не смогла. Потеряла из виду.

- Он не поверит.

- Уходи. Просто уходи, Джоко. Я не могу взять тебя с собой.

- И куда Джоко пойдет?

- Перед тобой огромный, прекрасный мир.

- И никто в нем не хочет Джоко.

- Не иди на ферму, не дай себя разрезать. Ты - больше чем мясо.

- Как и ты. Ты гораздо больше, чем мясо.

Она не могла заставить себя посмотреть на него. И причина была не в уродстве. Его ранимость разбивала оба ее сердца, и его человечность, его маленькая, храбрая душа.

- Программа очень сильна. Этот приказ повиноваться. Тянет, как приливная волна.

- Если ты пойдешь, Джоко тоже пойдет.

- Нет.

Джоко пожал плечами.

- Ты не можешь выбирать за Джоко.

- Пожалуйста, Джоко. Не взваливай на меня такую ношу.

- Можно я скажу? - когда она кивнула, Джоко продолжил: - Джоко может узнать, каково это - иметь мать. И ты можешь узнать, каково это - быть матерью. Это будет маленькая семья, но все равно семья.


* * *

Глава 71

В подземной галерее Виктор стоял в окружении толпы, дав себе слово, что это невежественное отребье не дождется от него мольбы о пощаде или признания их абсурдных обвинений.

Он видел, что здесь находятся все рабочие свалки. И несколько Альф, которые каким-то образом ожили после того, как он их ликвидировал.

Эрика Четвертая вышла из толпы, встала перед ним, встретилась взглядом и не испугалась. Подняла кулак, чтобы ударить его, но удержалась, не ударив.

- Я не опущусь до той низости, на которую способен ты, - и отвернулась.

Подошла Карсон О'Коннор. Мэддисон держался чуть сзади. Положил руку ей на плечо, немецкая овчарка села у ее ноги.

- Можешь мне не лгать. Я знаю, мой отец увидел что-то такое, что вывело его на тебя. И ты приказал своим зомби убить его и мою мать.

- Я сам убил их обоих, - ответил Виктор. - И он молил о пощаде, как маленький мальчик.

Карсон улыбнулась и покачала головой.

- Он молил оставить жизнь моей матери, в этом я уверена. Ради нее он бы унизился. Но за себя молить бы не стал. Гори в аду.

* * *

Книга мучила Джеймса, как раньше - хрустальный шар. С нарастающим раздражением он мерил шагами гостиную особняка Гелиоса.

- Я знаю путь к счастью, - услышал он от книги.

- Клянусь, скажешь это еще раз, я разорву тебя в клочья.

- Я могу указать тебе путь к счастью.

- Так укажи.

- Сначала тебе лучше выпить, - посоветовала книга.

Бар занимал угол библиотеки. Джеймс положил книгу на стойку, налил себе двойную порцию виски, выпил одним глотком, снова взял книгу.

- Может, тебе лучше вернуться в общежитие? - спросила книга, оказавшись в его руках.

- Укажи мне путь к счастью, - настаивал Джеймс.

- Вернись, сядь за кухонный стол, протыкай руку вилкой, наблюдай, как заживают ранки.

- Укажи мне путь к счастью.

- Тебе вроде бы нравилось протыкать руку вилкой.

Разговаривая с магической книгой после того, как он выпил виски, Джеймс смотрел в зеркало за стойкой бара, а не на книгу, которую держал в руках.

И по своему отражению понял, что оба голоса - его, а книга, как, вероятно, и хрустальный шар до нее, с ним не разговаривала.

- Укажи мне путь к счастью, - продолжал гнуть свое Джеймс.

И в зеркале увидел, как ответил себе:

- Для тебя единственный путь к счастью - смерть.

* * *

Спрессованный мусор лежал за стенами и под полом подземной галереи. Виктор подумал, что никогда раньше ему не доводилось бывать в столь таинственном месте.

В полу вырыли могилу: девять футов в длину, шесть - в ширину, двадцать - в глубину. Рядом с могилой высилась гора мусора, вонючая гора гнилья.

После того как ему сковали руки за спиной и повели к могиле, он произнес фразу смерти, но никто из них не упал замертво. Каким-то образом они освободились от программы.

Ник Фригг, начальник свалки, закрепил металлический ошейник на шее Виктора, и Виктор не взмолился о пощаде.

Какой-то Эпсилон подсоединил к ошейнику провод.

Виктор предположил, что провод уходит на поверхность, к источнику электроснабжения.

- Молить вас я не буду, - сказал он им. - Вы обязаны мне своим существованием. И когда я умру, то же самое случится со всеми, кого я сотворил.

Толпа молча взирала на него. Они не назвали его лжецом, не попросили объяснить.

- Я не блефую, - предупредил он их. - Все мое тело пронизано проводами, вам это известно. Я регулярно получаю электрическую энергию, запасаю ее в аккумуляторах, размещенных среди моих внутренних органов, преобразую в другую энергию, поддерживающую жизнь, когда возникает такая необходимость. Многие из вас знают, что это правда.

По их лицам он видел, что они знали.

- Когда я умру, эти аккумуляторы пошлют сигнал, который через спутник будет передан всем, сделанным из плоти Новой расы, каждой машине из мяса, которая шагает по этой земле. И вы все умрете.

Вроде бы он их убедил. Но никто не произнес ни слова.

Виктор улыбнулся, предчувствуя, что победа будет за ним, несмотря на их молчание.

- Вы думаете, что бог умрет в одиночестве?

- Только не такой жестокий бог, как ты, - ответил ему Девкалион.

Когда несколько голосов потребовали сбросить его в могилу, Виктор пообещал им новое начало, возмещение нанесенного вреда, свободу. Но они его не слушали, дураки, невежественные свиньи.

Внезапно из-за горы мусора, что высилась рядом с могилой, появилось существо, сияющее красотой. Грациозное, удивительное, загадочное, и Виктор видел, что все остальные тоже смотрят на существо с благоговейным восторгом.

Но когда он воззвал к существу, попросил убедить толпу проявить милосердие, существо изменилось. Теперь перед ним предстало чудовище, которого даже он, Виктор Франкенштейн, стремившийся добиться абсолютного контроля над человеческой биологией, не мог себе и представить. Чудовище такое жуткое, такое отвратительное, такое агрессивное, что Виктор не сумел подавить крик, который вырвался из его груди, и лишь добавлял крику громкости.

Чудовище надвинулось. Виктор, стоявший на краю могилы, отступил. И, только падая в зловонную глубину, понял, каким будет его последнее ложе.

А наверху отвратительный монстр принялся сваливать в могилу тот мусор, который ранее вырыли из нее. И вся эта грязь и гниль валилась на Виктора, заставляя опуститься на колени в еще более мерзкую грязь. Он стоял, все более сгибаясь под лавиной удушающих отбросов, когда в его голове заговорил голос. Послание состояло не из слов или образов, но Виктор и так понял, что ему хотели сказать: "Добро пожаловать в ад".

* * *

Эрика Четвертая наблюдала, как завораживающий взгляд, окутанный сиянием Воскреситель отходит от заваленной мусором могилы, как Девкалион поворачивает рубильник, посылая смертоносный разряд на дно могилы, где предстояло покоиться Виктору.

Она оглядела всех Новых людей.

- Наконец-то.

И они все повторили хором:

- Наконец-то.

А полминуты спустя Воскреситель и все в галерее лежали мертвыми, за исключением Девкалиона, Карсон и Майкла (и, разумеется, Герцога), в которых не было плоти Новой расы.

* * *

Сидя во внедорожнике у ворот фермы, Эрика Пятая внезапно ощутила предчувствие смерти и потянулась к Джоко.

По гримасе, перекосившей его и без того уродливое лицо, поняла, что то же предчувствие охватило и его, и он рванулся ей навстречу.

И как только их руки соединились, дождь, ранее обходившийся без пиротехники, взорвался громом и молниями. Эпицентр этого небесного взрыва, похоже, находился аккурат над "GL550". Сотни молний вонзились в асфальт вокруг внедорожника, отгородив его от ночи, земли, фермы резервуаров сотворения. Эрику и Джоко окружил экран такого яркого света, что они оба закрыли глаза и наклонили головы. И хотя никто из них не заговорил, оба услышали два слова, которые прозвучали у них в головах, и каждый знал, что другой тоже слышит эти слова: "Не бойся".

* * *

Девкалион повернулся к Карсон и Майклу.

- Вы дали слово сражаться на моей стороне, и вы сражались. Мир выгадал немного времени. Мы уничтожили этого человека... но его идеи с ним не умерли. Есть те, которые желают оставить свободу выбора только себе... и много других, стремящихся отнять свободу выбора у большинства.

- Убивать плохишей гораздо проще, чем бороться с плохими идеями, - кивнула Карсон. - Бороться с идеями... это работа на всю жизнь.

Девкалион кивнул.

- Так давайте жить долго.

Майкл изобразил приветствие из "Звездного пути".

- И процветать.

Гигант подхватил Герцога, будто комнатную собачку, уложил на правую руку, левой принялся почесывать ему живот.

- Я выйду с вами на поверхность, приведу Арни с Тибета, а потом мы попрощаемся. Мне нужно найти новое убежище, чтобы произнести слова благодарности, обдумать эти двести лет, понять, что они означали.

- И, возможно, мы еще раз увидим этот фокус с монетой, - вставил Майкл.

Девкалион какое-то время молча смотрел на них.

- Я могу показать вам, как это делается. Эти знания в ваших руках никому не причинят вреда.

Карсон понимала, что речь не только о фокусе с монеткой - обо всем, что он знал... и умел.

- Нет, друг мой, - она покачала головой. - Мы - обычные люди. Таким должна владеть только личность экстраординарная.

И они направились к поверхности, где дул ветер, а дождь омывал первый проблеск зари на восточном горизонте.

* * *

В викторианской, без единого окна, гостиной красновато-золотистая субстанция, то ли жидкость, то ли газ, ушла из стеклянного ящика, и бесформенная тень превратилась в мужчину.

Когда крышка открылась, как половинка ракушки, обнаженный мужчина сел, потом ступил на персидский ковер.

Сигнал, переданный через спутник, нес с собой смертный приговор всем машинам из мяса, созданным Виктором, а вот эту, как задумывалось, не убил, а освободил.

Он вышел через открытые стальные двери, которые удержали бы его в гостиной, если бы по ошибке его оживили раньше, чем требовалось.

В библиотеке лежал мертвый Джеймс.

Наверху, у двери в хозяйскую спальню, он нашел мертвую Кристину.

В пустынном доме царила тишина.

В ванной Виктора он принял душ.

В зеркальной нише, расположенной в углу огромной гардеробной Виктора, полюбовался красотой своего тела. Никаких проводов, никаких шрамов, поднакопившихся за два столетия. Он являл собой физическое совершенство.

Одевшись, с брифкейсом в руке вошел в сейф. Обнаружил, что некоторых ценностей нет на месте. Но в других ящиках хватало того, что ему требовалось.

Из особняка он решил уйти пешком. Опасался хоть как-то связать себя с Виктором Гелиосом, не хотел даже оставить один из его автомобилей в аэропорту.

Прежде чем уйти, включил дрезденские часы на тридцать минут. И особнякам, и общежитию предстояло вспыхнуть белым пламенем.

Сверху он надел черный плащ с капюшоном, и эта одежда очень напоминала нынешнее одеяние одного известного ему гиганта.

И хотя внешне он до мельчайших подробностей выглядел, как Виктор Франкенштейн, он был не этим человеком, а его клоном. Благодаря методу прямой информационной загрузки мозга его память в точности соответствовала памяти Виктора. Он помнил все свои 240 лет, за исключением событий последних восемнадцати часов, прошедших с того момента, как Виктор передал ему последнюю порцию информации. И видение мира у него было таким же, как раньше у Виктора.

Умерев, Виктор возродился вновь.

По большому счету, недавно ушедший Виктор и только что появившийся, конечно же, отличались. Этот Виктор был сильнее, быстрее, возможно, даже умнее исходного Виктора. Не возможно. Определенно умнее. Из особняка выходил новый и улучшенный Виктор Франкенштейн, в котором мир нуждался, как никогда раньше.


* * *

Глава 72

Этот мир - мир историй, загадочных и завораживающих. Куда ни посмотри, если смотреть внимательно, рассказывается удивительная история, ибо каждая жизнь - роман, все мы - персонажи той или иной драмы.

В Сан-Франциско "Детективное агентство О'Коннор-Мэддисон" недавно отпраздновало год работы. Успех сопутствовал им едва ли не со дня открытия. Рука, возложенная татуированным целителем на голову Арни, избавила мальчика от аутизма. Он работает в агентстве после школы, подбирает документы и учит жаргон крутых детективов. Через семь месяцев появление ребенка может осложнить работу агентства. Но не зря же придуманы переносные люльки. Вешаешь ребенка на грудь или закидываешь за спину, и нет причин воздерживаться от поисков истины, справедливости, плохишей и хорошей китайской еды.

В маленьком домике (зато участок большой) в сельской части Монтаны Эрика раскрыла у себя талант материнства, а в Джоко, вот уж повезло, получила вечного ребенка. Благодаря ценностям, которые она взяла из сейфа Виктора, они ни в чем не нуждаются. Не путешествуют, в город она ездит одна, потому что они не хотят иметь дело со всеми этими швабрами и ведрами. Местные птицы, однако, привыкли к Джоко, и он больше не чувствует себя заклеванным, ни в каком смысле. У него теперь целая коллекция шутовских колпаков, все с колокольчиками, а у Эрики такой заразительный смех. Они не знают, почему из всех, сделанных из плоти Новой расы, выжили только они, но полагают, что это как-то связано с молниями. Поэтому каждый вечер, укладывая Джоко спать, Эрика заставляет его прочитать молитву, и сама делает то же самое, перед тем как заснуть.

Девкалион живет как гость в аббатстве святого Варфоломея, расположенном в горах северной Калифорнии, но подумывает над тем, чтобы постричься в монахи. Он любит всех братьев, но особо сблизился с братом Костяшки. Он многое узнал от сестры Анжелы, которая ведает сиротским приютом, расположенным на одной территории с аббатством, и живущие там дети с ограниченными возможностями уверены, что он - лучший в мире Санта-Клаус. Девкалион не пытается представить свое будущее. Ждет, пока оно само найдет его.


К О Н Е Ц


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+