Логово

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Логово
(Hideaway)

Герде. Навеки.


О, что в себе ты, человек, таишь,
Хоть внешне ангелом глядишь!

Уильям Шекспир


Часть I
НА ВОЛОСКЕ ОТ НЕБЫТИЯ

Жизнь - дар, который надо возвратить,
Но с радостью владеть им должно,
Увы, путь жизни краток и необратим,
И хоть поверить в это невозможно,
Вечный мрак сей дар небес венчает,
Круг замыкается, торжественно-печальный,
Бой завершен, мелодия стихает.

Книга Печалей

ОДИН

1

За темной оградой гор шумел и суетился целый мир, но Линдзи Харрисон ночь казалась безлюдной, такой же нежилой, как опустевшие покои холодного мертвого сердца. Дрожа всем телом, она еще глубже вжалась в сиденье "хонды".

По обеим сторонам шоссе плотными рядами бежали вверх по склонам вечнозеленые растения, изредка расступаясь, чтобы освободить место торчавшим в разных местах кленам и березам с сорванными зимними ветрами листьями, протягивавшим к небу свои искореженные черные ветви. Но ни огромный лес, ни мощные скалы, за которые он цеплялся, ничуть не умаляли пустоты этой ужасной мартовской ночи. Когда "хонда" спускалась вниз по петлявшему асфальтовому шоссе, деревья и каменные выступы, проплывавшие мимо, казались бестелесными, словно сотканными из сновидений.

Гонимый свирепым ветром, вихрем вертелся в снопах света фар мелкий сухой снег. Но и буря не могла заполнить собой вселенской пустоты.

Пустота эта была, однако, в самой Линдзи, а не в мире. Ночь, как всегда, была до краев наполнена хаосом созидания. Пустой оставалась только ее душа.

Она взглянула на Хатча. Сгорбившись, он сидел за рулем, немного подавшись вперед, не отрывая глаз от дороги, и казалось, что его застывшее и непроницаемое лицо ничего не выражало. Но за двенадцать лет совместной жизни Линдзи знала, что это не так. Хатча, великолепно управлявшего машиной, не пугали трудности дороги. Его мысли, как и ее, были всецело заняты уик-эндом на Большом Медвежьем озере, с которого они возвращались.

В который уже раз пытались они воскресить ту непринужденность и ту легкость общения между собой, которые когда-то были столь естественными для них. И в который уже раз ничего у них не вышло.

Цепи прошлого все еще крепко держали их.

Смерть пятилетнего сына тяжелым грузом лежала на их плечах. Она душила всякое проявление жизнерадостности, отравляла смех, вселяла мрак в их души. Джимми уже не было с ними четыре с половиной года, почти столько же, сколько он прожил на свете, но его смерть и поныне висела над их головами и давила своей массой, словно огромная, низко плывущая в небе луна.

Прищурившись, глядя сквозь почти сплошь залепленное снегом лобовое стекло поверх обледенелых, судорожно дергающихся дворников, Хатч едва приметно вздохнул. Переведя взгляд на Линдзи, улыбнулся ей. Улыбка получилась бледная, не улыбка, а призрак улыбки, без тени оживления, усталая и грустная. Казалось, он хотел что-то сказать, затем передумал, и дорога снова приковала его внимание.

Три ряда шоссе - один правый, по которому они спускались, и два левых, бежавших навстречу, вверх, - были едва заметны под крутящейся снежной пеленой. Шоссе, сбегая к концу уклона, ненадолго распрямлялось, затем плавно переходило в широкий поворот с ограниченной видимостью. Прямой участок пути еще не означал, что Сан-Бернардинские горы остались позади. Шоссе еще раз должно было круто спуститься вниз.

Пока они проезжали поворот, пейзаж, окружавший их, несколько изменился: шоссе резко пошло вверх, и за перевалом открылось черное зияющее ущелье. От него шоссе отделяло лишь выкрашенное в белый цвет дорожное ограждение, едва различимое в сплошном снежном мареве.

Почти на выезде из поворота Линдзи вдруг охватило предчувствие надвигающейся беды.

- Хатч... - прошептала она.

Видимо, и Хатч почувствовал что-то неладное, так как не успела еще Линдзи открыть рот, как он мягко надавил на педаль тормоза и чуть сбавил скорость.

В конце поворота уже ясно просматривался прямой участок пути, а на нем, под углом, перегородив сразу два ряда шоссе на расстоянии примерно в пятьдесят или шестьдесят футов от них, застыл пивной грузовик-цистерна.

Линдзи хотела крикнуть "О боже!", но слова застряли у нее в горле.

Когда шофер доставлял свой груз в район высокогорных лыжных курортов, он, очевидно, был в пути захвачен снежным бураном, который начался недавно, но на полдня раньше, чем предсказывали синоптики. Колеса огромного грузовика беспомощно скользили на обледенелом асфальте, в то время как шофер безуспешно пытался выровнять машину и продолжить свой путь.

Выругавшись про себя, но внешне оставаясь совершенно спокойным, Хатч чуть сильнее нажал на педаль тормоза. Он не посмел резко вдавить ее в пол, опасаясь, что на скользкой дороге "хонду" может круто занести.

Когда свет приближающихся фар ударил по кабине, водитель грузовика глянул в их сторону через боковое стекло. В разделявшем их быстро сокращавшемся промежутке, наполненном ночью и снегом, Линдзи увидела только бледный овал и два обуглившихся отверстия, где должны были быть глаза, - лицо призрака, словно за рулем машины сидел злой дух. Или сама Смерть.

Хатч попытался вывернуть на крайний левый из двух бежавших в гору рядов шоссе, остававшийся свободным.

Линдзи боялась, что, невидимые из-за грузовика, навстречу им могли ехать другие машины. Даже на небольшой скорости, если они лоб в лоб врежутся в одну из них, им несдобровать.

Несмотря на все усилия Хатча, "хонда" потеряла управление. Заднюю часть машины занесло влево, и Линдзи увидела, что они проносятся мимо буксующего на месте грузовика. Плавное, скользящее, неконтролируемое движение было подобно цепочке призрачных видений в ночном кошмаре. Судорога свела ей живот, и, хотя ее удерживал ремень безопасности, она, приготовившись к худшему, инстинктивно прижала правую руку к двери, а левой уперлась в крышку бардачка.

- Держись! - крикнул Хатч, поворачивая руль в сторону заноса, все еще надеясь удержать машину под контролем.

Но скольжение перешло в головокружительное вращение, и "хонда", как карусель Каллиопы1, повернулась один раз вокруг своей оси... потом другой... пока снова в их поле зрения не попал грузовик. На какое-то мгновение, когда они, все еще вращаясь и скользя, неслись под гору, Линдзи показалось, что они не заденут его. Впереди них, за грузовиком, она не увидела встречных огней машин: шоссе было свободным.

И в этот момент передним бампером Хатч задел заднюю часть пивовоза. Ночь взорвалась скрежетом металла о металл.

От удара "хонда", словно отнесенная взрывной волной, багажником врезалась в дорожное ограждение. Зубы Линдзи с такой силой щелкнули друг о друга, что острая, как молния, боль пронзила всю нижнюю часть лица и резко отдалась в висках; одновременно дикая боль пронзила неестественно согнувшееся от неожиданного удара запястье руки, которой она упиралась в бардачок. Ремень безопасности наискось, от плеча к бедру, пересекавший ее тело, резко натянувшись, с силой сдавил ей грудную клетку, дыхание перехватило.

Машина, ударившись о дорожное ограждение, тотчас отскочила от него, но уже с меньшей скоростью, и потому не врезалась снова в пивовоз, а развернулась на триста шестьдесят градусов. В то время как они, не переставая медленно вращаться, скользнули мимо грузовика, Хатч попытался снова овладеть машиной, но, судорожно дергаясь то влево, то вправо, руль столь яростно этому воспротивился, что Хатч закричал от боли, когда тот буквально ожег ему ладони.

Пологий спуск неожиданно оказался почти отвесным и таким гладким, словно отполированный водой желоб, по которому на аттракционах скатываются вниз люди. Если бы могла, Линдзи бы несомненно закричала. И, хотя предохранительный ремень уже давил не так, как раньше, боль, диагональю пронизавшая грудь, не давала ей свободно дышать. В голове пронеслось видение: "хонда", плавно скользя вниз к следующему повороту, не удержавшись на шоссе, пробивает поручни и падает вниз, в пустоту - видение это было настолько реальным и ужасным, что она снова часто и быстро задышала.

На одном из полуоборотов "хонда", врезавшись в дорожное ограждение той стороной, где находилось сиденье водителя, и пробив его, по инерции пролетела еще футов тридцать-сорок, не упав, однако, вниз. Под аккомпанемент скрипа-грохота-скрежета-визга металла в воздух взметнулись мириады желтых искр и тотчас смешались с падающим снегом - словно рой летних жуков-светляков случайно принесся сюда, перепутав времена года.

Задрожав, машина перестала двигаться и накренилась чуть влево и вперед, зацепившись, очевидно, за какой-то столб. Наступившая тишина была настолько глубокой, что ошеломила Линдзи; она взорвала ее, шумно выдохнув воздух.

Никогда в жизни еще не испытывала она столь сильного и радостно наполнившего ее чувства облегчения.

И в этот момент машина вновь пришла в движение.

Ее стало сильно кренить влево. Насквозь проржавевший столб не смог, очевидно, выдержать тяжести машины, или осыпалась земля, в которую он был вкопан.

- Прыгай! - закричал Хатч, судорожно шаря руками подле замка своего ремня безопасности.

Но не успела Линдзи отстегнуть свой ремень и схватиться за ручку двери, как "хонда" скользнула в пропасть. Несмотря на реальность происходящего, Линдзи не желала этому верить. Мозг допускал возможность смерти, но сердце упорно противилось самой мысли о ней. В течение пяти лет она так и не примирилась со смертью Джимми и потому напрочь отметала возможность собственной близкой кончины.

В скрежете и грохоте ломающегося дорожного ограждения "хонда" боком скользнула по обледенелому склону и, когда насыпь стала круче, перевернулась. Задыхаясь, с сильно бьющимся сердцем, испытывая невыносимую боль от ремня, врезавшегося в тело всякий раз, как только машина переворачивалась с одного бока на другой, Линдзи молила Бога, чтобы на их пути встретилось хоть какое-нибудь деревце или скальный выступ - все, что угодно, любое препятствие, которое хоть на какое-то время сможет задержать их падение, но насыпь была зеркально гладкой. Она не знала, сколько раз перевернулась машина, - может быть, всего два раза - потому что понятия верха, низа, правой и левой сторон полностью перемешались и утратили свой первоначальный смысл. Она с такой силой ударилась головой о крышу, что чуть не потеряла сознание. И так до конца и не поняла, то ли ее саму подбросило вверх, то ли вдруг осела крыша, но на всякий случай, сжавшись в комок, пригнулась на сиденье, опасаясь, что в следующий раз крыша осядет еще глубже и раздавит ей голову. Свет фар кромсал ночную тьму, и в просветах, как из разорванных ран, били фонтаны снега. Затем вдребезги разлетелось лобовое стекло, осыпав ее с головы до ног мельчайшими осколками, и тотчас все погрузилось в непроглядную тьму. Видимо, погасли фары, и из темноты вдруг выплыло лоснящееся от пота лицо Хатча, освещенное снизу тусклым светом приборов. Машина вновь перевернулась на крышу и в этом положении понеслась в пропасть с грохотом скатывающихся по железному желобу сотен тона угля.

Со всех сторон обступившая их мгла была словно высечена из монолита, словно они с Хатчем находились не на открытом воздухе, а в полностью закрытом тоннеле увеселительного аттракциона неслись вниз на роликовых санях. Даже обычно отсвечивающий снег вдруг стал совершенно невидимым. Холодные снежинки, врывавшиеся в разбитое лобовое стекло, жалили лицо, но Линдзи не видела их, хотя они и налипали на ее ресницы. Безуспешно силясь унять подступавшую панику, она подумала, что осколки лопнувшего стекла засыпали ей глаза и она ослепла.

Ослепла!

Этого она боялась больше всего. Она же была художницей. Ее талант черпал вдохновение из того, что видели ее глаза, и под их бдительным надзором ее удивительно чуткие руки создавали произведения искусства. А что может рисовать слепой художник? Что она может создать, если вдруг лишится зрения, самого надежного из всех своих чувств?

В то мгновение, когда она полностью осознала эту новую беду и закричала от горя и ужаса, машина, вновь перевернувшись, встала на колеса, но удивительно мягко, без резкого толчка, словно опустилась на громадную подушку.

- Хатч! - хрипло позвала Линдзи.

Шум их падения в пропасть оглушил ее, и наступившая тишина показалась ей зловеще неестественной, и она не знала, то ли действительно оглохла, то ли это ей только показалось.

- Хатч!

Она взглянула влево, на то место, где он должен был находиться, но не увидела ни его, ни вообще чего-нибудь.

Она действительно ослепла.

- Нет, Господи, только не это! Пожалуйста, только не это!

Голова кружилась. Машина, словно воздушный змей, поворачиваясь, медленно парила в летнем небе, то плавно опускаясь, то вновь взмывая вверх.

- Хатч?

Молчание.

Головокружение становилось невыносимым. Машина раскачивалась все сильнее. Линдзи боялась потерять сознание. Ведь если Хатч ранен, он наверняка истечет кровью, и она никак не сможет ему помочь.

Она вытянула руку и дотронулась до его обмякшего на водительском сиденье тела. Голова его, склоненная на плечо, была повернута в ее сторону. Она провела рукой по его лицу. Он даже не пошевелился. Правая щека и висок были залиты чем-то теплым и липким. Кровь. Из раны на голове. Дрожащими пальцами она дотронулась до его губ и, когда почувствовала его теплое дыхание, зарыдала от облегчения.

Он был без сознания, но жив.

Тщетно шаря вокруг себя руками, пытаясь найти замок, чтобы отстегнуть ремень безопасности, Линдзи вдруг услышала звуки, которые поначалу не смогла определить. Мягкие пошлепывания. Причмокивания. Жуткие, лижущие, журчащие. Оцепенев от страха, она пыталась определить источник этих сводящих с ума звуков.

Внезапно "хонда" резко накренилась вперед и сквозь разбитое лобовое стекло Линдзи окатило ледяной водой. Она задохнулась от этой неожиданной арктической ванны, пронизавшей ее холодом до мозга костей, и тотчас сообразила, что не было у нее никакого головокружения. Машина действительно была в движении. Плыла по воде. Они упали в реку или озеро. Скорее всего, в реку. В озере они бы стояли на месте.

На какое-то мгновение холодный душ парализовал ее, но когда Линдзи открыла глаза, то поняла, что не ослепла. Разбитые фары "хонды" не горели, но зато она разглядела огоньки подсветки приборного щитка. Видимо, потеря зрения была результатом истерии, а не травмы.

Многого она не могла разглядеть, да и много ли можно увидеть ночью на дне пропасти? Осколки тускло поблескивающего стекла обозначили границу разбитого окна машины. За ним маслянистая вода напоминала о себе только волнообразным серебристым мерцанием, отражавшимся от ее журчащей поверхности и придававшим беспорядочно толпившимся в ней ожерельям из ледяных алмазов темно-серебристый оттенок. В кромешной мгле берегов не было бы видно, если бы призрачные снежные одежды, прикрывшие голые камни, землю и кусты своей матовой белизной, не обозначили их присутствие. "Хонда" двигалась по реке: вода, доходя почти до середины капота, затем, как от носа корабля, разделялась на два потока и, журча по обе стороны машины, неслась мимо. Течение толкало их вниз, туда, где их, скорее всего, подхватят более бурные потоки и вынесут на стремнину или пороги, а то и на что-нибудь похлеще. Линдзи с первого взгляда поняла, какая им грозит опасность, но облегчение, которое она испытала, когда сообразила, что не ослепла, настолько выбило ее из привычной колеи, что ей было все равно, что видели ее глаза, лишь бы видели. Даже невзирая на грозящую им опасность.

Дрожа от холода, она освободилась наконец от своего запутавшегося ремня и снова дотронулась до Хатча. В странном отсвете мерцающих приборов его лицо было мертвенно-бледным: запавшие глаза, восковая кожа, побелевшие губы, из раны на голове медленной струйкой - слава богу, не хлещет - течет кровь. Она легонько встряхнула его, затем сильнее, не переставая все время окликать по имени.

Из машины им теперь не так-то легко будет выбраться - если они вообще смогут это сделать, - пока ее несет по течению, особенно сейчас, когда движение убыстрилось. Надо быть готовым немедленно покинуть ее, если они вдруг налетят на подводные камни или их прибьет к берегу. Ибо второго такого случая может больше не представиться.

Хатч никак не желал приходить в себя.

Машину снова резко накренило вперед. Снова ледяная вода окатила Линдзи с головы до ног, настолько холодная, что она чуть не задохнулась, а сердце, словно пораженное мощным электрическим разрядом, на мгновение даже перестало биться.

Перед машины уже почти весь был погружен в воду.

"Хонда" тонула. Вода заливалась в салон и доходила уже до икр Линдзи. Они явно шли ко дну.

- Хатч!

Теперь она кричала и что есть силы трясла его, не обращая внимания на его рану.

Вода бурлящим пенным потоком, отражавшим янтарный отсвет приборов гирляндами золотых рождественских блесток, уже поднялась до уровня сиденья.

Линдзи вытащила ноги из воды, встала на колени на сиденье и начала брызгать водой в лицо Хатча, отчаянно стараясь привести его в чувство. Но он не просто потерял сознание от удара, а, скорее всего, находился в глубоком обмороке, может быть, даже в состоянии комы, такой же бездонной, как океаническая впадина.

Пенясь и кружась водоворотами, вода уже поднялась к нижней кромке рулевого колеса.

Ломая ногти, Линдзи в бешенстве рванула на себя предохранительный ремень Хатча, не обращая внимания на пронзившую ее пальцы боль.

- Хатч, черт тебя дери!

Вода уже поднялась до середины руля, и "хонда" почти прекратила свое движение. Она слишком отяжелела, и река уже была не в состоянии нести ее на себе.

Ростом Хатч был чуть выше пяти футов, весил сто шестьдесят фунтов, обычный средний мужчина, но сейчас он казался великаном. Она даже не могла сдвинуть его с места. Дергая, толкая, хватая и таща, Линдзи пыталась высвободить Хатча из ремня, и, когда наконец это ей удалось, вода уже поднялась к приборному щитку и была ей по пояс. Хатчу же, полулежавшему на сиденье, она доходила до подбородка.

Температура воды была близка к точке замерзания, и Линдзи чувствовала, как тепло, словно кровь из разорванной артерии, вытекает из ее тела. И чем больше теплоты-крови вытекало из нее, тем глубже проникал в нее холод и сильнее цепенело тело.

И тем не менее она обрадовалась быстро прибывающей воде, так как надеялась, что та поможет ей сдвинуть Хатча с места, вытащить его из-за руля и через разбитое переднее стекло втащить на капот. Так она представляла себе все это в теории. Когда же стала тащить его, он показался ей даже тяжелее, чем был раньше, а вода уже поднялась прямо к его губам.

- Ну давай, давай же, двигайся, - яростно хрипела Линдзи, - ты же утонешь, черт тебя побери!


* * *

2

Убрав наконец свой пивовоз с дороги на обочину, Билл Купер по служебной рации передал сигнал бедствия. На его вызов откликнулся другой водитель грузовика, у которого помимо служебной рации находился в кабине еще и радиотелефон; он пообещал связаться с властями в Большом Медведе.

Билл повесил рацию, достал из-под сиденья длинный электрический фонарь на шести батарейках и шагнул в снежную пургу. Ледяной ветер пробирался даже сквозь его подбитую овечьим мехом куртку, но ночная стужа не шла ни в какое сравнение с холодом, обдавшим его в тот момент, когда он увидел, как "хонда" вместе со своими несчастными пассажирами пронеслась, вращаясь вокруг своей оси, мимо него и рухнула с насыпи в пропасть.

Он побежал по скользкому асфальту к тому месту шоссе, где было сбито ограждение, надеясь, что "хонда" уперлась в какое-нибудь дерево невдалеке от насыпи. Но именно в этом месте склона, как назло, деревьев не было, только гладкий, ровный снежный покров, по которому, словно шрам от нанесенной раны, вился след, оставленный скатившимся вниз автомобилем и уходивший куда-то далеко в пропасть, куда не достигал даже луч фонаря.

Укор совести острой физической болью отозвался в его сердце, так что на какое-то мгновение он даже оцепенел. Он опять был пьян. Не очень сильно. Он и выпил-то всего несколько глотков из фляжки, которую всегда возил с собой. Теперь, правда, уже все равно. Мысли его путались. Ему пришло в голову, что вообще глупо было в такую погоду, которая портилась буквально на глазах, ехать в горы.

Пропасть, в которую он всматривался, казалась бездонной, и ее пугающая глубина породила в голове Билла чувство, что он, как в зеркале, видел в ней свое собственное проклятие, на которое будет осужден в конце жизни. Он застыл, пораженный мыслью о тщетности всего сущего, мыслью, которая ошеломляет даже самых лучших из людей, - правда, большинству из них она приходит глубокой ночью, когда они, вдруг проснувшись, с ужасом следят за игрой теней на потолке.

На какое-то мгновение завеса снега чуть приподнялась, и он увидел дно пропасти примерно в ста или ста пятидесяти футах от того места, где он стоял, - не так глубоко, как ему показалось вначале. Он двинулся через пролом в ограждении, намереваясь спуститься вниз но предательски крутому склону и помочь оставшимся в живых пассажирам. Затем остановился на узкой ровной площадке прямо у края обрыва, так как от выпитого виски у него кружилась голова, а еще потому, что не увидел на дне пропасти упавшего туда автомобиля.

Через снег по дну ущелья, пересекая след, оставленный машиной, бежала какая-то извилистая черная полоса, словно брошенная вниз сатиновая лента. Глядя на нее, Билл непонимающе хлопал глазами, словно глазел на картину абстракциониста, пока до него не дошло, что это была река.

И в ее черной как смоль воде и исчезла машина.

Несколько недель тому назад после удивительно долгой, с обильными снегопадами зимы погода неожиданно улучшилась, вызвав раннюю оттепель. И, хотя недавно зима вновь напомнила о себе, оттепель, не успев полностью отступить, не позволила ей сковать реку льдом. Температура воды в реке была чуть выше нуля. Те, кто находился внутри машины, если избежали смерти при падении, наверняка погибнут от холода.

"Если бы я не был пьян, - думал он, - никогда бы не решился ехать в такую погоду. Дурак я, залитый по уши виски осел, лакал бы себе пиво, так нет, подавай ему виски. Идиот".

Из-за него теперь гибнут люди! Билл почувствовал, как к горлу подступила тошнота, и судорожно сглотнул.

С нарастающим страхом всматривался он в мрачную пропасть, пока не заметил странное свечение, словно видение из потустороннего мира, плавно, как призрак, удалявшееся вправо от него. Сквозь пелену падающего снега мягкий желтый свет то исчезал, то появлялся вновь. Он сообразил, что это могло быть внутреннее освещение "хонды", которую река уносила прочь.

Вобрав голову в плечи, чтобы защититься от резкого ветра, и держась за ограждение, чтобы не упасть с насыпи в пропасть, Билл, спотыкаясь, побежал по верху насыпи в том же направлении, в котором сносило машину, стараясь не упускать ее из виду. Сначала река несла "хонду" довольно быстро, потом все медленнее и медленнее. Наконец машина застыла на месте, то ли зацепилась за подводные камни, то ли уткнулась в береговой выступ.

Свечение медленно угасало, видимо, постепенно садился аккумулятор автомобиля.


* * *

3

Высвободив Хатча из ремня безопасности, Линдзи тем не менее никак не могла сдвинуть его с места, то ли оттого, что за что-то, чего она не могла видеть, зацепилась его одежда, то ли оттого, что застряла в педалях нога.

Нос и рот Хатча уже скрылись под водой, и не было никакой возможности приподнять ему голову. Хатч захлебывался.

Она перестала его дергать, надеясь, что нехватка воздуха заставит его наконец прийти в себя и, кашляя, выплевывая воду и отдуваясь, приподняться, а кроме того, у нее просто не осталось больше сил бороться с ним. Жестокий холод лишил ее их. Конечности быстро немели. Дыхание стало таким же холодным, как и воздух, которым она дышала, словно внутри нее уже не осталось и искорки тепла.

Движение машины полностью прекратилось. Она встала на дно реки, до верха наполненная водой, и только под самой крышей еще оставалось немного воздуха.

От ужаса Линдзи издавала противные повизгивающие звуки, похожие на блеяние. Пыталась силой воли заставить себя замолчать, но ничего не могла с собой поделать.

Странный, просвечивающий сквозь толщу воды свет приборов из янтарного превратился в грязно-желтый.

Темная сторона ее души требовала бросить все, перестать сопротивляться, покинуть этот мир и уйти в другой, лучший. Линдзи слышала ее негромкий спокойный голос:

- Брось противиться, для чего жить, Джимми нет с тобой, и уже давно, а теперь умер или умирает Хатч, расслабься, сдайся, и вскоре вы все встретитесь на небесах...

Мягкий, призывный голос гипнотизировал и убаюкивал.

Воздуха хватит ненадолго, всего на несколько минут, и, если она тотчас не выберется наружу, она задохнется в машине...

- Хатч мертв, вода полностью залила его легкие, еще немного, и он станет кормом для рыб, уймись, сдайся, к чему все это, Хатч мертв...

Открытым ртом она жадно ловила воздух, который вдруг приобрел резкий металлический привкус. Дышала она частыми, короткими вдохами-всхлипами, словно легкие ее неожиданно уменьшились в объеме.

Если внутри нее и оставалось какое-то тепло, она уже не ощущала его. От холода свело желудок, и даже рвота, поднимавшаяся к горлу, казалась ледяной; всякий раз сглатывая ее, она чувствовала, будто проглатывает омерзительную жижу, замешанную на снеге и грязи.

- Хатч мертв, Хатч мертв...

- Нет! - со злостью прохрипела Линдзи. - Нет, нет!

Неприятие, словно буря, всколыхнуло все ее существо: Хатч не мог умереть. Это невозможно. Только не Хатч, который всегда помнил ее дни рождения и любые другие торжественные даты, кто просто так, без всяких причин, покупал и дарил ей цветы, кто никогда не терял самообладания и не повышал голоса. Только не Хатч, у которого всегда находилось время выслушать жалобы людей и выразить им сочувствие, чей кошелек всегда был открыт для нуждающихся друзей; не Хатч, единственным недостатком которого было то, что любой проходимец мог выдоить из него любую необходимую ему сумму. Он не мог, не должен, не смел умереть. Он по утрам пробегал пять миль, избегал в пище жиров, ел много фруктов и овощей, не пил напитки, содержащие кофеин. Что, разве это ничего не значит, черт побери! Летом он втирал в кожу солнцезащитный крем, не курил, никогда не выпивал более двух кружек пива или двух бокалов вина за целый вечер и был настолько добродушным и покладистым, что ему не грозили никакие стрессы и сердечные припадки. Разве эти самоограничения, это умение владеть собой ничего не значат? Или мир уже настолько свихнулся, что в нем вообще нет никакой справедливости? Все правильно, недаром говорят, что хорошие люди умирают молодыми, и смерть Джимми это подтвердила, и Хатчу еще нет и сорока, в общем, как ни крути, он еще молод. Правильно. Согласна. Но ведь говорят также, что добродетель сама себе награда, а ведь он и есть сама добродетель, черт побери, он этой добродетелью залит по уши, а ведь это должно же хоть что-то значить, или Бог ничего не слышит и не видит, или ему на все наплевать, и этот мир даже еще хуже, чем она о нем думала.

Она отказывалась принять его смерть.

Хатч не умер!

Линдзи набрала в легкие побольше воздуха. И в тот момент, когда исчез последний отблеск света, снова сделав ее слепой, она погрузилась в воду, оттолкнулась от приборного щитка и через разбитое окно выбралась на капот.

Теперь она была не только слепой, но в фактически лишенной всех своих чувств. Она ничего не слышала, кроме неистовых ударов собственного сердца, река глушила все другие звуки. Заставить ее обонять запахи и говорить мог только страх смерти. Ледяная вода почти напрочь отняла у нее чувство осязания, оставив только небольшую его частичку, и она казалась самой себе бестелесным духом, парящим в невесомости в той среде, которая, видимо, наполняет чистилище.

Предположив, что глубина реки была не выше крыши машины и что ей не надо будет надолго задерживать дыхание, чтобы успеть добраться до поверхности, Линдзи сделала еще одну попытку сдвинуть с сиденья Хатча. Распластавшись на капоте и одной рукой крепко ухватившись за уплотнитель лобового стекла, чтобы не всплыть самой, ничего не видя в кромешной тьме, она ощупью нашла рулевое колесо, а затем и полулежавшего за ним мужа.

Вдруг Линдзи обдало жаром, но ненадолго - это в легких просто кончился кислород, и она стала задыхаться.

Ухватившись за куртку Хатча, она что было сил дернула его на себя - и, к ее удивлению, он вдруг легко, как поплавок, всплыл наверх, и ничто его не держало. Он было зацепился ногой за руль, но затем двинулся вслед за Линдзи, которая, не отпуская его куртки и постепенно освобождая ему место на капоте, отползала назад.

Жгучая, пульсирующая боль раздирала ей грудь. Желание во что бы то ни стало вдохнуть воздух стало непреодолимым, но она не поддалась ему.

Когда тело мужа было уже вне машины, она обняла его и оттолкнулась ногами от капота. Хатч явно наглотался воды, и она, видимо, обнимала труп, но эта жуткая мысль не заставила ее отказаться от задуманного. Если ей удастся вытащить его на берег, она сделает ему искусственное дыхание. И, хотя шансов оживить его было мало, по крайней мере оставалась надежда, что она сможет это сделать. А пока теплилась эта надежда, он не был трупом, он жил.

Линдзи вынырнула на поверхность, навстречу завыванию ветра, по сравнению с которым ледяная вода показалась ей удивительно теплой. Когда в ее изнемогающие от нехватки кислорода легкие вновь ворвался воздух, у нее чуть не остановилось сердце, и грудь сжалась от невыносимой боли, и вдохнуть во второй раз оказалось гораздо труднее, чем в первый.

Обеими руками крепко прижав к себе Хатча и работая только ногами, она то и дело хватала ртом воду. Кляня все на свете, тут же сплевывала ее. Природа казалась ей живым существом, огромным свирепым зверем, и её охватила дикая злоба на реку и снежную бурю, словно обе они вполне сознательно сговорились объединиться и уничтожить ее.

Линдзи пыталась сориентироваться, но в темноте, при завывании ветра и без твердой почвы под ногами это было не так-то просто. Когда она наконец увидела тускло отсвечивающий, плотно укрытый снегом берег, то попыталась, придерживая одной рукой Хатча и гребя другой, доплыть до него, но течение было настолько сильным, что, даже будь у нее свободны обе руки, она все равно не смогла бы добраться до берега. Течение тотчас подхватило их обоих и понесло вниз, то окуная их с головой в воду, то вновь выталкивая наверх, навстречу ледяному ветру, а подхваченные ранее этим же течением и плывущие рядом щепки, ветви и куски льда нещадно колотили их по головам. Неумолимая река все дальше уносила несчастных к тому месту, где неожиданный водопад или целый каскад стремительных порогов служили границей горной части ее русла.


* * *

4

Он запил с того дня, как от него ушла Мира. Теперь рядом не было никого, кто мог бы остановить его. И ему это также зачтется на Страшном суде, Бог ни за что не простит его.

Держась за ограждение, Билл Купер, вглядываясь во тьму, в нерешительности застыл на краю пропасти. Сплошная стена падающего снега полностью скрыла от него огни "хонды".

Тем не менее он боялся оторвать взгляд от пропасти, чтобы посмотреть вверх на шоссе, не прибыла ли "скорая помощь". Он боялся, что забудет точное место, где он в последний раз видел огни "хонды", и укажет спасателям неверное направление. Тусклый черно-белый фон внизу не изобиловал приметными ориентирами.

- Да что же вы все не едете, куда подевались? - бормотал он.

Ветер, заливший лицо, заставлявший слезиться глаза и запорошивший снегом его усы, выл так громко, что напрочь заглушил вой сирен приближающихся карет "скорой помощи", пока они не вынырнули из-за поворота; и тотчас ночь наполнилась светом их фар и всплесками красных огней. Вилл, выпрямившись, призывно замахал им руками, но глаз от пропасти оторвать не посмел.

Машины подъехали к обочине шоссе. Так как одна из сирен заглохла быстрое, он сообразил, что прибыло две машины, скорее всего, "скорая помощь" и полицейский патруль.

Эти точно учуют виски. А может быть, не учуют, вон какой ветер и холод. Он знал, что должен понести жестокое наказание за то, что натворил, - но коль скоро его не собираются убивать, то имеет ли смысл лишать его работы? Время-то тяжелое. Спад производства. Хорошую работу не так-то легко найти.

Вертящиеся сигнальные маяки производили стробоскопический эффект: реальные предметы, периодически выхватываемые из темноты, двигались, как в замедленном кино, а исполосованное световыми бликами небо струило на землю потоки пурпурного снега.


* * *

5

Даже быстрее, чем Линдзи могла надеяться, бурная река прибила их к гряде гладких, отполированных водой камней, торчавших прямо посреди русла, словно ряды полустертых от времени зубов, вклинив ее и Хатча в промежуток между двумя из них, достаточно узкий, чтобы прервать их движение. Вокруг них кипела и струилась вода, но защищенная камнями Линдзи уже не боялась подводных течений, тащивших ее вниз.

Тело ее обессилело, и обмякшие, вялые мускулы отказывались повиноваться. Она едва удерживала голову Хатча над водой, что в других обстоятельствах было бы совсем нетрудно, тем более что ей уже не приходилось бороться с быстрым течением.

Инстинктивно не отпуская его, она разумом понимала, что все это бесполезно: он уже давно был утопленником. И не стоило убеждать себя, что он еще жив. Надежда же оживить его с помощью искусственного дыхания таяла с каждой проходящей минутой. Но Линдзи ни за что не хотела сдаваться. Ни за что. Ее и саму удивляло это ее нежелание оставить всякую надежду, тем более что всего за несколько минут до несчастного случая она думала, что надежда навсегда покинула ее.

Ледяной холод воды насквозь пронизывал Линдзи, и вместе с цепенеющей плотью цепенел и ее мозг. Когда она попыталась сосредоточиться, чтобы придумать, каким образом выбраться на берег, то никак не могла привести в порядок разрозненно мелькавшие в голове мысли. Ее нестерпимо клонило ко сну. Она понимала, что сонливость - признак гипотермии и что дремотное состояние может стать началом более глубокого обморока и в конце концов привести к смерти. Она решила во что бы то ни стало перебороть сонливость - и вдруг поняла, что уже поддалась желанию уснуть и что глаза ее уже закрылись сами собой.

Страх, как молния, пронзил Линдзи, влив новые силы в ее обмякшее тело.

Часто хлопая ресницами с налипшим на них и уже не таявшим снегом, она поверх головы Хатча взглянула на ряды отполированных водой валунов. Берег был всего в пятнадцати футах от них. Если камни располагались недалеко друг от друга, она сможет тащить Хатча к берегу, не боясь, что их снесет течением.

К этому времени зрение ее достаточно хорошо адаптировалось к темноте, и в гранитном частоколе она заметила брешь шириной примерно в пять футов, которую пробили в камнях столетия беспрерывной работы текущих вод. Брешь находилась на полпути от нее до края берега. Втягиваясь в воронку, образуемую брешью, черная вода, тускло поблескивая сквозь кружевную шаль льда, убыстряла свой бег и, вне сомнения, с огромной силой вырывалась наружу с противоположной стороны.

Линдзи понимала, что была слишком слаба и что ей будет не под силу преодолеть этот мощный поток. Их с Хатчем обязательно втянет в воронку, и они неминуемо погибнут.

В тот момент, когда вновь заманчивой стала мысль прекратить эту бесполезную борьбу против сил враждебно настроенной природы, наверху, на краю пропасти, примерно в ста ярдах вверх по течению, она заметила странные огни. Но была настолько сбита с толку, что на какое-то мгновение пульсирующий пурпурный свет показался ей жутким, таинственным и сверхъестественным, словно ее взору предстало чудодейственное сияние, свидетельствовавшее о зримом присутствии божества.

Постепенно до нее дошло, что она смотрела на пульсирующие сигнальные огни полицейских машин или карет "скорой помощи", которые стояли высоко наверху, на шоссе. Вскоре чуть ближе к себе Линдзи заметила огоньки ручных фонариков, острыми шпагами-лучиками обшаривавшие местность. Спасатели, видимо, уже спустились вниз по отвесному склону пропасти и были в ста ярдах выше по течению, там, где затонула их машина.

Линдзи стала звать их. Но крик ее оказался едва слышным шепотом. Она вновь закричала, на этот раз явно громче прежнего, но из-за воя ветра они, видимо, не расслышали и этот ее крик, так как лучи фонариков продолжали обшаривать реку в том же месте, что и раньше.

Вдруг она заметила, что больше не держит в руках голову Хатча и что лицо его находится под водой.

Мгновенно, словно щелкнул переключатель, ужас Линдзи превратился в дикую злобу. Она злилась на водителя грузовика, захваченного бурей в горах, на себя за то, что так ослабла, на Хатча, сама не зная за что, на реку и на пронизывающий холод, но, самое главное, она буквально кипела от ненависти к Богу за жестокость, насилие и несправедливость, которые царили в сотворенном Им мироздании.

Злость прибавила ей сил. Сжав пальцы, она крепко ухватила Хатча за одежду, рывком выдернула его голову из воды и так громко позвала на помощь, что напрочь перекрыла леденящие душу завывания ветра. Лучи фонариков, все как один, повернулись в ее сторону.


* * *

6

Пострадавшие, мужчина и женщина, казались мертвыми. Их лица, вырванные из тьмы лучами фонариков, плыли над темной водой, как белые привидения - полупрозрачные, фантасмагорические, потерянные.

Ли Фридман, помощник окружного шерифа из Сан-Бернардино, окончивший специальную школу спасателей, придерживаясь за выступавшие из воды камни, шагнул в воду, чтобы переправить пострадавших на берег. Вокруг пояса он обвязал нейлоновый, толщиной в полдюйма, спасательный трос, способный выдержать груз в четыре тысячи фунтов, другой конец которого был обмотан вокруг ствола приземистой сосны. Подстраховывали его двое полицейских.

Фридман снял с себя штормовку, но остался в форме и ботинках. Переплыть эту стремнину было невозможно, и ему нечего было беспокоиться, что одежда может ему помешать. Зато, даже намокнув, одежда поможет дольше продержаться в холодной воде и замедлит утечку тепла из тела.

Пробыв в реке не больше минуты, однако, и не пройдя еще и половину пути до пострадавших, Ли почувствовал такой холод, словно ему в кровь ввели хладагент. Ему показалось, что, нырни он в эту ледяную воду голым, ему было бы холодно так же, как и сейчас.

Конечно, лучше было бы подождать группу горных спасателей, уже выехавших к месту аварии, людей, специально обученных вытаскивать лыжников из-под снежных завалов или неосторожных любителей катания на коньках, провалившихся под лед. В их экипировку входили надувные непромокаемые костюмы и всякие другие необходимые приспособления. Но ситуация требовала немедленных действий: пока прибудут специалисты, люди в реке могут погибнуть.

Он добрался до пятифутовой щели, сквозь которую вода бежала с такой стремительностью, словно ее всасывал в себя гигантский насос. Его тут же сбило с ног, но его товарищи на берегу все время держали трос натянутым и травили его ровно настолько, насколько Ли было необходимо, чтобы двигаться и не быть унесенным течением. Широкими взмахами загребая воду, он начал пересекать бешеный поток, нахлебавшись при этом такой зверски холодной воды, что у него заломило зубы, и наконец ухватился за камень с противоположной стороны бреши.

Минуту спустя, задыхаясь и отчаянно, мелко дрожа всем телом, Ли добрался до пострадавших. Мужчина был без чувств, женщина же, наоборот, была в полном сознании. Лица обоих то исчезали, то вновь появлялись в перекрестье направленных на них лучей фонариков; и мужчина и женщина были в ужасном состоянии. Кожа на лице женщины сморщилась и, потеряв свой естественный цвет, стала почти совершенно белой, сквозь нее, словно источая внутренний свет, просвечивали кости, обнажая череп. Губы ее были такими же белыми, как и зубы; черными оставались только ее мокрые спутанные волосы и глаза, похожие на запавшие глаза трупа с застывшим в них ужасом смерти. Возраст ее в данной ситуации невозможно было определить, и трудно было понять, была ли она уродиной или красавицей, но ясно было одно: женщина держалась из последних сил и скорее всего только за счет силы воли.

- Сначала возьмите мужа, - сказала она. Голос ее прерывался. - У него рана на голове, ему нужна срочная помощь, да быстрее, быстрее, шевелитесь же, черт вас побери!

Ли не обиделся на ее ругань. Он понимал, что злость ее предназначалась не ему, она помогала ей держаться.

- Хватайтесь за меня, мы пойдем все вместе. - Он повысил голос, стараясь перекричать вой ветра и грохот реки: - Ничего делать не надо, не надо пытаться достать дно ногами. На плаву им легче будет нас тащить по воде.

Казалось, она поняла, что он сказал. Ли взглянул на противоположный берег. Лицо его попало в свет фонаря, и он прокричал:

- Готово! Тяните!

Группа на берегу стала подтягивать его на тросе вместе с потерявшим сознание мужчиной и вконец измученной женщиной.


* * *

7

Когда Линдзи вытащили из воды, она то теряла сознание, то вновь приходила в себя. В какие-то мгновения жизнь казалась ей видеозаписью, которую можно было прокручивать в любом направлении, взад или вперед, от одной картинки к другой, с серо-белыми промежутками между ними.

В то время как она, тяжело дыша, лежала у края воды, над ней склонился молодой врач с запорошенной снегом бородой и направил ей в глаза тонкий лучик света, чтобы проверить, реагируют ли ее зрачки. Он спросил:

- Вы меня слышите?

- Конечно. Где Хатч?

- Вы помните, как вас зовут?

- Где мой муж? Ему нужно... искусственное дыхание.

- Им уже занимаются. Так помните, как вас зовут?

- Линдзи.

- Прекрасно. Вам холодно?

Вопрос показался ей неуместным и глупым, но вдруг она сообразила, что уже не мерзнет. Наоборот, она почувствовала, что конечности каким-то странным и не совсем приятным образом стали теплеть. Это не был резкий, болезненный укус ожога. Казалось, ее руки и ноги окунули в какую-то едкую жидкость, которая постепенно разъедала кожу, оголяя кончики нервов. Ей и без подсказки стало ясно, что ее нечувствительность к ночному холоду - это признак резкого ухудшения ее физического состояния.

- Носилки, быстро...

Линдзи почувствовала, как ее подняли и положили на носилки. Затем, как двинулись вдоль берега. Лежа на носилках, она видела только человека, шедшего сзади. Дрожащие огни фонариков не давали возможности хорошо разглядеть его, и в их жутковатом отсвете она могла видеть только контуры лица незнакомца и странный, тревоживший ее блеск его стального взгляда.

Бесцветное, как набросок углем, необычайно молчаливое, наполненное движением и тайной, все происходящее вокруг нее и с ней обрело оттенок кошмарного видения. Стоило ей взглянуть назад и вверх на человека без лица, как сердце ее начинало учащенно биться. Непоследовательность и противоречивость полубредового состояния увеличивали ее страхи, и вдруг ей стало казаться, что она умерла, и едва различимые, как тени, люди, тащившие ее носилки, вовсе не люди, а перевозчики мертвых, и что они несут ее к лодке, которая должна перевезти ее через Стикс в мрачную страну мертвых и обреченных.

- Быстрее...

Привязанную к носилкам, почти в вертикальном положении, невидимые ей люди тянули ее на веревках вверх по усыпанному снегом склону. По обе стороны, по колено увязая в снежных заносах, шли двое сопровождавших ее спасателей, направляя носилки и следя за тем, чтобы она не вывалилась из них.

Линдзи поднимали прямо к красным сигнальным огням. Когда она полностью окунулась в их пурпурное сияние, до ее слуха стали долетать возбужденные голоса спасателей и треск и шуршание полицейских переговорных устройств. Когда же она вдохнула в себя выхлопные газы машин, то поняла, что жизнь ее вне опасности.

"А была, видимо, на волоске от небытия", - подумала она.

Обессилевшая, находясь в полуобморочном состоянии и плохо соображая, Линдзи тем не менее расстроилась от того подсознательного стремления, которое просвечивало сквозь эту ее мысль. Была на волоске от небытия? Единственное, от чего она была на волоске, это от смерти. Неужели же до сих пор смерть Джимми - а ведь уже прошло целых пять лет - так действовала на ее психику, что ее собственная смерть казалась ей освобождением от бремени горя?

"Тогда почему же я не сдалась реке? - сама себе удивилась Линдзи. - Почему не прекратила борьбу?"

Из-за Хатча, конечно. Она была нужна ему. Ведь самой ей уже хотелось уйти из этого мира в мир иной. Но она не могла решить это за Хатча; в той ситуации, в которой они оказались, ее уход из жизни означал бы для него неминуемую смерть.

С шумом и треском носилки рывком были подтянуты к краю пропасти и поставлены на землю рядом с каретой "скорой помощи". Лицо ее тотчас запорошил пурпурный снег.

Врал с обветренным лицом и красивыми голубыми глазами вновь склонился над ней.

- Все будет в порядке.

- Я не хотела умирать, - сказала Линдзи.

Но сказала она это не ему. Она спорила сама с собой, доказывая себе, что ее отчаяние от потери сына вовсе не перешло в тайное хроническое эмоциональное стремление соединиться с ним в смерти. Тот образ себя, который рисовался ей в воображении, не включал понятия "самоубийства", и она была неприятно поражена, что в чрезвычайных обстоятельствах именно это побуждение оказалось столь естественной и неотъемлемой частью ее натуры.

На волоске от небытия...

- Разве я хотела умереть? - спросила она.

- Вы не умрете, - сказал врач, вместе с другим спасателем отвязывая веревки от ручек носилок и готовясь погрузить ее в "скорую помощь". - Самое худшее теперь позади.


* * *

ДВА

1

С полдюжины полицейских машин и карет "скорой помощи" занимали два ряда горного шоссе. Для двустороннего движения - в горы и вниз - использовался третий ряд. За порядком на нем присматривали полицейские в форме. Когда мимо пронесся автобус с туристами, Линдзи почувствовала на себе взгляды прилипших к окнам пассажиров, но автобус быстро исчез в вихрях снега и в клубах выхлопных газов.

"Скорая помощь" была приспособлена для перевозки сразу двух пациентов. Линдзи погрузили на каталку с колесиками и, вкатив ее в фургон, закрепили у левой стенки зажимом с пружинной защелкой, чтобы во время движения машины тележка не ездила взад и вперед. Хатча в такой же каталке поместили справа.

Двое медиков вскарабкались вслед за тележкой и закрыли за собой широкую дверцу. Когда они шевелились, их белые нейлоновые штаны и куртки издавали трущиеся свистящие звуки, которые в узком пространстве фургона казались чересчур громкими.

Взвизгнув сиреной, "скорая помощь" тронулась в путь. Оба медика закачались в такт движению. Опыт позволял им твердо удерживаться на ногах.

Стоя в узком проходе между двумя тележками, они оба все свое внимание обратили к Линдзи. Их имена были нашиты на нагрудных карманах их курток: Дэвид О'Малли и Джерри Эпштейн. Удивительным образом совмещая профессиональную отчужденность с заботливым вниманием, они занялись ею, изредка перебрасываясь короткими, сухими медицинскими фразами, но, когда обращались к ней, тон их незамедлительно становился мягким, участливым и ободряющим.

Эта двойственность их поведения скорее раздражала, чем успокаивала Линдзи, но она была слишком слаба и сбита с толку, чтобы выказывать свое недовольство. Она казалась себе поразительно хрупкой. Непрочной. В памяти всплыла ее собственная картина под названием "Этот мир и мир иной", выполненная в сюрреалистической манере; в центре картины был помещен цирковой акробат-канатоходец, мучимый сомнениями и неизвестностью. Ее сознание напоминало ей туго натянутую проволоку, на которой, покачиваясь, теперь стояла она сама. Любая попытка заговорить с врачами, требовавшая для своего выражения более одного или двух слов, могла вывести ее из равновесия и бросить в черную, зияющую пустоту.

Несмотря на то что мозг с трудом воспринимал многое из того, о чем они говорили между собой, Линдзи все же поняла, что страдает от гипотермии, возможно, даже от обморожения, и что их беспокоит ее состояние. Замедленный ритм сердца, сбои. Затрудненное и короткое дыхание.

Видимо, все же она еще была не так далеко от небытия.

Стоит ей только захотеть...

Бок о бок в ней жили два совершенно противоположных чувства. Если после похорон Джимми она подсознательно желала умереть, то теперь особой радости от такого исхода не испытывала, хотя, с другой стороны, ничего дурного в этом не усматривала. То, что с ней случилось, должно было случиться, и в ее теперешнем состоянии, когда эмоции были так же подавлены, как и все пять ее основных чувств, ей было все равно, что с ней произойдет. Эффект гипотермии сказался на инстинкте самосохранения столь пагубно, сколь пагубно сказывается на нем алкогольное опьянение.

Но вот в какое-то мгновение в просвете между двумя врачами на соседней каталке Линдзи заметила Хатча, и тревога о нем моментально вывела ее из состояния полуобморока. Он был слишком бледным. Не просто белым. А с каким-то сероватым, нездоровым оттенком. Его лицо, повернутое к ней, с закрытыми глазами и чуть заметно приоткрытым ртом, выглядело так, словно по нему прошлось пламя, оставив после себя только обугленное на костях мясо.

- Пожалуйста, - попросила Линдзи, - мой муж... Она удивилась собственному голосу, низкому и похожему на воронье карканье.

- Сначала вы, - сказал О'Малли.

- Нет. Хатч... нуждается... в помощи... в первую... очередь.

- Сначала вы, - повторил О'Малли.

Его настойчивость несколько успокоила ее. Как бы плохо ни выглядел Хатч, с ним, видимо, все было в порядке, скорее всего, сработало искусственное дыхание, и сейчас для него уже опасность миновала, иначе они бы в первую очередь занялись им. Это же так очевидно, не правда ли?

Мысли ее опять начали путаться. Охватившее было ее чувство тревоги улеглось. Она закрыла глаза.


* * *

2

Позже...

Голоса, доносившиеся сверху, казались Линдзи, находившейся в состоянии гипотермического оцепенения, ритмическим речитативом, почти мелодией, такой же убаюкивающей, как колыбельная. Но уснуть ей не позволяло становившееся все сильнее ощущение острой боли в конечностях и грубые прикосновения врачей, подкладывавших под нее какие-то маленькие, мягкие, как подушечки, предметы. Чем бы они ни были - скорее всего, думала она, это электрические или химические грелки, - они излучали тепло, в тысячу раз более приятное, чем огонь, изнутри сжигавший ее ноги и руки.

- Хатчу тоже необходимо тепло, - заплетающимся языком пробормотала Линдзи.

- Не волнуйтесь, с ним все в порядке, - сказал Эпштейн.

Изо рта его небольшими клубами шел пар.

- Но ему холодно.

- Так ему будет лучше. Таким он нам и нужен.

- Но не слишком холодным, - вступил в разговор О'Малли. - Нейберну не нужна сосулька. Если в материи образуются кристаллики льда, это может повредить мозг.

Эпштейн повернулся к небольшому полуоткрытому окошечку, отделявшему кабину водителя от салона, и громко прокричал:

- Майк, прибавь немного тепла!

Линдзи хотела бы знать, кто такой Нейберн, но больше всего ее поразили слова "повредить мозг". Однако она была слишком истощена и слаба, чтобы попытаться вникнуть в их смысл.

Волнами накатывали воспоминания детства, но они были настолько искаженными и странными, что, скорее всего, она незаметно для себя пересекла границу сознания и бредила наяву, и кошмарные видения, которые рисовались ей, были не чем иным, как причудливой игрой воображения.

...Она видела себя пятилетней девочкой, играющей на лугу за домом. Общий фон отлого поднимавшегося поля был ей хорошо знаком, но какое-то незримое, ненавистное присутствие отравляло картину, искажая детали и окрашивая траву в жуткий черный цвет. Еще более черными казались лепестки разнообразных полевых цветов, а на их фоне кровавыми пятнами резко выделялись пурпурные тычинки...

...Она видела себя, теперь уже семилеткой, на школьной площадке для игр, где она была одна, чего в реальности не бывало никогда. Окружал ее привычный мир качелей, лесенок, перекладин и детских горок, отбрасывавших резкие тени в странном, оранжевом закатном свете. И оттого все предметы детских забав выглядели зловеще. Казалось, они вот-вот сдвинутся с места и, скрипя и лязгая, с загоревшимися на их тушах и сочленениях голубыми огоньками св. Эльма2 поползут, словно роботы-вампиры из алюминия и стали, на поиски свежей крови, чтобы смазать свои проржавевшие каркасы...


* * *

3

Время от времени до Линдзи доносился странный и далекий крик, похожий на печальное блеяние огромного таинственного животного. В конце концов даже в состоянии полубреда до нее дошло, что звук этот не был галлюцинацией и что звучал он вовсе не издалека, а прямо над ее головой. И был не криком зверя, а воем сирены "скорой помощи", сметавшим с дороги и без того редко попадавшиеся им на сплошь засыпанном снегом шоссе автомобили.

"Скорая помощь" остановилась намного раньше, чем предполагала Линдзи, но, видимо, оттого, что ее чувство времени, как и все другие чувства, было притуплено. Пока О'Малли отстегивал зажимы на каталке Линдзи, Эпштейн открыл заднюю дверцу машины.

Когда ее вынесли наружу, она удивилась, что приехали они не в городскую больницу Сан-Бернардино, куда, как она думала, их должны были доставить, а находятся на стоянке автомобилей перед небольшим торговым центром. В этот поздний час стоянка была пуста, если не считать расположившегося на ней огромного вертолета, на борту которого красовались красный крест в белом круге и слова: "ВОЗДУШНАЯ САНИТАРНАЯ СЛУЖБА"

Было все так же холодно, и по-прежнему надсадно выл ветер. Они теперь явно находились у подножия гор, выскочив из полосы снежного бурана, но до Сан-Бернардино было, видимо, еще далеко. Колеса каталки ужасно заскрипели, когда Эпштейн и О'Малли торопливо, почти бегом повезли ее по голому асфальту к двум ожидавшим их у трапа вертолета мужчинам.

Двигатели санитарного вертолета работали вхолостую. Винты медленно вращались.

Уже само присутствие этого летательного аппарата - прямое свидетельство особой срочности и крайней необходимости - словно яркая солнечная вспышка прорвало густой туман в сознании Линдзи. Она сообразила, что либо она, либо Хатч находились в гораздо более тяжелом состоянии, чем ей казалось ранее, поскольку к такого рода нестандартному и дорогому методу доставки пострадавших обычно прибегают только в исключительных случаях. И повезут их, скорее всего, не в больницу Сан-Бернардино, а в какой-нибудь особый травматологический лечебный центр, оснащенный высококлассным оборудованием и специализирующийся на оказании срочной помощи именно таким, как они с Хатчем, и, осознав это, Линдзи постаралась побыстрее погасить нежданный луч озарения и вновь окунуться в спасительный туман.

Когда санитары принимали их на борт, один из них, перекрывая шум двигателей, прокричал:

- Но она ведь жива!

- Но в очень плохом состоянии, - прокричал в ответ Эпштейн.

- Да, точно, хреновей не бывает, - согласился санитар, - но все же она жива. А Нейберну нужен труп.

- А вот и труп, - сказал О'Малли.

- Муж, - добавил Эпштейн.

- Сейчас привезем, - сказал О'Малли.

Это была поразительная новость, и Линдзи поняла, что стала свидетельницей какой-то очень важной информации, открывшейся ей в этой короткой словесной перебранке, но оценить всю глубину услышанного она была не в состоянии. Или не желала.

Когда ее внесли в просторное кормовое отделение вертолета, переложили на имевшиеся там носилки и привязали к покрытому винилом матрацу, она вновь окунулась в странные, кошмарные видения из своего детства.

...Ей девять лет, и она играет со своей собакой Бу. Игривый Лабрадор приносит ей в пасти брошенный ею красный резиновый мячик и кладет у ее ног, но это уже вовсе не мячик, а бьющееся сердце, за которым тянутся оторванные артерии и вены. Но сердце, оказывается, пульсирует не оттого, что живое, а оттого, что сплошь, снаружи и внутри, облеплено шевелящимся клубком могильных червей и жуков...


* * *

4

Вертолет уже был в воздухе. Сильные встречные ветры делали его полет более похожим на плавание застигнутой в море штормовой погодой лодки. К горлу Линдзи подступила рвота.

Над ней со стетоскопом в руке склонился врач, лицо которого было скрыто в тени.

Рядом другой врач в шлемофоне, склонившись над Хатчем, кричал в микрофон, ведя переговоры, однако не с пилотом, а, скорее всего, с коллегой, который находился в той больнице, куда должны были доставить пострадавших. Из-за шума винтов, со свистом рассекавших воздух над их головами, голос его казался тонким, похожим на прерывающийся от волнения фальцет подростка.

- ...Незначительные повреждения черепа... другие опасные раны отсутствуют... смерть, скорее всего, наступила... от избытка воды в легких...

С противоположной стороны кабины, в ногах у носилок, на которых лежал Хатч, дверца вертолета была чуть приоткрыта, и, что поразило Линдзи, то же самое было сделано и с дверью, располагавшейся с ее стороны, отчего по кабине гулял арктический сквозняк. Теперь было понятно, почему надсадный рокот винтов и свист ветра заглушали все другие звуки.

Но зачем им был нужен такой холод?

Врач, занимавшийся Хатчем, в это время кричал в микрофон:

- ...Механический способ... оживления... О2 и СО2 результатов не дали... эпинефрин также оказался не эффективен.

Реальность слишком ощутимо вторгалась в ее сознание. И ей не хотелось этого. Причудливые видения, несмотря на порождаемый ими ужас, казались ей менее страшными, чем то, что происходило наяву, в кабине санитарного вертолета, видимо, оттого, что на подсознательном уровне она хоть как-то могла воздействовать на ход событий в своих кошмарах, но была совершенно бессильна влиять на них в реальной жизни.

...Она на выпускном балу, танцует с Джоем Дельвеккио, парнем, с которым она тогда встречалась. Потолок зала убран длинными тонкими полосками гофрированной бумаги, струящимися на волнах вздымаемого кружащимися в танце парами воздуха. Вся она в голубых, белых и желтых блестках, отбрасываемых вращающейся над их головами хрустальной люстрой с маленькими зеркальными отражателями. Звучит прекрасная музыка тех лет, когда рок-н-ролл еще только начал терять свою прелесть, еще нет музыки диско, и "Нового времени", и "шейка", тех лет, когда Элтон Джон и "Иглз" находятся еще в зените славы, когда еще выходят пластинки с записями "Айсли Брозерс", "Дуби Брозерс", Стива Уандера, а Нейл Седака вновь с триумфом возвращается на сцену: прекрасная музыка, такая жизнерадостная и живая, и все еще живы, и мир полон надежд и возможностей, которых, увы, уже нет и в помине. Они медленно кружатся в такт мелодии Фреда Фендера, отлично исполняемой местным джаз-оркестром, и ее переполняют блаженство и счастье. Но вот она поднимает голову с плеча Джоя и смотрит вверх и вместо его лица видит гниющий оскал трупа, желтые зубы, торчащие из-под скукоженных черных губ, струпья отслаивающегося вонючего мяса, налитые кровью выпученные глаза, из которых сочится отвратительная жижа. Она хочет закричать и вырваться из его объятий, но продолжает танцевать под прелестные, романтические звуки шлягера "Когда падет еще одна слеза", сознавая, что видит Джоя таким, каким он будет через несколько лет, когда погибнет во время взрыва казармы морских пехотинцев в Ливане. Она чувствует, как смертный холод его тела передается ей. И понимает, что надо быстрее вырваться из его рук, пока холод не захлестнул и ее саму. В отчаянии оглянувшись вокруг, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, Линдзи видит, что Джой не единственный танцующий мертвец. Вот плывет в объятиях своего кавалера Салли Онткин, уже почти вся разложившаяся, такая, какой станет через восемь лет, когда умрет от отравления кокаином, а юноша словно не замечает ее гниющей плоти. А вот, кружа свою девушку, проносится мимо Джек Уинслоу, футбольная звезда школы, который менее чем год спустя погибнет по пьянке в автомобильной катастрофе: его вспухшее лицо пурпурно-красного цвета с зеленым отливом, левая сторона черепа раздроблена; именно таким он будет после катастрофы. Скрипучим голосом, словно его голосовые связки превратились в высушенные струны, голосом существа, вышедшего из могилы, который никак не мог принадлежать Джеку Уинслоу, он кричит, обращаясь к Линдзи и Джою:

- Вот это ночка, ребята, а? Здорово!..

Линдзи вся дрожала, но не только из-за пронизывающего ветра, со свистом врывавшегося в полуоткрытые двери вертолета.

Врач, лицо которого до сих пор оставалось в тени, мерил ей кровяное давление. Ее левая, оголенная по локоть, рука была вынута из-под одеяла. Рукава свитера и кофточки на ней были обрезаны. Выше локтя ее туго стягивала манжета тонометра.

Она дрожала так сильно, что врач, очевидно, приняв ее дрожь за мышечные конвульсии, поспешно схватил с лотка резиновый клин и вставил ей в рот, чтобы она не откусила себе язык.

Линдзи оттолкнула его руку.

- Я умру.

Убедившись, что это были не конвульсии, он твердо сказал:

- Да что вы! Вы не так плохи, как вам кажется. Все будет в порядке.

Откуда ему было знать, что она имела в виду. Линдзи нетерпеливо перебила его:

- Мы все умрем.

Именно эта мысль была лейтмотивом всех ее странных сновидений. Смерть находилась с ней рядом со дня ее рождения, была постоянным спутником всей ее жизни, но поняла она это только пять лет тому назад, когда умер Джимми, сегодня же, когда смерть отняла у нее и Хатча, она поверила в ее неизбежность.

Сердце ее сжалось, как крепко стиснутый кулак, а душу до краев заполнила новая боль, отличная от всех других и неизмеримо более глубокая. Несмотря на ужас, обморочное состояние и полный упадок сил, которыми она, как щитом, прикрывалась от действительности, правда явилась к ней во всей своей неприглядной наготе, и ей ничего другого не оставалось, как принять ее такой, какой она была.

Хатч утонул.

Хатча больше не было в живых. Искусственное дыхание не помогло.

Хатч навсегда ушел из жизни.

...Ей двадцать пять лет, она полулежит на подушках в родильной палате больницы св. Иосифа. Нянечка подносит к ней маленький, завернутый в одеяло сверток, ее ребенка, ее сына, Джеймза Юджина Харрисона, которого она носила в себе ровно девять месяцев и которого, уже всем сердцем полюбив, еще никогда не видела. Улыбающаяся нянечка отдает сверток в руки Линдзи, и Линдзи осторожно приподнимает обшитый атласом край голубого хлопчатобумажного одеяльца. И видит там маленький скелетик с пустыми глазницами и согнутыми в просящем жесте младенца костяшками пальцев. Смерть Джимми явилась на свет вместе с ним, как и со всеми нами: менее чем через пять лет Джимми умрет от рака. Маленький костистый ротик ребенка-скелета открыт в долгом, тягучем, молчаливом крике...


* * *

5

До ушей Линдзи все еще доносились рокот двигателей и свист рассекающих ночной воздух винтов вертолета, но сама она уже была вне его. Ее быстро везли на каталке к большому зданию со множеством освещенных окон. Ей казалось, что она должна была бы знать, что это за здание, но мысли ее путались, и в действительности ей было совершенно безразлично, куда и зачем ее везут.

Впереди, будто сами собой, распахиваются двойные двери, открывая залитое теплым желтым светом пространство с мелькающими в нем силуэтами мужчин и женщин. Ее быстро подкатывают еще ближе к свету, рядом с ней движутся силуэты... длинный коридор... комната, пахнущая спиртом и лекарствами... силуэты обретают лица, лиц становится все больше... приглушенная, торопливая речь... ее хватают чьи-то руки, поднимают... переносят с каталки на кровать... опускают ее голову чуть ниже уровня тела... неясные всхлипы и мягкое пощелкивание какого-то неизвестного ей электронного датчика...

Ей же хочется, чтобы они все ушли и оставили ее в покое. Просто взяли бы и ушли. И уходя, погасили за собой свет. И оставили бы ее в полной темноте. Ей хочется тишины, покоя, умиротворения.

Резкий, отвратительный запах, отдающий аммиаком. Сильное жжение в носу, глаза чуть не лезут из орбит и тут же наполняются слезами.

Мужчина в белом халате держит что-то прямо у нее под носом и внимательно смотрит ей в глаза. Когда она начала кашлять и отплевываться, он убрал отвратительно пахнущий предмет и передал его черноволосой женщине, одетой в белую униформу. Запах тотчас исчез.

Линдзи чувствовала движение вокруг себя, видела то появляющиеся, то исчезающие лица. Понимала, что является центром внимания, объектом срочных и поспешных расспросов, но она не желала - да и была не в состоянии - принимать это близко к сердцу. Все вокруг казалось ей в гораздо большей степени сном, чем те бредовые видения, которые проносились в ее воспаленном сознании. Мягкий рокот голосов то прибоем поднимался вверх, то шурша откатывался и угасал в прибрежной гальке:

- ...Неестественная бледность кожного покрова... явный цианоз губ, ногтей, кончиков пальцев, ушных мочек...

- ...Слабый пульс, убыстренный ритм... дыхание быстрое и поверхностное...

- ...Никак не могу замерить чертово давление, будто его вообще нет...

- Что, эти ослы ничего ей не ввели против шока?

- Они все сделали правильно.

- Кислород, смесь СО2. Да побыстрее!

- Эпинефрин?

- Да, пусть будет под рукой.

- Эпинефрин? А если у нее внутренние повреждения? Кровоизлияния ведь не видно.

- К черту, придется рискнуть.

Чья-то рука легла ей на лицо, словно кто-то хотел, чтобы она задохнулась. Линдзи почувствовала, что ей заталкивают в ноздри какие-то тонкие предметы, и она действительно чуть не задохнулась. Но удивительнее всего было то, что она отнеслась к этому совершенно безразлично. Вдруг, шипя, в ноздри ударил сухой прохладный воздух, с силой ворвавшийся в ее легкие.

Молодая блондинка, вся в белом, склонилась прямо к ней, поправляя ингалятор и подкупающе улыбаясь:

- Ну, миленькая, поехали. Идет воздух?

Женщина была неземной красоты, с удивительно мелодичным голосом, освещенная сзади золотистым светом.

Небесное видение. Ангел.

Тяжело, с хрипом, дыша, Линдзи сказала:

- Мой муж мертв.

- Все будет в порядке, миленькая. Расслабьтесь, вдыхайте как можно глубже и ни о чем плохом не думайте.

- Нет, он мертв, - повторила Линдзи. - Умер и навсегда покинул меня, навсегда. Только не надо обманывать, ангелы ведь всегда говорят правду.

По другую сторону кровати мужчина белым ватным тампоном, смоченным в спирте, протирал ей внутреннюю часть локтевого сгиба. Тампон был холодным как лед.

Обращаясь к ангелу, Линдзи снова сказала:

- Умер и навсегда покинул меня.

Ангел печально кивнул. В его голубых глазах светилась любовь: такими и должны быть глаза ангела.

- Умер, миленькая. Но, может быть, на этот раз это еще не конец.

Смерть всегда конец. Что значит, смерть еще не конец?

В левую руку Линдзи воткнулась игла.

- На этот раз, - мягко сказал ангел, - все может обойтись. У нас разработана особая программа, последнее слово в...

В комнату влетела еще одна женщина в белом и возбужденно прокричала:

- Нейберн уже в больнице!

У всех присутствующих одновременно вырвался радостный вздох облегчения.

- Его еле разыскали, он, оказывается, обедал в "Марина дель Рее". Наверное, летел сюда сломя голову, смотри, как быстро добрался.

- Ну вот, видишь, миленькая? - сказал Линдзи ангел. - Еще не все потеряно. Еще есть надежда. И мы все будем молиться об этом.

"Ну и что с того? - горько подумала Линдзи. - Не помню, чтобы молитва когда-нибудь помогла мне. Чудес на свете не бывает. Мертвые всегда остаются мертвыми, а живые только и ждут своего часа, чтобы присоединиться к ним".


* * *

ТРИ

1

Следуя перечню процедур разработанной доктором Джоунасом Нейберном методики, основные принципы которой были изложены им в научно-медицинском исследовании, хранящемся в особом отделе Программы по реанимации, специально обученный персонал врачей Оранской окружной больницы уже подготовил операционную к приему тела Хатчфорда Бенджамина Харрисона. Фактически выполнение программы началось с того самого момента, когда с места катастрофы в горах Сан-Бернардино врачи по полицейской рации получили сведения, что пострадавший утонул в воде, температура которой была близка к нулю, что в самой аварии он почти не пострадал, отделавшись лишь небольшими ушибами. Все это вместе взятое делало его прекрасным объектом для применения на нем методики Нейберна. К тому времени как санитарный вертолет приземлился прямо на автостоянке больницы, уже был готов обычный набор инструментов и аппаратуры, необходимых для срочной операции, плюс байпас, специальный отводной насос и другое оборудование, используемое группой реаниматоров.

Процедуры реанимации, предусмотренные Программой, проводились не в операционной, предназначенной для оказания неотложной помощи поступающим больным, потому что, во-первых, в ней никак не могло бы уместиться специальное оборудование для реанимации именно Харрисона, а во-вторых, в связи с обычным в это время года наплывом пациентов, нуждающихся в неотложной помощи. К тому же, несмотря на то что Джоунас Нейберн был по профессии хирургом, специализировавшимся на сердечно-сосудистых заболеваниях, и весь его штат, задействованный Программой, обладал богатейшим хирургическим опытом, процедуры реанимации редко включали хирургическое вмешательство. Резать Харрисона им придется только в том случае, если будет обнаружено значительное внутреннее повреждение, и потому использование обычной операционной было скорее данью удобству, чем необходимостью.

Когда Джоунас после тщательной обработки в предоперационной переступил порог комнаты, его группа уже ждала в полном составе. Они были не только его коллегами по работе, но и единственными людьми на свете, с которыми ему было приятно и интересно общаться и которых он горячо любил, ибо так случилось, что злой рок в одночасье лишил его всей семьи - жены, дочери и сына, а еще и потому, что врожденная застенчивость мешала ему обзавестись друзьями вне рамок своей профессии.

У шкафчика с инструментами, по левую руку от Джоунаса, в полумраке из-за ослепительного круга света, очерченного галогенными лампами над операционным столом, стоит Хелга Дорнер, великолепно вышколенная операционная медсестра, широколицая, с крепким торсом, напоминающим напичканные стероидами тела советских женщин-атлеток, но с удивительно нежными и мягкими руками рафаэлевской мадонны. Сначала пациенты боятся ее, затем начинают уважать и в конце концов поклоняются ей, как богине.

С присущей моменту серьезностью Хелга не улыбнулась Джоунасу, а только сделала ему ободряющий жест поднятым вверх большим пальцем руки.

У байпаса стоит Джина Делило, реаниматор и ответственная за техобеспечение операционной, тридцати лет, по непонятным причинам скрывающая свою удивительную компетентность и поразительное чувство ответственности под личиной развязной, циничной и кокетливой девицы с вызывающей прической "конский хвост", словно явилась она сюда прямо с экрана, сбежав из старинного фильма о развеселых пляжных приключениях, популярного десятки лет тому назад. Как и все остальные в операционной, Джина одета в зеленую униформу и плотно сидящую на голове хлопчатобумажную шапочку с тесемками, из-под которой не выбивается ни один ее белокурый волосок, зато из окантованных эластиком матерчатых сапог, надетых поверх ее туфель, торчат ярко-розовые гольфы.

По обе стороны операционного стола стоят доктор Кен Накамура и доктор Кари Доуэлл - врачи, приписанные к штату больницы и занимающиеся весьма обширной частной практикой. Кен - редчайший специалист, успешно сочетающий терапию и неврологию и достигший в обеих областях медицины высших научных степеней. Ежедневный опыт общения с хрупкой физиологией человека заставляет одних врачей искать забвения в вине, других, ожесточив свои сердца, уйти в себя, эмоционально отгородившись от своих пациентов; Кен же избрал средством самозащиты здоровый юмор, который иногда, правда, находит несколько экзотические формы выражения, но всегда оказывается психологически уместным. Кари, превосходный специалист-педиатр, ростом на четыре дюйма выше пяти футов и семи дюймов Кена и выглядит тонкой тростиночкой по сравнению с несколько полноватым терапевтом, но, как и он, также обожает хорошую шутку и здоровый смех. Однако бывали моменты, когда глубокая печаль, струившаяся из ее глаз, тревожила Джоунаса и наводила его на мысль, что одиночество так глубоко пустило корни в ее душе, что обыкновенной дружбе никоим образом не будет под силу выкорчевать их оттуда.

Джоунас по очереди оглядел каждого из четырех своих коллег, но никто из них не произнес ни слова. В наглухо отгороженной стенами от всего мира комнате царила жутковатая тишина.

Внешне все они выглядели безразличными, словно никого из них не волновало, что должно произойти. Но их выдавали глаза. Это были глаза первопроходцев Вселенной, стоящих в шлюзовой камере космического корабля и готовых к первому выходу в открытый космос, - горящие возбуждением, любопытством, жаждой познания и немного испуганные.

В штате других больниц также числились реаниматоры высокого класса, способные в упорной борьбе вырвать пациента из тисков смерти, но Оранская окружная больница была одним из трех центров во всей Южной Калифорнии, которые могли похвастать наличием особо субсидируемой специальной программы, нацеленной на достижение максимального успеха в использовании реанимационных процедур. Харрисон был сорок пятым пациентом реанимационного центра больницы за четырнадцать месяцев ее существования, обстоятельства же его смерти представляли собой исключительно интересный случай. Утопление. С быстро последовавшей вслед за этим гипотермией. Утопление означало отсутствие каких-либо серьезных физических повреждений, а фактор холода ощутимо замедлял процессы посмертного разрушения клеток.

В большинстве случаев Джоунасу и его группе приходилось иметь дело с жертвами апоплексических ударов, неожиданной остановки сердца, удушения от закупорки трахеи или отравления от чрезмерных доз лекарств. У этих пациентов нарушение функций головного мозга обычно наступало либо непосредственно перед смертью, либо в момент ее, что заведомо сокращало их шансы на возможность полного восстановления здоровья уже до того, как они попадали под наблюдение группы реанимации Джоунаса. У некоторых же из тех, кто скончался в результате сильнейших травм, ранения были настолько многочисленны и серьезны, что вопрос об их восстановлении, даже в случае успешно примененных процедур реанимации, отпадал сам собой. Часть пациентов, вырванных у смерти, после непродолжительного процесса стабилизации становились жертвами вторичных инфекций, которые, быстро распространяясь, оканчивались токсическим шоком. В трех случаях смерть наступила так давно, что разрушение клеток головного мозга либо уже приняло необратимый характер, что коренным образом препятствовало возможности приведения их в сознание, либо оказалось слишком обширным, чтобы, воскреснув из мертвых, они могли вести нормальную жизнь.

С внезапной сердечной болью и раскаянием Джоунас вспомнил все предыдущие неудачи, не полностью восстановленные жизни людей. В их обращенных к нему глазах он безошибочно угадывал ясное осознание несчастной своей ущербности...

- На этот раз все будет по-другому.

Голос Кари Доуэлл прозвучал едва слышно, почти прошептал это, но, как гром, мгновенно вывел Джоунаса из состояния задумчивости.

Джоунас согласно кивнул. Тепло относясь к этим людям, ради них, даже больше чем ради себя, он хотел, чтобы им всем выпал огромный, ни с чем не сравнимый успех.

- Ну что же, попробуем, - сказал он.

И не успел он произнести эти слова, как двойные двери операционной с шумом распахнулись и двое санитаров вкатили на тележке пациента. Быстро и ловко переложили они тело с каталки на слегка наклонный операционный стол, выказывая к покойнику гораздо большую долю заботливости и уважения, чем в сходных обстоятельствах к обыкновенному трупу, и затем удалились.

Группа приступила к работе, когда санитары еще только подходили к дверям. Молниеносно, экономя каждое движение, они ножницами срезали с трупа остатки одежды, оставив его лежать голым на спине, закрепили на нем датчики электрокардиографа, электроэнцефалографа и прилепили к телу кожный цифровой термометр.

Каждая секунда была на вес золота. Минута - бесценной. Чем дольше человек оставался мертвым, тем меньше шансов было у него воскреснуть.

Кари Доуэлл завертела ручками настройки ЭКГ, увеличив контраст. В связи с тем, что вся процедура записывалась на магнитофонную ленту, она вслух сказала то, что все и так видели.

- Линия прямая. Сердцебиение отсутствует.

- Альфа и бета не просматриваются, - добавил Кен Накамура, подтверждая полное отсутствие электрических импульсов в мозгу пациента.

Затянув манжету тонометра на правой руке пациента, Хелга доложила о результате, который они все ожидали услышать:

- Давление полностью отсутствует.

Джина стояла рядом с Джоунасом, внимательно глядя на термометр.

- Температура тела сорок шесть градусов3.

- Такая низкая! - воскликнула Кари, взглянув на труп расширенными от удивления глазами. - А ведь тело успело нагреться примерно на десять градусов, с тех пор как его вынули из воды. Здесь у нас, конечно, прохладно. Но не настолько же.

Термостат был установлен на шестьдесят четыре градуса, чтобы сохранить достаточно удобный температурный режим для успешной работы группы реанимации и одновременно избежать быстрого нагрева тела пациента.

Переместив взгляд с трупа на Джоунаса, Кари сказала:

- Холод - это, конечно, хорошо, и он нам нужен охлажденный, но не до такой же степени. Что, если его ткани промерзли, а у него обширное повреждение церебральных клеток?

Внимательно осмотрев пальцы сначала на ногах покойника, а затем на руках, Джоунас, неожиданно смутившись, проговорил:

- Но вроде бы не наблюдается никаких везикул.

- Это еще ничего не значит, - отрезала Кари.

Джоунас понимал, что она права. Да и любому из них это было ясно. Везикулы, пузырьки в мертвой ткани обмороженных пальцев рук и ног, не могли образоваться до того, как человек умер. Но, черт побери, не мог же он поставить крест на том, к чему даже не успел толком приступить.

- И все же ярко выраженные некротические признаки явно отсутствуют...

- Естественно, ведь омертвение же повсеместное, - сказала Кари, не желая сдавать свои позиции без боя.

Иногда в ее поведении просматривалось нечто, делавшее ее похожей на неуклюжую длинноногую птицу, блестящего летуна, но совершенно беспомощную на земле. Однако чаще, как в данный момент, она использовала высоту своего полета, чтобы, угрожающе распластав над врагом крылья, грозно взглянуть на него, как бы предупреждая: "Лучше послушай, что я говорю, а не то выклюю тебе глаза, голубчик!" Джоунас был на два дюйма выше нее ростом, поэтому Кари не могла, естественно, посмотреть на него сверху вниз, да и вообще среди женщин редко попадались такие, кто бы мог, не задирая головы, просто взглянуть ему в глаза, но все равно ее слова возымели эффект.

Ища поддержки, он посмотрел на Кена.

Но невролог и не думал идти ему на помощь.

- Вполне вероятно, что температура тела могла понизиться до тридцати двух градусов уже после наступления смерти, затем, во время транспортировки, вновь повыситься, ведь проверить это у нас нет никакой возможности. И вы знаете это, Джоунас, не хуже нас. Единственное, в чем мы можем быть абсолютно уверены, - это в том, что он мертвый, и мертвее уже быть не может.

- Если у него сейчас сорок шесть градусов... - заявила Кари. - Вода - непременный компонент любой клетки в теле человека. Процентное ее содержание различно в клетках крови и костей, кожи и печени, но, безотносительно к этому, она всегда превышает все другие их компоненты. А когда вода замерзает, она расширяется. Поставьте в морозильник бутылку содовой, чтобы быстро остудить, и попробуйте забыть вовремя ее вынуть. Когда вы наконец вспомните о ней и откроете холодильник, вашему взору предстанут лишь осколки лопнувшей бутылки. То же самое происходит и с замороженными клетками мозга, вообще со всеми клетками тела, вода разрывает их.

Никто из группы не желал пытаться вырвать Харрисона у смерти, не будучи уверен, что возвратит ему полноценную жизнь. Никакой уважающий себя врач, независимо от того, каким бы сильным ни было его желание излечить больного, не согласится вступить в единоборство со смертью и, выиграв схватку, вернуть сознание человеку с обширной травмой головного мозга или, что то же самое, вернуть человека к жизни, которая больше будет походить на состояние хронической комы, поддерживаемой только с помощью специальной аппаратуры.

Джоунас знал, что самой слабой его стороной как врача была его непримиримая ненависть к смерти. Она никогда не утихала в его душе. В такие моменты, как этот, ненависть превращалась в едва сдерживаемую ярость, способную затмить его рассудок. Смерть пациента он рассматривал как личное оскорбление. И часто, приступая к реанимированию трупа, грешил в сторону оптимизма, что по своим последствиям могло оказаться гораздо трагичнее в случае успеха, чем в случае провала.

Члены его группы знали об этой его слабости. И потому все они выжидательно смотрели на него.

Если в операционной и до этого царила могильная тишина, теперь она была сродни тишине затерянного в межзвездном пространстве вакуума, где Бог, если он существует, вершит праведный суд над своими несчастными созданиями.

Джоунас буквально кожей чувствовал, как убегает драгоценное время.

Пациент находился в операционной не более двух минут. Но и две минуты могут быть решающими.

Лежавший на операционном столе Харрисон был мертв, в этом не было никакого сомнения. Кожа его отливала нездоровым серым оттенком, губы и ногти на руках и ногах посинели, рот был полураскрыт в последнем предсмертном выдохе. Все мышцы тела полностью расслаблены.

Однако, кроме неглубокого, длиной в два дюйма, пореза на правом виске, ссадины на левой щеке и царапин на ладонях, никаких других ран на его теле не было. Он находился в отличном физическом состоянии для мужчины тридцати восьми лет, только на пять фунтов превышал нормальный для своего возраста и роста вес, отличался прекрасным телосложением и неплохо развитой мускулатурой. Что бы там ни случилось с клетками его головного мозга, он выглядел достойным кандидатом для воскрешения к жизни.

Лет десять назад врач в аналогичной ситуации руководствовался бы пятиминутным пределом, в то время воспринимавшимся как максимально возможный промежуток, в течение которого мозг может оставаться без нового притока кислорода, приносимого кровью, и сохранять при этом все свои жизнедеятельные функции. Но в течение последних лет, с тех пор как реанимационная медицина заняла прочные позиции в лечебной практике, временной предел, устанавливаемый пятью минутами, нарушался столь часто, что на него просто перестали обращать внимание. С введением новых лекарств, способных радикально очищать организм от любых вредоносных бактерий, применением новой аппаратуры, способной охлаждать или подогревать кровь, впрыскиванием в сердце огромных доз эпинефрина и благодаря наличию специальных реанимационных механизмов врачи получили возможность далеко перешагивать пятиминутный рубеж и возвращать пациента к жизни из более глубоких регионов смерти. А гипотермия - переохлаждение мозга, блокирующее быстрые и разрушительные химические изменения в клетках, которые происходят с момента смерти, - увеличивала продолжительность времени, в течение которого пациент мог оставаться мертвым, и одновременно его шансы быть успешно возвращенным к жизни. Двадцать минут считались нормой. Не все было потеряно и в тридцать минут. Бывали случаи, когда удавалось реанимировать пациентов после сорока и даже после пятидесяти минут - в 1988 году двухлетняя девочка из штата Юта, вытащенная из ледяной воды, была возвращена к жизни, избежав травмы головного мозга, после пребывания в состоянии смерти в течение примерно шестидесяти шести минут. А в прошлом году аналогичный случай произошел с двадцатилетней жительницей штата Пенсильвания, пробывшей в состоянии клинической смерти в течение семидесяти минут.

Все четверо членов группы продолжали выжидательно смотреть на Джоунаса.

Смерть, убеждал он себя, это просто патологическое состояние организма.

А патологические состояния можно излечивать лекарствами.

Быть мертвым - это одно. А быть замерзшим и мертвым - это другое.

- Как давно он умер? - спросил Джоунас, адресуя свой вопрос Джине.

По долгу своей работы Джина отвечала за радиосвязь с полевыми врачами и обязана была учитывать и отбирать ту информацию из их сообщений, которая может сыграть решающую роль в определении стратегии реанимационных процедур. Она взглянула на свои часы - огромный "Ролекс" на жгуче-, до неприличия, розовом ремешке в тон ее гольфам - и быстро сказала:

- Шестьдесят минут тому назад, но это по предположениям спасателей, а сколько он в действительности пролежал мертвым, известно лишь одному Богу. Так что, может быть, и раньше.

- А может быть, и позже, - заметил Джоунас.

Пока Джоунас размышлял, как поступить в данном случае, Хелга, обойдя стол, остановилась подле Джины, и обе они стали внимательно разглядывать левую руку трупа, отыскивая вену на случай, если Джоунас примет решение реанимировать его. Кровеносные сосуды в обмякшем, мертвом теле почти незаметны, и их очень трудно обнаружить, даже когда руку перетягивают резиновым жгутом, чтобы увеличить давление, потому что там вообще нет никакого давления.

- Ладно, попробуем, - сказал Джоунас.

И окинул взглядом Кена, Кари, Хелгу и Джину, давая им последнюю возможность оспорить свое решение. Затем, бросив взгляд на свои наручные часы, добавил:

- Время - двадцать один час двенадцать минут, понедельник, четвертое марта. Пациент Хатчфорд Бенджамин Харрисон мертв... однако может быть возвращен в прежнее состояние.

К их чести, даже если у кого-либо из них и были сомнения на этот счет, когда прозвучали эти слова, все они, не колеблясь, восприняли их как призыв к действию. Они имели полное право - даже обязаны были - советовать Джоунасу, как поступить, когда он не знал, какое принять решение, но, когда оно уже было принято, они готовы были приложить все свои знания, навыки и умения, чтобы "возвращение" состоялось.

"Боже, наставь меня на путь истинный и укажи мне, что решение мое верно", - мысленно воззвал к Господу Джоунас.

К этому времени Джина уже вставила кровозаборную иглу в вену, обнаруженную Хелгой. Вместе они отрегулировали и включили байпас для откачки крови из тела Харрисона, которая затем будет постепенно подогрета до температуры ста градусов. Набрав нужную температуру, кровь через другую, подающую иглу, вставленную в вену на бедре, будет вновь закачана в тело пациента.

С началом процедуры резко возросло количество работы, которую необходимо было делать одновременно. Прежде всего нужно было внимательно следить и контролировать первые признаки, пока отсутствующие, что пациент реагирует на терапию. Необходимо было далее удостовериться, что первая оказанная на месте врачами-спасателями помощь была более или менее эффективной и что они ввели достаточно большую дозу эпинефрина - гормона, стимулирующего работу сердца, - чтобы в данный момент можно было воздержаться от введения дополнительной дозы этого лекарства. В это время Джоунас придвинул к себе тележку с аккуратно разложенными на ней различными лекарственными препаратами, приготовленными Хелгой еще задолго до того, как тело пациента было доставлено в операционную, из которых он мог бы составить смесь, содержащую максимальное количество элементов, способных эффективно пресечь процесс разрушения тканей.

- Шестьдесят одна минута, - сказала Джина, уточняя время, в течение которого пациент уже находился в состоянии смерти. - Ничего себе! Долго же он уже общается с ангелами. Вернуть его назад будет не так-то просто, ребятки, как бы нам не опростоволоситься.

- Сорок восемь градусов, - торжественно объявила Хелга, отмечая температуру тела покойника, которая под воздействием температуры в операционной медленно поползла вверх.

"Смерть - обыкновенное патологическое состояние, - убеждал себя Джоунас. - А коли так, это состояние, в принципе, можно обратить вспять".

Длинными пальчиками своей удивительно нежной ручки Хелга, развернув марлевый хирургический тампон, ловко обернула им половые органы пациента, и Джоунас оценил ее жест, поняв, что сделала она это не из чувства ложной благопристойности, а в связи с зарождающимся новым отношением к Харрисону, исключительно из чувства жалости к нему. Благопристойность, равно как и жалость, мертвецу были не нужны. Внимание, выказанное Хелгой, свидетельствовало о ее вере в то, что этот человек, вновь воскрешенный к жизни, займет подобающее ему место среди своих братьев и сестер по разуму и, следовательно, имеет полное право претендовать на любовь и нежное отношение с их стороны, а не просто быть бесчувственным чурбаном, объектом сугубо научного, хотя и захватывающего по своим возможностям, эксперимента.


* * *

2

Трава и сорняки, густо разросшиеся в эту необычно дождливую зиму, доходили ему до колен. Прохладный ветер овевал поле. Ночные птицы и летучие мыши, пролетая высоко над его головой, неожиданно камнем падали вниз, привлеченные им, и тотчас взмывали вверх, сначала приняв его за такого же, как и они, ночного хищника, но, подлетев поближе, убеждались в страшной своей ошибке.

Он стоял, гордо вскинув голову, вглядываясь в далекие звезды, мелькавшие среди разрывов быстро сгущающихся туч, медленно ползущих в зимнем небе на восток. Он верил, что Вселенная была царством смерти с кое-где затесавшимися в ней островками причудливой жизни, заполненная мертвыми и пустыми планетами, не ветхозаветный гимн созидательному творчеству Бога, а бесспорное доказательство убогости Его воображения и торжества собранных воедино и противостоящих Ему сил тьмы. Из двух реальностей, бок о бок существующих во Вселенной, - жизни и смерти, - жизнь была меньшей по объему и логически менее последовательной. В царстве живых срок существования ограничивался годами, месяцами, неделями, днями, часами. В царстве мертвых этот срок был вечен.

Он жил в приграничной полосе между жизнью и смертью.

Он ненавидел мир живых, к которому по рождению принадлежал и сам. Его бесили их претензии на всезнайство, их манеры, нравы и принимаемые ими на веру добродетели. Лицемерие во взаимоотношениях между людьми, публично восхищавшимися бескорыстием, но тайно стремившимися к личной выгоде, одновременно забавляло и внушало ему омерзение. Любой добрый поступок он расценивал как тайное стремление к выгоде, которую мздоимец надеется таким образом заполучить.

Больше всего его презрение - а иногда и ярость - вызывали те, кто болтал о любви и уверял, что якобы способен чувствовать ее. Любовь - он знал это - была одной из тех возвышенных добродетелей, о которых без умолку трещали родители, учителя и священники. Любви не было. Она была пустышкой, способом закабалять дурачков, липой.

Его влекли тьма и странная антижизнь мира мертвых, к которому он принадлежал по праву, но в который пока еще не мог возвратиться. Его место было среди проклятых душ. Он чувствовал себя как рыба в воде среди тех, кто презирал любовь, кто истинно верил, что погоня за наслаждениями - единственное, ради чего стоит жить. Я - это самое главное. И никаких тебе понятий "добро", "зло", "грех".

Чем дольше он глядел на звезды, мелькавшие в просветах между облаками, тем ярче они ему казались, пока от их разящих лучиков у него не заболели глаза. Выступившие слезы затуманили его зрение, и он отвел взгляд. Даже ночью мир живых был слишком ярок для таких, как он. Чтобы видеть, ему не нужен был свет. Его зрение было приспособлено к идеальному мраку смерти, к черным катакомбам Ада. Свет был не только избыточен для таких глаз, как у него; он был им неприятен, а иногда и просто омерзителен.

Глядя себе под ноги, он зашагал с поля к кромке сплошь покрытого трещинами асфальта. Его шаги гулко отдавались в пустыне, когда-то звеневшей голосами и смехом посетителей. Но если требовалось, он мог двигаться так же неслышно, как крадущаяся к добыче кошка.

Выглянувшая из-за туч луна заставила его поморщиться, словно от боли. Со всех сторон чернели развалины его тайного убежища, отбрасывая на асфальт неясно очерченные лунным светом рваные тени, которые любому другому могли бы показаться бледными, но ему представлялись пятнами яркой, светящейся краски.

Из внутреннего кармана своей кожаной куртки он достал солнцезащитные очки и надел их. Так было лучше.

На какое-то мгновение он замешкался, не зная, что делать с оставшимся ночным временем. У него был выбор: провести последние предутренние часы с живыми или с мертвыми. Но на этот раз ему не пришлось особенно долго ломать себе голову. В его нынешнем состоянии души он явно предпочитал живым мертвых.

Он вышел из тени, напоминавшей гигантское, чуть скошенное разбитое колесо, и быстро направился к давно заброшенному строению, где находились его мертвецы. Его коллекция.


* * *

3

- Шестьдесят четыре минуты, - сказала Джина, взглянув на свой "Ролекс" на розовом ремешке. - Видно, ребята, придется здорово с ним повозиться.

Джоунас и представить себе не мог, что время могло мчаться с такой скоростью, явно быстрее обычного, словно по чьему-то капризу Земля завертелась в несколько раз стремительнее. Но в подобных ситуациях, когда граница между жизнью и смертью измерялась минутами и секундами, это было в порядке вещей.

Он бросил взгляд на кровь скорее голубого, чем красного цвета, которая по отводной трубке из прозрачной пластмассы поступала в мерно урчащий байпас. Обычно в теле человека помещается пять литров крови. Прежде чем реанимационная группа покончит с Харрисоном, его кровь несколько раз прогонят по кругу, постепенно подогревая и отфильтровывая ее.

Кен Накамура стоял подле светящегося щита, рассматривая на его фоне рентгеновские снимки головы и груди пострадавшего, которые были сделаны на борту летевшего со скоростью восемьдесят миль в час вертолета во время пути от отрогов Сан-Бернардинских гор до больницы в Ньюпорт-Бич. Кари склонилась к лицу пациента, внимательно, через офтальмоскоп, изучая его глаза, стремясь выявить в них признаки опасного черепного давления от чрезмерного количества скопившейся в мозгу жидкости.

С помощью Хелги Джоунас наполнил несколько шприцев большими дозами сильнодействующих нейтрализаторов свободных радикалов. Витамины Е и С, будучи весьма эффективными нейтрализаторами, имели еще и то преимущество, что были естественными компонентами, но, помимо них, он намеревался ввести в кровь и лазероид - тирилизад мецилят и фенил-третил-битил-нитрон.

Свободные радикалы - это очень подвижные, нестойкие молекулы, распространяющиеся по всему телу и вызывающие разрушительные реакции в большинстве клеток, с которыми они приходят в соприкосновение. Современная теория рассматривает их как основную причину старения человеческого организма, что объясняет, почему органические витамины Е и С способны укрепить иммунную систему и при длительном пользовании в состоянии даже омолодить человека внешне и способствовать развитию у него более высоких энергетических уровней. Свободные радикалы, будучи побочным продуктом обычных метаболических процессов, всегда присутствуют в системе. Но, если тело длительное время было лишено оксидинизированной крови, даже несмотря на защитное воздействие гипотермии, в нем возникает огромное количество свободных радикалов, справиться с которыми тело уже не в состоянии. При восстановлении жизнедеятельности сердца, когда оно вновь начинает перекачивать кровь по системе, потоки крови, захватывая с собой эти разрушительные молекулы, несут их к мозгу, и это обычно приводит к губительным последствиям.

Витаминные и химические нейтрализаторы уничтожат свободные радикалы до того, как они успеют нанести мозгу свой смертельный удар. Таковы, во всяком случае, были предположения и надежды ученых.

Джоунас вставил все три шприца в специальные приемные отверстия в основной трубке, через которую в тело должна была закачиваться кровь, но не стал сразу вливать в нее их содержимое.

- Шестьдесят пять минут, - сказала Джина.

И впрямь, уж больно много времени прошло с момента смерти, мелькнуло в голове у Джоунаса.

Еще немного, и они вплотную подойдут к рекорду длительности пребывания пациента в состоянии клинической смерти.

Несмотря на довольно низкую температуру воздуха в операционной, Джоунас почувствовал, как на черепе под быстро редеющими волосами выступил пот. Вот всегда он так, обязательно перегнет палку, слишком близко принимает все к сердцу. Некоторые из его коллег отрицательно относились к его чрезмерному чувству сострадания к пациентам, полагая, что между лечащим врачом и пациентом должна существовать определенная профессиональная дистанция, и только она способна обеспечить врачу разумную оценку ситуации. Но пациент был не только пациентом. Любой из них был кем-то любим и кому-то нужен. И Джоунас остро переживал, когда сознавал, что не в состоянии помочь пострадавшему, ибо был уверен, что этим он обрекал на горе не только его самого, но приносил боль и страдания огромному числу родственников, близких и друзей. Даже в таких случаях, как данный, когда он практически ничего не знал о Харрисоне, он начинал придумывать жизнь людей, чьи судьбы переплетались с судьбой пациента, и чувствовал себя ответственным перед ними, как если бы действительно знал их лично.

- Парень чист, - сказал Кен, оторвавшись от рентгеновских снимков и сонограмм. - Ни переломанных костей, ни внутренних повреждений.

- Но эти сонограммы были сделаны после того, как смерть уже наступила, - уточнил Джоунас, - и они не в состоянии показать, как ведут себя функционирующие органы.

- Верно. Сделаем пару снимков, когда реанимируем его. Вот тогда и удостоверимся, все ли у него цело, а пока у него порядок.

Оторвавшись от своего исследования глаз покойника, Кари Доуэлл сказала:

- У него могло быть сотрясение мозга, но по тому, что вижу, судить трудно.

- Шестьдесят шесть минут.

- Правильнее бы счет вести на секунды. Ну ладно. Все готовы? - спросил Джоунас, хотя вопрос был явно риторический.

Прохладный воздух операционной никак не мог проникнуть сквозь плотную материю хирургической шапочки у него на голове, но покрытый потом затылок почему-то вдруг стал холодным как лед. Его трясло словно в ознобе.

Кровь, подогретая до ста градусов, по прозрачной пластмассовой трубке начала ритмично, в соответствии с биением искусственного сердца "байпас", поступать в тело через вену на бедре.

Джоунас наполовину опорожнил все три шприца, введя в первую порцию крови мощные дозы нейтрализаторов свободных радикалов. Немного подождав, он ввел в кровь вторую половину содержимого шприцев.

Его уже ждали три других шприца, согласно инструкции заранее приготовленные Хелгой. Вынув использованные шприцы, он вставил на их место три новых, но вливать их содержимое в линию не стал.

Кен подвинул переносной дефибрилляционный аппарат ближе к пациенту. Когда тот будет реанимирован, не исключено, что его сердце станет биться неравномерно и хаотично - дефибрировать, - но его можно будет заставить работать равномерно, пропустив через него мощный электрический разряд. Но к этому прибегали только в критической ситуации, когда уже были исчерпаны все другие способы. Ведь дефибрилляция разрушительно сказывается на пациенте в момент его возвращения к жизни.

Взглянув на цифровой термометр, Кари сказала:

- Температура тела только пятьдесят шесть градусов.

- Шестьдесят семь минут, - проговорила Джина.

- Уж больно медленно нагревается, - заметил Джоунас.

- Может, попробуем внешний подогрев?

Джоунас в нерешительности замялся.

- Стоит попробовать, - одобрил Кен.

- Пятьдесят семь градусов, - объявила Кари.

- Если и дальше пойдем с такой скоростью, - озабоченно сказала Хелга, - то сердце врубится только где-то на восьмидесятой минуте.

Еще до того как пациент был доставлен в операционную, под простыню, покрывавшую операционный стол по всей его длине, были подложены электрогрелки.

- Ладно, попробуем, - согласился Джоунас.

Кари щелкнула выключателем электропитания грелок.

- Но потихонечку, - сказал Джоунас.

Кари отрегулировала скорость нагрева.

Конечно же, тело необходимо было подогреть, но слишком быстрый подогрев мог привести к ненужным последствиям. Реанимация всякий раз напоминала балансирование на туго натянутой проволоке.

Джоунас занялся шприцами, вводя в кровь дополнительные дозы витаминов Е и С, тирилизад мецилят и фенил-третил-битил-нитрон.

Пациент был бледен и недвижим. Он казался Джоунасу одной из центральных фигур, изображенных в натуральную величину на фреске старинного собора: лежащее навзничь, словно высеченное на белого мрамора, тело Христа в момент перед самым успешным в мире воскрешением.

Для того чтобы вести офтальмоскопическое наблюдение, Кари Доуэлл подняла веки покойника, и его широко раскрытые глаза невидяще всматривались в потолок, в то время как Джина, мурлыча себе под нос "Маленькую девочку прибоя", из пипетки капала в них жидкость: искусственные слезы предохраняли глазные хрусталики от пересыхания. Джина была фанаткой группы "Бич Бойз".

Ни страха смерти, ни потрясения в момент ее не выражалось в глазах трупа. Напротив, они хранили выражение почти полной удовлетворенности и едва заметного изумления. Словно в момент смерти Харрисон увидел нечто, заставившее его сердце радостно забиться.

Опорожнив пипетку, Джина взглянула на свои часы.

- Шестьдесят восемь минут.

У Джоунаса возникло дикое желание наорать на нее, приказав заткнуться, словно, перестань она поминутно объявлять время, и оно остановится.

Кровь продолжала перекачиваться из байпаса в тело и обратно.

- Шестьдесят два градуса.

Голос Хелги был суровым, будто она выговаривала мертвецу за то, что тот так медленно нагревался. Ровные линии на ЭКГ.

- Ну, давай же! - взывал Джоунас. - Давай же, начинай!


* * *

4

Он прошел в свой музей не через одну из верхних дверей, а через лагуну, где уже давно не было воды. В неглубокой ее впадине прямо на выщербленном бетонном дне все еще стояли три гондолы, снятые с рельсового пути, по которому, приводимые в движение цепной передачей, они возили своих веселых пассажиров, по десять человек в каждой. Даже сквозь густой мрак ночи, многократно усиленный солнцезащитными очками, он видел, что носовые их части не были выгнуты, подобно лебединым шеям, как у настоящих венецианских гондол, а представляли собой ярко раскрашенные, злобно ухмыляющиеся морды страшилищ, искусно вырезанных из дерева и долженствовавших, по замыслу их создателей, пугать публику, а теперь, повидавших виды, с облупившейся краской и покрытых сетью мелких трещин. Ворота лагуны, когда-то легко расходившиеся в разные стороны при приближении гондолы, застыли навеки. Одна створка была настежь распахнута, другая, закрытая, висела только на двух из четырех насквозь проржавевших петлях. Через распахнутую створку он прошел в переход, где мрак был еще гуще, чем в лагуне.

В этой сплошной мгле ему уже не требовались очки, и он снял их.

Не нужен был ему и фонарик. Там, где обыкновенный человек чувствовал бы себя совершенным слепцом, он прекрасно видел все вокруг.

Бетонный канал шлюза, по которому когда-то двигались гондолы, был глубиной в три и шириной в восемь дюймов. По всей его длине шло более узкое углубление. В нем помещался изрядно проржавевший цепной привод - целая серия компактных, скругленных шестидюймовых крюков, которые за стальные скобы, вделанные в днища гондол, тащили их вперед. Когда этот аттракцион действовал, крюки и скобы находились под водой, и создавалось полное впечатление, что гондолы плыли. Теперь, длинной вереницей уходя во мрак, крюки были похожи на торчащие из спины огромного доисторического ящера позвоночные хрящи.

"Мир живых, - подумал он, - всегда напичкан обманом, пряча под внешне спокойной гладью уродливые механизмы, тайно исполняющие свою грязную работу".

Он прошел дальше, в глубину строения. Шлюзовой канал едва заметно отлого понижался, но он знал об этом, так как прежде уже не раз бывал здесь.

Над ним по обеим сторонам канала бежали бетонные служебные дорожки шириной примерно в четыре дюйма. За дорожками отвесно поднимались стены тоннеля, выкрашенные в черный цвет, чтобы служить мрачным фоном разыгрываемому в них бестолковому спектаклю.

Временами дорожка переходила в ниши, а порой и в целые комнаты. Когда аттракцион действовал, в этих нишах помещались живые картины, призванные позабавить или устрашить посетителей, а иногда сделать и то и другое вместе: привидения и домовые, вурдалаки и чудища, сумасшедшие, стоящие с окровавленными топорами над распростертыми телами обезглавленных ими жертв. В одном из помещений, величиной в приличную комнату, находилось искусно сделанное кладбище, по которому, крадучись от могилы к могиле, перебегали ожившие мертвецы; в другом - из огромной, почти в натуральную величину, летающей тарелки толпой вываливались кровожадные инопланетяне с острыми щучьими зубами и огромными головами. Все эти фигуры-роботы двигались, корчили рожи, выпрямлялись во весь рост и страшными голосами, записанными на магнитофонную пленку, стращали посетителей, сопровождая одно и то же драматическое действо или жест неизменными и вечно повторяющимися угрозами и свирепыми гримасами.

Увы, не вечными. Роботы испарились, их погрузили на машины и увезли то ли их бывшие хозяева, то ли агенты кредиторов, то ли грабители.

Ничто не вечно.

Только смерть.

Пройдя еще с сотню футов от ворот лагуны, он подошел к краю первой секции шлюзового канала. Пол тоннеля, ранее незаметно понижавшийся, теперь резко, под углом примерно в тридцать пять градусов, обрывался вниз и исчезал в беспросветной черноте. Здесь отцепляемые от крюков гондолы, вздрогнув всем корпусом, скатывались, все убыстряя свой бег, вниз по длинному, в сто пятьдесят футов, склону и гулко шлепались в нижний пруд, поднимая тучи брызг и с ног до головы окатывая водой сидевших впереди пассажиров, к великой радости тех счастливчиков - или хитрецов, - которые догадались сесть позади.

Отличаясь от обыкновенных людей и обладая особыми свойствами, даже он в этой кромешной тьме мог видеть только часть уходящего вниз склона. Его кошачье зрение имело свои границы: в радиусе десяти или пятнадцати футов он видел в полной темноте предметы так отчетливо, как будто смотрел на них при дневном свете; затем они становились менее ясными, их очертания сглаживались, уходили в темноту и наконец на расстоянии примерно в сорок-пятьдесят футов полностью сливались с ней.

Немного отклонившись назад, чтобы удержать равновесие на крутом спуске, он зашагал вниз, в чрево заброшенного аттракциона. Его не пугало то, что могло ждать его там. Ничто теперь уже не пугало его. Он сам был в сотни раз страшнее и смертельнее любой опасности, которая могла бы грозить ему в этом мире.

На полдороге вниз он учуял запах смерти. Его донесли до ноздрей волны холодного воздуха, поднимающиеся снизу. Зловоние будоражило его. Никакие духи, даже самые изысканные, на нежной податливой шейке прекрасной женщины, не могли бы вызвать в нем такого трепетного чувства восторга, как ни с чем не сравнимый, слегка сладковатый аромат гниющей плоти.


* * *

5

Отражавшийся от эмалированных поверхностей и деталей из нержавеющей стали свет галогенных ламп в операционной слепил глаза, подобно яркому арктическому солнцу, играющему на острых гранях ледовых торосов. В комнате, казалось, сделалось прохладнее, словно выталкиваемый теплом холод из тела покойника понизил температуру окружающего воздуха. Джоунас Нейберн поежился.

Хелга посмотрела на цифровой термометр, приклеенный к телу Харрисона.

- Температура семьдесят градусов.

- Семьдесят две минуты, - констатировала Джина.

- Идем на рекорд, - сказал Кен. - Раздел "История медицины" "Книги рекордов Гиннесса", телеинтервью, монографии, кинофильмы, майки с нашими улыбающимися лицами, новые фасоны шляпок, на лужайках и газонах в виде пластиковых украшений стоим мы в полный рост.

- Некоторых собак возвращали к жизни и после девяноста минут, - напомнила ему Кари.

- Верно, - согласился Кен. - Но ведь то были собаки. К тому же, если мне не изменяет память, мозги у них всех съехали набекрень, и, вместо того чтобы гоняться за машинами и зарывать в землю кости, они все делали наоборот.

Джина и Кари тихо засмеялись, и шутка, казалось, разорвала царившее в комнате напряжение, но Джоунас остался к ней глух. В процессе реанимации он никогда, даже на мгновение, не мог расслабиться, хотя прекрасно понимал, что постоянное напряжение отнимает у врача способность длительно работать с полной отдачей. Умение Кена дать выход накопившейся нервной энергии было тем более восхитительным, что шло не во вред, а на пользу пациенту. Джоунас, однако, не мог в пылу сражения позволить себе такую роскошь.

- Семьдесят два градуса, семьдесят три.

А ведь это и было настоящим сражением. С очень коварным, умным, могучим и безжалостным врагом - смертью. Джоунас рассматривал смерть не только как патологическое состояние, как некую неизбежность, уготованную всему живому, но и как вполне реальное существо, бродившее по свету, хотя, естественно, не в том обличье, в каком ее обычно изображают в мифах и легендах, - в виде скелета в наброшенном на плечи и голову саване, - но, тем не менее, как некое ощутимо-зримое бытие. Смерть с заглавной буквы.

- Семьдесят четыре градуса, - проговорила Хелга.

- Семьдесят три минуты, - сказала Джина.

Джоунас ввел еще несколько порций нейтрализаторов свободных радикалов в струившуюся под мощным напором байпаса кровь.

Он знал, что его вера в Смерть как особую сверхъестественную силу, обладающую собственной волей и сознанием, его убежденность, что иногда она обретает вполне реальные, зримые очертания и что в данный момент она, скрытая от глаз под плащом-невидимкой, присутствует в этой комнате, его коллегам покажутся глупыми предрассудками. Верными признаками его психической неустойчивости или скрытого помешательства. Но Джоунас не сомневался, что находится в здравом уме. В конце концов, его вера в Смерть покоилась на вполне объективных данных личного опыта. Семилетним мальчиком он лицом к лицу столкнулся со своим ненавистным врагом, слышал его голос, смотрел ему прямо в глаза, вдыхал его смрадный запах и чувствовал его ледяное прикосновение.

- Семьдесят пять градусов.

- Внимание, приготовиться, - сказал Джоунас.

Температура тела пациента приближалась к тому рубежу, за которым в любой момент мог начаться процесс воскрешения из мертвых. Кари приготовила полный шприц эпинефрина, а Кен включил дефибрилляционную установку и дал ей накопить электрический заряд необходимой мощности. Джина открыла выводной вентиль емкости, содержащей смесь кислорода и двуокиси углерода, составленную по особому рецепту для нужд реанимации, и проверила исправность лицевой маски в искусственном легком.

- Семьдесят шесть градусов, - сказала Хелга, - семьдесят семь.

Джина взглянула на часы.

- Подходим... к семьдесят четвертой минуте.


* * *

6

Внизу длинного спуска он вошел в просторное пещерообразное помещение, напоминающее ангар для самолетов. Когда-то, сообразно полностью лишенному воображения замыслу проектировщика парка аттракционов, здесь был воссоздан Ад, напичканный газовыми горелками, из которых шипя вырывались языки пламени, жадно лизавшие сделанные из бетона скалы.

Газ был давно отключен. Стены Ада были сплошь черными от копоти. Но ему они не казались такими.

Он медленно шагал по бетонному полу, рассеченному надвое змеившимся по нему углублением для еще одной цепной передачи. Благодаря ей гондолы плыли по озеру, вода которого за счет оригинальной подсветки и хитро расставленных клапанов, периодически испускавших струи воздуха, пучилась и кипела, изображая геенну огненную, в которой должны были заживо сгорать грешники.

Пройдя еще немного, он почуял устойчивый запах разложения, который с каждой секундой сладостно крепчал.

На специальных возвышениях раньше стояли двенадцать механических демонов, расправлявших свои огромные, перепончатые, как у летучих мышей, крылья, пронзая проходящие внизу гондолы взглядами своих горящих глаз, периодически испускавших безобидные кроваво-красные лазерные лучи. Одиннадцать демонов были демонтированы и увезены то ли в другой парк аттракционов, то ли просто сданы в утиль. По непонятным причинам один был оставлен - молчаливое и неподвижное нагромождение ржавых металлических конструкций, побитой молью материи, ободранных кусков пластмассы и густо покрытых застывшим слоем смазки частей гидравлических механизмов. Он все еще торчал где-то под потолком на своем остроконечном пьедестале, вызывая скорее чувство жалости, чем страха.

Проходя под этой печальной фигурой, он подумал: "Я - единственный настоящий демон, когда-либо посетивший это место!" Мысль эта ему очень понравилась. Давным-давно он перестал называть себя данным ему при крещении именем, а предпочитал дьявола, о котором вычитал в книге о сатанизме. Вассаго. Имя одного из трех самых могущественных князей Ада, равных по силе самому Его Величеству Сатане. Вассаго. Он упивался звуком этого имени. Когда он произнес его вслух, оно так легко скатилось с его языка, что, казалось, он никогда не мог раньше отзываться на другое имя.

- Вассаго!

Гулкое эхо, отразившись от бетонных скал, разнеслось по пещере:

- Вассаго!


* * *

7

- Восемьдесят градусов.

- Должно бы уже начаться, - заметил Кен. Взглядываясь в экран мониторов, Кари сказала:

- Увы, линии абсолютно ровные.

Ее длинная, лебединая шея была так нежна, что Джоунас без труда различал биение пульса в каротидной артерии.

Он перевел взгляд на шею покойника. Там пульса не было.

- Семьдесят пять минут, - объявила Джина.

- Если он оклемается, можно регистрировать официальный рекорд, - сказал Кен. - Придется отпраздновать, надеремся до чертиков, обрыгаем себе все ботинки, в общем, будем веселиться от души.

- Восемьдесят один градус.

Джоунас буквально онемел от расстройства, боясь, что, если произнесет какой-то звук, это будет либо грязное ругательство, либо низкий свирепый рев дикого зверя. Они ведь все сделали правильно, но все равно проиграли. А проигрывать он ненавидел. И ненавидел Смерть. И ненавидел ограниченные возможности медицины, и пределы человеческих знаний, и свою собственную ущербность.

- Восемьдесят два градуса.

Вдруг мертвец судорожно глотнул воздух. Джоунас дернулся и быстро посмотрел на мониторы. ЭКГ регистрировала спазматические сокращения сердца пациента.

- Поехали, - сказала Кари.


* * *

8

Фигуры-роботы грешников, числом более ста в лучшие времена Ада, исчезли вместе с одиннадцатью демонами, а с ними канули в небытие стенания и плачи, раздававшиеся из их динамиков-ртов. Покинутая ими пещера не осталась, однако, незаселенной пропащими душами. Но теперь они более, чем роботы, соответствовали своему назначению и были куда более реальны: коллекция Вассаго.

В центре помещения во всем своем величии восседал Сатана, огромный и страшный. Исполинская статуя Князя Тьмы покоилась в полу, в специальном углублении круглой формы диаметром от шестнадцати до восемнадцати футов. Статуя была поясная, но расстояние от пупка до кончиков торчащих в разные стороны рогов составляло ровно тридцать футов. Когда аттракцион действовал, гигантская статуя находилась в яме глубиной в тридцать пять футов, полностью скрытая под водой озера, периодически взмывая вверх, словно вырастая из-под земли, в каскадах брызг и потоках низвергающейся с нее воды, с горящими глазами, разинутой и ощеренной чудовищной пастью, с острыми, как клинки, клыками и раздвоенным, как у змеи, длинным и тонким языком. Скрежеща зубами, чудище громовым голосом объявляло: "Оставь надежду, всяк сюда входящий!" и сопровождало эти слова диким зловещим хохотом.

Еще мальчиком, когда он был одним из мира живых, еще до того, как стал обитателем приграничной полосы между жизнью и смертью, Вассаго несколько раз побывал в этом аттракционе и катался на гондолах, и в те дни дьявол, искусно сделанный рукой человека, заставлял его дрожать от страха. Но особенно страшился он сатанинского хохота куклы. Если бы каким-то чудесным образом механизмам, приводившим в действие статую, удалось уберечься от коррозии и снова вдохнуть жизнь в гоготавшее чудовище, Вассаго совершенно не испугался бы, так как был уже достаточно взрослым и по опыту знал, что Сатана никогда не смеется.

Он остановился подле возвышавшегося над ним, как башня, Люцифера и оглядел его со смешанным чувством презрения и восхищения. Конечно же, это была аттракционная липа, явно рассчитанная на мокрые от страха штанишки детей и на деланно-испуганные повизгивания девиц, дающие им возможность теснее прижиматься, как бы в поисках защиты, к своим ухмыляющимся ухажерам. С другой стороны, он не мог не признать, что это было вдохновенное творение, так как создатель фигуры Сатаны не пошел традиционным путем, изобразив его эдаким худощавым, с ястребиным носом и тонкими губами Лотарио с прилизанными назад волосиками и остроконечной козлиной бородкой на выступающем вперед, суживающемся книзу подбородке. Вместо этого он сотворил настоящее чудовище, достойное своего титула: это было одновременно и пресмыкающееся, и насекомое, и человек, настолько отвратительный, что вызывал к себе невольное уважение, настолько узнаваемый, что казался почти реальным, и настолько чужеродный, что был действительно страшен. Время, пыль, влага и забвение смягчили кричащие карнавальные цвета и придали статуе степенность и величавость, сродни гигантским каменным изваяниям египетских богов, которые покоятся в занесенных песками пустынь древних храмах.

Не зная, как действительно выглядит Люцифер, и предполагая, что Отец Лжи во многие тысячи раз ужаснее и могущественнее, чем его аттракционное изображение, Вассаго тем не менее находил это сотворенное из пластика и пенопласта чудище достаточно впечатляющим и величественным, чтобы сделать его центром своего тайного существования в этом забытом Богом и людьми месте. У его подножия, прямо на сухом бетонном дне бывшего озера, он и расположил свою коллекцию, отчасти ради собственного удовольствия, но одновременно и как дар божеству ужаса и страданий.

Обнаженные гниющие трупы семи женщин и трех мужчин были выставлены там в самом выгодном, с точки зрения коллекционера, виде: словно десять скульптур, искусно выполненных для музея смерти неким погрязшим в пороке Микеланджело.


* * *

9

Маленький судорожный вздох, короткий всплеск сердечной мышцы и непроизвольное сокращение нервных волокон, заставившее разомкнуться и снова сомкнуться, словно лапки агонизирующего паука, пальцы, были единственными признаками жизни, которые проявились у пациента, прежде чем он снова застыл в неподвижной и молчаливой позе мертвеца.

- Восемьдесят три градуса, - сказала Хелга.

Кен Накамура вопросительно посмотрел на Джоунаса:

- Дефибрилляция?

Джоунас отрицательно покачал головой.

- Сердце пока не бьется. Подождем еще.

Кари протянула ему шприц.

- Может, добавим эпинефрина?

Взгляд Джоунаса был прикован к мониторам.

- Нет, подождем. Не воскрешать же его только ради того, чтобы затем вызвать у него сердечный приступ.

- Семьдесят шесть минут, - сказала Джина, и голос ее зазвенел, как туго натянутая тетива, дрожа от возбуждения и какого-то радостного предчувствия, словно она объявляла счет острейшего волейбольного матча.

- Восемьдесят четыре градуса.

Харрисон снова судорожно глотнул воздух. Сердце его забилось быстро-быстро, заполнив экран электрокардиографа целой серией острых всплесков-пиков. По всему телу прошла судорога. Но затем все линии на экранах снова стали ровными.

Схватившись за контакты дефибрилляционной установки, Кен вопросительно взглянул на Джоунаса.

- Восемьдесят пять градусов, - объявила Хелга. - Температурный режим в норме, и этот несчастный явно хочет вернуться к жизни.

С правого виска Джоунаса быстро, как сороконожка, шмыгнула горошина пота и скатилась вниз по щеке. Самое тяжелое было еще впереди, но сначала, перед тем как будут задействованы специальные средства стимуляции реанимационного процесса, необходимо было дать возможность сделать это самому пациенту.

В третий раз активность сердца проявилась в виде более короткого, чем предыдущий, всплеска пиков на экране, однако легкие не подключились. Не просматривались и непроизвольные сокращения мышц. Харрисон был все так же неподвижен и холоден.

- Ему самому не справиться, - проговорила Кари Доуэлл.

Кен согласился с ней.

- Так недолго и совсем потерять его.

- Семьдесят семь минут, - сказала Джина.

Это, конечно, не четыре дня в могиле, которые провел Лазарь, до того как Иисус воскресил его из мертвых, но все же довольно долго, мелькнуло в голове у Джоунаса.

- Эпинефрин, - коротко бросил он.

Кари подала Джоунасу шприц, и он быстро опорожнил его в одно из отверстий на трубке, через которую ранее вводил в кровь нейтрализаторы свободных радикалов.

Кен поднес к телу пациента контакты положительного и отрицательного зарядов дефибрилляционной установки, чтобы в любой момент, если понадобится, быть готовым воздействовать на сердце электротоком.

Но огромная доза эпинефрина, мощного гормона, получаемого из надпочечников овец и крупного рогатого скота, окрещенная некоторыми специалистами-реаниматорами "реанимационным соком", возымела на организм Харрисона тот же эффект, какой произвел бы на него электрошок Кена Накамуры. Затхлый дух могилы разом вырвался из его груди, и он судорожно втянул в себя воздух, словно все еще захлебывался в ледяных водах реки, тело его вздрогнуло, а сердце забилось, как у зайца, со всех ног улепетывающего от лисицы.


* * *

10

Вассаго тщательно продумал, каким образом расположить каждый экспонат своей леденящей душу коллекции. Это были не просто десять трупов, бесцеремонно разбросанных по бетонному полу. Смерть он не просто уважал, но и любил ее так же самоотверженно и так же глубоко, как Бетховен музыку, а Рембрандт живопись. Ведь смерть, в конце концов, была подарком, который Сатана преподнес обитателям Эдема, даром вечности, скрытым им под внешне притягательной оболочкой; он был Дарителем Смерти, и царство его было царством вечной смерти. Следовательно, к любой плоти, к которой прикоснулся перст смерти, необходимо относиться с таким же благоговением, с каким истинный католик относится к святому причастию. Ибо если, как они утверждают, просфора - это животворящая плоть Господня, то любое гниение и любая кончина - это свидетельства присутствия неумолимого бога Вассаго.

Первым приобретением его коллекции, расположенной им у подножия тридцатифутовой статуи Сатаны, было тело Дженни Парселл, двадцатидвухлетней официантки, работавшей в ночную смену в ресторане-ретро, отделанном под вагон-ресторан пятидесятых годов, в котором музыкальный автомат исполнял Элвиса Пресли и Чака Берри, Ллойда Прайса и "Платтерз", Бадди Хоулли, Конни Фрэнсис и братьев Эверли. Когда Вассаго заглянул туда, чтобы перекусить и выпить кружку пива, он в своем черном наряде и темных очках, которые он даже и не подумал снять в этот довольно поздний час, показался ей парнем что надо. Красивое, почти ангельское лицо и резко контрастирующие с ним плотно сжатые челюсти, и жесткая складка у рта, и прядь густых черных волос, полностью скрывающая лоб, делали его чем-то похожим на молодого Элвиса. "Как тебя зовут?" - спросила Дженни, и он ответил: "Вассаго". И она сказала: "Я же спрашиваю твое имя, а не фамилию", и он проговорил: "А это сразу и имя и фамилия", чем, видимо, здорово заинтриговал девушку, дав волю ее воображению, потому что она спросила: "Это как у Шер, или Мадонны, или Стинга, да?" А он, глядя в упор на нее сквозь черные стекла своих очков, процедил сквозь зубы: "Примерно. А что, у тебя какие-то сомнения на этот счет?" Сомнений у нее не было никаких. Мало того, он ей явно нравился. Она сказала ему, что он "здорово отличается" от других, и только потом поняла, как здорово он отличался от других.

Все в Дженни свидетельствовало, с его точки зрения, о том, что она была обыкновенной шлюхой, и потому, убив ее ударом длинного стилета прямо в сердце, он придал ей позу развратницы. Сорвав с мертвой одежды, он усадил ее на пол, широко раздвинув ей бедра и согнув ноги в коленях. Чтобы тело сохраняло вертикальное положение, он привязал ее запястья к голеням. Потом с помощью тонкой крепкой бечевки сильно пригнул ее голову вперед и вниз, чего при жизни она никогда не смогла бы сделать: для этой цели ему пришлось переломить ей позвоночник. Затем он привязал бечевки к бедрам, и она навсегда осталась в этой позе, глядя себе промеж ног, созерцая орудие своего греха.

Дженни была первым экспонатом его коллекции. Убитая девять месяцев назад, связанная, как свинья, которую собираются разделать на окорока для копчения, она теперь сильно усохла и уже не представляла интереса для могильных червей и жуков. И не смердела, как раньше.

Из-за своеобразной позы, загнивая и усыхая, она постепенно приняла вид бесформенного шара и теперь так мало походила на жившего когда-то человека, что и подумать о ней, как о мертвой, уже было просто невозможно. Казалось, что смерть навсегда покинула ее останки. Перестав быть трупом, она превратилась для Вассаго в некий курьез, безликую неодушевленную вещь. В результате чего, положив начало его коллекции, она сейчас почти совершенно перестала его интересовать.

Все, что было связано со смертью и мертвыми, беспредельно восхищало Вассаго. Живые интересовали его только как предметы, носившие в себе предвидение смерти.


* * *

11

Сердце пациента из слабой тахикардии то и дело перескакивало на сильную, от ста двадцати ударов в минуту до ста тридцати и выше, что могло быть результатом воздействия эпинефрина и гипотермии. Только в данной ситуации это не являлось следствием ни того ни другого. Теперь всякий раз, когда частота пульса падала, она не снижалась так резко, как раньше, а с каждым новым ее увеличением ЭКГ регистрировал усиливающуюся аритмию, которая могла привести к полной остановке сердца.

Теперь, когда решение дать бой смерти было принято и прогремели первые залпы, Джоунас успокоился и перестал потеть.

- Ну-ка, врежь ему под дых.

Никто не сомневался, кому были адресованы эти слова, и Кен Накамура тотчас приставил к сердцу Харрисона холодные электроды дефибриллятора. Электрический разряд буквально подбросил пациента на столе, и в комнате раздался такой звук, словно тяжелой кувалдой ударили по мягкому кожаному дивану.

Джоунас взглянул на экран электрокардиографа как раз в тот момент, когда Кари начала вслух считывать с него информацию:

- Все еще двести ударов в минуту, но теперь ритм как будто бы выравнивается... да, явно выравнивается.

Электроэнцефалограф, в свою очередь, регистрировал альфа- и бета-волны мозга в пределах нормы для человека, находящегося в бессознательном состоянии.

- Дыхание самостоятельное, - сказал Кен.

- Вот что, - решил Джоунас, - надо помочь ему продышаться, чтобы мозг получил как можно больше кислорода.

Джипа тотчас поднесла к лицу пациента кислородную маску.

- Температура тела около девяноста градусов, - сообщила Хелга.

Губы Харрисона все еще сохраняли синюшный оттенок, но он уже почти исчез с ногтей.

Частично восстановился и его мышечный тонус. Тело уже не было обмякшим, как у мертвеца. По мере того как к обмороженным конечностям Харрисона возвращалась жизнь, они стали нервно подергиваться и судорожно сгибаться и разгибаться.

Глаза его под закрытыми веками вращались и перекатывались с места на место - явный признак поверхностного сна. В мозгу его проносились видения.

- Сто двадцать ударов в минуту, - сказала Кари, - и пульс явно идет на понижение... ритмичность в пределах нормы.

Джина посмотрела на свои часы и пораженно воскликнула:

- Восемьдесят минут!

- Во дает парень! - восхищенно воскликнул Кен. - На десять минут побил рекорд!

Джоунас, чуть помедлив, взглянул на часы, висевшие на стене, и официально, для записи на магнитофон, провозгласил:

- Время двадцать один час тридцать минут, понедельник, четвертое марта, - пациент успешно реанимирован.

Шепотом высказанные друг другу поздравления и сопровождавшие их улыбки только отдаленно напоминали тот радостный вопль, который вырвался бы у них, находись они не в операционной, а на реальном поле битвы. Но не врожденная застенчивость сдерживала проявление их эмоций, просто они ясно понимали, что положение Харрисона все еще оставалось критическим. Смерть-то они сумели одолеть, но привести пациента в полное сознание еще не успели. Пока он не проснется и не придет в себя, когда станет возможным досконально проверить, как функционирует его мозг, всегда оставалась опасность, что они воскресили его к жизни, полной страданий и несбыточных надежд, трагически ограниченной неизлечимой травмой головного мозга.


* * *

12

Упоенный пряным запахом смерти, чувствуя себя в кромешной тьме подземелья как рыба в воде, Вассаго горделиво шагал мимо своей коллекции. Она занимала третью часть пьедестала громадного Люцифера.

Из мужских экспонатов одного он приобрел, когда тот вылез из своей машины поздним вечером на безлюдном шоссе, чтобы сменить колесо. Другого, когда тот уснул за рулем припаркованной на стоянке возле пляжа машины. Третьего, когда тот полез на Вассаго с кулаками в баре Дана Пойнта. Правда, от бара там было одно только название - обыкновенная забегаловка, - и парень тот был вдрызг пьян, ему было худо, он был одинок, и море ему было по колено.

Ничто не приводило Вассаго в такую ярость, как сексуальные потребности и вызываемое ими возбуждение у других людей. Его самого секс уже не привлекал, и он никогда не насиловал убитых им женщин. Приступы отвращения и злобы к сексуальности других порождались у него не завистью к ним и не чувством, что его импотентность была для него проклятием и тяжким бременем. Нет, он был счастлив, что больше не испытывает сексуальных влечений и страстей. Став жителем приграничной полосы и вняв призыву могилы, он не сожалел об этой своей утрате. Хотя и не совсем понимал, почему даже сама мысль о сексе вызывала у него столь сильную ярость, почему игривый взгляд, или короткая юбка, или туго обтягивающий полную грудь свитер возбуждали в нем острое желание истязать и убивать. Видимо, потому, размышлял он, что секс и жизнь были воедино связаны между собой. Ведь недаром же говорят, что после инстинкта самосохранения самым сильным чувством, движущим поступками человека, является сексуальное влечение. Ибо благодаря сексу жизнь самовозрождается. А так как он ненавидел жизнь во всех ее разнородных проявлениях, ненавидел так сильно, как ничто другое, вполне естественно, что ненависть эта распространялась и на секс.

Он предпочитал убивать женщин, потому что общество больше, чем мужчин, поощряло их выставлять свою сексуальность напоказ, что они и делали с помощью косметики, губной помады, соблазнительных духов, короткой или туго обтягивающей тело одежды и кокетливого поведения. К тому же именно в чреве женщины зарождалась новая жизнь, а Вассаго дал клятву всегда и везде уничтожать ее. От женщин исходило то, что он ненавидел и в себе самом: огонь жизни, еще теплившийся в нем и мешавший ему сойти на обетованную землю мертвых.

Из шести женских экспонатов его коллекции две были домохозяйками, одна молодым адвокатом, одна секретарем в больнице и две студентками колледжа. Хотя он расположил каждый труп в соответствии с присущими той или иной жертве индивидуальными наклонностями, духом и слабостями, которыми они отличались при жизни, и несмотря на то что обладал истинным талантом в искусстве аранжировки трупов и особенно преуспел в придумывании различных средств, позволявших фиксировать мертвые тела в том или ином положении, больше всего его самого восхищал эффект, которого ему удалось достичь при работе с трупом одной из студенток. Эффект этот, по его мнению, во много раз превосходил результаты так же тщательно продуманных аранжировок всех остальных экспонатов, вместе взятых.

Когда он дошел до нее, то остановился.

И, гордясь достигнутым, молча, в кромешной тьме, стал ее разглядывать...


Маргарет...

Впервые он увидел ее во время одной из своих беспокойных ночных вылазок в скупо освещенном баре, располагавшемся неподалеку от университетского городка, в котором она сидела и мирно потягивала свою кока-колу, то ли оттого, что еще была слишком молода, чтобы, как и ее друзья, пить пиво, то ли оттого, что вообще не употребляла алкоголь. Скорее всего, подумал он, верным было последнее.

Выглядела она абсолютно здоровой и цветущей и чувствовала себя явно не в своей тарелке в дыму и чаду этой забегаловки. Едва войдя туда и увидев ее, Вассаго, судя по реакции Маргарет на реплики ее друзей и по тому, как она неловко ерзала на своем месте, понял, что под внешней бравадой скрывалась робкая и застенчивая душа, всеми силами стремившаяся ничем не выделяться из той среды, в которой она вращалась, но ясно сознающая, что никогда не сможет принадлежать ей всецело. Разгоряченная крепкими напитками речь, дзиньканье рюмок и бокалов, грохот посуды, громовые раскаты и завывания Мадонны, Майкла Джексона и Майкла Болтона, изрыгаемые колонками стереопроигрывателя, удушливый сигаретный дым, тяжелый, кисловатый запах пива, потные и распаленные молодые лица будущих бизнесменов - ничто не трогало ее. Она сидела тут, вместе с ними, но неприкасаемая, наполненная внутренней энергией, перед которой спасовал бы любой из присутствующих в баре, да, пожалуй, и все эти молодые люди и девушки, вместе взятые, существовала как бы отдельно от них, сама по себе.

Энергия эта, казалось, заставляла ее светиться изнутри. Вассаго не в силах был поверить, что в жилах ее текла обыкновенная человеческая кровь. О нет, сердце ее разносило по телу очищенную от всяких ненужных примесей эссенцию самой жизни.

Кипучая жизнеспособность девушки неодолимо влекла к себе. До чего же сладостно будет загасить это ярко трепещущее пламя жизни!

Вассаго пошел за ней следом, чтобы узнать, где она живет. Два последующих дня он рыскал по студенческому городку, по крупицам собирая данные о ней. Он делал это с таким рвением и тщанием, с каким студент готовится к сдаче своей семестровой работы.

Звали ее Маргарет Анна Кампион. Она была студенткой старшего курса, двадцати лет, специализировалась в музыке. Играла на пианино, флейте, кларнете, гитаре и, если бы пожелала, легко могла бы выучиться играть на любом другом инструменте. Одна из самых известных и почитаемых товарищами по учебе студенток музыкального отделения, она была еще и талантливым композитором. От природы застенчивая, Маргарет делала все, чтобы ничем не выделяться из своей среды, и потому музыка была для нее не единственным увлечением в жизни. Она входила в сборную колледжа по легкой атлетике, была второй среди девушек по бегу, всегда боролась до конца; писала заметки о кино и музыке в студенческую газету; активно участвовала в деятельности местной баптистской церкви.

Ее кипучая жизненная энергия проявлялась не только в радости, которую она испытывала, играя на различных музыкальных инструментах или сочиняя музыку, не только в том сиянии, которое подметил в ней Вассаго в баре, но и в ее внешности. Она была на удивление хороша собой, с фигурой киноэкранной богини секса и лицом ангела. Чистая нежная кожа. Четкие контуры лица. Полные губы, чувственный рот, прелестная улыбка. Влажные голубые глаза. Одевалась она скромно, стремясь за складками одежды скрыть сладостную полноту груди, тонкую талию, ладную попку и длинные стройные ноги. Но он знал: стоит содрать с нее одежды, и она предстанет перед ним такой, какой он в самом начале мысленно вообразил ее себе: самкой-производительницей, бурлящим биологическим котлом, из которого будет возникать все новая и новая жизнь, непревзойденная по яркости и дарованию. Он не хотел, чтобы она жила.

Он хотел остановить ее сердце и затем прижать к себе ее холодеющее тело, чтобы почувствовать, как огонь жизни постепенно угасает в нем.

Ему казалось, что одно это убийство откроет перед ним врата смерти и поможет покинуть приграничную полосу, где он сейчас обитает, и уйти в мир мертвых, к которому стремился всем своим существом и к которому по праву принадлежал.

Маргарет имела неосторожность пойти одна в одиннадцать часов вечера в прачечную самообслуживания, располагавшуюся прямо на территории их жилого комплекса. Квартиры комплекса сдавались внаем финансово независимым престарелым людям, а так как к тому же находились неподалеку от Калифорнийского университета в Ирвине, то и парам и тройкам студентов, плативших за проживание в складчину. Скорее всего, разношерстный состав квартиросъемщиков, прекрасные отношения между соседями, обилие света на территории комплекса - вместе взятые - создавали у нее иллюзию полной безопасности.

Когда Вассаго вошел в прачечную, Маргарет как раз закладывала в барабан стиральной машины последнюю порцию грязного белья. Она взглянула на него с легкой улыбкой удивления, но совершенно без страха, хотя он и был одет во все черное и не снимал темных очков в ночное время.

Очевидно, она приняла его за одного из студентов университета, пытавшегося своим эксцентричным видом подчеркнуть свое неприязненное отношение к условностям жизни и тем самым доказать свое интеллектуальное превосходство над остальными людьми. В любом студенческом городке всегда отыщется подобный "бунтарь", так как всегда легче казаться интеллектуалом, чем в действительности быть им.

- Ради бога, простите, мисс, - сказал он, - я думал, здесь никого нет.

- К чему извинения? Мне нужна только одна машина, - улыбнулась она. - Две другие совершенно свободны.

- Нет, я уже выстирал белье, но, когда пришел домой и вынул его из корзины, увидел, что одного носка не хватает - оставил его то ли в машине, то ли в сушилке. Простите, что помешал вам.

Она улыбнулась еще шире, так как ей показалось смешным, что этот будущий Джеймс Дин, этот бунтарь-одиночка, затянутый во все черное, оказывается на поверку таким супервежливым и предупредительным джентльменом, не чурающимся стирать свое собственное белье и охотящимся за утерянным носком.

К этому времени он уже подошел к ней совсем близко. Два коротких резких удара в лицо - и она потеряла сознание и, как груда белья, повалилась на выложенный виниловой плиткой пол.

Позже, в демонтированном Аду заброшенного парка аттракционов, когда Маргарет пришла в себя и обнаружила, что голая, связанная по рукам и ногам лежит на бетонном полу, ослепшая от непроглядной тьмы, окружающей ее со всех сторон, она даже и не пыталась выторговать себе жизнь, как это делали другие. Она не предлагала ему свое тело, не делала вид, что ее возбуждают его жестокость и власть над ней. Не пыталась откупиться от него деньгами, не убеждала его, что понимает и сочувствует ему, пытаясь из Немезиды4 превратить его в друга. Она не кричала, не плакала, не молила о пощаде и не осыпала его грязными проклятиями. Она совершенно не походила на других, так как нашла утешение в возвышенной тихой молитве, которую самозабвенно, не останавливаясь ни на миг, произносила едва слышным голосом, почти шепотом. Но молилась она не об избавлении от своего палача и не о возвращении в мир, из которого была насильно вырвана, - словно знала, что смерть неминуема. Вместо этого она молилась, чтобы Бог дал ее семье достаточно мужества и сил пережить потерю, чтобы не оставил на произвол судьбы двух ее младших сестер и даже чтобы он не обошел своей милостью и отпустил грехи ее убийце.

Вассаго тотчас возненавидел ее. Он знал, что ни любви, ни милосердия на свете не существует, что это все пустые слова. Сам он никого не любил, ни когда был среди живых, ни сейчас в пограничной между жизнью и смертью полосе. Он часто, правда, прикидывался, что кого-то любит - отца, мать, девушку, - но только ради того, чтобы получить от них, что хотел, и они верили ему. Вера в то, что любовь существует в других, когда наверняка знаешь, что в самом тебе она отсутствует, это явный признак душевной слабости. Человеческие взаимоотношения не что иное, как искусная игра, и умение разглядеть обман - единственное, что отличает хороших игроков от плохих.

Чтобы доказать ей, что обмануть его невозможно и что ее Бог бессилен, Вассаго вознаградил ее негромкие молитвы долгой и мучительной смертью. Она все же закричала в конце. Но крик ее не удовлетворил его, так как в крике том прозвучало только физическое страдание, но не было в нем ни ужаса, ни ярости, ни отчаяния.

Он надеялся, что полюбит ее, когда она будет мертвой, но и тогда его ненависть к ней так и не ушла. Некоторое время он прижимал ее тело к себе, чувствуя, как жизнь покидает его и как оно холодеет. Но холодное прикосновение смерти к ее плоти не вызвало в нем того трепетного возбуждения, на которое он рассчитывал. Она умерла с непокоренной верой в вечную загробную жизнь и тем самым лишила Вассаго радости от сознания, что в затухающих глазах жертвы ему удастся прочесть страх смерти. С омерзением оттолкнул он от себя ее обмякшее тело.


Теперь, через две недели после того как Вассаго покончил с ней, Маргарет Кампион застыла в вечной коленопреклоненной молитве на бетонном полу демонтированного Ада. В вертикальном положении ее тело удерживал стальной штырь, воткнутый им в специально для этой цели просверленное в бетоне отверстие. К нему она и была притянута бечевками. Ее обнаженное тело располагалось спиной к поддельному дьяволу-гиганту. Хотя в жизни Маргарет была баптисткой, в ее мертвые руки Вассаго втиснул распятие, так как оно нравилось ему больше, чем простой крест; распятие было повернуто головой вниз, и терновый венок Христа указывал в землю. Голова Маргарет была отрезана, а затем с маниакальной точностью заново пришита к телу, и, хотя само тело было повернуто спиной к Сатане, лицо девушки смотрело прямо на него, символически отвергая распятие, неуважительно, ногами вверх, зажатое в руках. Поза ее воплощала лицемерие и ханжество, высмеивая ее религиозные убеждения, ее веру в любовь и вечную загробную жизнь.

Несмотря на то, что Вассаго получил больше удовольствия от того, что сделал с Маргарет после смерти, чем когда убивал ее, он все же был рад, что познакомился с ней. И, хотя ее смерть из-за ее упрямства, глупости и лживой самоотреченности удовлетворила его в гораздо меньшей степени, чем хотелось бы, ему, во всяком случае, все же удалось погасить то исходившее от нее сияние, которое привлекло его в баре. Оскорблявшая чувства Вассаго жизненная энергия покинула ее тело навсегда. Живыми оставались теперь только мириады копошившихся могильных червей, пожиравших ее тело и постепенно превращавших ее в такую же высушенную скорлупу, как и Дженни, официантка, чьи останки располагались по другую сторону коллекции.

Пока он рассматривал Маргарет, внутри его проснулось знакомое желание. Спустя некоторое время желание это переросло в непреодолимое влечение. Резко повернувшись, он зашагал прочь от коллекции обратно через пещеру к наклонному каналу, ведшему наверх к выводному тоннелю. Обычно поиск экспоната, процесс его умерщвления и придания ему эстетически наиболее удовлетворительной позы на целый месяц насыщали Вассаго эмоциями и успокаивали его. Но на этот раз не прошло и двух недель, как ему снова потребовалось найти другую, более подходящую жертву.

Поднимаясь по наклонному каналу вверх к загрязненному ароматами жизни воздуху, он с сожалением покидал очищающий душу запах смерти, как вампир, вынужденный охотиться за живыми, но предпочитающий оставаться с мертвыми.


* * *

13

В десять тридцать, спустя почти час после того, как Харрисон был возвращен к жизни, он все еще оставался без сознания. Температура у него была нормальная. Все другие показатели также были положительными. Альфа- и бета-волны были аналогичны тем, какие обычно бывают у крепко спящего человека, но это отнюдь не являлось беспамятством коматозного состояния.

Когда Джоунас объявил наконец, что пациенту пока не угрожают никакие осложнения, и приказал отвезти его в отдельную палату на пятом этаже, Кен Накамура и Кари Доуэлл решили отправиться по домам. Оставив с пациентом Хелгу и Джину, Джоунас сначала вышел вместе с неврологом и терапевтом в предоперационную, затем пошел проводить их до входных дверей на служебную автостоянку. По пути разговор у них сначала в основном вертелся вокруг Харрисона и процедур, которые он должен будет пройти утром, но потом незаметно перекинулся на не связанные с ним темы: о планах расширения больницы, об общих знакомых - словно они не были свидетелями и участниками чуда, напрочь отметавшего саму возможность обмена такими банальностями.

За стеклянной дверью ночь казалась холодной и неприветливой. Шел дождь. Лужи быстро заполняли все щели и выемки в асфальте и в отраженном свете фонарей на автостоянке выглядели как мириады острых серебристых осколков огромного, вдребезги разбитого зеркала.

Кари прильнула к Джоунасу, поцеловала его в щеку и, прижавшись к нему, на какой-то миг задержалась. Казалось, она что-то хотела сказать, но не нашла нужных слов. Отстранившись от него, она подняла воротник пальто и быстро шагнула в дождь.

Немного помедлив после ее ухода, Кен Накамура проговорил:

- Думаю, вам и без меня ясно, что вы прекрасно смотритесь вместе.

Сквозь залитые дождем стеклянные двери Джоунас молча наблюдал, как она быстрым шагом, почти бегом, направлялась к своей машине. Он бы солгал себе, если бы сказал, что никогда не думал о Кари как о женщине. Высокая, с жестким характером, длинноногая, она, тем не менее, была очень женственной. Иногда он поражался утонченной изящности ее рук и нежной лебединой шее, казавшейся слишком тонкой, чтобы удерживать ее голову. Она была гораздо умнее и эмоциональнее, чем это могло показаться с первого взгляда. Иначе как бы смогла она пробиться сквозь столько препятствий и избежать стольких подножек, прежде чем ей удалось продвинуться в медицине, всецело пока еще отданной на откуп мужчинам, у которых - правда, не у всех - шовинизм по отношению к женщине, если и не присущ им как людям, является своеобразным, едва ли не обязательным символом веры.

- Вам и предпринимать ничего не надо, Джоунас, просто возьмите и предложите ей руку и сердце, - сказал Кен.

- Но я не свободен, - ответил Джоунас.

- Нельзя же вечно оплакивать Мэрион.

- Но ведь прошло всего два года.

- Да, верно. Но надо же когда-нибудь возвращаться в реальную жизнь.

- Еще не время.

- Когда же?

- Не знаю.

Снаружи, на стоянке, Кари Доуэлл уже садилась в свою машину.

- Не будет же она вас ждать вечно, - сказал Кен.

- Спокойной ночи, Кен.

- Намек понял.

- Ну вот и отлично, - сказал Джоунас.

Невесело улыбнувшись, Кен рванул на себя дверь, и порыв ветра тотчас бросил на выложенный серой плиткой пол алмазную россыпь дождинок. Немного согнувшись вперед против ветра, Кен выскользнул в ночь.

Джоунас повернулся и, пройдя несколько переходов, оказался у лифтов. Нажал кнопку пятого этажа.

Ему незачем было говорить Кену и Кари, что проведет ночь в больнице. Они и так знали, что после более или менее удачной реанимации он всегда там оставался. Для них реанимационная медицина была новым, неизведанным полем деятельности, захватывающей побочной сферой приложения их профессиональных знаний и навыков, способом расширения и углубления их умственного багажа; любой успех приносил глубокое удовлетворение, служил напоминанием правильно сделанного ими выбора профессии, основной целью которой было лечить человека. Но не это считал главным Джоунас. Каждое воскрешение из мертвых было победой в бесконечной битве со Смертью, не просто исцелением, а вызовом, брошенным судьбе, грозящим кулаком, поднесенным к ее лицу. Реанимационная медицина была его любовью, его страстью, открытием самого себя, единственным, что поддерживало в нем желание жить в этом мире, утратившем для него все свои краски и ставшем ему неуютным.

Он разослал свои предложения и ходатайства в различные университеты, предлагая взамен читаемого им на медицинских отделениях курса лекций организовать под его руководством при каждом университете научно-исследовательские группы по реанимационной медицине, причем львиную долю финансирования этих групп он брал на себя. Его хорошо знали и уважали как известного хирурга по сердечно-сосудистым заболеваниям и как крупного реаниматолога, и он был уверен, что получит все, чего добивается. Но ему не хватало терпения. Джоунасу уже мало было заниматься только практической стороной реанимационного процесса. Он хотел глубже изучить эффект воздействия кратковременной смерти на клетки человека, понять механизмы, лежащие в основе свободных радикалов и их нейтрализаторов, испытать на практике свои теории и изыскать новые способы изгонять Смерть из тех, в ком она уже успела прочно поселиться.

У медсестер на пятом этаже он выяснил, что Харрисона поместили в палату 518. Это была не одноместная палата, но обилие пустых коек в больнице делало возможным превратить ее в отдельную на все время, которое понадобится для полного выздоровления Харрисона.

Когда Джоунас вошел туда, Хелга и Джина уже заканчивали устраивать пациента, которого они поместили подальше от двери, у забрызганного дождем окна. Они облачили его в больничную пижаму и подключили к нему датчики электрокардиографа с дистанционной телеметрической функцией, способной воспроизводить ритмы его сердца на мониторе, установленном в комнате у медсестер. На стойке у кровати висела капельница, наполненная прозрачной жидкостью, поступавшей в левую руку пациента, на которой явственно проступили следы от уколов, сделанных в вертолете санитарными врачами; прозрачная жидкость содержала обогащенную антибиотиками глюкозу, чтобы предотвратить обезвоживание организма и обеспечить защиту от многочисленных случайных инфекций, которые могут свести на нет все, что было достигнуто в реанимационной. Хелга причесала волосы Харрисона расческой, которую как раз в момент прихода Джоунаса прятала в ящик тумбочки. Джина осторожно накладывала на его веки специальную мазь, чтобы они не прилипали друг к другу, - опасность, которая грозит коматозным пациентам, долгое время пролежавшим с закрытыми глазами, в результате чего у них постепенно затухает деятельность слезных желез.

- Сердце работает как мотор, - сказала Джина, увидев входящего Джоунаса. - Мне кажется, не пройдет и недели, как этот парень снова будет играть в гольф, танцевать и вообще делать все, что ему заблагорассудится. - Она откинула со лба слишком низко нависавшую челку. - Повезло человеку.

- Не будем торопиться с выводами, - охладил ее пыл Джоунас, зная повадки Смерти, способной притвориться, что отступила навсегда, а потом нежданно-негаданно нагрянуть и в самый последний момент вырвать из их рук победу.

Когда Джина и Хелга ушли, Джоунас полностью выключил свет в палате. Освещенная только чуть флюоресцирующим светом из коридора и зеленоватым свечением кардиомонитора комната наполнилась тенями.

Было очень тихо. У ЭКГ отключили звуковой сигнал, и, лишь бесконечной чередой пробегая по экрану, ритмично пульсировали светящиеся линии. Тишину нарушали только отдаленные завывания ветра за окном да редкая, приглушенная барабанная дробь дождя о стекло.

Джоунас стоял в ногах постели и смотрел на Харрисона. Что знал он о человеке, которому спас жизнь? Единственное, что тому тридцать восемь лет. Рост - выше пяти футов, вес - сто шестьдесят фунтов, шатен, глаза карие. В отличной физической форме.

А что кроется внутри него? Хатчфорд Бенджамин Харрисон. Какой он человек? Честный? Можно ли на него положиться? Верен ли он своей жене? Завистлив ли, жаден ли, отзывчив ли к горю других, умеет ли отличать хорошее от плохого?

Доброе ли у него сердце?

Умеет ли он любить по-настоящему?

В горячке реанимационных процедур, когда дорога каждая секунда и требуется сделать слишком много, а времени на это отпущено слишком мало, Джоунас не позволял себе думать о самой главной этической проблеме, с которой сталкивается любой врач, ибо, задумайся он об этом, и все его усилия окончатся крахом. Сомневаться и гадать он будет позже, много позже... Мораль предписывает любому врачу стремиться сделать все от него зависящее, чтобы спасти жизнь пациенту, но всех ли надо спасать? Ведь если умирает злой человек, разве не будет более правильным - и этически оправданным - оставить его в когтях Смерти?

Если Харрисон был плохим человеком, то вина за содеянное им зло по выходе из больницы частично ляжет и на плечи Джоунаса Нейберна. Боль, которую Харрисон причинит другим людям, в какой-то мере запятнает и его, Джоунаса, честь.

Но на этот раз особой проблемы вроде бы не было. Харрисон был известен как благонадежный гражданин и порядочный человек, уважаемый всеми владелец антикварного магазина, женатый на художнице - говорят, неплохой, - во всяком случае, Джоунас слышал ее имя. А хорошая художница, будучи более тонкой и восприимчивой по натуре, чем обыкновенный человек, гораздо острее и нагляднее чувствует действительность. Ведь так? И если бы она по ошибке вышла замуж за плохого человека, то наверняка уже давно оставила бы его. Нет, на этот раз можно было совершенно определенно сказать, что они спасли жизнь, достойную быть спасенной.

Единственное, чего желал Джоунас, - это чтобы дело всегда оборачивалось таким образом.

Он отошел от кровати и подошел к окну. Пятью этажами ниже, со всех сторон освещаемая фонарями на столбах, находилась почти опустевшая к этому времени автостоянка. От проливного дождя лужи на ней пузырились, и казалось, что вода в них кипит, словно под асфальтом стоянки был разложен огромный костер.

Долгим взглядом Джоунас задержался на том месте, где еще недавно стояла машина Кари Доуэлл. Он искренне восхищался ею и находил ее весьма привлекательной. Временами она ему даже снилась по ночам. И после этих снов он чувствовал себя удивительно хорошо. Он не стеснялся сам себе признаться, что иногда ему очень хотелось быть с ней, и радовался мысли, что это желание было, скорее всего, взаимным. Но она ему была не нужна. Ему нужна была только его работа, нужна для того, чтобы хоть изредка насладиться своей победой над Смертью и...

- Там... что-то... движется...

Начало фразы вклинилось и перебило мысли Джоунаса, но голос был таким тихим и слабым, что он не сразу понял, откуда он донесся. Он обернулся и поглядел в сторону открытой в коридор двери, предположив, что голос доносится оттуда, и только на третьем слове сообразил, что это говорил Харрисон.

Его голова была повернута к Джоунасу, но взгляд прикован к окну.

Моментально очутившись подле кровати, Джоунас взглянул на электрокардиограф и увидел, что сердце Харрисона билось очень быстро, но, слава богу, ритмично.

- Там... что-то движется, - повторил Харрисон.

Глаза его следили не столько за окном, сколько за какой-то точкой вне его, скрытой мраком дождливой ночи.

- Это просто капли дождя.

- Нет.

- Обыкновенный зимний дождь.

- Что-то очень нехорошее, - прошептал Харрисон.

В коридоре послышались быстрые шаги, и в палату почти вбежала молоденькая медицинская сестра. Ее звали Рамона Перез, и Джоунас знал, что она всей душой предана делу и прекрасно справляется со своими обязанностями.

- Ой, как хорошо, что вы здесь, доктор Нейберн. На телеметрической установке его сердце...

- Знаю: забилось очень быстро. Он только что пришел в себя.

Рамона подошла к постели больного и включила висевшее над его головой бра.

Словно не замечая присутствия Джоунаса и медсестры, Харрисон все еще пристально всматривался во что-то, только ему одному видимое. Голосом еще более тихим, чем в прежние разы, в котором чувствовалась непреодолимая усталость, он снова повторил:

- Там что-то движется.

Затем веки его сонно заморгали и закрылись.

- Мистер Харрисон, вы меня слышите? - спросил Джоунас.

Но пациент молчал.

Ритм сердца на мониторе ЭКГ быстро упал со ста сорока до ста двадцати, а затем и до ста ударов в минуту.

- Мистер Харрисон?

Девяносто ударов в минуту. Восемьдесят.

- Он опять заснул, - прошептала Рамона.

- Вроде бы, да.

- Просто заснул, - добавила она. - О коме, думаю, и речи быть не может.

- Да, на кому, пожалуй, не похоже, - согласился с ней Джоунас.

- А ведь он что-то сказал. Что-нибудь осмысленное?

- Похоже, что да. Но что он имел в виду, не совсем понятно, - сказал Джоунас, склонившись над пациентом и внимательно всматриваясь в его веки, под которыми ясно угадывались быстрые движения глаз. Харрисону снова что-то снилось.

Снаружи дождь внезапно превратился в ливень. Усилившийся за окном ветер завыл громче.

- Я ясно слышала слова, он их довольно четко произнес, - проговорила Рамона.

- Да, вполне. А фактически он говорил законченными предложениями.

- Значит, у него нет афазии, - сказала она. - Вот здорово!

Афазия - невозможность говорить или понимать устную и письменную речь - представляет собой одно из наиболее тяжких последствий болезни или тяжелой травмы. Пораженный афазией пациент может общаться только с помощью жестов, но ограниченные возможности языка жестов вскоре начинают его удручать, и он впадает в глубокую депрессию, откуда иногда так и не возвращается.

Харрисону, очевидно, это не грозило. Не грозил ему и паралич, и если в его памяти было не слишком много провалов, то в ближайшем будущем, выписавшись из больницы, он сможет вести нормальный образ жизни.

- Не будем спешить с выводами, - заметил Джоунас. - И не будем строить воздушных замков. Ему предстоит еще долгая дорога. Но в историю его болезни необходимо обязательно вписать, что впервые он пришел в сознание в одиннадцать часов тридцать минут вечера, спустя два часа после возвращения к жизни.

Харрисон что-то бормотал во сне.

Джоунас низко склонился над ним и подставил ухо прямо к его едва заметно шевелившимся губам. Слова, произносимые на выдохе, были едва слышны, словно транслировались по радио с радиостанции, находившейся на другом конце света, и, отраженные от атмосферного слоя, с трудом пробившись сквозь помехи и огромные пространства, казались загадочными и пророческими, несмотря на то что их трудно было разобрать.

- Что он говорит? - спросила Рамона.

Из-за шума дождя и ветра за окном Джоунас не был уверен, что действительно расслышал слова Харрисона, но ему показалось, что тот беспрестанно повторял одну и ту же фразу:

- Там... что-то... движется.

Ветер снаружи неожиданно яростно завыл, и дождь с такой силой забарабанил в окно, что, казалось, вот-вот вышибет его.


* * *

14

Вассаго обожал дождь.

Небо было полностью укрыто тучами, не оставившими ни единой щелочки для луны. Пелена дождя делала сияние уличных фонарей и фар двигавшихся ему навстречу автомобилей менее ярким, приглушала краски неоновых реклам, смягчала ночные контуры и вкупе с солнцезащитными очками позволяла с большими удобствами и меньшим напряжением вести машину.

Сначала он поехал в западном направлении от своего логова, затем свернул на север и покатил вдоль побережья в поисках не очень ярко освещенного бара, в котором можно было бы найти пару-тройку подходящих женщин. Многие бары в понедельник вообще не работали, в других посетителей в это время ночи, в половине первого, было что кот наплакал.

Наконец в Ньюпорт-Бич рядом с автострадой он наткнулся на небольшой придорожный ресторанчик. Это был обыкновенный кабак, но с претензией на добропорядочность, с раскинутым над тротуаром балдахином, рядами миниатюрных лампочек, протянувшихся вдоль крыши, и небольшим рекламным щитом, на котором крупными буквами значилось: "ТАНЦЫ ПО СРЕДАМ - СУББОТАМ В СОПРОВОЖДЕНИИ ОРКЕСТРА ДЖОННИ УИЛТОНА". Ньюпорт был самым богатым в округе городом, с крупнейшей в мире гаванью для стоянки частных яхт, поэтому любое заведение, претендовавшее на обслуживание богатых клиентов, скорее всего, таким и было на самом деле. С середины недели на автостоянке, видимо, дежурил специальный лакей, присматривавший за машинами, что было не очень хорошо, так как он мог стать потенциальным свидетелем, но в такой дождливый день, да к тому же еще и в понедельник, лакея на стоянке не оказалось.

Вассаго припарковал машину невдалеке от ресторана, и, когда выключил мотор, с ним вдруг случилось нечто невероятное: с головы до пят его тело потряс мощный электрический разряд. Глаза закатились, и ему показалось, что его тело бьется в конвульсиях и он не может ни охнуть, ни вздохнуть. Невольно из груди вырвался стон. Припадок длился не более десяти или пятнадцати секунд и окончился тремя словами, которые, казалось, прозвучали прямо у него в голове: "Там... что-то... движется". Это не было возникшей из ниоткуда мыслью, порожденной случайным коротким замыканием в мозгу, так как он явственно слышал голос, произнесший эти слова, - мысль ведь абстрактна, у нее нет ни тембра, ни интонации, но эту мысль кто-то произнес. Но не он сам, а кто-то другой, так как голос был совершенно ему незнаком. Его охватило непреодолимое ощущение, что в машине, кроме него, находится еще кто-то, невидимый ему, чей дух, пробившись сквозь разделяющую миры преграду, воплотился в реального человека, чье присутствие он и ощущает в данный момент. Затем все прекратилось так же внезапно, как и началось.

Он не двигался, ожидая повторения.

Дождь неистово барабанил по крыше.

Мотор, остывая, потрескивал.

То, что произошло, больше не повторилось.

Он попытался вникнуть в тайный смысл случившегося. Были ли эти слова - "там что-то движется" - каким-то знаком, психическим предвидением? Или угрозой? К чему они относились?

Снаружи машины не было ничего особенного, ночь как ночь. Идет дождь. Вокруг благословенная темнота. На мокром от дождя асфальте, в лужах и потоках бурно мчащейся по сточной канаве воды тускло и неровно переливается свет фонарей и вывесок. Изредка по автостраде с шумом и брызгами проносится одинокая машина, и, насколько он мог видеть - а ночью он видел, как кошка, - ни вблизи, ни в отдалении не было ни одного пешехода.

Спустя некоторое время он решил, что поймет, что с ним произошло, когда ему будет дано это понять. И нечего ломать себе над этим голову. Если это была угроза, откуда бы ни исходила, она его совершенно не беспокоила. Он был невосприимчив к страху. Пока это было единственным его приобретением с тех пор, как он покинул мир живых, хотя временно и застрял на полдороге к смерти: ничто в мире уже не могло его напугать и тем более ужаснуть.

И все же услышанный голос был одним из самых странных ощущений, которые он когда-либо испытывал. А странных ощущений в его жизни было не занимать.

Он вылез из своего серебристого "камаро", захлопнул дверцу и пошел к входу в ресторан. Дождь приятно холодил лицо. В порывах неистового ветра листья пальм гремели, как старые кости.


* * *

15

Линдзи Харрисон также поместили на пятом этаже больницы, но в дальнем от мужа конце коридора. Когда Джоунас вошел в ее палату и приблизился к постели, то почти ничего не смог увидеть, так как в комнате даже не было мерцающего зеленого свечения электрокардиографа. Фигура женщины только угадывалась на кровати.

Он не знал, стоит ли будить пациентку, и очень удивился, когда услышал ее голос:

- Кто вы?

- А я думал, вы спите, - сказал он.

- Не могу заснуть.

- Разве вам не дали снотворное?

- Оно не помогло.

Как и в палате ее мужа, дождь с угрюмой настойчивостью барабанил в окно. До ушей Джоунаса доносился рокот и плеск потоков воды, низвергавшихся по расположенной неподалеку от окна оцинкованной водосточной трубе.

- Как вы себя чувствуете? - спросил он.

- А как, вы думаете, я могу себя чувствовать?

Она попыталась вложить в свои слова убийственный сарказм, но была слишком истощена и подавлена, чтобы успешно справиться с этой задачей.

Он опустил боковое ограждение на кровати, примостился на краешке матраца и протянул руку в направлении Линдзи, полагая, что ее глаза более привыкли к темноте, чем его.

- Дайте мне вашу руку.

- Зачем?

- Меня зовут Джоунас Нейберн. Я - врач. Я хочу вам сказать несколько слов о вашем муже, и, мне кажется, будет лучше, если вы позволите мне держать вашу руку в своей.

Она ничего не ответила.

- Сделайте одолжение, - попросил он.

Хотя эта женщина была уверена, что потеряла мужа, Джоунас вовсе не собирался мучить ее неведением, утаивая от нее факт его воскрешения. Но по опыту он знал, что хорошая новость подобного рода может быть такой же ошеломляющей, как и плохая, и потому человека необходимо готовить к ее восприятию весьма осторожно и постепенно. Когда ее доставили в больницу, она то впадала в полубредовое состояние, то выходила из него, что было результатом длительного пребывания в ледяной воде и нервного потрясения, но лекарства и грелки быстро исправили это положение. Уже несколько часов она находилась в нормальном - умственном и физическом - состоянии, достаточно долго, чтобы полностью осознать факт потери мужа и попытаться хоть как-то свыкнуться с ним. В душе еще глубоко скорбя по нему и полностью не осознавая себя вдовой, она к этому времени уже должна была отыскать на краю эмоциональной лавины, сбросившей ее вниз, небольшую складку, узенькую площадочку, остановившись на которой можно было перевести дух. И вот с этой площадочки он и намеревался ее сейчас спихнуть.

Конечно, ему бы следовало быть с нею более откровенным и выложить ей все начистоту. Но, к сожалению, он не мог обещать, что вернет ей прежнего полноценного, совершенно не изменившегося мужа, не отмеченного печатью случившегося, способного быстро и без усилий возвратиться к прежнему образу жизни. Потребуется еще много часов, а может быть, и дней тщательнейших обследований Харрисона, прежде чем они смогут более или менее определенно высказаться относительно возможности его полного выздоровления. А далее Харрисона ждут многие недели, а может быть, и месяцы трудо- и физиотерапии, прежде чем вообще можно будет говорить о каких-либо положительных результатах.

Джоунас все еще ждал ее руки. Наконец она неуверенно протянула ее.

В лучших традициях поведения врача у постели больного, он кратко стал излагать ей основы реанимационной медицины. Когда она сообразила, для чего ее посвящают в столь сложное и непонятное для непрофессионалов дело, пальцы ее крепко сжали его ладонь.


* * *

16

В палате 518 Харрисон захлебывался в безбрежном море кошмарных сновидений, бессвязных образов, наплывавших один на другой без какой бы то ни было логической последовательности и связи. Круговерть снега. Огромное чертово колесо, то украшенное праздничными огнями, то без них, сломанное и зловещее, в непроглядной темени дождливой ночи. Купы деревьев, похожих на пугала, с кривыми почерневшими ветвями, с содранными с них зимним ветром листьями. Пивовоз, развернутый под углом и перегородивший засыпанное снегом шоссе. Тоннель с бетонным дном, уходящим вниз, в пугающую черную неизвестность, заставляющую учащенно биться его сердце. Лежащий навзничь на больничной койке и умирающий от рака Джимми, сыночек: похудевший и осунувшийся так, что остались только кожа да кости. Вода, холодная, глубокая, черная как тушь, захватившая все пространство вплоть до горизонта, выбраться из которой невозможно. Обнаженная женщина с неестественно повернутой назад головой, сжимающая в руках распятие...

Часто на периферии его снов возникала какая-то странная безликая и загадочная фигура, одетая во все черное, словно сама Смерть, похожая на тень и временами полностью сливавшаяся с нею. Иногда черная фигура отделялась от окружающего ее мира и как бы сама становилась его наблюдателем, и тогда Хатч видел этот мир глазами другого человека - глазами, которые смотрели на него с безжалостной, голодной, расчетливой практичностью кладбищенской крысы.

На какое-то время события в кошмаре обрели определенную последовательность, и Хатч увидел, что бежит по вокзальному перрону, пытаясь догнать пассажирский вагон, медленно удаляющийся от него по рельсам. В одном из окон вагона он видит Джимми, худого, со впавшими щеками, тяжело больного, одетого в больничную пижаму, печальными глазами глядящего на Хатча, с поднятой в прощальном жесте маленькой рукой: прощай, прощай, прощай. Хатч отчаянно пытается ухватиться за поручень, чтобы вспрыгнуть на ступеньку вагона, но поезд набирает ход, и Хатч промахивается, и нога его соскальзывает со ступеньки. Бледное маленькое личико Джимми расплывается в пятно, тускнеет; вагон все быстрее и быстрее удаляется от перрона, пока совсем не исчезает в ужасающем ничто, в черной, бездонной пустоте, присутствие которой Хатч только сейчас ощутил. Затем мимо него под перестук колес начинает проезжать другой пассажирский вагон, и он видит в одном из окон Линдзи, потерянно глядящую на платформу. Хатч кричит: "Линдзи!", но она не видит и не слышит его, словно пребывает в каком-то забытьи, и он снова бежит и снова пытается на ходу вскочить в вагон, но и на этот раз вагон увеличивает скорость, как раньше с Джимми. "Линдзи!" Рука его всего в нескольких дюймах от поручня... Вдруг разом исчезают и поручень, и ступенька, и вагон. С жуткой текучестью любых сновидений вагон превращается в роликовые сани в парке аттракционов, под перестук колес подкатывающие к началу катания на горках. Хатч подбегает к концу платформы, но опять не успевает вскочить в тележку Линдзи, и она, скользнув мимо него, быстро взлетает на первый крутой подъем длинного, волнообразного маршрута. В этот момент, вслед за Линдзи, мимо него на бешеной скорости проносится последняя тележка санного поезда. В ней только один пассажир - Черная фигура, вокруг которой теснятся тени, как вороны на кладбище, - сидит на переднем сиденье тележки, низко опустив голову и скрыв лицо под густыми прядями волос, словно под капюшоном монаха. Оглушенный частым перестуком колес, Хатч кричит Линдзи, чтобы она оглянулась назад, а главное, чтобы крепче держалась за поручень. "Ради всего святого, держись крепче!" Вереница соединенных друг с другом тележек, достигнув гребня подъема и задержавшись там на миг, ухает вниз, наполняя все пространство визгом и криками ужаса.


Рамона Перез, дежурная ночная медсестра, обслуживающая пятый этаж, куда входила и палата 518, стояла подле постели, глядя на своего подопечного. Она была обеспокоена и не знала, стоит ли позвать сюда доктора Нейберна.

По данным монитора пульс Харрисона вел себя нестабильно. В основном частота его была в пределах нормы - от семидесяти до восьмидесяти ударов в минуту. Но временами он подскакивал аж до ста сорока. С другой стороны, и это утешало, никакой сердечной аритмии у пациента не наблюдалось.

Усиленное сердцебиение, естественно, сказывалось на кровяном давлении, но ни сердечный приступ, ни кровоизлияние в мозг, связанные с резкими перегрузками, пациенту не грозили, о чем свидетельствовали его систолические показатели, находившиеся в пределах нормы.

Он был мокрым от пота, а круги вокруг глаз стали такими темными, что казались подрисованными художником. Несмотря на кипу набросанных на него одеял, он дрожал от холода. Пальцы левой руки, вынутой из-под одеяла для внутривенной подпитки, иногда судорожно сжимались и разжимались, однако не настолько энергично, чтобы сместить иглу, воткнутую в руку чуть пониже локтевого сгиба.

Шепотом он беспрестанно повторял имя своей жены.

- Линдзи... Линдзи... Линдзи, нет!

Скорее всего, Харрисону что-то снилось, а физиологическое воздействие сновидений, как известно, аналогично воздействию реально происходящих событий.

В конце концов Рамона пришла к убеждению, что усиленное сердцебиение было результатом снившихся пациенту кошмаров, а не следствием расстройства сердечно-сосудистой системы. Он был вне опасности. Тем не менее она не отходила от его постели, внимательно наблюдая за его состоянием.


* * *

17

Вассаго сидел за столиком у окна, выходившего на гавань. Уже после пятиминутного пребывания здесь он понял, что место для охоты выбрал неудачно. Все в ресторане раздражало его. И он уже жалел, что сделал заказ.

По понедельникам в ресторане не исполняли танцевальных мелодий, хотя в одном из углов и примостился за фортепиано пианист. Но в его репертуар не входили ни сентиментальные песенки 30-х и 40-х годов, ни продуманно легкий для восприятия рок-н-ролл, развращающе действовавший на мозги регулярных посетителей ресторана. Вместо этого из-под его пальцев вылетали довольно нудные композиции "Нью эйдж", адресованные тем, кто считал танцевальную музыку слишком крикливой и раздражающей.

Вассаго же предпочитал тяжелый рок, быстрый и бурный, словно сдирающий кожу с живого человека. С тех пор как он стал жителем пограничной полосы, музыка вообще перестала его радовать, так как в большинстве своем ее упорядоченные структуры действовали ему на нервы. Он мог выдерживать только атональную музыку, резкую и немелодичную. Положительно он реагировал только на режущие ухо смены тональностей, грохочущие аккорды и взвизгивания электрогитар, бьющие прямо по нервам. Ему нравились диссонансы и рваные ритмы. Его возбуждала музыка, вызывавшая в его воображении сцены насилия.

Поскольку вид из окна был очень красив, он так же, как и ресторанная музыка, действовал Вассаго на нервы. Вдоль всего берега бухты, каждая у своего пирса, стояли парусные и моторные яхты. Все они были привязаны, со свернутыми парусами или заглушенными моторами, и лишь чуть покачивались на воде, так как гавань была очень хорошо защищена, да и шторм на море был небольшой. Богатые владельцы яхт редко оставались на ночь на борту, независимо от размеров судна и наличествующих там удобств, поэтому только на некоторых из них можно было заметить свет в иллюминаторах. Струи дождя, превращенные прожекторами на пирсах в ртутное серебро, барабанили по палубам, оседали бисерными капельками на металлических частях яхт, жидким, расплавленным металлом стекали по их мачтам на палубу и по желобам бурными потоками низвергались за борт. Он не выносил красоты, гармонических композиций, подобных видам на почтовых открытках, потому что они казались ему насквозь лживыми и представляли действительность не такой, какой она была на самом деле. Его влекли визуальные диссонансы, рваные контуры, зловещие и искореженные формы.

Ресторан с его мягкими, покрытыми плюшем стульями, с неярким янтарным освещением был слишком изнеженным местом для такого кровожадного охотника, как он. Обстановка размягчающе действовала на его инстинкты убийцы.

Вассаго медленно обвел глазами посетителей, надеясь отыскать среди них хоть одного, подходящего по качеству для своей коллекции. Если он заметит нечто действительно стоящее, что заставит воспрянуть его страсть к приобретению, то никакая отупляющая атмосфера не сможет сдержать его решимости.

У стойки бара сидели несколько мужчин, но они его не интересовали. Трое мужчин в его коллекции были соответственно его вторым, четвертым и пятым приобретениями, взятыми потому, что были доступны, уязвимы, в обстоятельствах, которые позволяли ему без шума справиться с ними и незаметно увезти их тела. Он не испытывал отвращения к убийству мужчин, но убивать предпочитал только женщин. В основном, молодых. Ему нравилось умерщвлять их до того, как они смогут произвести на свет новую жизнь.

Самыми молодыми из посетителей были четыре женщины примерно одного возраста, лет двадцати, сидевшие в трех столиках от него, также у окна. Они были слегка навеселе и вели себя весьма легкомысленно, перегнувшись друг к другу над столом, о чем-то оживленно беседовали, скорее всего, сплетничали и при этом громко и вызывающе смеялись.

Одна из них была весьма прехорошенькой, и Вассаго тотчас ее возненавидел. У нее были огромные шоколадного цвета глаза и что-то грациозно-звериное в облике, делавшем ее похожей на лань. Он дал ей кличку Бэмби. Ее черные, цвета воронова крыла, волосы были коротко подстрижены и крыльями распадались по сторонам, оставляя открытыми нижние половинки ушей.

Ах, что это были за удивительные уши, большие, но очень изящные по форме. Ему казалось, что он может сотворить с ними нечто исключительно оригинальное, и потому он продолжал упорно наблюдать за ней, пытаясь решить про себя, действительно ли она может стать достойным приобретением его коллекции.

Бэмби была самой говорливой и самой смешливой из них. Ее громкий смех напоминал ослиное ржание. И, хотя она была невероятно привлекательной, впечатление портили ее нескончаемая болтовня и этот идиотский смех. По всему было видно, что ей нравилось слушать только себя.

Она может значительно выиграть, если вдруг станет глухонемой.

На него разом нашло вдохновение, и он даже выпрямился на стуле. Если отрезать ей уши и, вставив их в ее мертвый рот, плотно сжать ей губы и затем плотно сшить их вместе, то всем своим видом она будет символизировать порочный изъян в своей красоте. Это было так просто и одновременно обладало такой изобразительной мощью, что...

- Один коктейль, - сказала официантка, ставя перед ним на стол высокий стакан с ромом и кока-колой. - Хотите открыть у нас счет?

Вассаго поднял на нее недоумевающий взгляд. Перед ним стояла пожилая, довольно полная рыжеволосая женщина. Он прекрасно видел ее сквозь темные стекла очков, но, поглощенный своими мыслями, никак не мог сообразить, чего она от него хочет.

Наконец он спросил:

- Счет? Нет, простите. Я расплачусь наличными, спасибо, мэм.

Когда он вынул свой бумажник, у него возникло ощущение, что он держит в руках ухо Бэмби. Когда же его большой палец скользнул вверх и вниз по гладкой коже бумажника, он уже ощущал не то, что было в его руке, а то, что там должно было быть: изящно и ладно скроенные хрящевидные бороздки, формирующие примулу аврикулу ушной раковины, пластичные изгибы выемок, направляющих звуковые волны к барабанной перепонке...

Он вдруг сообразил, что официантка уже второй раз обращается к нему, повторив цену коктейля. А пальцы его все еще хранили ощущение восхитительных мгновений, пережитых им в грезах о смерти и обезображивании.

Не глядя, он извлек из бумажника хрустящую бумажку и протянул ей.

- Но это сотенная, - сказала она. - Нет ли чего помельче?

- Нет, мэм, простите, - сказал он, стремясь поскорее отделаться от нее, - мельче ничего нет.

- Но у меня нет сдачи с такой крупной суммы. Мне надо пойти разменять ее в баре.

- Да, пожалуйста, как вам будет угодно. Спасибо, мэм.

Когда она повернулась, чтобы уйти, он бросил взгляд в сторону четырех молодых женщин и увидел, что они уже встали из-за стола и направились к двери, на ходу надевая на себя пальто.

Он начал было также вставать из-за стола, чтобы пойти вслед за ними, как вдруг застыл на месте, услышав голос, произнесший: "Линдзи".

Это был явно его голос. Но никто в зале не услышал его. Кроме него самого. И это его сильно удивило.

Он как застыл, опершись одной рукой о стол, а другой о спинку стула, так и остался в этом полустоячем положении. И пока он так стоял, не зная, что и подумать, четыре молодые женщины вышли из ресторана. Бэмби сразу же потеряла для него всякий интерес, вытесненная из сознания именем Линдзи, и он снова сел на свое место.

У него не было знакомых с таким именем.

Никого, кого бы звали Линдзи.

Каким же образом он мог произнести это имя вслух?

Он взглянул через окно на бухту. На покрытой мелкой рябью воде покачивались, стукаясь друг о друга бортами, поднимаясь и опускаясь, сотни миллионов долларов, истраченных на удовлетворение собственного эго. Сверху - мрачное небо было таким же неприветливым и холодным, как вода внизу. Между ними протянулись мириады серебристо-серых ниточек дождя, словно природа стремилась пришить небо к океану и таким образом уничтожить узкое пространство между ними, где еще теплилась жизнь. Будучи когда-то одним из живых, затем одним из мертвых, а теперь превратившийся в живого мертвеца, он считал себя предельно искушенным существом, настолько приблизившимся к познанию абсолютной истины, насколько это было возможно для человека, рожденного простой смертной женщиной. Он полагал, что в мире не существует более ничего, не познанного им, что могло бы научить его чему-нибудь новому. А теперь вдруг это. Сначала приступ в машине: там что-то движется! А теперь вот Линдзи. Но, что интересно, оба эти события были совершенно различны, так как во второй раз не незнакомый голос прозвучал в его сознании, а он сам вслух произнес это совершенно неизвестное ему имя. Но оба события, он чувствовал, были как-то связаны между собой. И, в то время как он разглядывал пришвартованные к пирсам яхты, бухту и темное небо за окном, все случившееся стало казаться ему странным и загадочным, с чем он давно уже не сталкивался в этом мире.

Вассаго взял со стола коктейль. Сделал большой глоток.

Когда ставил стакан на стол, произнес вслух: - Линдзи.

Стакан чуть не выпал из его руки, так сильно снова удивило его это имя. Он произнес его не для того, чтобы поразмыслить о нем. Оно само вырвалось из его груди, как стон, и на этот раз довольно громко.

Это уже становилось интересным. Казалось, ресторанчик был окутан волшебством. Он решил немного здесь задержаться и посмотреть, что произойдет дальше.

Когда официантка принесла ему сдачу, он сказал:

- Еще один коктейль, мэм.

И протянул ей двадцатидолларовую купюру.

- Думаю, этого хватит, а сдачу оставьте себе.

Обрадовавшись чаевым, она поспешила к стойке бара.

Вассаго снова повернулся к окну, но в этот раз уставился не на бухту, а на свое отражение в стекле. Тусклое освещение ресторана сделало его неярким, опустив некоторые детали. В туманном зеркале его темные очки почти слились с лицом. От этого оно стало более походить на череп с огромными зияющими глазницами. Видение понравилось ему.

Хриплым шепотом, не привлекшим, однако, внимания присутствующих, но прозвучавшим с ноткой отчаяния, он вдруг произнес:

- Линдзи, нет!

Как и в предыдущие два раза, это произошло само собой, помимо его воли, совершенно неожиданно для него, но он не испугался. Быстро приноровившись к этим загадочным происшествиям, он попытался найти им рациональное объяснение, так как не в состоянии был долго чему-нибудь удивляться. Ибо, побывав в Аду, как в настоящем, так и потешном, под бывшим парком аттракционов, он принимал как должное возможность вторжения мистики в реальную действительность.

Заказал и выпил третий коктейль. Когда прошел еще час и ничего не произошло и когда бармен объявил, что ресторан закрывается, Вассаго встал и вышел.

Но жажда убивать и творить так и осталась неудовлетворенной. Не имея ничего общего с выпитым спиртным, она жгла его изнутри, забивала дыхание и сжимала сердце, как готовую лопнуть от напряжения пружину часового механизма, закрученную до предела. Он уже жалел, что не пошел вслед за женщиной с глазами лани, которой дал кличку Бэмби.

Он срежет ей уши, когда она наконец умрет или когда еще будет жива?

Интересно, сможет ли она по достоинству оценить артистизм его иносказания, когда он будет сшивать вместе ее красивые полные губы? Вряд ли. Никто из его жертв не обладал ни достаточным умом, ни проницательностью, чтобы не то что понять, но хотя бы удивиться уникальной самобытности его таланта.

Один на почти совершенно опустевшей автостоянке, он стоял под проливным дождем, чтобы хоть немного остудить полыхавшую в груди жажду творчества. Было почти два часа ночи. Времена на охоту до наступления рассвета уже не оставалось. Придется возвращаться в свое тайное убежище с пустыми руками, без нового приобретения для коллекции. Но для того чтобы лучше подготовиться к новой охоте на следующую ночь, неплохо хотя бы немного вздремнуть в течение наступающего дня, а потому сейчас необходимо во что бы то ни стало погасить эту жажду накопительства и унять свой творческий порыв.

Вскоре Вассаго начал зябко поеживаться.

Жар в его груди уступил наконец место беспощадному холоду. Он поднял руку, поднес ее к щеке. Лицо было холодным, но пальцы были еще холоднее, как у статуи Давида, которой он всякий раз восхищался, когда - в ту пору еще один из живущих - оказывался в мемориальном парке кладбища "Форест Лоун".

Так-то оно лучше.

Открывая дверцу машины, он еще раз оглянулся на омытую дождем ночь. И снова, но уже по собственной воле, произнес:

- Линдзи?

Ответом ему была тишина.

Кто бы она ни была, видимо, время их встречи еще не пришло.

Ну что же, он будет терпелив. И, хотя был явно заинтригован и раздираем любопытством, решил, что случившееся непременно должно получить какое-то дальнейшее развитие. Терпение было одним из главных достоинств мертвых, и он, пока еще только на половине пути в страну Смерти, постарается выдержать это испытание временем.


* * *

18

Во вторник, ранним утром, едва наступил рассвет, сонливость Линдзи как рукой сняло. Все ее тело, каждый мускул и каждая жилочка ныли и болели, и то немногое время, что ей удалось поспать, ни в коей мере не повлияло на ее вконец истощенный организм. Но она упорно отказывалась принимать снотворное. Не желая откладывать дела в долгий ящик, она настояла, чтобы ее немедленно отвезли в палату к Хатчу. Дежурная сестра, предварительно посоветовавшись с Джоунасом Нейберном, который все еще находился в больнице, повезла ее в кресле-каталке по коридору в палату 518.

Нейберн, с опухшими от бессонницы красными глазами и весь взлохмаченный, тоже находился там. Простыни на ближайшей к двери кровати развернуты не были, но имели весьма помятый вид, словно доктор несколько раз в течение ночи ложился на них отдохнуть.

К этому времени Линдзи уже кое-что выяснила о Нейберне - меньшую часть от него самого, большую от нянечек и медсестер - и знала ходившие о нем легенды. До недавнего времени он был известен как крупный специалист по сердечно-сосудистым заболеваниям, но в течение последних двух лет, после потери жены и двух детей, погибших ужасной смертью, он большую часть времени отдавал реанимационной медицине в ущерб своей хирургической практике. Он был не просто предан своей работе. Он был одержим ею. В обществе, которое только стало приходить в себя после тридцатилетнего периода потворства личным амбициям и "я-первизма", легко было восхищаться таким бескорыстным человеком, каким был доктор Нейберн, и все вокруг действительно боготворили его.

Линдзи же просто была от него без ума. Ведь он спас жизнь Хатчу.

Несмотря на свой несколько помятый вид и воспаленные от бессонной ночи глаза, Нейберн быстро подошел к занавеси, отделявшей кровать Харрисона от остальной комнаты, и отдернул ее, затем, ухватившись за ручки кресла Линдзи, подкатил ее ближе к мужу.

Ночью прошел сильный ливень. Теперь же утреннее солнце, пробившись сквозь щели между ребристыми пластинками жалюзи, покрыло одеяло полосками золотистого света и тени.

Из-под этой псевдотигровой шкуры виднелись только одна рука и лицо Хатча. И, хотя кожа на них имела тот же полосатый окрас огромной кошки, было заметно, что он очень бледен. Сидя в кресле и рассматривая лежащего за кроватной решеткой Хатча под необычным ракурсом, Линдзи, заметив у него на лбу окруженную расползшимся во все стороны уродливым синяком рану с наложенным на нее швом, почувствовала, что у нее начинает мутиться в голове.

Если бы не показания монитора и едва заметное движение вверх-вниз одеяла на его груди, она бы ни за что не подумала, что он жив.

Но он был жив, жив, и она ощутила, как в груди у нее стеснило дыхание и к горлу подкатил ком, - верные признаки подступающих слез, такие же верные, как молния, предвещающая близкую грозу. То, что она может сейчас заплакать, ужасно ее удивило. Ее грудь взволнованно вздымалась.

Она не плакала ни тогда, когда их "хонда" сорвалась с обрыва в пропасть, ни во время тяжелейших физических и эмоциональных испытаний, которые ей выпало пережить в эту кошмарную, только что прошедшую ночь. Она не гордилась своим стоицизмом, она просто была такой, какой была.

Нет, не совсем так.

Такой, какой она стала во время страшного поединка Джимми со своей ужасной болезнью. С того момента, как был поставлен диагноз и обнаружен рак, ему оставалось жить ровно девять месяцев, столько же, сколько она потратила, чтобы зачать и с любовью выносить его в своем чреве. И в конце каждого дня этого медленного угасания ей хотелось забраться с головой под одеяло и, свернувшись калачиком, дать волю слезам и плакать до тех пор, пока они из нее не вытекут до конца и она, пересохнув, не превратится в прах и не исчезнет с лица земли. Сначала она иногда плакала. Но ее слезы очень сильно пугали Джимми, и она поняла, что любое выражение душившего ее горя было не чем иным, как выражением жалости к самой себе. Даже когда она плакала на стороне, он догадывался об этом; он всегда был чересчур восприимчивым и мнительным для своих лет, а болезнь только обострила эти свойства его характера. Тогдашняя теория иммунологии придавала огромное значение положительным эмоциям, смеху и уверенности, как успешному оружию, которое необходимо использовать в борьбе с тяжелыми недугами. И она научилась подавлять в себе ужас при мысли, что может потерять его. Теперь он всегда видел ее только смеющейся, любящей, уверенной в нем, в его мужестве, не сомневающейся в том, что он одолеет свою страшную болезнь.

Ко времени смерти Джимми Линдзи так великолепно научилась подавлять в себе желание плакать, что теперь вообще уже не могла этого делать. Лишенная возможности дать выход отчаянию в слезах, она замкнулась в себе, в своих переживаниях. Стала быстро худеть - сначала на десять, пятнадцать, а в конце и на все двадцать фунтов, - пока не превратилась в ходячий скелет. Перестала мыть голову и причесываться, следить за собой и своей одеждой. Убежденная, что она не оправдала ожиданий Джимми, пообещав ему свою помощь в борьбе с болезнью и не оказав ее, она считала, что не имеет права радоваться пище, следить за своей внешностью, получать удовольствие от книг, кинофильмов или музыки - вообще от чего бы то ни было. С течением времени Хатчу пришлось приложить немало усилий и терпения, чтобы доказать ей, что ее желание взять на себя вину жестокой, коварной и слепо разящей судьбы было такой же болезнью, как и болезнь Джимми.

И, хотя она так и не сумела возвратить себе умение плакать, ей все же удалось выбраться наружу из того эмоционального провала, в который она забилась. И с тех пор она так и жила на краю пропасти, всегда рискуя сорваться вниз.

И вот теперь, после столь длительного срока воздержания, слезы удивили и обеспокоили ее. В глазах у нее защипало, и они вдруг стали горячими. Все вокруг потеряло свои очертания. Не веря случившемуся, дрожащей рукой она коснулась своей щеки и ощутила катящуюся по ней влагу.

Нейберн вынул из стопки на тумбочке салфетку и подал ей.

Эта маленькая услуга подействовала на нее так сильно, что она уже больше была не в силах сдерживать рыдания.

- Линдзи...

От всего, что произошло с ним, у него пересохло горло и голос был хриплым и едва слышимым; она скорее увидела движение губ, чем услышала его. Но была абсолютно уверена, что это было сказано не в бреду, что он обращался именно к ней.

Салфеткой она быстро стерла слезы и наклонилась вперед в своем кресле-каталке, коснувшись лбом заградительной сетки на кровати. Глаза его были открыты и ясны, и он смотрел прямо на нее.

- Линдзи...

Он нашел в себе силы выпростать из-под одеяла правую руку и протянуть ей.

Она наклонилась еще больше вперед. Взяла его руку в свою.

Кожа его была сухой. Поверх ссадины на ладони была приклеена тонкая марлевая повязка. Он был еще слишком слаб, и пожатие его было едва ощутимым, но он был теплый - Господи! - он был теплый и живой.

- Ты плачешь, - сказал Хатч.

И это было правдой, Линдзи действительно плакала, а вернее, ревела навзрыд и одновременно улыбалась сквозь потоки слез. То, что не смогло в течение этих ужасных пяти лет сделать горе - вызвать у нее слезы, - радость сделала в какую-то долю секунды. Она плакала от радости, и ей казалось, что так и должно быть и что это ее исцеляет. Она чувствовала, как с сердца один за другим слетают железные обручи, сжимавшие его, и всё потому, что Хатч жив. Выл мертвым, и вот, надо же, живой!

Но если не чудо может так взволновать сердце, то что же еще способно это сделать?

- Я тебя люблю, - прошептал Хатч.

Потоки слез превратились в водопады, - о Господи! - в реки слез, и она услышала свой собственный голос, говоривший: "Я люблю тебя", и почувствовала на своем плече руку Нейберна, и этот трогательный добрый жест показался ей чрезмерной милостью, и она заплакала еще пуще. Она плакала и смеялась одновременно и видела, что Хатч тоже улыбается.

- Все в порядке, - хрипло выдавил он из себя. - Самое... страшное... позади. Все... плохое... мы уже... пережили...


* * *

19

В дневное время, скрываясь от лучей солнца, Вассаго ставил свой "камаро" в подземный гараж, когда-то до отказа забитый электротележками, ручными тачками и грузовыми машинами, которые использовались бригадами по обслуживанию парка аттракционов. Теперь, угнанные кредиторами, все эти средства передвижения исчезли. "Камаро" одиноко стоял в центре огромного сырого помещения без единого окошка.

Из гаража по широкой лестнице - лифты уже давно не работали - Вассаго спустился еще ниже, на другой подземный уровень. Этот этаж располагался под всей территорией парка аттракционов и вмещал в себя, кроме специального помещения охраны с десятками видеомониторов, на которых как на ладони просматривался весь парк, любой его закоулок, еще и центр управления всеми механическими аттракционами, сверху донизу нашпигованный сложнейшей ультрасовременной электронной аппаратурой, а также помещения для столярных и электромеханических мастерских, столовую для обслуживающего персонала, раздевалки с запирающимися шкафчиками для сотен костюмированных служащих, работавших посменно, лазарет для оказания срочной медицинской помощи и, помимо этого, различные кабинеты, где располагалась дирекция парка и другие помещения.

Не останавливаясь, Вассаго прошел мимо дверей, ведущих на этот уровень, и спустился еще ниже, на самый последний этаж подземного комплекса. Несмотря на обильно прогретые солнцем песчаные грунты Южной Калифорнии, на такой глубине от стен исходил влажный известковый запах.

Из-под ног Вассаго не шарахались и не разбегались с писком в разные стороны крысы, и это его удивило тогда, много месяцев тому назад, когда он впервые спустился в свое будущее подземное царство. Ни одной крысы не встретил он за все те несколько недель, что бродил по мрачным переходам и безмолвным комнатам огромного пустого пространства, хотя он бы не возражал против такого соседства. Крысы ему нравились. Пожиратели падали, эти рыскающие по пятам смерти уборщики сбегались на пир при первом запахе гниения. Видимо, они не наводнили подвалы парка потому, что по закрытии все, что можно было отсюда унести, было унесено, место осталось совершенно голым. И кроме покореженного бетона, изодранной в клочья пластмассы и ржавеющих металлических конструкций, покрытых тонким налетом пыли, да валявшихся на полу обрывков бумаги, там не было ничего, что могло бы заинтересовать крыс, опустевшее пространство было таким же стерильным для грызунов, как летающая вокруг Земли космическая станция.

В конце концов, крыс наверняка привлечет его коллекция в Аду, и, после того как твари набьют там свои желудки, они останутся жить с ним по соседству. Вот тогда у него и будет подходящая компания, с которой ему станет не скучно коротать светлое время дня, когда он не может выходить по своим делам.

В конце четвертого, и последнего, лестничного марша, двумя этажами ниже подземного гаража, Вассаго вошел в дверной проем. Дверей в нем не было, как не было их нигде по всему комплексу: их утащили сборщики утиля и продали за несколько долларов каждую.

Прямо за порогом начинался большой, шириной в восемнадцать футов, тоннель. Пол был ровный, и точно по центру его бежала жирная желтая полоса, как на шоссе, которым по замыслу его создателей тоннель и был. Бетонированные стены, изгибаясь, плавно переходили в потолок.

Другая часть этого самого нижнего яруса была отдана под склады, где когда-то хранилось несметное количество припасов. Здесь было все необходимое, чтобы поставлять продукцию в разбросанные по всей территории парка закусочные-забегаловки: пластиковые стаканчики и запакованные в целлофан гамбургеры, коробки с жареной кукурузой и хрустящим картофелем, бумажные салфетки и маленькие пакетики из фольги с кетчупом и горчицей. Деловые бланки. Пакеты с минеральными удобрениями и банки со средством против насекомых, используемые бригадой по благоустройству территории парка. Все это - и многое другое, необходимое для обеспечения жизнедеятельности этого маленького города, - давно уже исчезло отсюда. Теперь складские помещения были пусты.

Целая сеть небольших тоннелей соединяла их с грузовыми лифтами, подававшими товары наверх, к аттракционам и в рестораны. С их помощью можно было доставлять пищевые продукты и в случае поломки какого-нибудь из аттракционов людей для его починки, не беспокоя при этом посетителей и не разрушая иллюзий, за которые они заплатили деньги. Через каждые сто футов на стене красовалась нарисованная краской цифра, обозначавшая тот или иной маршрут, а на пересечении тоннелей имелись даже специальные вывески, на которых маршруты указывались стрелками:

<= ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

<= РЕСТОРАН "АЛЬПИЙСКИЙ ЗАМОК"

КОСМИЧЕСКОЕ КОЛЕСО =>

ГОРА БИГ ФУТ =>

У первого перекрестка Вассаго свернул направо, у следующего налево, потом еще раз направо. Несмотря на то что даже его глаза почти ничего не могли разглядеть в кромешной тьме этих переходов, он бы все равно нашел нужное ему направление, так как к настоящему времени знал их так же хорошо, как очертания своего собственного тела.

Наконец он подошел к висевшему рядом с лифтом указателю: "МЕХАНИЗМ ДОМА УЖАСОВ". Дверей у лифта не было, как не было в шахте и кабины, и подъемного механизма, вывезенных и проданных на металлолом. Шахта лифта уходила вниз на четыре фута от уровня пола тоннеля и поднималась вверх на пять этажей сплошной темноты до уровня, на котором располагались помещения охраны, центра управления аттракционами, дирекции и другие, затем еще выше до Дома ужасов, где находилась его коллекция, и еще выше - на второй и третий этажи этого аттракциона.

Вассаго переступил через порог и скользнул на дно шахты лифта. Примостился на матраце, который специально притащил из верхнего мира, чтобы в своем логове чувствовать себя более уютно.

Когда, запрокинув голову, он посмотрел вверх, то в темноте шахты смог разглядеть только ближайшие два-три этажа. Проржавевшие стальные ступеньки служебной лестницы убегали вверх и скрывались в сплошном мраке.

Поднявшись по лестнице до нижнего этажа Дома ужасов, можно было попасть в служебное помещение, расположенное прямо за стенами Ада, в котором находился механизм, приводивший в движение гондолы, и велись ремонтные работы в случае его поломки - до того, как он был навсегда вывезен отсюда.

Из помещения к безводному теперь озеру царства теней, из которого появлялся Люцифер, замаскированная раньше под скалу, вела дверь.

Он находился в самом глубоком месте своего убежища, на два этажа и четыре фута ниже Ада. Здесь, как нигде, он чувствовал себя как дома. Там, в мире живых, он ощущал себя тайным властелином мира, но мира, которому не принадлежал. И, хотя действительно ничего на свете не боялся, его охватывала постоянная, едва заметная тревога, когда покидал мрачные черные и глухие своды своего логова.

Вскоре он открыл крышку довольно массивного полиэтиленового холодильника с внутренней облицовкой из пенопласта, в котором хранил свои запасы содовой. Он всегда предпочитал этот шипучий напиток всем другим.

Так как доставать лед удавалось не всегда, содовая оказалась теплой, но его это мало беспокоило.

В холодильнике было и что перекусить: плитки "Марс", стаканчики с арахисовым маслом, шоколадки "Кларк", пакет жареного картофеля, сухое печенье, пирожные "орео". Когда он стал обитателем пограничной полосы, что-то стряслось с его обменом веществ; он мог есть что угодно и сколько угодно, но вес его тела оставался неизменным. Самое же удивительное было то, что всякой пище он предпочитал, хотя никак не мог себе это объяснить, только ту, которую любил, когда был ребенком.

Он откупорил банку тепловатой содовой и сделал большущий глоток.

Достал из пакета пирожное "орео". Осторожно, стараясь не повредить, разделил вафельные шоколадные облатки. К облатке, оказавшейся в левой руке, пристал белый кружок сладкой начинки. Значит, когда вырастет, он будет богатым и знаменитым. Если бы начинка пристала к облатке в правой руке, это означало бы, что он может стать знаменитым, но необязательно богатым: к примеру, звездой рок-н-ролла, убийцей президента Соединенных Штатов или кем там еще, возможностей прославиться было хоть отбавляй. Если бы начинка равномерно пристала к обеим облаткам, это означало бы, что надо съесть еще одно пирожное или рискнуть остаться вообще без будущего.

Пока Вассаго медленно слизывал языком начинку, с наслаждением ощущая, как она постепенно тает у него во рту, он не отрываясь смотрел вверх, в пустоту шахты лифта, удивляясь, как это ему пришло в голову выбрать для своего убежища именно этот покинутый парк аттракционов, когда в мире существует масса других укромных местечек. Мальчиком, когда парк еще работал, он бывал здесь несколько раз, самый последний - восемь лет тому назад - тогда ему было двенадцать - примерно за год с небольшим до его закрытия. В тот, можно сказать, особый вечер своего детства он совершил тут свое первое убийство, открыв тем самым свой длинный послужной список смерти. И вот он снова здесь.

Он слизнул остатки начинки.

Съел первую шоколадную вафлю. Затем съел вторую.

Достал из пакета еще одно пирожное.

Глотнул тепловатой содовой.

Ему хотелось быть мертвым. По-настоящему мертвым. Это был единственный способ начать жизнь по Другую Сторону.

- Если бы, да кабы, - вслух проговорил он, - во рту б росли грибы.

Съел второе пирожное, докончил содовую, растянулся на матраце и заснул.

Ему снились сны. Сны были о людях, которых он никогда не знал, о местах, где он никогда не бывал, и о событиях, свидетелем которых он не был. Вода, в которой плавают куски льда, со всех сторон окружает его, марево снега, поднятое в воздух сильным порывом ветра. Женщина в кресле-каталке смеется и плачет одновременно. Больничная койка, вся в полосах золотистого света и тени. Та же женщина в кресле-каталке, смеется и плачет. Та же женщина в кресле-каталке, смеется. Та же женщина в кресле-каталке. Та же женщина...


* * *

Часть II
СНОВА ЖИВОЙ

На нивах жизни зреет урожай
Порой в иное время года,
Когда нам кажется, что истомленная земля
Уж более не плодородит
И нет нужды, едва забрезжит свет,
Спешить в холодные поля.
Когда мороз осеннее тепло сменяет,
Натруженным рукам не грех и отдохнуть.
Но под землей укрытые снегами
Грядущих лет не дремлют семена
И порождают в душах веру,
Что лучшие наступят времена.
На нивах жизни зреет урожай.

Книга Печалей

ЧЕТЫРЕ

1

Хатчу казалось, что время повернулось вспять и он в четырнадцатом веке, стоит, словно безбожник, перед судом Инквизиции.

В кабинете адвоката было двое священников. Несмотря на свой средний рост, отец Жиминез выглядел весьма внушительно и оттого даже казался выше ростом, с черными смоляными волосами и даже еще более темными глазами, в черном костюме с белым стоячим воротничком. Он стоял спиной к окнам. Едва заметно раскачивающиеся от легкого ветерка пальмы и голубое небо над Ньюпорт-Бич, видневшиеся из-за его спины, не снимали напряжения, установившегося в отделанном красным деревом и заполненном старинными вещами кабинете, и абрис Жиминеза на фоне окон выглядел зловеще. Отец Дюран, лет на двадцать пять моложе отца Жиминеза, был худ, аскетического вида, с бледным лицом. Молодой священник явно испытывал восторг от коллекции ваз, курильниц и чаш Сатсумы периода Мейдзи, помещенных в большой стеклянный шкаф в дальнем углу кабинета, но у Хатча было такое чувство, что Дюран только притворялся, что полностью поглощен японскими фарфоровыми изделиями, а на самом деле исподтишка наблюдал за ним и Линдзи, плечом к плечу сидевшими на софе времен Людовика XVI.

Присутствовали в кабинете и монахини, и Хатчу они казались еще более опасными, чем священники. Монашеский орден, представляемый ими, отдавал предпочтение просторным старомодным одеждам, которые в наше время редко кто носит. На головах у них были белые крахмальные апостольники, и обрамленные белой тканью лица выглядели особенно суровыми и зловещими. Сестра Иммакулата, директриса детского приюта св. Фомы, напоминала хищную черную птицу, примостившуюся в кресле справа от софы, и Хатч не удивился бы, если бы она вдруг, издав хриплый, гортанный крик и взмахнув широкими складками своей мантии, взлетела под потолок и, сделав несколько кругов по комнате, спикировала оттуда прямо на него, чтобы выклевать ему глаза. Ее заместительница, чуть моложе своей начальницы, явно нервничая, без устали вышагивала взад и вперед по кабинету, и взгляд ее был подобен лазерному лучу, способному пробить стальной лист. Хатч, напрочь забывший ее имя, называл ее про себя Монахиня без Имени по аналогии с Клинтом Иствудом, сыгравшим Человека без Имени в одном из старинных ковбойских фильмов.

Он был явно несправедлив, даже более чем несправедлив к ним оттого, видимо, что ужасно нервничал. Ведь все, кто присутствовал сейчас в кабинете адвоката, собрались здесь, чтобы помочь ему и Линдзи. Отец Жиминез, ректор церкви св. Фомы, бравшей на себя львиную долю финансирования сиротского приюта, возглавляемого сестрой Иммакулатой, был не более зловещ, чем, скажем, священник в фильме "Нам по дороге", и скорее напоминал актера Бинга Кросби, правда, в латиноамериканском исполнении, а отец Дюран был в действительности добрым и скромным человеком. Сестра Иммакулата в такой же степени напоминала хищную птицу, как танцовщицу в стриптизе, а неподдельная искренность, сквозившая в улыбке, почти не сходившей с лица Монахини без Имени, более чем компенсировала любые отрицательные чувства, которые можно было бы приписать ее пристальному взгляду. Священники и монахини пытались хоть как-то поддерживать легкий непринужденный разговор; Хатч же и Линдзи нервничали так, что ни о какой светской беседе и речи быть не могло.

Слишком многое было поставлено на карту. И это полностью выбивало почву из-под ног Хатча, заставляло его сильно волноваться, что было ему несвойственно, ибо более благодушного, чем он, человека трудно было сыскать на свете. Он хотел, чтобы эта встреча прошла успешно, так как от нее зависели их с Линдзи счастье, их будущее, наконец, их попытка открыть новую страницу в своей жизни.

Конечно, это было не совсем так. И он явно преувеличивал, чересчур драматизируя ситуацию.

Но ничего не мог с собой поделать.

С тех пор как более чем полтора месяца тому назад он был воскрешен из мертвых, они с Линдзи прошли сквозь горнило сильнейших эмоциональных потрясений. Гасившая всех и вся в их жизни волна отчаяния, нахлынувшая на них после смерти Джимми, внезапно откатилась прочь. Они поняли, что живы и что снова вместе только благодаря медицинскому чуду. Не быть в полной мере благодарным за эту отсрочку и не попытаться до предела использовать подаренное им время было бы несправедливо ни по отношению к Богу, ни по отношению к врачам, непосредственно спасшим им жизни. Более того, это было бы просто глупо. Кто мог осудить их за то, что они не желали забыть Джимми и так долго оплакивали его, но в какой-то момент они позволили охватившему их горю выродиться в жалость к самим себе, и это привело их к хронической депрессии, что уже было явным перехлестом.

Понадобились смерть Хатча, его воскрешение из мертвых, близость к смерти самой Линдзи, чтобы вывести их из состояния вечной подавленности, и это, по его мнению, свидетельствовало о том, что они оказались более упрямыми, чем он раньше предполагал, и меньше всего стремились к тому, чтобы изменить свой стиль жизни. И поэтому нужна была именно такая встряска, чтобы заставить их выбраться из своей скорлупы и заново начать строить совместную жизнь.

А начать строить жизнь сызнова означало для них обоих иметь в доме ребенка. Это желание не было сентиментальной попыткой возродить прошлые чувства, не было оно и невротической потребностью, заменив Джимми другим ребенком, забыть наконец о его кончине. Просто им нравилось возиться с детьми; они обожали детей; и отдавать себя полностью ребенку казалось им верхом блаженства.

Но ребенка они могли получить только через усыновление. В этом-то и была вся загвоздка. Беременность Линдзи протекала тяжело, роды были долгими и болезненными. Рождение Джимми едва не стоило ей жизни, и, когда он наконец появился на свет, врачи предупредили ее, что больше она не сможет рожать.

Монахиня без Имени перестала ходить взад и вперед по кабинету, отвернула широченный рукав своей мантии и посмотрела на часы.

- Может быть, пойти и выяснить, почему она задерживается?

- Не надо торопить ребенка, - мягко сказала сестра Иммакулата, пухлой белой ручкой расправляя на коленях складки мантии. - Если вы будете ее торопить, она подумает, что вы сомневаетесь в ее способности самой обслужить себя. Нет ничего такого, с чем она не могла бы сама справиться в туалете. Да и не в этом, видимо, дело. Просто ей требуется какое-то время побыть одной, чтобы хоть немного успокоиться.

- Простите за задержку, - проговорил отец Жиминез, обращаясь к Линдзи и Хатчу.

- Все в порядке, - сказал Хатч, нервно ерзая на софе. - Ее можно понять. Мы и сами как на иголках.

С самого начала выяснилось, что огромное число - целая армия - супружеских пар ждали свою очередь, чтобы усыновить ребенка. Некоторым приходилось дожидаться своего часа в течение двух лет. Проведя пять лет без ребенка, Хатч и Линдзи не желали становиться ни в какую очередь.

У них было только две возможности, первая из которых заключалась в усыновлении ребенка другой расы: черного, желтого или латиноамериканца. Большинство пар, желающих усыновить ребенка, были белыми и хотели бы стать приемными родителями именно белого ребенка, который мог бы сойти за их собственного, в то время как бесчисленному множеству сирот из различных национальных меньшинств приходилось довольствоваться только приютами и несбыточными мечтами когда-нибудь обрести свою собственную семью. Цвет кожи ничего не значил для Хатча и Линдзи. Они были бы счастливы заполучить любого ребенка, независимо от его расовой принадлежности. Но в последнее время извращенно интерпретируемые "доброжелателями" социальные права привели к принятию целого ряда новых законов и постановлений, направленных на то, чтобы под любым предлогом наложить запрет на возможность усыновления ребенка другой расы, а разветвленная система государственной бюрократии приняла это к исполнению и проводила в жизнь с неукоснительной умопомрачительной точностью. Предполагалось, что ребенок не может быть полностью счастлив, если будет воспитываться вне своей этнической среды, что было, мягко говоря, элитарной чепухой - а по существу, расизмом наоборот, - придуманной социологами и псевдоучеными, которые даже не удосужились спросить, что думают по этому поводу одинокие, покинутые и никому не нужные дети, чьи права они вознамерились защищать.

Второй возможностью было усыновление ребенка-инвалида. Среди сирот детей-инвалидов было гораздо меньше, чем сирот из нацменьшинств, - даже так называемых технических сирот, родители которых живы, но отказались от ребенка, потому что он резко отличался от своих сверстников. Но, с другой стороны, несмотря на то что их было гораздо меньше, спрос на них был значительно ниже, чем на детей из нацменьшинств. К тому же у них было то неоспоримое преимущество, что обычно они редко попадают в сферу интересов инициативных групп, стремящихся навязать политически безупречные, с их точки зрения, способы их социального обеспечения и ухода за ними. Рано или поздно какая-нибудь массовая организация олухов царя небесного сумеет-таки добиться принятия таких законов, по которым зеленоглазых, светловолосых или глухих детей смогут усыновлять только соответственно зеленоглазые, светловолосые или глухие родители. Хатчу и Линдзи повезло в том смысле, что они успели подать заявление об усыновлении ребенка-инвалида до того, как эти непредсказуемые силы хаоса замыслят свое черное дело.

Вспоминая порой о тех бюрократических препонах, с которыми им пришлось столкнуться полтора месяца назад, когда они впервые приняли решение усыновить ребенка, Хатч зеленел от злости и у него рождалось дикое желание нагрянуть в эти конторы и передушить там половину чиновников, чтобы те, кто останется в живых, хорошенько подумали, прежде чем морочить людям голову. Прознав о таких его мыслях, добропорядочные монахини и монахи ордена св. Фомы долго будут думать, прежде чем передоверят ему одну из сироток из своего приюта!

- У вас все в порядке со здоровьем, никаких побочных эффектов после всего, что вам пришлось пережить, не наблюдается, у вас хороший аппетит, сон? - спросил отец Жиминез, желая, видимо, хоть как-то заполнить затянувшуюся паузу в связи с непредвиденной задержкой той, ради которой они все здесь собрались, не имея при этом в виду выразить сомнение по поводу притязаний Хатча на полное исцеление и отличное здоровье.

Линдзи - по характеру более импульсивная и склонная к преувеличениям, чем Хатч, - вся подалась вперед и с ноткой раздражения в голосе заявила:

- По статистическим показателям выздоровления реанимированных после смерти людей Хатчу нет равных. Доктор Нейберн от него в восторге и даже выдал ему справку о том, что он полностью здоров. Все это изложено в нашем заявлении, и имеются соответствующие документы.

Пытаясь как-то смягчить реакцию Линдзи, чтобы священники и монахини, не дай бог, не истолковали неверно смысл ее слов, Хатч сказал:

- Я и правда чувствую себя отлично. Я бы вообще ввел кратковременную смерть как обязательную лечебную процедуру. Очень расслабляет, и совершенно по-иному начинаешь смотреть на вещи.

Все вежливо рассмеялись.

По правде говоря, Хатч действительно был полностью здоров. Первые четыре дня после воскрешения он был очень слаб, ко всему безучастен, страдал от диких головных болей и провалов памяти. Но спустя некоторое время ему удалось восстановить свои физические и интеллектуальные способности на все сто процентов. И вот уже почти полтора месяца, как он ведет прежний нормальный образ жизни.

Случайно оброненная отцом Жиминезом фраза о качестве его сна смутила Хатча, и, видимо, именно это заставило Линдзи столь решительно выступить в его защиту. Своим ответом на вопрос священника он подразумевал, что спит хорошо, хотя на самом деле это было не совсем так, но, поскольку его странные сны и их эмоциональное воздействие на его психику были явлениями скорее любопытными, чем опасными, он полагал, что не совсем погрешил против истины.

Они так близко подошли к заветной черте, от которой начнут отечет своей новой жизни, что он ужасно боялся нечаянным необдуманным еловом свести на нет все их усилия. Несмотря на то что католические службы, ответственные за передачу детей в руки их будущих опекунов, очень серьезно подходили к решению этой задачи, они не стремились воздвигать бессмысленные препоны и выискивать различные поводы, чтобы попытаться оттянуть окончательное решение, чем грешили аналогичные светские службы, особенно когда речь шла об опекунах, подобных Хатчу и Линдзи, весьма уважаемых членах общины, и об усыновлении ребенка-инвалида, чье будущее не мыслилось вне рамок специальных учреждений для такого рода детей. Новая жизнь может начаться для них уже на этой неделе, если их ответы не заронят в душах священнослужителей церкви св. Фомы, которые пока были на их стороне, сомнения, могущие заставить их переменить свое первоначальное решение.

Хатча самого немного приводило в изумление проснувшееся в нем жгучее желание снова стать чьим-либо отцом. Все эти пять лет он жил как бы вполсилы. Нежданно-негаданно неиспользованные, копившиеся на протяжении этих лет чувства потоком нахлынули на него, захлестнули его с головой, заставив ярче сверкать краски, красивее и мелодичнее звучать музыку, сделав его ощущения более острыми и сильными, наполнив его желанием куда-то идти, что-то делать, побольше увидеть, короче, жить. И снова быть нужным ребенку.

- Не знаю, могу ли я задать вам один вопрос, - заговорил отец Дюран, отводя взгляд от коллекции Сатсумы. Изможденно-бледные черты его заострившегося лица оживляли огромные, многократно увеличенные толстыми линзами, совиные глаза, светившиеся умом и доброжелательностью. - Это настолько личное, что мне, поверьте, ужасно неловко.

- Спрашивайте, конечно же, - ободряюще сказал Хатч.

- Некоторые люди, побывавшие в состоянии клинической смерти, - неуверенно начал молодой священник, - недолго, примерно с минуту или две... утверждают... ну, в общем... рассказывают о сходных ощущениях...

- Будто бы проносятся сквозь черный тоннель, в конце которого видят поразительно яркий свет, - докончил за него Хатч, - и при этом их охватывает чувство огромной умиротворенности и ощущение, что они наконец-то вернулись к себе домой?

- Да, да, - вспыхнув от радости, закивал Дюран. - Именно это я и имел в виду.

Отец Жиминез и обе монахини выжидательно уставились на Хатча, и ему очень не хотелось их огорчать и говорить не то, что они хотели бы услышать. Он посмотрел сначала на сидевшую подле него на софе Линдзи, затем перевел взгляд на остальных.

- Увы, ничего такого я не испытывал. Плечи отца Дюрана разочарованно опустились.

- А что же вы испытывали?

Хатч недоуменно пожал плечами.

- Ничего. Конечно, лучше было бы испытать нечто подобное... все-таки, хоть что-то, но ощущаешь. Но в этом смысле, боюсь, у меня была скучная смерть. Ничего не помню с того момента, как перевернулась машина и я потерял сознание, до тех пор, когда очнулся на больничной койке и увидел дождь за окном...

Он так и не успел докончить свою мысль из-за прибытия Сальваторе Гуджилио, в чьем кабинете они находились. Гуджилио - громадный и толстый, как башня, - во всю ширь распахнул дверь и, шагнув внутрь, плавным широким жестом закрыл ее за собой. С решимостью слегка укрощенного урагана пронесся он по комнате, по очереди подлетая и здороваясь с каждым в отдельности. Хатч бы не удивился, если бы при его приближении мебель взмыла в воздух и со стен попадали на пол предметы искусства, так как, казалось, от него исходила энергия, способная привести в движение все, с чем он соприкасался.

Ни на минуту не умолкая, Гуджилио по-медвежьи сгреб в охапку Жиминеза, потряс руку Дюрана, церемонно, с видом ярого монархиста, приветствующего членов королевской семьи, поклонился отдельно каждой монахине. Гуджилио так же быстро сходился с людьми, как глиняные черепки склеиваются вместе под воздействием клея, и к моменту их второй встречи он приветствовал и прощался с Линдзи, нежно прижимая ее к своей громадной туше. Он полностью расположил ее к себе, и она не очень обращала внимание на эти его объятия, но, как позже сама признавалась Хатчу, чувствовала себя при этом маленьким ребенком, обнимающим громадного борца сумо.

- Я чувствую себя просто пушинкой, - говорила она. Но в этот раз она осталась сидеть на софе и поздоровалась с адвокатом за руку.

Хатч встал со своего места и протянул ему для приветствия руку, заведомо зная, что она исчезнет в его огромной ладони, как кусочек пищи, помещенной в жидкость, кишащую голодными амебами, что в действительности и произошло. Как всегда, Гуджилио обхватил руку Хатча обеими своими лапищами и потряс не столько ее, сколько всего его вместе с ней.

- Какой чудесный день, - сказал Гуджилио, - можно сказать, особый день. Очень хотелось бы, чтобы все прошло без сучка без задоринки.

Несколько часов в неделю он специально отдавал делам церкви и сиротского приюта св. Фомы. Особую радость доставляло ему соединять судьбы приемных родителей с судьбами детей-инвалидов.

- Регина уже вышла из туалета, - продолжал Гуджилио. - Но немного задерживается, так как затеяла разговор с моей секретаршей. Видимо, ужасно нервничает и всячески тянет время, чтобы набраться храбрости. Сейчас придет.

Хатч взглянул на Линдзи. Она нервно улыбнулась и взяла его руку в свою.

- Хочу, чтобы вам было ясно, - сказал Сальваторе Гуджилио, паря над ними, как громадный шар во время парада в честь Дня Благодарения5 - что мы собрались здесь только для того, чтобы вы познакомились с Региной, а она с вами. Никто не обязан сегодня принимать каких-либо решений. После встречи вы отправитесь домой, там все обсудите между собой и дадите нам знать о своем решении взять именно этого ребенка завтра или, в крайнем случае, послезавтра. В равной степени это относится и к Регине. У нее тоже будет день поразмыслить о своем решении.

- Это очень важный шаг, - произнес отец Жиминез.

- Чрезвычайно важный, - добавила сестра Иммакулата.

Слегка сжав руку Хатча, Линдзи сказала:

- Мы понимаем.

Монахиня без Имени подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Регины поблизости, видимо, еще не было.

Подходя к своему рабочему месту за столом, Гуджилио бросил на ходу:

- Она вот-вот появится. Уверен.

Адвокат грузно опустился на свое место, но так как в нем было шесть футов пять дюймов росту, то и сидя он казался очень высоким. Кабинет был полностью обставлен антикварной мебелью. Рабочий стол, к примеру, был времен Наполеона III и таким великолепным, что Хатч с удовольствием выставил бы его в витрине своего магазина. В обрамлении золоченой бронзы по всему его верху на фоне стилизованной листвы бежал инкрустированный узор в виде завитков, изображающих различные музыкальные инструменты. Все это держалось на слегка расширенных в самом низу круглых ножках, окантованных листьями из золоченой бронзы и соединенных Х-образным ложком с урночками из золоченой бронзы на пересечениях реек. При первой встрече казалось, что размеры Гуджилио и опасные уровни кинетической энергии, исходившей от него, грозят разбить стол и весь антиквариат, переполнявший его кабинет, на мелкие кусочки. Но спустя несколько минут он и его кабинет настолько гармонично соразмерялись друг с другом, что у посетителя невольно возникало суеверное чувство, будто он каким-то образом воссоздал обстановку, в которой жил в другое - более отдаленное от нынешнего - время.

Раздавшийся вдалеке приглушенный стук отвлек внимание Хатча от размышлений об адвокате и его письменном столе.

Монахиня без Имени быстро отошла от двери, словно не хотела, чтобы Регина подумала, что та высматривала ее.

- Идет, - сказала она.

Звук повторился. Затем снова и снова.

Он был мерным и становился все громче.

Шлеп. Шлеп.

Ладонь Линдзи крепче сжала руку Хатча.

Шлеп! Шлеп!

Казалось, в коридоре кто-то стучал свинцовой трубой по твердой древесине пола, отбивая такты неведомой музыкальной фразы.

Хатч бросил недоумевающий взгляд на отца Жиминеза, уставившегося в пол и озадаченно качавшего головой. Лицо его при этом выражало чувство, понять которое было невозможно. Чем ближе и громче становился странный звук, тем явственнее на лицах отца Дюрана и Монахини без Имени, уставившихся на полуоткрытую дверь, проступало удивление. Сальваторе Гуджилио с растерянным видом привстал со своего стула. Розовые щеки сестры Иммакулаты стали белее ткани, обрамлявшей ее лицо.

Хатчу почудилось, что каждый удар сопровождается более мягким, скребущим звуком.

Шлеп! Ссшшуррр... Шлеп! Ссшшррр...

По мере того как звуки приближались, впечатление от них возрастало, и вскоре в голове у Хатча возникли сотни чудовищных видений, почерпнутых из фильмов ужасов: из воды неожиданно появляется крабоподобное чудище и хватает свою жертву; из склепа вылезает вурдалак и при свете щербатой луны крадется по кладбищу; инопланетное существо крадется на длинных паучьих с когтями ящера лапах.

ШЛЕП!

Казалось, в рамах начинают дрожать стекла.

Или это ему кажется?

Ссшшуррр...

По спине его поползли мурашки.

ШЛЕП!

Он обвел быстрым взглядом встревоженно привставшего адвоката, качающего головой священника, другого, молодого, глядевшего на дверь широко раскрытыми глазами, обеих побледневших монахинь, затем снова уставился на полуоткрытую дверь, гадая, каким же должно быть увечье, от которого с рождения страдает этот ребенок, представляя, что сейчас в дверях покажется длинная, искривленная фигура, удивительно напоминающая Чарльза Лафтона в фильме "Горбун собора Парижской богоматери", улыбающаяся, с хищно торчащими из растопыренных губ острыми зубами-клыками, и тогда сестра Иммакулата обернется к нему и скажет: "Видите ли, мистер Харрисон, Регина попала в наш приют не от обыкновенных родителей, а из лаборатории, где ученые проводят весьма оригинальные и многообещающие генетические опыты..."

На пороге возникла тень.

Хатч вдруг ощутил, что пальцы Линдзи с такой силой сдавили ему руку, что ему стало больно. У него самого ладони были липкими от пота.

Жуткие звуки прекратились. Присутствующие в кабинете выжидательно молчали.

Полуотворенная дверь медленно раскрылась.

Один шаг, и Регина оказалась внутри. Безжизненную правую ногу она тянула за собой: ссшшууррр. И тотчас следом: ШЛЕП! - ставила ее на пол.

Войдя, с вызовом оглядела присутствующих.

Хатч с трудом поверил своим глазам, что она одна могла быть источником всего этого зловещего шума. Она была маленькой для десятилетней девочки, меньше ростом и гораздо миниатюрнее, чем обычный ребенок ее лет.

Веснушки на ее лице, задорно вздернутый носик и прелестные каштановые с рыжим отливом волосы - все протестовало против взятой ею на себя роли чудища-изводы или какого-нибудь еще более страшного, леденящего душу вурдалака, хотя в ее серьезных серых глазах Хатч прочел то, чего никак не ожидал увидеть в глазах ребенка. Взрослое понимание действительности. Повышенную восприимчивость происходящего. Не будь этих глаз и налета отчаянной решимости, девочка выглядела бы очень хрупкой, удивительно нежной и уязвимой.

Она напомнила Хатчу одну прелестную старинную фаянсовую китайскую чашу, выставленную в его магазине на продажу. Если по ней слегка щелкнуть пальцем, она издаст звук, похожий на звон серебряного колокольчика, но стоит, кажется, ударить ее чуть посильнее или, не дай бог, уронить на пол, как она тотчас разлетится на мелкие кусочки. Но внимательно приглядевшись к чаше, уютно расположившейся на своей подставке из акрила, и тщательно рассмотрев великолепно прорисованные по ее бокам дворец и сад, окружающий его, и лиственный орнамент, бегущий по ободку изнутри, внезапно начинаешь сознавать, что прикоснулся к чему-то нетленному, дошедшему к нам из глубины веков. И вдруг возникает ощущение, что, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, она не разобьется при падении и выдержит удары любой силы, а то и сама вдребезги разобьет любую поверхность, о которую ударится, оставшись при этом совершенно невредимой.

Чувствуя, что сумела всецело завладеть их вниманием, Регина рывком приблизилась к софе, на которой сидели Хатч и Линдзи, но теперь производя значительно меньше шума, поскольку с деревянного пола переместилась на старинный персидский ковер. На ней была белая кофточка, бутылочного цвета зеленая юбка чуть выше колен, зеленые гольфы и черные туфли. Почти вся видимая часть правой ноги, начиная чуть повыше колена и кончая голенью, была затянута в металлический каркас, напоминающий средневековое орудие пытки. Она так сильно хромала, что при каждом шаге ей приходилось раскачиваться из стороны в сторону, и казалось, она вот-вот упадет.

Сестра Иммакулата встала со своего места, бросая на Регину негодующие взгляды.

- Что это за представление, моя милая?

Пропустив мимо ушей вопрос монахини, девочка сказала:

- Простите, сестра, что немного опоздала. Но бывают дни, когда мне все дается тяжелее.

Не успела монахиня открыть рот, чтобы что-то ответить, как девочка повернулась к Хатчу и Линдзи, переставшим держаться за руки и поднявшимся с софы ей навстречу.

- Привет. Я - Регина. Калека.

И протянула для приветствия правую руку. Хатч вдруг заметил, что она у нее сильно деформирована. Вернее, не столько вся рука, которая, правда, была чуть тоньше, чем левая, сколько та ее часть, что начиналась с запястья. Здесь кость как-то странно выгибалась и вместо ладони у девочки торчало два пальца и короткий, почти не сгибающийся обрубок большого пальца. Хатчу было странно ощущать эту ладонь в своей, но ощущение это отнюдь не было удручающим.

Ее серые глаза уставились прямо ему в лицо, пытаясь угадать его реакцию. Он сразу понял, что от таких глаз невозможно утаить истинные чувства, и утешился мыслью, что ее увечность не вызвала в его душе неприязненного ощущения.

- Очень рад с тобой познакомиться, Регина, - сказал он. - Меня зовут Хатч Харрисон, а это моя жена, Линдзи.

Девочка обернулась к Линдзи и также поздоровалась с ней за руку, сказав при этом:

- Знаю, что я - сплошное разочарование. Вы, женщины, соскучившиеся по детской ласке, обычно предпочитаете брать младенцев, чтобы тискать их...

Монахиня без Имени аж задохнулась от негодования:

- Ну, знаешь, Регина!

Сестра Иммакулата была близка к обмороку и напоминала вмерзшего в лед пингвина с выпученными глазами и открытым клювом, скованного таким жестоким морозом, которого не смогла вынести даже эта антарктическая птица.

Отец Жиминез, отойдя от окна, проговорил:

- Господа Харрисон, я прошу извинения за...

- Нет никакой нужды извиняться, - быстро сказала Линдзи, как и Хатч, сообразив, что девочка просто устраивает им проверку и что единственный способ пройти испытание - это позволить ей самой перевести их из лагеря мнимых врагов в лагерь своих союзников.

Корчась, изгибаясь всем телом и судорожно подергиваясь, Регина добралась и плюхнулась во второе кресло, и Хатчу показалось, что она старалась казаться гораздо более неловкой, чем была на самом деле.

Монахиня без Имени слегка коснулась плеча сестры Иммакулаты, и старшая монахиня медленно опустилась в свое кресло, все еще сохраняя вид вмерзшего в лед пингвина. Оба священника взяли по стулу для посетителей, стоявших перед рабочим столом адвоката, а монахиня помоложе придвинула к себе один из угловых стульев. Когда все расселись по своим местам, Хатч увидел, что он единственный, кто все еще стоит на ногах, и тотчас сел на софу рядом с Линдзи.

Теперь, когда все наконец были в сборе, Сальваторе Гуджилио решил предложить присутствующим немного освежиться - пепси, имбирный эль, "Перье" - и сделал это без помощи своего секретаря, достав все необходимое из бара, скромно приткнувшегося в одном из отделанных красным деревом углов его весьма благопристойного кабинета. Пока адвокат разносил напитки, делая это быстро, без суеты и, несмотря на свои огромные размеры, без лишнего шума, не задевая при этом мебель, не роняя ни одной вазы, даже не касаясь двух тончайшей работы электрических напольных ламп со стеклянными абажурами в форме цветков, Хатч сообразил, что он уже не подавлял присутствующих своей величиной, неизменно делавшей его центром внимания: он явно проигрывал в последнем крохотной девчушке, раза в четыре уступавшей ему в размерах.

- Итак, - обратилась Регина к Хатчу и Линдзи, кивком поблагодарив Гуджилио за стакан пепси и взяв его левой, здоровой рукой, - вы пришли сюда, чтобы узнать обо мне, поэтому я сейчас вам все о себе и расскажу. Во-первых, конечно, я - калека. - Она склонила голову набок и насмешливо оглядела их обоих. - Вы знали о том, что я - калека?

- Теперь знаем, - сказала Линдзи.

- Я имела в виду, знали ли до того, как пришли сюда?

- Нам было известно, что у тебя имеются кое-какие трудности, - пояснил Хатч.

- Дурная наследственность, - изрекла Регина.

Отец Жиминез тяжело вздохнул. Сестра Иммакулата открыла было рот, чтобы что-то сказать, но, бросив взгляд на Хатча и Линдзи, передумала.

- Мои родители был наркоманами, - сказала Регина.

- Регина! - протестующе воскликнула Монахиня без Имени. - Ты не можешь знать таких вещей, как можно утверждать то, чего не знаешь!

- Но это нетрудно вычислить, - заявила девочка. - Ведь известно, что за последние двадцать лет причиной большинства родовых травм являются нелегально распространяемые наркотики. Вы что, не знаете об этом? Я прочла это в книге. Я много читаю. Обожаю книги. Я, конечно, не хочу этим сказать, что я книжный червь. Смешно, да? Но, если бы я и вправду была червяком, я бы лучше поселилась в книге, чем в яблоке. Хорошо, когда калека-ребенок любит книги, они уж точно не заставят его делать вещи, которые делают обычные люди, хотя в душе знаешь, что и ты способна совершить то же самое, но не всегда есть желание так поступать, поэтому книги - это как будто совсем другая жизнь. Обожаю читать о разных приключениях, когда отправляются на Северный полюс, или на Марс, или в Нью-Йорк, или куда там еще. Мне очень нравятся детективы, особенно Агата Кристи, но больше всего люблю рассказы о зверях, особенно о говорящих зверях, как в "Ветре в ивах". У меня был однажды говорящий зверь. Вообще-то это был не зверь, а рыба - карась - и, конечно, за него говорила я, так как до этого прочла книгу о чревовещании и научилась говорить с закрытым ртом, вот это было здорово! Сяду себе в комнате и делаю вид, что голос его доносится из аквариума. - Не разжимая губ, она вдруг заговорила трескучим голоском, и, казалось, он исходит от Монахини без Имени: - "Привет, меня зовут Бинки-карась, и, если ты попытаешься сделать из меня сандвич, то, когда поднесешь меня ко рту, чтобы съесть, я обкакаю весь твой майонез". - Она вернулась к нормальному голосу и, не обращая внимания на гневный ропот священнослужителей обоих полов, продолжала как ни в чем не бывало: - Вот вам еще одна проблемка с калеками типа меня. Иногда мы можем такое сказануть, за что бы надо ремнем отхлестать по заднице, но у кого поднимется рука ударить несчастного дитятю-инвалида.

Весь вид сестры Иммакулаты свидетельствовал о том, что ее рука не дрогнет, но все обошлось невнятной угрозой о недельном запрете на просмотр телевизионных программ.

Хатч, при первой встрече посчитавший, что страшнее этой монахини могут быть разве что птеродактили, теперь остался совершенно безучастным к ее нахохленному виду, бессильную свирепость которого просто отметил боковым зрением. Взгляд его был неотрывно прикован к девчушке.

Та же продолжала беспечно гнуть свое:

- Помимо привычки дурно выражаться, вы должны также знать, что я совершенно не умею нормально ходить и ковыляю как какой-нибудь там Длинный Джон Сильвер - кстати, классная книга - и все, что у вас есть ценного в доме, точно перебью. Не со зла, конечно. Ведь для меня это всегда скачки с препятствиями. Хватит ли у вас терпения выдержать все это? Я не хочу, чтобы меня каждый раз избивали до полусмерти, а потом запирали в чулане только потому, что мне трудно иногда уследить за собой. С ногой дело обстоит не так уж плохо, и если я постоянно буду ее тренировать, то она может и выправиться, но, если по-честному, она здорово ослабла в последнее время, и я ее ни фига не чувствую.

Она сжала свою скрюченную руку и с такой силой хлопнула себя по правой ляжке, что напугала Гуджилио, протягивавшего в этот момент стакан с имбирным элем молодому священнику, который, словно в гипнотическом сне, неотрывно глазел на девочку. Та же, словно одного раза было недостаточно, еще раз сильно ударила себя. Хатч невольно вздрогнул, а она продолжала:

- Видите? Просто груда безжизненного мяса. Кстати, о мясе, я страшно привередливый едок. Ненавижу есть мертвечину. Это не значит, что я заживо ем животных. Просто я вегетарианка, и от этого вам тоже будет со мной не сладко, если вы, допустим, все же решитесь взять меня к себе, поняв, что я не игрушка, которую можно тискать и одевать в красивые платьица. Мое единственное достоинство состоит в том, что я на диво смышленая, просто гений в юбке. Но некоторые и это считают моим недостатком. Я умна не по летам и часто веду себя не как ребенок...

- Но в данном случае ты именно так и ведешь себя, - сказала сестра Иммакулата, и было заметно, что ей самой понравилась собственная находчивость.

Но Регина не обратила на это ни малейшего внимания.

- ...а вам ведь нужна малютка, любимая, глупая пустышка, которой вы сможете открыть мир и с гордостью смотреть, как она, познавая его, будет расцветать, тогда как я уже давным-давно созрела сама собой. Интеллектуально, я имею в виду. У меня до сих пор еще ни разу не было плохих отметок. Еще я до чертиков ненавижу телевизор, значит, не смогу в тесном семейном кругу коротать время у экрана. Да, чуть не забыла, я совершенно не выношу кошек. И еще: у меня всегда имеется свое, особое мнение о разных вещах, отчего некоторые люди просто выходят из себя, считая это наглостью по отношению к взрослым со стороны десятилетней малявки.

Она немного помолчала, чуть отпила свою пепси и улыбнулась.

- Нут вот, теперь вроде бы все.

- Такой она никогда не была, - пробормотал себе под нос отец Жиминез, убеждая в этом то ли Бога, то ли самого себя, но явно не Хатча и Линдзи. Затем залпом, словно водку, выпил свое "Перье".

Хатч обернулся к Линдзи. Глаза ее были подернуты пеленой. И так как она ничего не ответила на его немой вопрос, он опять повернулся к девочке.

- Думаю, будет правильно, если теперь я расскажу тебе немного о нас.

Отставив в сторону стакан с напитком и вставая со своего места, сестра Иммакулата произнесла:

- Право, мистер Харрисон, имеет ли смысл утруждать себя...

Жестом вежливо попросив монахиню не уходить, Хатч сказал:

- Нет, нет. Все в порядке. Просто Регина немного нервничает...

- Нисколечко, - возразила Регина.

- Да, естественно, нервничаешь.

- Нет, совершенно не нервничаю.

- Все же есть немного, - примирительно сказал Хатч, - как, впрочем, и мы с Линдзи. Но в этом нет ничего плохого. - Он обезоруживающе улыбнулся Регине. - Ну, так вот... Почти всю свою сознательную жизнь я занимаюсь антикварным делом, так как обожаю прочные, добротные вещи, наделенные каждая своим, сугубо индивидуальным характером; я владелец антикварного магазина, и у меня работают двое служащих. Таким образом я зарабатываю себе на жизнь. Телевизор я тоже не особенно люблю и...

- Что это за имя такое, Хатч? - перебила его девочка. И хихикнула, подразумевая, что такое смешное имя может принадлежать скорее говорящему карасю, чем человеку.

- Мое полное имя - Хатчфорд.

- Все равно смешно.

- Это уже не моя вина, а моей матери, - сказал Хатч. - Она всегда надеялась, что мой отец разбогатеет и мы станем сливками общества, а имя Хатчфорд Бенджамин Харрисон звучит как нельзя более аристократично. Единственное, что, по ее мнению, могло бы быть звучнее, - это Хатчфорд Бенджамин Рокфеллер.

- Ну и он добился своего? - спросила Регина.

- Кто "он" и чего "добился"?

- Вашему отцу удалось разбогатеть?

Хатч подмигнул Линдзи и сказал:

- Вот тебе на! Значит, все дело в финансах?

- Если вы богачи, - сказала девочка, - то стоит подумать.

Сестра Иммакулата застонала сквозь крепко стиснутые зубы, а Монахиня без Имени откинулась на спинку стула и с выражением покорности судьбе закрыла глаза. Отец Жиминез встал со своего места и, не спрашивая разрешения у Гуджилио, пошел к бару, чтобы налить себе чего-нибудь покрепче "Перье", пепси или имбирного эля. Но так как ни Хатч, ни Линдзи не выразили особой тревоги по поводу вызывающего поведения их подопечной, никто из них не считал себя вправе положить конец этой встрече или, по крайней мере, попытаться урезонить девочку.

- Боюсь, что мы не очень богаты, - ответил ей Хатч. - Хотя и не бедны. И особой нужды ни в чем не испытываем. Но на "роллс-ройсах" не разъезжаем и не надеваем смокинги, когда едим черную икру.

По лицу девчушки скользнула невольная улыбка, но она быстро погасила ее.

- А вы? - взглянув на Линдзи, спросила Регина.

Та, смешавшись, несколько раз моргнула, затем, откашлявшись, сказала:

- Я - живописец. Художник.

- Как Пикассо?

- Не совсем в его стиле, но, верно, как и он, художник.

- Я однажды видела картину, на которой были нарисованы собаки, играющие в покер. Это вы нарисовали?

- Боюсь, что не я, - оказала Линдзи.

- Ну и отлично. Глупая картина. А еще я видела быка и тореадора, которые были нарисованы на бархате, и краски были такие яркие-преяркие. Вы рисуете яркими красками по бархату?

- Нет, - ответила Линдзи. - Но если тебе это нравится, я могу для твоей комнаты нарисовать на бархате любую картину.

Регина недовольно поморщилась.

- Господи. Да лучше повесить на стену дохлую кошку.

Теперь воспитатели приюта св. Фомы уже ничему не удивлялись. Молодой священник даже улыбнулся, а сестра Иммакулата пробормотала: "Дохлую кошку" - с таким видом, словно соглашалась, что это жуткое украшение и впрямь во много раз предпочтительнее, чем картина на бархате.

- Моя манера письма, - сказала Линдзи поспешно, стремясь реабилитировать себя за свое согласие нарисовать столь низкопробную вещицу, - представляет собой слияние неоклассицизма и сюрреализма. Может быть, я говорю несколько выспренно...

- Нет, но это тоже не по мне, - решительно заявила Регина с таким видом, будто досконально изучила не только каждый стиль в отдельности, но и прекрасно понимала, каким должно быть их соединение. - Если я перееду к вам жить и у меня будет собственная комната, надеюсь, вы не станете вешать ваши картины на мои стены?

Ударение на "ваши" подразумевало, что дохлая кошка и в данном случае будет гораздо предпочтительнее.

- Даже и не подумаю, - заверила ее Линдзи.

- Хорошо.

- А ты бы и вправду хотела переехать к нам? - спросила Линдзи, и Хатч так и не понял, хочется ей этого или такая перспектива ее совершенно не устраивает.

Девочка резко дернулась, вставая с кресла, и, не удержавшись на ногах, пошатнулась, грозя рухнуть прямо на кофейный столик. В мгновение ока Хатч также оказался на ногах, готовый удержать ее от падения, хотя прекрасно понимал, что и это движение было частью игры.

С видимым усилием восстановив равновесие, она поставила на стол стакан, содержимое которого уже успела выпить, и сказала:

- Можно, я пойду пописаю, у меня очень слабый мочевой пузырь. Результат все той же мутации генов. Мне очень трудно сдерживаться. Я почти все время чувствую, что вот-вот меня прорвет в самом неподходящем месте, как сейчас, в кабинете мистера Гуджилио, и с этим вам также придется считаться, если вы все же решите взять меня в свой дом. А у вас он, наверное, полон красивых и дорогих вещей, тем более что вы имеете прямое отношение к актикварному делу и искусству, но вы же не захотите, чтобы я их испортила, сломала или разбила, или, хуже того, обписала какую-нибудь бесценную старинную вещь. Тогда вы точно отправите меня обратно в приют, а я так расстроюсь из-за этого, что заберусь прямо на крышу и бухнусь оттуда головой вниз, но ведь никто из нас не желает столь трагической развязки, правда? Была очень рада с вами познакомиться.

Она повернулась и, судорожно подергиваясь при ходьбе, заковыляла по персидскому ковру к выходу, и, как только скрылась за дверью, тотчас послышалось: ссшшурр... шлеп! - возникшее из того же источника, что и чревовещательные речи серебряного карася. Только мелькнули огненным вихрем ее каштановые волосы в проеме дверей.

Все молчали, прислушиваясь к медленно удалявшимся шагам девочки. Однажды она довольно громко и, по-видимому, больно стукнулась о стену, но затем храбро возобновила свое размеренное, скребуще-шлепающее движение.

- У нее нормальный мочевой пузырь, - заявил отец Жиминез, отпив глоток из стакана, наполненного янтарной жидкостью, явно походившей на виски. - К ее увечью это заболевание не имеет никакого отношения.

- Она вовсе не такая, какой была сегодня, - сказал отец Дюран, часто мигая своими совиными глазами, словно они слезились от дыма. - Она прелестный ребенок. Знаю, вам в это трудно сейчас поверить...

- И ходит она гораздо лучше, чем вы видели, в тысячу раз лучше, - добавила Монахиня без Имени. - Не знаю, что на нее сегодня нашло.

- Я знаю, - сказала сестра Иммакулата, устало проводя рукой по лицу. Глаза у нее были грустными. - Два года тому назад, когда ей было восемь, мы нашли ей приемных родителей. Супружескую пару где-то в возрасте тридцати лет, которым врачи объявили, что у них никогда не будет своих детей. Им удалось убедить меня, что ребенок-калека будет для них даром Божьим. Но спустя две недели после того, как Регина переехала к ним, когда еще не полностью истек испытательный срок, предшествующий полному удочерению, женщина неожиданно забеременела. У них нежданно-негаданно должен был появиться собственный ребенок, и приемное родительство теперь уже потеряло для них всякую привлекательность.

- И они привели Регину обратно? - спросила Линдзи. - Вот так взяли и выпихнули ее обратно в приют? Ужасно!

- Я не смею осуждать их за это, - сказала сестра Иммакулата. - Очевидно, они посчитали, что не в состоянии будут в одинаковой мере любить своего ребенка и Регину, и мне кажется, что в этом случае они поступили правильно. Регина не заслуживает того, чтобы воспитываться в доме, где каждую минуту ей будут давать понять, что не она первая, что не ей отдана вся любовь, что она здесь посторонняя. Как бы там ни было, она тяжело пережила возвращение. И прошло много времени, прежде чем ей удалось восстановить утраченную уверенность в себе. И теперь, думаю, она просто боится рискнуть еще раз.

В кабинете стало тихо.

За окнами ярко светило солнце. Лениво покачивались верхушки пальм. В промежутках между деревьями виднелись постройки "Фэшн Айленда", торгового и делового центра Ньюпорт-Бич, на окраине которого находился офис Гуджилио.

- Порой в очень тонко чувствующих детях неудача способна убить всякую охоту изменить свое положение. Они больше не приемлют никаких изменений. Всякие попытки что-то изменить отметаются на корню. Боюсь, что с Региной случилось именно это. Она пришла сюда с твердым намерением отвратить вас от себя и свести на нет эту встречу и, скорее всего, добилась своего.

- Все это напоминает мне человека, всю жизнь проведшего в тюрьме, - сказал отец Жиминез, - которому неожиданно объявили, что он освобождается досрочно. Он, конечно, весь в радостном ожидании, но вот наступает долгожданная свобода, и он понимает, что не может жить вне тюрьмы. И он совершает какое-нибудь мелкое преступление, лишь бы снова попасть обратно. Тюрьма во всем ограничивает, он ее страшно ненавидит, но она - единственное, к чему он привык и где чувствует себя в полной безопасности.

Сальваторе Гуджилио снова заметался по кабинету, собирая у всех пустые стаканы. Он оставался все таким же громадным, как и раньше, но и в отсутствие Регины так и не обрел способность быть центром всеобщего внимания. Он начисто проиграл в этом хрупкой сероглазой девчушке со вздернутым носиком.

- Мне очень жаль, - сказала сестра Иммакулата, кладя участливую ладонь на плечо Линдзи. - Не отчаивайтесь. Попробуем еще раз. Я обещаю подобрать вам другого, более подходящего ребенка.


* * *

2

Линдзи и Хатч вышли из кабинета Сальваторе Гуджилио в десять минут третьего в тот четверг. Они договорились до ужина ни слова не говорить друг другу о том, чему были свидетелями, не спеша обдумать все, что произошло, и каждому в отдельности разобраться в своих чувствах. Никто из них не хотел принимать скоропалительного решения или, что еще хуже, подталкивать другого к решению по свежим впечатлениям - чтобы потом не сожалеть об этом всю жизнь.

Естественно, они даже отдаленно не могли предположить, что все обернется таким образом. И Линдзи не терпелось начать об этом разговор. Она исходила из того, что они уже приняли обоюдное окончательное решение, вернее, решение за них приняла сама девочка, и не было никаких причин откладывать разговор. Но так как они договорились подождать и Хатч явно не желал нарушать этот договор, то ей ничего другого не оставалось, как тоже молчать.

За рулем их нового, красного цвета "мицубиси" теперь сидела Линдзи. Хатч расположился на пассажирском сиденье, опустив солнцезащитный козырек над лобовым стеклом, и, выставив руку в открытое окно, постукивал ладонью по дверце в такт доносившемуся из радиоприемника старинному рок-н-роллу "Будьте любезны, мистер почтальон" в исполнении группы "Марвелетс".

Когда позади остались фиговые пальмы центральной улицы Ньюпорт-Бич, Линдзи свернула влево, на Тихоокеанское береговое шоссе, и помчалась по коридору из увитых плющом стен в южном направлении. День был по-весеннему теплым, а небо - таким иссиня-голубым, что ближе к закату должно было стать совершенно лиловым, как на полотнах Максфильда Перриша. Машин на автостраде было немного, а в лучах солнца океан мерцал и переливался, словно брошенная на землю и укутавшая ее до горизонта осыпанная серебристо-золотыми блестками ткань.

В течение почти двух месяцев в сердце Линдзи не угасала тихая радость. Она радовалась жизни, как радуется ей любой ребенок, и чего уже не в состоянии делать взрослый человек, растративший эту свою способность ко времени взросления. Когда-то и она, как и все, тоже ее утратила. Но близость к смерти послужила тем толчком, который вернул ей прежде детскую joie de vivre6.


Двумя этажами ниже Ада, совершенно голый, под одеялом, на засаленном и изрядно помятом матраце, Вассаго проводил дневные часы в глубоком сне. Обычно ему снились окровавленные тела, раздробленные кости, реками текущие кровь и желчь, пирамиды из человеческих черепов. Иногда он видел во сне миллионы умирающих людей, корчащихся в муках на иссохшей земле под черным небом, а он, подобно Князю Тьмы, горделиво шествовал мимо этих скрюченных, агонизирующих тел.

Но то, что ему снилось в этот день, было поразительно именно своей заурядностью. Черноволосая, черноглазая женщина в вишневого цвета автомобиле, как бы увиденная глазами мужчины, сидевшего рядом с ней на пассажирском сиденье. Пальмы. Красные цветы буганвилии. Океан в блестках света.


Антикварный магазин Харрисона находился на южной окраине Лагуна-Бич на Тихоокеанском береговом шоссе. Он помещался в выдержанном в стиле арт деко двухэтажном особняке, своеобразно контрастировавшем с выставленными в его просторных витринах старинными, XVIII и XIX веков, вещами.

Гленда Докридж, помощница Хатча и заведующая магазином, помогала Лью Бунеру, разнорабочему, вытирать пыль. В большом антикварном магазине вытирать пыль - это то же самое, что красить мост Золотые Ворота: едва доберешься до его конца, как приходится все начинать сначала. Гленда была в отличном расположении духа, так как сумела продать одному и тому же покупателю отделанный золоченой бронзой и покрытый черным лаком шкафчик с выдвижными, также лакированными, ящичками времен Наполеона III и итальянской работы многоугольный столик XIX века с вращающимся верхом, украшенный изящно выполненной мозаичной инкрустацией. Это была отличная сделка - особенно если учесть, что размер ее жалованья зависел от комиссионных.

Пока Хатч просматривал дневную почту, более внимательно относясь к одним письмам и, не читая, откладывая в сторону другие, а затем занимался изучением двух дворцовых тумб XVIII века из розового дерева, украшенных инкрустациями в виде нефритовых драконов, которые прибыли от его агента в Гонконге, Линдзи помогала Гленде и Лью вытирать пыль. Даже это обыденное занятие в ее новом состоянии души доставляло ей удовольствие. Оно давало ей возможность по достоинству оценить каждую, даже незначительную деталь той или иной старинной вещи - изящный виток флерона на бронзовой лампе, резьбу на ножке у столика, точно рассчитанные расстояния между отверстиями на ободках фаянсового, ручной работы английского сервиза XVIII века. Размышляя об исторической и культурной ценности каждой вещи, с которой она стирала пыль, Линдзи вдруг поняла, что ее новое отношение к действительности качественно сродни созерцательному, дзэн-буддийскому строю мысли.


В сумерках, почувствовав приближение ночи, Вассаго проснулся и сел на матраце в своем, похожем на могилу, доме. Его переполняли жажда умереть и желание убивать.

Последнее, что он запомнил из своего сна, была женщина из вишневого автомобиля. Теперь она уже не сидела в машине, а стояла в каком-то просторном помещении перед китайской ширмой и протирала ее белой тряпкой. Вот она обернулась, словно он позвал ее, и улыбнулась ему.

Улыбка была такой лучистой и жизнерадостной, что Вассаго захотелось ударить ее по лицу молотком выбить ей зубы, размозжить голову, сделать так, чтобы она уже никогда не смогла улыбаться.

За последние несколько недель она уже несколько раз являлась ему во сне. Первый раз он увидел ее в кресле-каталке, она смеялась и плакала одновременно.

В который уже раз он снова стал рыться в своей памяти, пытаясь отыскать в ней это лицо, но, кроме как во снах, он никогда и нигде его не видел. Он не знал, ни кто она, ни почему постоянно ему снится.

Снаружи уже опустилась ночь. Он почувствовал ее приход. Огромный черный покров - прелюдия к смерти, - набрасываемый на землю в конце яркого и солнечного дня.

Он оделся и покинул свое логово.


К вечеру того же дня, около семи часов, Линдзи и Хатч пришли в "Зов", небольшой, но бойкий ресторанчик в Тастине. В оформлении его доминировали белая и черна краски, но отсутствие других красок компенсировалось большими окнами и массой зеркал. В просторном, вытянутом в длину помещении бесшумно сновали официанты, неизменно предупредительные и расторопные и, так же как и все вокруг, затянутые в черно-белое. Пища, которую они подавали посетителям, была столь отменного качества, что обилие черно-белого вокруг меркло от разнообразия вкусовых ощущений.

Умеренный шум в зале не раздражал. Так как им при разговоре не надо было повышать голоса, чтобы слышать друг друга, шум этот скорее походил на невидимые перегородки, и они чувствовали себя так, словно были наедине друг с другом. В течение первых двух блюд - салат из осьминога, фасолевый суп - они говорили о пустяках. Но когда на столе появилось основное блюдо - меч-рыба, Линдзи не вытерпела.

- Ну ладно, - сказала она, - у нас был целый день, чтобы все тщательно обдумать. Никто из нас не навязывал другому своего мнения. Итак, что скажешь о Регине?

- А ты что скажешь о Регине?

- Нет, ты первый.

- Но почему я?

- А почему не ты? - резонно заметила Линдзи.

Хатч набрал в грудь побольше воздуха, выдержал паузу и сказал:

- Я от нее без ума.

Линдзи едва удержалась от того, чтобы не пуститься в пляс, как это делают герои мультфильмов, когда хотят выразить переполняющую их радость, так как ликованию ее не было пределов, оно так и било через край. Именно о такой его реакции она мечтала, но никак не могла представить себе, какими конкретными словами он это выразит, тем более что встреча прошла... мягко говоря, "обескураживающе".

- Господи, я сразу же в нее влюбилась, - сказала Линдзи. - Она прелесть.

- Крепенький орешек.

- Это все напускное.

- Понятно, что она явно перестаралась, но тем не менее она действительно крепкий орешек. Да и как тут не быть орешком. Сама жизнь заставила ее стать такой.

- Но это прекрасная крепость.

- Несомненно, - согласился Хатч. - Я же не говорю, что ей удалось убедить меня в своей ущербности. Наоборот, я был от нее в диком восторге, она, как только вошла, сразу мне приглянулась.

- А какая умница!

- Все пыталась изобразить из себя страхолюдину, а добилась прямо противоположного эффекта.

- Бедное дитя. Боялась, что ее снова оттолкнут, и решила сама это спровоцировать.

- Когда я услышал ее шаги, подумал, что это...

- Годзилла7! - воскликнула Линдзи.

- Да, примерно что-то в этом роде. А как тебе Бинки, говорящий карась?

- Обкакаю весь твой майонез! - процитировала Линдзи.

Они расхохотались, и люди оглянулись на них, то ли потому что смех их был чересчур громким, то ли потому что услышали именно слова Линдзи, отчего они стали смеяться еще пуще.

- С ней обохохочешься, - заметил Хатч.

- Она просто дар Божий.

- Ну это еще как сказать.

- Не сомневаюсь.

- Одна маленькая загвоздка.

- В чем именно?

Он замялся.

- А что, если она не захочет пойти к нам?

Улыбка застыла на лице Линдзи.

- Она захочет. Обязательно захочет.

- А вдруг нет?

- Не будь пессимистом.

- Я только хочу, чтобы мы были ко всему готовы. Линдзи упрямо тряхнула головой.

- Нет, все будет хорошо. Не может не быть. Нам уже и так слишком долго не везло. Должна же и нам в конце концов улыбнуться удача. Колесо фортуны вертится в нашу сторону. Мы снова создадим семью. И заживем лучше, чем прежде, намного лучше. Худшее уже позади.


К вечеру того же четверга Вассаго наслаждался удобствами номера в мотеле.

В качестве туалета он обычно использовал раскинувшиеся вокруг покинутого парка аттракционов поля. Каждый вечер он умывался водой, которую предварительно заливал в бутылку, и жидким мылом. Брился он опасной бритвой, намыливая щеки аэрозольной пеной из тюбика и глядя в осколок зеркала, который он нашел в заброшенном парке.

Если ночью шел дождь, он умывался прямо наверху, подставляя голое тело под его струи. Когда бушевала гроза и в небе полыхали молнии, он забирался на самую высокую точку на совершенно открытом месте, надеясь получить милость из рук Сатаны, который призовет его в землю мертвых, поразив ударом одной из своих молний. Но сезон дождей в Калифорнии уже кончился, а новая полоса дождей начнется где-то ближе к декабрю. Если он заслужит быть призванным в страну мертвых и проклятых до этого времени, то, скорее всего, силы, которые помогут ему распрощаться с этим ненавистным миром, изберут для этого другое, отличное от молнии средство.

Один раз в неделю, а иногда и дважды он снимал номер в мотеле, чтобы помыться под душем и привести в порядок свою одежду, чего он не мог сделать в примитивных условиях своего временного жилища, но не потому что заботился о гигиене своего тела. Грязь была ему в тысячу раз милее. Воздух и воды царства теней Гадеса были сплошь пропитаны грязью. Но если ему пока еще предстоит пожить в мире живых и за их счет пополнять свою коллекцию, откроющую ему доступ в царство проклятых, то необходимо соблюдать определенные условности поведения, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Одной из таких условностей была чистота.

Вассаго неизменно останавливался в одном и том же мотеле "Голубые небеса", убогой дыре на южной окраине Санта-Аны, где вечно небритый клерк за грязной конторкой принимал только наличные, не спрашивая никаких имен, не задавая лишних вопросов и даже не глядя в лицо посетителям, то ли потому, что боялся, что может прочесть в их лицах то, что не должен был бы увидеть, то ли что они могут прочесть в его лице то, что им не следовало бы знать. Место кишело торговцами наркотиками и проститутками. Вассаго был одним из тех немногих, что шел в номер один, никого не ведя за собой. Он оставался в номере не больше одного или двух часов, ровно столько, сколько требовалось среднестатистическому клиенту, и пользовался тем же правом на анонимность, как и те, кто, сопя и потея, скрипели пружинами кроватей в смежных с ним номерах.

Да он и не мог оставаться там дольше хотя бы потому, что неумолчные звуки бесконечных актов совокупления потаскух со своими обожателями вызывали в нем жгучую ярость, наполняли его тревогой и отвращением к этим исступленным ритмам жизни. В такой обстановке невозможно было ни думать, ни отдыхать, хотя извращенность и полное сумасбродство, царившие здесь, были именно тем, чем он упивался раньше, когда был одним из живущих.

Никакой другой мотель или общежитие не в состоянии были обеспечить такую безопасность, как этот. Во всех других необходимо было предъявлять какое-нибудь удостоверение личности. Но главное: он мог сойти за одного из живущих только при условии мимолетного с ними общения. Любой клерк или хозяин пансиона, стоит ему чуть глубже заинтересоваться его персоной и привычками или столкнуться с ним более одного раза, обязательно заподозрит в нем что-то неладное, не поддающееся точному определению, но явно внушающее опасение и страх.

Поэтому, чтобы напрочь исключить возможность повторной встречи с кем бы то ни было, он избрал местом своего постоянного обитания заброшенный парк аттракционов. Если бы властям вздумалось его искать, они бы искали его где угодно, но только не здесь. И еще, в заброшенном парке он был предоставлен самому себе, здесь всегда царила гробовая тишина и было много укромных и абсолютно темных мест, где он мог отсиживаться в дневное время, так как глаза его не выносили яркого солнечного света.

В тот по-весеннему теплый вечер четверга, когда он выходил из конторы мотеля "Голубые небеса" с ключом от своего номера, он заметил знакомый "понтиак", припаркованный в тени здания в конце стоянки, но развернутый передом не в сторону мотеля, а к конторе. Машина стояла на том же месте, что и в прошлое воскресенье, в самое последнее посещение Вассаго "Голубых небес". За рулем его, сгорбившись, сидел мужчина, то ли спал, то ли просто коротал время, ожидая кого-то. Как и в прошлое воскресенье, его черты трудно было разглядеть в мареве тусклого света, отражавшегося в ветровом стекле его автомобиля.

Вассаго припарковал свой "камаро" на стоянке перед Г-образным зданием мотеля и прошел в свой номер. С собой у него был только костюм на смену - как и все, что он носил, также черного цвета.

Зайдя в номер, он не зажег света. Как всегда.

Некоторое время постоял, прислонившись спиной к двери, размышляя о "понтиаке" и о его владельце за рулем. Он мог быть кем угодно, например торговцем наркотиками, продающим свой товар прямо из автомобиля. Число этих темных личностей, вертевшихся вокруг мотеля, во много раз превышало количество тараканов внутри него. Но если он торговец, то почему рядом с ним не видно ни одного из клиентов с бегающими по сторонам глазками и толстыми пачками засаленных денег?

Вассаго бросил сменный костюм на кровать, положил свои солнцезащитные очки в карман куртки и прошел в маленькую ванную комнату. В ней пахло слабо разбавленным дезинфицирующим средством, совершенно не убивавшим букет отвратительных, устоявшихся, терпких запахов.

Четырехугольник бледного света вверху обозначил оконце на задней стене комнаты. Отодвинув раздвижную стеклянную дверь, со скрежетом скользнувшую по проржавевшим направляющим, Вассаго вошел в душевую. Если бы оконце было закреплено или разделено надвое рамой, у него ничего бы не вышло. Но ржавые петли свидетельствовали о том, что оно открывалось наружу. Толкнув его и ухватившись руками за подоконник над головой, он протиснулся в оконце и неслышно соскользнул на пожарную аллею позади мотеля.

Остановился, чтобы надеть свои солнцезащитные очки. Ближайший натриевый фонарь отбрасывал круг желтого, как моча, света, резавшего ему глаза, словно их запорошил сухой песок. Очки, превратив свет в янтарный, сняли резкую боль в глазах, и он стал видеть лучше.

Затем он двинулся вперед, прошел до конца здания, повернул направо на боковую улочку, затем, у следующего угла, снова направо, обогнув тем самым мотель. Скользнув за короткую часть Г-образного здания, он пошел по крытой пешеходной дорожке, бежавшей вдоль стоянки, до тех пор пока не оказался позади "понтиака".

В этой части мотеля все было спокойно. Никто не входил и не выходил из своих номеров.

Мужчина за рулем сидел, выставив руку из открытого окошка. Если бы он посмотрел в боковое зеркальце, он, может быть, и заметил бы крадущегося к нему сзади Вассаго, но его внимание было сосредоточено на комнате номер шесть в другом крыле Г-образного здания.

Вассаго с силой рванул на себя дверцу, и шофер, опиравшийся на нее всем телом, ехал вываливаться из машины. Вассаго, используя локоть как таран, нанес ему сильнейший удар в лицо, но, видимо, недостаточно сильный, чтобы тот потерял сознание. Шофер был потрясен ударом, но тем не менее попытался вскочить на ноги и броситься на Вассаго. Но он был толст и медлителен. Удар коленом в пах мгновенно пресек его намерения. Когда он, ловя воздух широко открытым ртом, грохнулся на колени, Вассаго ударил его ногой. Незнакомец упал на бок, и Вассаго снова ударил его ногой, на этот раз в голову. Мужчина, распластавшись на асфальте, затих, потеряв сознание.

Услышав испуганный вскрик, Вассаго обернулся и увидел светловолосую, с жеманными кудряшками шлюху в мини-юбке и мужчину средних лет в дешевом костюме и нелепом парике. Они как раз выходили из ближайшего номера. Оба они сначала уставились на лежавшего на асфальте мужчину. Затем как по команде перевели взгляд на Вассаго. Он, в свою очередь, в упор уставился на них и смотрел до тех пор, пока они не вошли обратно в свой номер и не прикрыли за собой дверь.

Потерявший сознание мужчина был очень тяжелым и весил явно больше двухсот фунтов, но Вассаго без труда поднял его. Перетащив обмякшее тело на другую сторону "понтиака", он опустил его на переднее сиденье. Затем сам сел за руль, включил зажигание и поехал прочь от "Голубых небес".

Проехав несколько переулков, свернул на улицу, по обеим сторонам которой стояли частные дома с приусадебными участками, построенные более тридцати лет тому назад и заметно обветшавшие. Вдоль перекошенных временем тротуаров росли лавры и эритрины, придававшие дряхлеющему кварталу своеобразный шарм. Вассаго остановил "понтиак" у обочины. Выключил мотор и фары.

Так как поблизости не было уличных фонарей, он снял свои темные очки и стал обшаривать карманы полулежавшего рядом с ним на переднем сиденье мужчины. Под пиджаком в кобуре у него под мышкой обнаружил заряженный револьвер. Переложил в свой карман.

В пиджаке у незнакомца оказалось два бумажника. В первом, толстом, было триста долларов наличными, которые Вассаго изъял в свою пользу. Кроме этого было несколько кредитных карточек, фотографии неизвестных ему людей, квитанция из химчистки, отрывной талон из молочного магазина на бесплатное получение призовой бутылки йогурта взамен купленных там ранее десяти других бутылок, водительские права, из которых он узнал, что мужчину звали Мортон Редлоу, проживающий в Анагейме, и разная другая мелочь. Второй бумажник был совсем тонкий и фактически оказался не бумажником, а кожаным переплетом двух удостоверений. Удостоверение личности было выписано на имя Редлоу и являлось патентом на ведение частного сыска, а другое удостоверение было разрешением на ношение личного оружия.

В бардачке Вассаго обнаружил только леденцы и детективный роман. Между сиденьями - жевательную резинку, мятные таблетки от дурного запаха, еще леденцы и помятый атлас Оранского округа.

Некоторое время он внимательно листал атлас, затем включил мотор и отъехал от обочины. Направлялся он в Анагейм, по адресу, указанному в водительском удостоверении Редлоу.

Спустя некоторое время Редлоу застонал и, приходя в сознание, задвигался на своем месте. Придерживая руль одной рукой, Вассаго другой вытащил револьвер, изъятый им у частного детектива, и рукояткой наискось ударил его по голове. Редлоу снова затих.


* * *

4

Одним из пятерых детей, сидевших вместе с Региной за столом в обеденном зале, был Карл Кавано восьми лет, поведение которого полностью соответствовало его возрасту. У него был паралич нижних конечностей, и он мог передвигаться только с помощью коляски, что уже само по себе тяжко для ребенка, но жизнь его была еще невыносимей из-за его патологической глупости. Как только на столе появились тарелки, Карл сказал:

- Обожаю вторую половину пятницы, а знаете почему? - и не дожидаясь ответа, продолжал: - Потому что по четвергам нам на обед дают бобы и гороховый суп и к полудню в пятницу можно обпердеть всю округу.

Его соседи по столу аж застонали от отвращения. Регина же даже ухом не повела.

Пусть Карл был трижды идиотом, но заметил он верно: на обед по четвергам им действительно всегда давали суп из лущеного гороха, ветчину, зеленые бобы, отварной картофель, приправленный растительным маслом, а на десерт - четырехгранник фруктового желе с белой нашлепкой наверху из какой-то подслащенной дряни, призванной имитировать взбитые сливки. Иногда монахини, ошалевшие от долголетнего пребывания в своих удушающих одеждах или просто от того, что им приспичило, ударялись в загул, и если это попадало на четверг, то зеленые бобы заменялись кукурузой, а если загул был диким, к желе подавали ванильное печенье.

В тот четверг меню не содержало никаких сюрпризов, но Регине было совершенно безразлично, чем их сегодня кормят, она наверняка не обратила бы внимания на то, что перед ней поставят на столе: изысканное блюдо из нежнейшей вырезки или коровью лепешку. Положим, коровью лепешку она, может быть, все-таки заметила бы, но тогда ей было бы и вправду все равно, что есть: что коровью лепешку, что зеленые бобы, которые она ненавидела всей душой.

Зато ветчину обожала. И явно покривила душой, когда заявила Харрисонам, что была вегетарианкой, придумав это вранье специально для того, чтобы заставить тех сразу, с самого начала, отказаться от нее, а не потом, много позже, когда этот отказ ударит гораздо больнее и невыносимее. И потому сейчас была настолько поглощена своими мыслями, что, пока ела, совершенно не обращала внимания ни на то, что ела, ни на то, что творилось за столом вокруг нее.

Надо же, взять и все испоганить.

В честь таких дур, как она, скоро, видимо, откроют Музей знаменитых обормотов, и ее статуя положит начало экспозиции, и люди будут приезжать со всех концов света, из Франции, и Японии, и Чили, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее. Станут приходить школьники, целыми классами вместе со своими учителями, чтобы на ее примере научиться, как не следует вести себя и что не следует говорить. Родители будут тыкать в нее пальцами и зловещими голосами предупреждать своих чад:

- Как только возомнишь себя умнее других, вспомни о ней и подумай, чем можешь кончить, когда станешь всеобщим посмешищем, достойным только презрения и жалости.

Когда встреча уже подходила к концу, до нее дошло, что Харрисоны были не те, за кого она их принимала. Скорее всего, они никогда так жестоко не обойдутся с ней, как Недоброй Памяти Доттерфильды, парочка, поначалу пожелавшая удочерить ее и взявшая ее даже к себе в дом, но тотчас отказавшаяся от нее две недели спустя, когда обнаружилось, что у них должен появиться на свет собственный ребенок - явно сатанинское отродье, которое в один прекрасный, а вернее, страшный день уничтожит и весь мир, и самих Доттерфильдов в придачу, заживо изжарив их огнем, который, как из огнемета, будет вылетать из его маленьких поросячьих глазок. (Ой-ой-ой! Не возжелай худа ближнему своему. Даже думать об этом не смей, ибо мысль так же страшна, как и само деяние. Надо запомнить это для исповеди.) Харрисоны и впрямь оказались другими, и она начала понимать это - дура, слишком поздно! - а полностью убедилась тогда, когда Харрисон довольно удачно схохмил насчет черной икры и смокинга, показав, что обладает истинным чувством юмора. Но к этому времени она настолько вошла в свою роль несносного ребенка, что уже не могла остановиться - ну не дура разве? - и пойти на попятную. Сейчас Харрисоны скорее всего на радостях где-нибудь накачиваются вином и виски и благодарят судьбу, что так легко отделались от нее, или стоят коленопреклоненные в церкви, плача от счастья и вознося благодарственные молитвы Божьей Матери за ее заступничество, за то, что вовремя наставила их на путь истинный и своим вмешательством оградила их от неразумного решения удочерить этого ужасного ребенка, на которого глаза бы мои не глядели! Засранка! (Оп-ля! Вульгаризм. Но все-таки не так страшно, как поминать имя Господа всуе! Стоит ли в таком случае упоминать об этом на исповеди?)

Несмотря на то что у нее не было аппетита, к чему топорный юмор Карла Кавано, впрочем, не имел никакого отношения, она съела весь свой обед, так как, не сделай она этого, полицейские во Христе, монахини, ни за что бы не позволили ей выйти из-за стола, оставив в тарелке хоть немного недоеденной пищи. Во фруктовое желе на этот раз входили персики и лаймы8, что в целом превращало десерт в тяжелейшее испытание. Она никак не могла взять в толк, какому умнику пришло в голову, что лаймы и персики могут мирно сосуществовать друг с другом в одном и том же блюде. Ладно, пускай монахини не от мира сего, но она же не просит, чтобы они выучили, какие сорта вин подавать к жареному мясу, черт их дери! (Прости меня, Господи.) Ананасы с лаймом в желе - это понятно. Груши с лаймом тоже неплохо. Даже бананы с лаймом в желе еще куда ни шло. Но класть в желе персики с лаймом, с ее точки зрения, было равносильно тому, чтобы вынуть из рисового пудинга все изюминки и заменить их арбузными ломтиками, черт бы их всех побрал! (Прости меня, Господи.) Все же она съела весь десерт, уговорив себя, что могло бы быть и хуже: например, монахини подали бы им дохлых мышей в шоколаде, хотя с чего это вдруг монахиням заблагорассудится сделать это, она понятия не имела. Тем не менее уловка представить себе нечто худшее, чем то, что ей предстояло, удалась, как, впрочем, и во всех многочисленных других случаях, когда она пользовалась этим средством самоубеждения. Вскоре ненавистное желе кончилось, и ей было разрешено наконец покинуть свое место за столом.

После обеда большинство детей обычно спешили в комнату отдыха, где они играли в "Монополию" и другие игры, или в телевизионную - с открытым ртом внимать любой лапше, которую им обильно вешали на уши с голубого экрана; она же, как всегда, пошла в свою комнату. Большинство вечеров она проводила за книгой. Но не сегодня. Сегодняшний вечер она проведет, жалея себя и тщательно исследуя свой новообретенный статус вселенской дуры (хорошо все-таки, что глупость не грех), чтобы на веки вечные запомнить, как по-ослиному глупо она себя вела, и чтобы больше такого с ней никогда не повторилось.

Резво шагая по выложенным кафельной плиткой коридорам, почти так же быстро, как нормальный ребенок со здоровыми ногами, она вспомнила, как прихромала в кабинет адвоката, и покраснела. Войдя в свою комнату, которую занимала вместе со слепой девочкой по имени Винни, она плюхнулась на постель и, улегшись на спину, вспомнила, с какой продуманной неуклюжестью садилась она в кресло перед Харрисонами. Воспоминание заставило покраснеть ее еще гуще, и она прижала обе ладошки к горящему лицу.

- Рег, - глухо вымолвила она из-под ладошек, - ты в тысячу раз глупее, чем задница самого тупого в мире осла. - (Еще один пунктик для исповеди, вдобавок ко лжи, обману и поминанию черта: использование бранных словечек.) - Засранка, засранка, засранка! - Видно, исповеди теперь конца не будет.


Когда Редлоу пришел в себя, мучительные боли в разных частях тела целиком поглотили его внимание. У него так сильно ломило голову, что если бы его показали в рекламном ролике по телевидению, то пришлось бы немедленно строить новые фабрики по производству аспирина, чтобы удовлетворить бешено подскочивший спрос потребителей. Один его глаз припух и открывался с трудом. Губы были разбиты вдрызг и тоже распухли, они онемели и казались огромными. Болели шея и живот, а резкая пульсирующая боль ниже живота от удара коленом совершенно исключала любые попытки встать, и даже сама мысль о движении вызывала у него приступы тошноты.

Постепенно он вспомнил, как все произошло, как этому сучонку удалось захватить его врасплох. Но тут до него дошло, что он лежит вовсе не на стоянке у мотеля, а сидит на стуле, и впервые он почувствовал страх.

Редлоу не просто сидел на стуле. Он был к нему привязан. Веревки притягивали его грудь и талию к спинке и прочно прижимали к стулу его бедра. Руки были стянуты назад и привязаны к стулу чуть пониже локтей и еще раз на запястьях.

Если боль отключила все его другие чувства, то страх мгновенно привел его в себя.

Прищурившись правым, здоровым глазом и пытаясь пошире раскрыть заплывший левый, Редлоу стал всматриваться в темноту. Сначала он предположил, что находится в номере мотеля "Голубые небеса" снаружи которого устроил засаду, надеясь застукать этого юнца. Но потом постепенно понял, что находится у себя дома. Хотя в темноте и трудно было что-либо разглядеть. Света нигде не было. Но, прожив здесь восемнадцать лет, он угадал знакомые контуры ночных теней на темных окнах, различил неясные очертания мебели и, конечно же, почувствовал едва уловимый запах родного жилища, который он мог бы отличить от любого другого запаха, как волк отличает свое логово от жилья своих собратьев.

Но меньше всего он чувствовал себя сегодня волком. Скорее кроликом, с дрожью в коленках признающим себя загнанной в угол добычей.

В какое-то мгновение Редлоу показалось, что он дома один, и он попытался разорвать стягивающие его веревки. И тогда от других теней отделилась еще одна тень и приблизилась к нему.

Редлоу видел только черный контур своего врага. Но даже и он, казалось, был воедино слит с контурами неодушевленных предметов, окружавших их обоих, или то и дело менял свои очертания, словно этот человек по своему желанию мог принимать любой вид. Но он знал, что это не галлюцинация, что юнец тут, так как нутром почуял что-то странное, исходящее от него, ту отчужденность, которую отметил в нем еще тогда, четыре ночи тому назад, в воскресенье, когда впервые увидел его у "Голубых небес".

- Вам удобно, мистер Редлоу?

За последние три месяца, пока рыскал в поисках следов этого подонка, Редлоу много размышлял о нем, пытаясь понять, чем он дышит, чего добивается, что его занимает. Показывая бесчисленное количество раз его фотографии разным людям и сам часами разглядывая их, он всегда пытался представить себе голос, которым мог бы обладать этот парень с таким красивым и одновременно таким отталкивающим лицом. Голос, однако, оказался совершенно не таким, каким представлял его себе сыщик, и был вовсе не похож ни на холодный, плоский голос робота, ни на рычание разъяренного зверя. В нем скорее чувствовалась какая-то успокаивающая, медоточивая слащавость, ласкающая слух, и даже своеобразная благозвучность.

- Мистер Редлоу, сэр, вы меня слышите?

Более всего Редлоу был обескуражен вежливой учтивостью обращенного к нему вопроса.

- Вынужден принести вам свои глубокие извинения, сэр, что пришлось так грубо обойтись с вами, но, как вы сами понимаете, иного выбора у меня не было.

Было очевидно, что юнец не язвил и не измывался над ним. С детства он был приучен с уважением и предупредительностью общаться со взрослыми и от этой привычки не желал или не мог избавиться даже в обстоятельствах, подобных данному. Детектива вдруг охватил безотчетный суеверный ужас первобытного человека, находящегося в присутствии существа, способного принимать человеческий образ, но ничего общего с людьми не имеющего.

Едва ворочая распухшими губами, отчего слова звучали не совсем внятно, Редлоу спросил:

- Ты кто и какого рожна ко мне прицепился?

- Вы прекрасно знаете, кто я.

- Ни хрена я не знаю. Я даже лица твоего толком не вижу. Да еще гляди, вон какой фонарище ты мне подсадил. Да что ты крутишься тут в темноте? Ты что, мышь летучая, что ли? Включи свет.

По-прежнему в виде неясно чернеющего контура юнец еще ближе придвинулся к стулу. Теперь их разделяли всего несколько футов.

- Вас наняли, чтобы вы отыскали меня.

- Меня наняли, чтобы найти парня по имени Керкбейби. Леонард Керкбейби. Жена подозревает его в супружеской измене. И она права. Каждый четверг он приводит в "Голубые небеса" свою секретаршу.

- Видите ли, сэр, мне трудно в это поверить. "Голубые небеса" - это притон для низкопробных мужчин и дешевых женщин, но не место для деловых людей и их секретарш.

- А может быть, он получает удовольствие от того, что обращается с ней, как с дешевкой. Кто знает? В любом случае ты не Керкбейби. Я знаю его голос. Он совершенно не похож на твой. К тому же он не так молод, как ты. И главное, он размазня. И вряд ли смог бы так отделать меня, как это удалось тебе.

Некоторое время юнец молчал, словно размышляя. И смотрел на Редлоу. Потом начал взад и вперед ходить по комнате. В абсолютной темноте. Не сбавляя скорости, не налетая на мебель, ни разу не наткнувшись на стену. Как потревоженная дикая кошка, с той лишь разницей, что у этой глаза не горели в темноте.

Наконец он сказал:

- Значит, вы утверждаете, сэр, что вышла большая ошибка?

Редлоу сообразил, что его единственный шанс остаться в живых - это убедить парня в наспех придуманной лжи: что у некоего Керкбейби имеется прилипала-секретарша, а озверевшая от ревности жена желает получить доказательство измены, чтобы подать на развод. Он, правда, не знал, каким манером лучше всего преподнести всю эту ерунду. Обычно Редлоу каким-то шестым чувством безошибочно угадывал именно тот тон, с помощью которого ему удавалось заставить большинство людей, с которыми он общался, принять за чистейшую монету даже самую невероятную лапшу, которую он вешал им на уши. Но сейчас все было по-иному. Этот юнец напрочь отличался от других людей, его реакции и мысли были совершенно непредсказуемы.

Редлоу решил сыграть под крутого парня, которому море по колено.

- Слушай, подонок, если бы я знал, кто ты, или хотя бы видел твою физиономию, то, когда все это кончится, я бы поймал тебя и так врезал промеж ушей, что ты навсегда запомнил бы нашу встречу.

Некоторое время юнец молчал, видимо, обдумывая сказанное. Затем сказал:

- Хорошо. Я вам верю.

У Редлоу отлегло от сердца, и он расслабился, но тотчас вынужден был вновь напрячь мышцы, так как стоило ему немного провиснуть на веревках, как дали о себе знать все его многочисленные болячки.

- Плохо, что вы совершенно не подходите для моей коллекции, - сокрушенно сказал юнец.

- Какой коллекции?

- Нет в вас эдакой жизненной изюминки.

- Что ты мелешь? - озадаченно спросил Редлоу.

- Все в вас давным-давно выгорело.

Разговор принимал неожиданный оборот, и так как Редлоу не понимал, о чем идет речь, то вновь почувствовал себя неуютно.

- Простите, сэр, не желая вас обидеть, все же замечу, что вы слишком стары для избранной вами профессии.

"Мне ли не знать", - подумал Редлоу. Вдруг он сообразил, что после первой попытки высвободиться из веревок он полностью покорился судьбе. А ведь всего только несколько лет тому назад он без лишнего шума осторожно напряг бы все свои мышцы и постарался бы растянуть стягивавшие его путы. А сейчас он боялся не то что двинуться - пальцем шевельнуть.

- Вы, конечно, крепкий мужчина, но в последнее время здорово сдали, пополнели, вон у вас даже брюшко завелось, и реакция уже не та. Если верить вашему водительскому удостоверению, вам уже пятьдесят четыре года, а время, увы, не стоит на месте. Зачем вы продолжаете заниматься частным сыском?

- Это единственное, что мне осталось делать, - сказал Редлоу и тотчас сам удивился своему ответу. Он хотел сказать: это единственное, что я умею делать.

- Да, сэр, понятно, - сказал юнец, все еще маяча над ним в темноте. - Вы дважды разведены, детей нет, и в вашем доме давно не было женщины. Очень давно. Простите меня, сэр, но я тут немного порыскал по вашей квартире, пока вы были без сознания, хотя знаю, что не должен был этого делать. Еще раз прошу простить мне эту вольность. Но просто мне было интересно, что вы получаете за свою работу, хотелось выяснить, на что вы живете, к чему стремитесь.

Редлоу ничего на это не ответил, так как не понимал, к чему тот клонит. Он боялся брякнуть что-нибудь не то, от чего юнец, взбесившись, может наделать много неприятностей. Этот тип был явно помешанным. Никогда не знаешь, от чего он может взбелениться. В течение нескольких месяцев он сам пытался постичь психологию этого сучонка, теперь же, по непонятным пока, видимо, даже ему самому причинам, тот пытается постичь его. Ну и пусть себе чешет языком, авось, у него полегчает на душе, когда выговорится.

- Может быть, основная причина - деньги, мистер Редлоу?

- Ты имеешь в виду, хорошо ли я зарабатываю? - Именно это, сэр.

- Жить можно.

- Машина у вас, положим, так себе, и одеты вы, прямо скажем, средненько.

- Мне незачем красоваться, - ответил Редлоу.

- Не в обиду вам будет сказано, квартирка у вас тоже бедновата.

- Может быть. Но зато она не заложена. И все, что здесь есть, - мое.

Юнец придвинулся уже совсем близко к стулу, медленно наклоняясь с каждым новым вопросом все ниже и ниже к Редлоу, словно в абсолютной темноте отчетливо различал его лицо и видел, как оно менялось, подергивалось и бледнело и тем самым давало ему возможность определить состояние детектива. Озвереть можно! Даже в темноте Редлоу ощущал это его медленное приближение к себе: все ближе, ближе, ближе.

- Не заложена, - задумчиво повторил юнец. - И ради этого вы и живете, в этом смысл вашей жизни? Чтобы в конце гордо заявить, что вы полностью выплатили всю ссуду за это дерьмо?

Редлоу хотел было послать его куда подальше, но вдруг сообразил, что взял с ним неверный тон.

- И ради этого стоит жить? Неужели только ради этого? Неужели из-за этого вы не захотите умереть, станете цепляться за любую соломинку, лишь бы остаться в живых? Неужели ради этого вы, жизнелюбы, держитесь за свою жалкую, грошовую жизнь - чтобы накопить кое-какое барахло и посчитать, что вы достигли всех жизненных благ, и только после этого можете спокойно умереть? Простите меня, сэр, я этого не понимаю. Не понимаю, и все.

Сердце детектива готово было выскочить из груди. Он совершенно запустил его в последнее время: слишком много гамбургеров, слишком много сигарет, слишком много пива и виски. Что этот змееныш хочет ему доказать? Он что, хочет заставить его согласиться умереть? Или просто пытается нагнать на него страху?

- Думаю, у вас бывают такие клиенты, которые не хотели бы, чтобы кому-либо, кроме них, было известно, что они вас наняли. Ведь бывают или я не прав? Они платят только наличными. Я верно говорю или я обратился не по адресу?

Редлоу откашлялся и попытался выглядеть испуганным.

- Да, бывают, конечно. Иногда.

- А желание скопить побольше наличных денег не позволяет вам пойти и положить их на счет в банке и тем самым укрыть от налогов некоторую часть своих доходов, да?

Юнец теперь склонился так близко к Редлоу, что тот почувствовал на себе его дыхание. Почему-то мысленно он представлял себе, что оно будет мерзким и дурно пахнущим. Но оно пахло шоколадом и леденцами, словно в кромешной мгле тот незаметно засовывал себе в рот конфету за конфетой.

- И скорее всего где-нибудь у себя дома вы их держите в надежном месте. Я верно говорю, сэр?

Теплая волна надежды погасила бурные всплески холодной дрожи, с головы до ног окатывавшие Редлоу в последние несколько минут. Если дело упиралось в деньги, все будет в порядке, с этим он сможет справиться. Во всяком случае, все обретало хоть какой-то смысл. Теперь, когда стали проясняться истинные мотивы поведения юнца, в конце тоннеля для Редлоу забрезжил свет и он увидел способ, как выкарабкаться из своей беды живым.

- Верно, сынок, - сказал детектив. - Деньги есть. Бери их. Бери их и мотай отсюда. Иди на кухню, там увидишь мусорное ведро с полиэтиленовым вкладышем. Подними вкладыш, на дне увидишь пакет из оберточной бумаги, в нем деньги.

Правой щеки детектива коснулось что-то холодное и твердое, и он в ужасе отпрянул.

- Плоскогубцы, - сказал юнец, и Редлоу почувствовал, как их стальные челюсти захватили его кожу и стиснули ее.

- Ты что, рехнулся?

Юнец резко крутанул плоскогубцами. Редлоу взвыл от боли.

- Не надо, не надо, убери их, сука, ну не надо же, пожалуйста, не надо!

Юнец ослабил зажим. Затем и вовсе убрал плоскогубцы и сказал:

- Простите меня, сэр, хотел бы, чтобы вам было ясно, что, если в ведре не окажется никаких денег, это очень расстроит меня. И я пойму, что если вы солгали о деньгах сейчас, то, видимо, и до этого говорили неправду.

- Они там, - быстро сказал Редлоу.

- Ложь еще никогда никому не помогала. Хорошие люди всегда говорят правду. Ведь именно этому вас учили в школе, не так ли, сэр?

- Иди, смотри, они там, - с отчаянием, еще не совсем оправившись от новой боли, проговорил Редлоу.

Юнец тенью скользнул из гостиной в столовую. Вот его мягкие шаги уже зашуршали по выложенному плиткой полу кухни. Раздался грохот, треск и шуршание выбрасываемого из ведра мусора.

До последней нитки взмокший от пота, Редлоу стал буквально источать из себя влагу, когда услышал быстрые шаги возвращающегося в кромешной тьме дома юнца. Вот он снова появился в гостиной, и его темный силуэт мелькнул в бледно-сером четырехугольнике окна.

- Как ты можешь видеть в темноте? - спросил детектив, чувствуя, что находится на грани истерики и что вот-вот она вырвется наружу и он будет не в силах справиться с ней. Он и впрямь начинает стареть. - У тебя что, очки ночного видения или какой-нибудь особый армейский прибор? Где это ты им разжился?

Оставив его вопрос без внимания, юнец сказал:

- Много мне не надо, только на еду и на смену одежды. А деньги достаются не всегда, только когда делаю очередное приобретение для своей коллекции и беру то, что у него в тот момент оказывается в кошельке. Иногда всего лишь несколько долларов. А эта сумма мне сейчас куда как кстати. Даже очень кстати. С ее помощью я смогу продержаться до того дня, пока не отправлюсь туда, где мой истинный дом. Вы знаете, где мой истинный дом, мистер Редлоу?

Детектив не ответил. Юнец исчез из виду, перестав маячить на фоне окон. Детектив, прищурившись, всматривался в темноту, пытаясь угадать в ней намек на какое-нибудь движение.

- Так знаете, где мой истинный дом, мистер Редлоу? - повторил юнец.

Редлоу услышал скрежет отодвигаемой мебели. Скорее всего, это был журнальный столик, стоявший впритык к дивану.

- Мой истинный дом - Ад, - сказал юнец. - Я пробыл там совсем недолго. И хочу вернуться обратно. А как вы жили, мистер Редлоу? Как вы думаете, когда я вернусь к себе в Ад, я встречу там вас?

- Что ты ищешь? - спросил Редлоу.

- Розетку, - ответил юнец и отодвинул еще что-то из мебели. - А-а, вот она где!

- Розетку? - недоуменно переспросил Редлоу. - Зачем?

Тишину разорвал жужжащий звук: зззззррррр...

- Что это? - задыхаясь от страха, спросил Редлоу.

- Проверяю, как работает, сэр.

- Что работает?

- У вас там на кухне полно кастрюль и разных кухонных приспособлений, сэр. Думаю, вы здорово готовите, да? - Юнец выпрямился и снова темным силуэтом замаячил на фоне пепельно-серых оконных рам. - Собственной стряпней вы занялись до второго развода или интерес к ней у вас возник только недавно?

- Что это ты там проверял? - снова спросил Редлоу.

Юнец подошел вплотную к стулу.

- В доме есть еще деньги, - теряя самообладание, сказал Редлоу. Пот теперь катил с него ручьями. Он был весь мокрый, словно на него вылили несколько ведер воды. - В спальне. - Юнец не отходил от стула, таинственный, едва различимый в темноте, больше похожий на тень, чем на человека. Он казался темнее окружавшего их мрака, черная дыра с голосом человека, черная, зияющая, нечеловеческая пустота. - В ч-ч-чулане. П-п-пол там д-д-дощатый. - Мочевой пузырь детектива, казалось, вот-вот лопнет. Как воздушный шар, он раздулся в одно мгновение. Еще миг, и его прорвет. - Убери с пола ботинки и всякую дребедень, все, что там валяется. Подними крайние д-д-доски. - Сейчас он описается. - Там лежит коробка. В ней тридцать тысяч долларов. Возьми их. Пожалуйста. Возьми и уходи.

- Спасибо, сэр, но мне действительно не нужно так много. Того, что у меня есть сейчас, мне хватит надолго.

- Господи, помоги мне, - взмолился Редлоу и тут же с отчаянием понял, что впервые за все эти долгие-долгие годы обратился к Богу, о котором и думать-то уже позабыл.

- Давайте все же выясним, на кого вы работаете, сэр.

- Я же тебе сказал...

- Но я обманул вас, когда сказал, что верю вам.

Зззззррррр...

- Что это? - в страхе вскрикнул Редлоу.

- Проверяю, как работает.

- Проверяешь, как что работает, черт тебя дери?!

- Ну что ж, работает отлично.

- Что, что это, что работает отлично?

- Электронож для разделки мяса, - ответил юнец.


* * *

6

Хатч и Линдзи не спеша возвращались домой после обеда и потому ехали не по скоростному шоссе, а по дороге, бежавшей на юг из Ньюпорт-Бич вдоль побережья, слушая по приемнику на коротких волнах музыкальную передачу радиостанции "К-Земля" и дуэтом подпевая старинным блюз-шедеврам "Новый Орлеан", "Шепчутся колокола", "Калифорнии снится". Линдзи уже и не помнила, когда они в последний раз пели вместе под аккомпанемент транслировавшихся но радио музыкальных мелодий, хотя прежде делали это довольно часто. Когда Джимми было три года, он знал наизусть все слова "Мелочной женщины". В четыре он уже пел "Пятьдесят способов обмануть любовника", ни разу не сбиваясь с такта и не пропуская ни одного слова. Впервые за пять лет она вспомнила о Джимми и при этом не перестала петь.

Жили они в Лагуна-Нигуэль, южнее Лагуна-Бич, на восточном склоне одного из прибрежных холмов, без вида на океан, зато наслаждаясь всеми преимуществами такого близкого соседства: морские ветры умеряли летнюю жару и смягчали пронзительный зимний холод. Район, где они обитали, как и все остальное, что возводилось в южном округе, был настолько тщательно продуман, что временами казалось, будто его проектировщики пришли к землеустройству, имея в запасе солидное военное образование. Но грациозные изгибы мостовых, железные уличные фонари с искусственной, под медь, прозеленью, продуманно-случайный разброс по территории пальм, джакаранд и смоковниц, поддерживаемые в образцовом порядке зеленые насаждения с ухоженными клумбами, радующими глаз радужными красками цветов, - все это успокаивало душу и совершенно не раздражало строгой своей упорядоченностью.

Как художник, Линдзи верила, что человеческие руки способны в такой же степени творить великую красоту, что и природа, и что для создания настоящего произведения искусства требуется жесткая внутренняя собранность, ибо искусство в хаосе жизни призвано обнаружить организующий этот хаос, скрытый от взоров космос, порядок. И потому она с уважением относилась к стремлению проектировщиков, тративших на это немало времени, привести в соответствие с единым замыслом общий стиль жилого массива, вплоть до рисунка на стальных решетках у водосточных канавок.

В их двухэтажном особнячке, куда они переехали жить сразу же после смерти Джимми, выдержанном в итало-средиземноморском стиле, как, впрочем, и весь жилой массив, было четыре спальные комнаты плюс еще одна небольшая, уютная комнатушка. Наружные стены дома были отштукатурены и окрашены в кремовый цвет, крыша выложена мексиканской черепицей. Как часовые на посту, по обеим сторонам главной дорожки, ведущей к дому, стояли две огромные смоковницы. Подсвеченные разноцветными огоньками на фоне ярко-красных кустов азалии цвели на клумбе петунии. Когда они подъезжали к гаражу, по радио звучали заключительные аккорды блюза "Ты призвал меня".

Ожидая своей очереди в ванную, Хатч развел огонь в камине, а Линдзи, пока он принимал ванну, приготовила два виски со льдом. Они уселись на диван перед огнем и вытянули ноги на большой пуф одного цвета с диваном. Дорогая мебель в доме была ультрасовременной, с мягкими, округленными линиями контуров, светлых естественных тонов. Она изящно гармонировала с множеством старинных вещей и развешанными по стенам картинами Линдзи и одновременно служила им ненавязчивым, естественным фоном.

Мягкий удобный диван располагал к дружеской беседе и, как неожиданно выяснила для себя Линдзи, к желанию сидеть на нем, тесно прижавшись друг к другу. К ее удивлению, это желание быстро переросло в объятия и нежные поцелуи, за которыми тотчас последовали более требовательные и откровенные ласки. Господи, мы словно влюбленная парочка. И вдруг ее охватила такая томительная страсть, какую она бог весть когда испытывала в последний раз.

Медленно, как в кино, где одно изображение, изменяясь, накладывается на другое, исчезала с их тел одежда, пока они не остались совершенно нагими, не заметив, как это произошло. И затем, так же непостижимо, они, освещаемые мерцающими бликами огня, слились в едином, всепоглощающем ритмичном движении. Дивная естественность его постепенного течения, от мечтательно-мерного поначалу ж кипуче-настойчивому в конце, разительно отличалась от тех вымученных актов половой близости - больше походивших на обязательное исполнение супружеского долга, чем на акт любви, которыми они занимались в течение последних пяти лет, и Линдзи все это казалось сновидением, словно в сознании ее прокручивалась лента одного из эротических фильмов Голливуда. Но когда она касалась руками его твердых рук, широких плеч и мускулистой спины, когда ее тело вздымалось навстречу каждому его движению, когда наконец она достигла наивысшей точки блаженства, когда почувствовала, как содрогнулось его тело и из твердого, как сталь, превратилось в текучее, как расплавленный металл, и мягкое и податливое, как шелк, она вдруг всем своим естеством ощутила, что это не сон. Сумеречным сном, от которого она только сейчас, широко открыв глаза, по-настоящему пробудилась, были все эти долгие пять лет, и вот только что она наконец полностью стряхнула его с себя. Сном было то жалкое подобие жизни, которую она влачила все эти годы, тяжким, кошмарным сном, так нежданно-негаданно счастливо окончившимся.

Оставив разбросанную по всей гостиной одежду лежать на полу, они поднялись наверх и снова предались любви, на этот раз на необъятной, как океан, китайской кровати, но уже не с тем неистовством и самозабвением, как прежде, а с текучей медлительностью, с обилием нежных слов, ласкающих ухо своей напевностью и смыслом. Неспешный ритм позволял ощутить прелестную мягкость кожи, великолепную пластичность мышц, податливость губ и радостное, близкое биение их сердец. Когда волна наслаждения поднялась до высшей точки и отхлынула, прозвучавшие в наступившей тишине слова "Я люблю тебя" были, казалось, совершенно излишними, но все равно приятно ласкали слух и были с благодарностью приняты.

Тот апрельский день, с первых лучей солнца и до того мгновения, когда сон сомкнул их веки, был самым лучшим днем их жизни. И по иронии судьбы последовавшая вслед за ним ночь оказалась для Хатча самой тяжкой, жуткой и странной.


К одиннадцати часам Вассаго покончил с Редлоу и надлежащим образом распорядился его телом. В "Голубые небеса" он вернулся на "понтиаке" детектива, принял горячий душ, как планировал ранее, сменил одежду и вышел с намерением никогда больше сюда не возвращаться. Если Редлоу смог вычислить этот мотель, он уже переставал быть полностью безопасным.

Проехав несколько кварталов на "камаро", Вассаго бросил машину на какой-то улице в захудалом индустриальном районе среди обветшалых зданий, где она может простоять в течение нескольких недель, прежде чем ее либо угонят, либо полиция свезет ее на участок невостребованных машин. Он проездил на "камаро" ровно месяц, изъяв его у одной из женщин после очередного пополнения своей коллекции. За это время он несколько раз менял номерные знаки, снимая замену со стоявших на улицах машин в предрассветные, самые глухие часы ночи.

Добравшись до мотеля пешком, Вассаго пересел в "понтиак" Редлоу и отъехал на нем от "Голубых небес". Автомобиль выглядел не столь привлекательно, как серебристый "камаро", но Вассаго решил, что несколько недель он сможет им пользоваться без особых помех.

Подъехав к ночному клубу неопанков в Хантингтон-Бич под названием "Дуй напролом", он припарковал свою машину в самом темном месте стоянки. Пошарив в багажнике, нашел ящик с инструментами, с помощью отвертки и плоскогубцев снял номерные знаки и сменил их на номерные знаки стоявшего рядом изрядно помятого серого "форда". Затем перегнал свою машину на другой конец стоянки, где и остановился.

Вязкий туман, наплывавший с моря, таил в себе что-то мертвящее. Пальмы и телеграфные столбы постепенно исчезали, словно растворялись в его кислотной гуще, обступавшей их со всех сторон, а уличные фонари постепенно превращались в блуждающие во мраке призрачные огоньки.

В клубе все было так, как он любил. Шумно, грязно и темно, не продохнуть от дыма, отовсюду несет перегаром и потом. Оркестранты что есть мочи колотят по своим инструментам, вкладывая в каждый удар всю ярость, на которую способны, отчего мелодия превращается в надтреснуто-визгливый душераздирающий вопль, бешено вколачивающий свои ритмы в обалдевшие мозги. Каждый исполняемый номер доводился усилителями до такой мощности, что в замусоленных окнах дребезжали стекла, а глаза Вассаго наливались кровью.

Шумная орава юнцов и девиц была под стать музыке, многие из них под кайфом, некоторые в стельку пьяные, большинство настроены агрессивно. В одежде преобладал черный цвет, поэтому Вассаго здесь никак не выделялся. И он оказался не единственным в темных очках. Головы некоторых из них, и мужчин и женщин, были обриты наголо, у других волосы торчали короткими хохолками, но ни у кого из них уже не было тех роскошных, ярко раскрашенных шипов и петушиных гребешков, которым отдавали предпочтение ранние панки. На забитой до отказа людьми танцевальной площадке не столько танцевали, сколько толкали, хамили и лапали друг друга, и по всему было заметно, что никто из них не умел толком танцевать, да и не желал этому учиться.

У изрезанной, заплеванной и засаленной стойки Вассаго молча ткнул в "Корону", один из шести сортов пива, выстроенных в шеренгу на полке в баре. Заплатил бармену за бутылку и даже не подумал перекинуться с ним словечком. Тут же стал прямо из горла потягивать пиво, внимательно разглядывая публику.

Только некоторые из посетителей, стоявшие у бара, сидевшие за столиками или подпиравшие плечами стены, разговаривали друг с другом. Большинство были угрюмы и молчаливы, но не потому, что ревущая музыка не поощряла к беседе, а потому, что они были представителями новой волны отчужденного человека, чурающегося не только общества в целом, но и себе подобных. Они были убеждены, что в жизни нет никаких целей, кроме удовлетворения своих личных потребностей, что не существует ничего, что стоило бы обсуждать, что они - последнее из живущих в разваливающемся мире поколений и что у них нет будущего.

Он бывал и в других барах неопанков, но только два из них во всей округе вплоть до Лос-Анджелеса - района, который типы из Торговой палаты до сих пор предпочитают называть Территорией Юга, - были высочайшего класса. Многие из других баров в основном были рассчитаны на публику, мнящую себя панками, так же, как, например, дантисты или бухгалтеры, напялив на себя сшитые по заказу у сапожника сапоги для верховой езды, клетчатую рубашку, линялые джинсы и неохватной ширины шляпы, вразвалочку топают в сельский бар и мнят себя ковбоями. В этом баре никто из себя ничего ее корчит и, случайно столкнувшись с вами в толпе, мерит вас наглым, вызывающим взглядом, стремясь угадать, чего вы ищете, - ссоры или секса, - и быстро оценивает, годитесь ли вы для того или другого. Если бы им дано было выбирать между дракой и сексом, многие из них наверняка выбрали бы первое.

Некоторые, однако, предпочли бы избрать нечто, стоящее над сексом и насилием, сами не понимая, чего хотят. Вассаго несомненно сумел бы показать им именно то, что они ищут.

Но беда состояла в том, что поначалу он не заприметил никого, кто мог бы достойно пополнить его коллекцию. Он был не какой-нибудь там неотесанный убийца, штабелями укладывающий трупы убитых им людей. Количество его не интересовало, его более прельщало качество. Как истинного ценителя смерти. Чтобы заслужить честь быть снова принятым в Аду, он должен преподнести Сатане дар особой изысканности - художественную коллекцию смерти, которая будет выдающейся не только по характеру общего композиционного замысла, но и в частностях, в манере расположения каждого отдельного экспоната.

Три месяца тому назад в баре "Дуй напролом" он уже сделал одно из приобретений для своей коллекции - девушку, которая утверждала, что ее имя Неон. В машине, когда он попытался оглушить ее одним ударом, этого оказалось недостаточно, и она с таким остервенением стала сопротивляться, что счастью его не было предела. Даже позже, на нижнем этаже луна-парка, когда она пришла в себя, несмотря на то что была связана по рукам и ногам, она все равно пыталась сопротивляться. Извиваясь всем телом, девушка старалась лягнуть его ногами и кусалась до тех пор, пока ему не пришлось несколько раз с силой ударить ее о цементный пол головой.

Едва он успел разделаться с пивом, как блуждающий взгляд его остановился на девушке, живо напоминавшей ему Неон. Внешне они совершенно не походили друг на друга, но по духу своему были роднее родных сестер: жесткие, до чертиков озлобленные, практичные не по летам, свирепые, как тигрицы. Неон была небольшого роста брюнеткой со смуглой кожей. Эта была блондинкой лет двадцати-двадцати трех, довольно высокая, худощавая и длинноногая. Хороши были ее глаза, необычайно голубые, словно пламя очищенного от примесей газа, но до чрезвычайности холодные. На ней был изрядно потрепанный, черного цвета хлопчатобумажный жакетик, накинутый поверх обтягивающего бюст черного свитера, короткая черная юбка и сапожки.

В эпоху, когда манера поведения значила гораздо больше, чем ум, она знала, каким образом преподнести себя, чтобы добиться максимального эффекта. Держалась она неестественно прямо, откинув назад плечи и надменно задрав вверх подбородок. Высокомерие ее было почти физически ощутимым и защищало, как рыцарские доспехи, усыпанные острыми шипами. И хотя во взглядах всех смотревших на нее мужчин легко можно было прочесть, что они хотели бы затащить ее в свою постель, никто из них не осмеливался подойти к ней, так как казалось, что она способна одним только взглядом или словом лишить любого из них его мужского достоинства.

Вассаго она привлекала к себе своей бьющей через край и разящей наповал сексуальностью. Мужчины всегда будут тянуться к ней (краем глаза он видел, как стоявшие по обе стороны от него возле стойки мужчины не отрываясь смотрят на нее), и кто-нибудь из них когда-нибудь ее устрашится ее шипов. В ней клокотало такое дикое буйство жизни, что по сравнению с ней Неон была малявкой. Когда ее оборонительные рубежи будут сломлены, она окажется на удивление любвеобильной и плодовитой, всякий раз наполняемой новой жизнью, - племенная, хоть и одичавшая, кобыла, но совершенно от того не утратившая способность производить на свет новую жизнь.

С его точки зрения, у нее имелось два больших недостатка. Первым было ее твердое убеждение, что она во всем превосходила всех, с кем сталкивала ее судьба, следовательно, абсолютно неприкасаема для них и находится в полной безопасности, убеждение, когда-то в незапамятные времена позволявшее принцам крови бесстрашно врезаться в густую толпу народа, будучи полностью уверенными, что толпа обязательно расступится перед ними или в ужасе падет на колени. Вторым ее недостатком была чрезмерная злость, накопившаяся в ней в таком количестве, что, казалось, гладкая белая кожа ее, подобно мощному электрическому заряду, искрила ею от одного только прикосновения.

Он стал придумывать, как лучше композиционно расположить ее в смерти, чтобы достойным образом оттенить эти недостатки. Вскоре на него нахлынуло вдохновение.

Она была в компании шестерых мужчин и четырех женщин, но держалась от них особняком. Пока Вассаго размышлял, каким образом вступить с ней в разговор, она сама, чему он не очень удивился, ибо полагал, что встреча их была предопределена свыше, подошла к нему. Из всех присутствующих в этом баре людей он и она были самыми опасными и действительно никого не боялись.

В тот момент, когда оркестр сделал небольшую паузу и уровень шума упал до почти безопасного, блондинка подошла к стойке. Она протиснулась к ней между Вассаго и другим мужчиной, заказала и заплатила за пиво. Взяв из рук бармена бутылку, она повернулась боком к Вассаго и искоса глянула на него поверх бутылочного горлышка, из которого тонкой струйкой вился охлажденный парок. Спросила:

- Слепой, что ли?

- Нет, кое-что вижу, мисс.

Брови ее скептически поползли вверх.

- Мисс?

Он неопределенно пожал плечами.

- А темные очки чего напялил? - спросила она.

- Я был в Аду.

- Не поняла.

- В Аду холодно и темно.

- Да? Все равно непонятно, зачем очка нацепил.

- Тот, кто там хоть раз побывал, может видеть в кромешной тьме.

- Чую, парень, ты мне мозги пудришь, но все равно интересно. Ври дальше.

- И поэтому свет раздражает меня.

- Это уже что-то новенькое.

Он промолчал.

Она сделала глоток из бутылки, не спуская с него глаз. Ему нравилось смотреть, как сокращалось ее горло, когда она пила.

Немного спустя она возобновила свои вопросы:

- Ты всегда так закидываешь удочку или врешь с ходу?

Он снова неопределенно пожал плечами.

- Ты все время смотрел на меня, - сказала она.

- Ну и что?

- Точно, ничего. Все эти подонки только и делают, что пялят на меня свои глаза.

Он как зачарованный смотрел в ее иссиня-голубые глаза, В мыслях он уже вырезал их из глазниц и вставлял туда обратной стороной, задом наперед, так, чтобы они смотрели внутрь головы. Этим он символизировал ее эгоцентризм, самолюбование, поглощенность своей собственной персоной.


Во сне Хатч разговаривал с красивой, но холодной как лед блондинкой. Ее атласная кожа была белой как снег, а глаза напоминали до блеска отполированные льдышки, отражавшие голубое зимнее небо. Она стояла у стойки бара в пивной, где он никогда не бывал, и смотрела на него поверх горлышка пивной бутылки, которую то и дело подносила к губам, как будто это была не бутылка, а фаллос. Словно дразня, мелкими глотками отхлебывала из нее пиво и облизывала ее языком, но в этом эротическом жесте было больше угрозы, чем призывности. Он не слышал, что она говорила, и различал только некоторые слова, которые произносил сам: "...был в Аду... холодно и темно... свет раздражает меня...". Блондинка смотрела ему прямо в лицо, и это именно он разговаривал с ней, но голоса своего не узнавал. Вдруг он стал внимательно всматриваться в ее холодные, словно айсберги, глаза и не успел сообразить, что происходит, как в руках его оказался нож, из которого с шипением, как жало, выскользнуло лезвие. Словно не почувствовав никакой боли, будто уже была мертва, блондинка даже не пошевелилась, когда он коротким взмахом руки вынул из глазницы ее левый глаз. Повертев его между пальцами, он вставил его обратно в зияющую впадину, но другой стороной, повернув голубую линзу внутрь головы...

Хатч с трудом оторвал голову от подушки. Дышал он с натугой, хрипло. Сердце бешено колотилось в груди. Свесив ноги с кровати, застыл, чувствуя, что должен немедленно бежать, спасаться. Но задыхаясь, он не трогался с места, не зная, куда бежать, где искать спасения.

Они заснули, не выключив торшер у кровати, только обмотав его полотенцем, чтобы приглушить свет, пока занимались любовью. Комната тем не менее была достаточно хорошо освещена, и он видел, что Линдзи лежит на кровати рядом с ним, натянув на себя одеяло.

Она была такой неподвижной, что казалась мертвой. У него вдруг мелькнула дикая мысль, что во сне он убил ее. Ножом с откидным лезвием. Но вот она зашевелилась и что-то пробормотала.

По телу его прошла судорога. Он посмотрел на свои ладони. Они тряслись мелкой противной дрожью.


Вассаго так понравилось его поэтическое видение, что у него возникло желание тут же, в клубе, на виду у всех переставить ее глада внутрь зрачками. Но он подавил в себе это желание.

- Так чего же ты хочешь? - спросила она, сделав еще один глоток пива.

- От чего - от жизни? - не понял он.

- От меня.

- А как вы думаете?

- Перепихнуться пару раз, вот и все, что тебе надо, - сказала она.

- Гораздо большего.

- Что, завести семью, дом? - саркастически ухмыльнулась она.

Он ответил не сразу, оттягивая время, чтобы подумать. Это была рыбка особого сорта, с ней придется повозиться. Он не хотел брякнуть что-нибудь невпопад и дать ей сорваться с крючка. Потребовал себе еще бутылку пива, сделал несколько небольших размеренных глотков.

Четверо музыкантов из сменного оркестра подошли к сцене. Пока основной оркестр будет отдыхать, они будут играть вместо него. И тогда придется забыть о всяких разговорах. Но главное, когда начнется бухание и баханье, энергетический уровень клуба резко повысится и перехлестнет установившийся между ним и блондинкой контакт. И тогда она может не согласиться на предложение уйти с ним из клуба.

Он решил наконец ответить на ее вопрос, придумав для этого подходящую ложь:

- У вас есть кто-нибудь на примете, кого бы вы хотели убить?

- У кого их нет?

- Их?

- Да, большую часть этих подонков, с которыми приходится общаться.

- Я имею в виду одного, вполне определенного человека.

Наконец до нее дошло, что он ей предлагает. Она отпила еще немного пива и, не отрывая горлышка бутылки от губ, спросила:

- Это что - новая выдумка или ты серьезно?

- Вам решать, мисс.

- Ну ты - фруктик.

- Но вам именно это и нравится во мне?

- А может, ты легавый.

- Вы что, и впрямь так думаете?

Она впилась взглядом в его глаза, хотя толком ничего не могла разглядеть за почти черными стеклами его очков.

- Нет, на легавого ты мало похож.

- Начинать прямо с секса неинтересно, - сказал он.

- Ха, а с чего же интересно?

- Начинать надо со смерти. Сначала организуем небольшую смертушку, а потом можно и любовью заняться. Вы даже не представляете себе, как это вдохновляет. Она ничего не ответила.

На сцене сменные музыканты взяли в руки инструменты.

Он быстро сказал:

- Тот, кого вы хотите пришить, - это парень?

- Д-да.

- Живет далеко отсюда?

- Минут двадцать на машине.

- Поехали.

Музыканты начали настраивать инструменты, хотя, если учесть характер исполняемой ими музыки, занятие это было совершенно бессмысленным. Главным было не то, что они играли, а как громко они это делали, и тут уж им нельзя было давать промашки, потому что заполнявшая этот клуб по ночам орава не остановится и перед тем, чтобы намылить музыкантам холку, если те не потрафят ее вкусам.

Наконец блондинка сказала:

- У меня есть немного наркоты. Нюхнем на пару?

- Пыльца ангелов? Да я вообще без нее ни шагу.

- Тачка имеется? - Имеется, пошли.

Когда они выходили, он придержал перед ней дверь. Она ухмыльнулась.

- Ну ты даешь!


Электронные часы на ночном столике показывали 1 час 28 минут ночи. Хотя Хатч поспал всего несколько часов, сонливости как не бывало, и ложиться обратно в постель совсем не хотелось.

К тому же у него здорово першило в горле. Словно туда каким-то образом попал сухой песок. И ужасно хотелось пить.

Обмотанный полотенцем торшер давал достаточно света, чтобы, ничего не зацепив на ходу, добраться до комода и без шума выдвинуть нужный ящик, не разбудив при этом Линдзи. Дрожа всем телом от холода, он вынул из ящика спортивный свитер и натянул его на голое тело. На нем были только пижамные брюки. Тонкая ткань была явно не в состоянии согреть его и помочь унять дрожь.

Отворив дверь спальни, Хатч вышел в коридор. Оглянулся на спящую жену. В мягком льющемся янтарном свете она выглядела красавицей: пышные черные волосы в беспорядке разметались по белой подушке, губы едва заметно приоткрылись, одна рука по-детски подложена под щеку. Вид ее, более чем свитер, согрел ему душу. Неожиданно на него нахлынуло воспоминание о тяжких годах, когда они поддались охватившему их обоих отчаянию, и остатки страха от только что пережитого кошмарного сна растаяли в этом бурном потоке сожаления по поводу столь бессмысленной траты драгоценного времени. Вздохнув, он бесшумно притворил за собой дверь.

Комната второго этажа была окутана мраком, но снизу, из фойе, по лестничному колодцу бледный свет поднимался и сюда. По пути с семейного дивана на китайскую кровать они не пожелали тратить время даже на то, чтобы погасить за собой свет.

Как какие-нибудь юные влюбленные! Эта мысль его рассмешила.

Но неожиданно в его памяти опять всплыл увиденный только что кошмарный сон, и улыбка вмиг слетела с его лица.

Блондинка. Нож. Глаз.

Словно все это было наяву, а не во сне.

Сойдя с последней ступеньки лестницы, он остановился и прислушался. В доме было неестественно тихо. Он даже постучал согнутым пальцем по балясине перил, чтобы услышать хоть какой-нибудь звук. Но и звук удара прозвучал как-то глухо, гораздо глуше, чем он ожидал. И наступившая затем тишина показалась еще более глубокой.

- Однако же здорово меня напугал этот сон, - произнес он вслух, и звук собственного голоса придал ему большей уверенности.

Его босые ноги, ступая по дубовому полу, производили забавный, легкий шлепающий звук, пока он пересекал нижнюю комнату, и стали еще громче и отчетливее, когда он пошлепал по выложенному кафельной плиткой кухонному полу. С каждой секундой его жажда становилась все нестерпимее. Он извлек из холодильника банку пепси, с треском отодрал крышку и, запрокинув голову и закрыв глаза, стал жадно пить.

Это была не кола. Это было пиво.

Пораженный, Хатч открыл глаза и посмотрел на банку, однако в руке он держал не банку, а бутылку пира того же сорта, что и во сне: "Корона". Ни он, ни Линдзи никогда не брали "Корону". Если им хотелось пива, что случалось весьма редко, они предпочитали пить "Хейнекен".

Страх вибрирующей дрожью пронзил его с головы до пят. Все тело напряглось, как тетива туго натянутого лука.

Вдруг Хатч заметил, что выложенный плиткой пол кухни исчез. Босой, он стоял теперь на посыпанной гравием земле. Камешки больно кололи ему ступни.

С неистово колотящимся сердцем он окинул долгим взглядом кухню, отчаянно пытаясь уверить себя, что находится дома, что мир не перешел в какое-то странное, новое измерение. Цепляясь взглядом за привычные предметы: выкрашенные в белый цвет березовые шкафчики, стойки с отделанным черным гранитом верхом, посудомоечный комбайн, сверкающий торец встроенной микроволновой печи, - он мысленно приказывал кошмару убираться восвояси. Но гравий так и остался под ногами. И в правой руке Хатч все еще держал бутылку "Короны". Он повернулся к раковине, чтобы сбрызнуть себе лицо водой, но раковины на месте не оказалось, как и доброй половины кухни, а вместо нее он увидел придорожный ресторан и припаркованные перед ним машины, и затем кухня вообще исчезла. Испарилась. Он был на открытом воздухе, вокруг стояла темная апрельская ночь, и густой туман полыхал бликами красного света, отраженного от неонового рекламного щита, располагавшегося где-то за его спиной. И он не стоял на месте, а шел по усыпанной гравием автостоянке мимо рядов припаркованных машин. Он уже не был босым, ноги его были обуты в черные "Рокпорты" на толстой каучуковой подошве.

Он услышал, как рядом женский голос сказал:

- Меня зовут Лиза. А тебя?

Он повернул голову и увидел блондинку. Стараясь не отставать от него, она быстро шагала бок о бок с ним.

Вместо ответа он опрокинул в рот бутылку, высосал из нее остатки пива и отшвырнул прочь.

- Меня зовут...

... Он вздрогнул, когда выплеснувшаяся из упавшей на пол банки холодная пена обожгла его босые ноги. Гравий исчез. По покрытому персикового цвета плиткой полу кухни растекалась, поблескивая, большая лужа пепси-колы.

* * *

Усевшись рядом с Вассаго в "понтиак" Редлоу, Лиза сказала, что надо выбраться на скоростное шоссе и затем ехать в южном направлении. Пока он в тумане рыскал по улицам города в поисках выезда на шоссе, она достала из аптечки в сумочке таблетки наркотика, и они запили их остатками пива из ее бутылки.

"Пыльца ангелов" официально по своим фармакологическим свойствам относилась к разряду транквилизаторов для животных, но на людей действовала совершенно противоположным образом, возбуждая их до беспредела, порой доводя до саморазрушительного исступления. Интересно будет понаблюдать, размышлял Вассаго, какое воздействие окажет этот наркотик на Лизу с ее змеиной натурой, при полном отсутствии у нее элементарных понятий о норме поведения и морали, смотревшую на мир с ненавистью и презрением, не ведавшую сострадания, чье чувство собственного превосходства и силы исключало у нее даже саму мысль о том, что и она может стать чьей-либо жертвой, что кто-то окажется сильнее ее; на Лизу, которая уже настолько была переполнена скопившейся в ее душе нерастраченной нервной энергией, что, казалось, эта энергия вот-вот взорвется внутри нее и выплеснется наружу. Он надеялся, что "пыльца ангелов" поможет ему здорово позабавиться, наблюдая, до каких крайностей может дойти ее жестокость; каким освежающим душу кровавым зверствам он станет благодарным свидетелем и верным помощником.

- Куда ехать? - спросил Вассаго, когда они помчались по шоссе в южном направлении. Свет фар буравил белую пелену, напрочь скрывшую от них мир и словно предоставившую им самим решать, что бы им хотелось увидеть впереди и какое будущее себе пожелать.

- Эль-Торо, - сказала она.

- Он там живет?

- Да.

- Кто он?

- Тебе что, обязательно знать его имя?

- Нет, мэм. А за что вы хотите его убить?

Она внимательно оглядела его с ног до головы. Затем лицо ее постепенно, словно было раной, в которую медленно вонзали невидимый нож, расплылось в улыбке. Мелькнули маленькие хищные острые зубки. Зубы пираньи.

- Ты правда это сделаешь? - спросила она. - Вот так войдешь и шлепнешь его, чтобы доказать, что мы с тобой пара?

- Ничего я не собираюсь никому доказывать, - сказал он. - Я просто собираюсь доставить себе маленькое удовольствие, я же говорил вам...

- Что начинать надо со смерти. Сначала организуем небольшую смертушку, а потом можно и любовью заняться, - докончила она за него.

Он не перебивал ее, давая ей возможность выговориться и тем самым проникнуться ж нему большим доверием. Затем спросил:

- Он живет в квартире или в собственном доме?

- Какое это имеет значение?

- В дом легче пробраться незамеченным, да и соседей нет поблизости, и шума меньше.

- У него собственный особняк.

- Почему вы хотите его убить?

- Он хотел меня, а я его нет. Но он решил, что может взять меня силой.

- Не думаю, что это ему легко далось.

Глаза ее стали еще холоднее.

- У той скотины все лицо потом было пластырем оклеено.

- Но своего он все же добился?

- Он парень здоровый.

Она отвернулась и стала смотреть на дорогу.

Теперь туман уже не пластался ленивыми клубами по шоссе, а, гонимый западным ветром, быстро несся через него, змеясь и вздымаясь, словно дым от огромного костра, объявшего пламенем все побережье, словно в огне этом горели и рушились целые города и над их руинами, извиваясь и крутясь, клубился дым.

Вассаго, изредка бросавшему косые взгляды на ее повернутое в профиль лицо, очень хотелось поехать с ней в Эль-Торо, чтобы посмотреть, как далеко может зайти ее месть. А потом он уговорит ее отправиться с ним в его убежище, и там она по собственному желанию присоединится к его коллекции. Сама того не сознавая, она жаждала смерти. И несомненно будет благодарна ему за сладостную боль, которая станет ее пропуском в мир проклятых. С бледной, почти отсвечивающей на фоне ее черной одежды кожей, до краев наполненная свирепой ненавистью к миру, готовая в любую минуту полыхнуть зловещим огнем, она предстанет во всем своем великолепии, когда пойдет навстречу своей судьбе мимо экспонатов его коллекции и с благодарностью примет смертельный удар, тем самым принеся себя в жертву ради того, чтобы он смог поскорее возвратиться в Ад.

Но в глубине души он знал, что фантазиям его не суждено сбыться, что она, хотя и желает умереть, никогда не умрет ради него. Она умрет только ради себя, когда решит, что именно смерть и есть то, чего ей больше всего хочется.

Как только она поймет, чего он от нее добивается, то тотчас выпустит когти. С ней будет гораздо труднее справиться, чем с Неон, и она успеет наделать много вреда. Обычно он предпочитал привозить каждое новое приобретение в музей живым, чтобы предать его смерти под злобным взглядом потешного Люцифера. Но с Лизой этот номер у него не пройдет. Ее не так-то легко будет утихомирить, даже нанеся ей неожиданный удар. А упусти он возможность захватить ее врасплох, она окажет ему дикое сопротивление.

Его не страшили увечья. Ничто, даже грядущая боль, не в состоянии было его испугать. Более того, каждый ее удар, каждая рана, которую она ему нанесет, могли вызвать в нем только восхитительный трепет истинного наслаждения.

Его волновало, однако, что она может оказаться достаточно сильной, чтобы вырваться и сбежать от него, а этого он никак не мог допустить. Не потому что опасался, что она заявит на него в полицию. Секта, к которой она себя причисляла, с нескрываемым подозрением и лютой ненавистью относилась к фараонам. Если ей удастся вырваться из его рук, он потеряет возможность сделать достойное приобретение для своей коллекции. А он был убежден, что именно ее перехлестывающая через край порочная энергия и есть то последнее и самое изысканное подношение, которое и откроет перед ним врата Ада.

- Ну как, подействовало? - спросила она, все еще не отрывая взгляда от клубящегося тумана, в который они врезались на сумасшедшей скорости.

- Немного, - ответил он.

- А на меня ни чуточки. - Она стала рыться в сумочке, вытаскивая на свет новые таблетки и пилюли, отыскивая нужные. - Надо бы найти чего-нибудь, что заставило бы сработать эту пакость.

Пока Лиза была занята поисками стимулятора для "пыльцы ангелов", Вассаго, оставив на руле левую руку, правой достал из-под сиденья револьвер, реквизированный им у Мортона Редлоу. Она подняла на него глаза как раз в тот момент, когда он прижал его дуло к ее левому боку. Даже если она и успела понять, что происходит, она не выказала никакого удивления. Он выстрелил подряд два раза, убив ее наповал.


Бумажными полотенцами Хатч промокнул разлившуюся по полу лужу пепси. Когда подошел к раковине, чтобы сполоснуть руки, дрожь в теле еще не унялась, хотя и была уже не такой сильной, как прежде.

Ужас, на какое-то мгновение отключивший все другие чувства, вскоре уступил место любопытству. В нерешительности, словно боясь, что они исчезнут прямо на его глазах, он дотронулся сначала до края раковины из нержавеющей стали, а затем медленно провел пальцами по крану. В голове не укладывалось, каким образом мог он продолжать галлюцинировать после того, как уже полностью пришел в себя после сна. Единственным рациональным тому объяснением, которое, однако, он ни за что не желал принимать, было то, что он сходит с ума.

Хатч включил воду, отрегулировал ее до нужной температуры, плеснул из контейнера на руки жидкое мыло, медленно стал их намыливать, затем выглянул в окошко над раковиной, выходившее на задний двор. Двора не было. Вместо него он увидел стелющееся перед ним шоссе. Кухонное окошко превратилось в лобовое стекло автомобиля. Окутанная туманом и едва различимая в свете передних фар, навстречу ему неслась дорога, словно дом мчался по ней со скоростью шестьдесят миль в час. Рядом с собой, там, где должна была находиться печь с двумя духовками, он почувствовал чье-то присутствие. Оглянувшись, увидел блондинку, роющуюся в своей сумочке. Вдруг у себя в руке ощутил нечто твердое, намного тверже обыкновенной пены, и, взглянув, увидел, что держит в руке револьвер... Кухня испарилась, будто вообще не существовала. Он был в машине, на огромной скорости мчавшейся сквозь туман, и прижимал дуло револьвера к боку блондинки. С ужасом, в тот момент, когда она подняла на него глаза, он почувствовал, что нажимает на курок, потом еще раз. Громом прогремевшие в машине выстрелы отбросили ее тело к дверце.

Вассаго даже и предположить не мог, что произойдет дальше.

В револьвере, видимо, были патроны с двойным зарядом, так как выстрелы буквально смели блондинку с места и с силой ударили о дверцу с ее стороны. И то ли дверца была неплотно закрыта, то ли одна из пуль, пройдя сквозь тело, повредила замок, но, как бы там ни было, дверь неожиданно распахнулась настежь. С диким звериным воплем в "понтиак" ворвался ветер, а Лиза мгновенно исчезла в ночи.

Он резко притормозил и быстро посмотрел в зеркальце заднего обзора. Машина, взвизгнув тормозами, сбавила ход, и он увидел, что тело блондинки катится по дороге вслед за ней.

Он решил остановиться и подать машину задним ходом, но даже в это самое глухое время ночи оказался на шоссе не один. Примерно в полумиле позади увидел свет фар, две пары неярких, размазанных туманом пятен, становившихся, однако, с каждой секундой все ярче и ярче. Шоферы этих машин успеют поравняться с телом прежде, чем ему удастся добраться до него и втащить в свой "понтиак".

Сняв ногу с тормоза, он нажал на газ и, сильно разогнав машину, резко крутанул руль влево, проскочил два ряда шоссе, затем так же круто вильнул вправо. Дверь с грохотом захлопнулась. И хотя она непрерывно дребезжала и тряслась во время движения, однако больше не открывалась. Видимо, запор был поврежден только частично.

Несмотря на то что видимость упала до ста футов, он помчался со скоростью восемьдесят миль в час, пулей пронзая клубящийся туман. Прозевав два выезда с автострады, съехал с нее на третьем и только тогда сбавил скорость. Петляя по улицам, постарался побыстрее убраться отсюда восвояси, но соблюдая при этом все правила дорожного движения, так как понимал, что если его остановит полиция, то сразу же обратит внимание на забрызганные кровью боковое стекло и обивку сиденья.


В зеркальце заднего обзора Хатч увидел кувыркающееся на шоссе тело, постепенно тающее в тумане. Затем на какое-то мгновение в зеркале отразилось его собственное лицо, от переносицы до бровей. Глаза были скрыты темными очками, хотя машина на умопомрачительной скорости неслась в ночи. Нет! Это не у него были очки. В темных очках был водитель автомобиля, и лицо, которое Хатч наблюдал в зеркальце, было его, водителя, лицом. И хотя вроде бы именно сам он вел машину, в душе он знал, что это не так, потому что на какое-то мгновение успел за почти сплошь черными стеклами поймать взгляд странных, лихорадочных, встревоженных глаз, которые никак не могли быть его глазами. Затем...

...Он, тяжело дыша и громко икая от омерзения, вновь стоит у раковины на кухне. За окном виднеется задний двор, скрытый за покровом ночи и клубами тумана.

- Хатч?

Он испуганно оглянулся.

На пороге, закутанная в банный халат, стояла Линдзи.

- Что с тобой?

Вытерев намыленные руки о свитер, он попытался ответить на ее вопрос, но пережитый ужас отнял у него дар речи.

Она бросилась к нему.

- Хатч?

Он прижал ее к себе, почувствовал, как ее руки крепко обхватили его и словно выдавили из него слова:

- Я выстрелил в нее, она вылетела из машины и - Господи Иисусе! - как тряпичная кукла, покатилась по дороге.


* * *

7

По просьбе Хатча Линдзи сварила кофе. Привычный чудодейственный его аромат приглушил остроту мрачного ночного кошмара. Но, самое главное, он помог ему полностью прийти в себя и успокоиться. Они выпили кофе тут же, за кухонным столом.

Хатч настоял на том, чтобы опустить жалюзи на ближайшем к нему окне.

- У меня такое чувствво... что там кто-то стоит... и я не хочу, чтобы тот кто-то подсматривал за нами.

Однако объяснить, что он имел в виду под "этим кем-то", он не смог.

Когда Хатч пересказал ей все, что с ним произошло уже после кошмарного сна о холодной блондинке, ноже и вырезанном глазе, Линдзи так попыталась объяснить его состояние:

- Может быть, это покажется тебе странным, но, скорее всего, когда ты встал с постели, ты еще полностью не проснулся. И шел сюда фактически во сне. А по-настоящему ты проснулся, когда на кухню вошла я и назвала тебя по имени.

- Но я никогда не был лунатиком, - запротестовал он.

Она попыталась превратить все в шутку.

- Ну что ж, еще не поздно им стать.

- Нет, этот номер не пройдет.

- Хорошо, а как ты сам все это объясняешь?

- Никак.

- Тогда мое объяснение единственное, что у нас есть.

Он уставился на зажатую между ладонями фаянсовую чашечку, словно был цыганкой, пытающейся по разводам кофейной гущи определить свою судьбу.

- Тебе когда-нибудь снилось, что ты - кто-то другой?

- Вероятно, да, - ответила она.

Он поднял на нее тяжелый взгляд.

- Никаких "вероятно". Так снилось тебе когда-нибудь, что ты смотришь на окружающий мир глазами другого человека? Можешь вспомнить хотя бы один из таких снов?

- Гм... нет. Но уверена, что видела такие сны. Просто сейчас не могу вспомнить. В конце концов, что такое сон? Туман. И так же быстро тает. Кто же может долго помнить сны?

- Этот я запомню на всю жизнь, - сказал он.


Они вернулись в спальню, но оба уже не могли заснуть. Отчасти виной тому был, конечно, кофе. У нее мелькнула мысль, что именно потому он и попросил ее сварить кофе: ему ужасно не хотелось снова погрузиться в кошмарные видения. Ну что ж, это ему вполне удалось.

Оба они лежали, уставившись в потолок.

Поначалу он очень не хотел гасить свет, что было видно по тому, как он невольно замешкался, прежде чем щелкнуть выключателем лампы у своего изголовья. Он походил на ребенка, достаточно взрослого, чтобы отличить мнимые страхи от реальных, но еще слишком маленького, чтобы легко отмахнуться от первых, и потому, с одной стороны, незыблемо верил, что из-под кровати вот-вот вылезет какое-нибудь страшное чудище, а с другой - стеснялся говорить об этом вслух.

Теперь, когда лампа была погашена и комнату едва освещало просачивающееся сквозь неплотно задернутые портьеры сияние уличных фонарей, его страх передался и ей. Нетрудно было, глядя на движущиеся по потолку тени, примыслить им зловещие и таинственно переплетающиеся абрисы летучих мышей... ящериц... пауков...

Они вполголоса переговаривались, то надолго замолкая, то вновь обмениваясь ничего не значащими репликами. Оба знали, о чем бы им больше всего хотелось говорить, и оба боялись касаться этой темы. В отличие от нереальных, ползающих по потолку или сидящих под кроватью отвратительных чудищ, страх этот был вполне реальным. Оба думали о возможных нарушениях в коре головного мозга Хатча.

С тех пор как в больнице воскрешенный из мертвых Хатч пришел в себя, у него начались кошмарные, необычной яркости и реальности, сновидения. Происходило это не каждой ночью. Иногда целых три или четыре ночи подряд ничто не нарушало его сон. Но с каждой проходящей неделей промежутки эти сокращались, и кошмары снились все чаще и чаще.

Обычно это были разные сны, судя по тому, что он рассказывал, но все их объединяло одно и то же: жестокость и насилие, ужасные видения обнаженных гниющих тел, стоящих или сидящих в странных скрюченных позах. И всегда кошмары эти снились ему, как будто смотрел он на все это глазами другого человека, изредка мелькавшего в них темной, таинственной тенью, словно Хатч осязал его душу, но был не в состоянии управлять ею. Зато начинались или кончались кошмары всегда в одном и том же месте: среди нагромождения каких-то необычных зданий и странных переплетений металлоконструкций, назначение которых невозможно было понять, и это всегда было покрыто мраком ночи и воспринималось на фоне ночного неба в виде каких-то бесформенных, не поддающихся рациональному описанию силуэтов и контуров. Видел он также огромные, как пещеры, залы и лабиринты бетонных переходов, которые каким-то непостижимым образом открывались его взору, хотя в них не было ни окон, ни искусственного освещения. Он утверждал, что когда-то бывал в этом месте, но, когда и где оно расположено, не мог припомнить, к тому же он никак не мог толком разглядеть его целиком, так как всегда видел только одну небольшую его часть.

Вплоть до сегодняшней ночи они пытались убедить себя, что кошмары эти - явление временное. Хатч, как всегда, был оптимистом. Мало ли кому снятся кошмары! Ничего странного в этом нет. Причина многих кошмаров - стрессы. Стоит удалить причину, и следствие отпадет само собой.

Но кошмары не прекращались. Более того, они неожиданно приняли новую и глубоко обеспокоившую их форму: Хатч стал лунатиком.

Или, возможно, он уже начал галлюцинировать сходными, что и в сновидениях, образами наяву.

Незадолго до рассвета Хатч протянул к Линдзи руку под простыней, нашел ее ладонь и прижал к себе.

- Все будет в порядке. В конце концов, это был только сон. И ничего более.

- Первое, что мы сделаем утром, позвоним Нейберну, - сказала она, чувствуя, как сердце ее камнем летит в пропасть. - Мы его и себя все время обманывали. Он же сказал тебе, что если появятся какие-либо симптомы...

- Ну какой же это симптом, - возразил Хатч, пытаясь все свести к шутке.

- Он имел в виду любые физические или психические отклонения, - сказала она, страшась и за мужа, и за себя, боясь, что с ним действительно происходит что-то неладное.

- Я же уже сдавал все анализы, а некоторые из них даже по нескольку раз. Врачи признали меня полностью здоровым. Мозг тоже в порядке.

- Значит, нет никаких причин для волнения. И потому нет смысла откладывать встречу с Нейберном.

- Если бы было какое-нибудь повреждение в коре головного мозга, оно бы сразу проявилось. Мозг ведь не мина замедленного действия.

Они немного помолчали.

Линдзи уже не различала на потолке шевелящихся чудищ. Ложные страхи тотчас испарились, когда вслух было произнесено название самого страшного из всех недугов, которого они опасались больше всего.

Она первой нарушила молчание.

- А как быть с Региной?

Он ответил не сразу.

- Думаю, надо дать ход этому делу, заполним все необходимые бумажки... Если, конечно, она согласна переехать к нам.

- А если... у тебя все же что-то неладно с головой? И будет прогрессировать?

- Чтобы закончить все дела и перевезти ее к нам, потребуется несколько дней. За это время я успею пройти медосмотр и сдать все анализы. Уверен, что со мной все в порядке.

- Уж больно ты спокоен, как я погляжу.

- Было бы хуже, если бы я стал нервничать.

- А вдруг Нейберн обнаружит что-либо серьезное?..

- Тогда, если потребуется, мы попросим у приюта отсрочку на некоторое время. Ведь если я завтра заявлю им, что у меня возникли проблемы со здоровьем, они сразу же поставят под сомнение нашу пригодность как приемных родителей и застопорят оформление документов. И тогда нам не видать Регины как своих ушей.

А как великолепно начался вчерашний день в кабинете у Сальваторе Гуджилио и как чудесно завершился на диване перед камином, а затем в огромной китайской кровати! Будущее казалось им таким ярким и безоблачным, все плохое, думали они, осталось позади. Линдзи была буквально раздавлена столь неожиданным и зловещим оборотом дела.

Она повернула голову к Хатчу:

- Господи, Хатч, я люблю тебя.

В темноте он придвинулся к ней, обнял и прижал к себе. И так, обнявшись, они долго-долго лежали. И после того как наступил рассвет, продолжали лежать и молчать, так как все уже давным-давно было сказано.


Позже, когда оба приняли душ и оделись, они спустились вниз и прямо на кухне выпили еще по чашечке кофе. В это время суток они обычно прослушивали утреннюю сводку новостей по радио. Из нее они и узнали о Лизе Блейн, блондинке, которую неизвестные убили двумя выстрелами в упор и на ходу" выбросили из машины на Сан-Диегском скоростном шоссе прошлой ночью, как раз в то время, когда Хатч, находясь на кухне, ощутил, что палец его нажимает на курок револьвера, и увидел катящееся по шоссе вслед за автомобилем тело.


* * *

8

По причинам, которые и сам не мог толком объяснить, Хатч захотел своими глазами увидеть тот участок шоссе, где был найден труп молодой женщины.

- Может, что и прощелкнет в мозгу. - Было единственное, что он мог предложить в качестве объяснения своего желания.

Он сам сел за руль их новенького красного "мицубиси". Сначала по прибрежному шоссе они поехали в северном направлении; затем, выбравшись из лабиринта городских улиц, свернули на восток, а у торгового центра выехали на Сан-Диегское скоростное шоссе, по которому помчались на юг. Он хотел попасть на место преступления с той же стороны, с которой прошлой ночью ехал убийца.

По идее, к девяти пятнадцати утра пик интенсивности движения должен уже быть пройден, но все равно шоссе было сплошь забито машинами. Медленно, то и дело останавливаясь, Хатч и Линдзи продвигались в южном направлении в мареве выхлопных газов, от которых их спасал встроенный внутри салона машины кондиционер.

Туман, нахлынувший ночью с Тихого океана, к этому времени полностью рассеялся. Весенний ветерок обвевал деревья, и в безоблачном, удивительно синем и бездонном небе носились птицы. В такой день нелепо было думать о смерти.

Вот позади уже остался бульвар имени Макартура, затем бульвар Бойскаутов, и с каждым новым оборотом колее Хатч чувствовал, как все более напрягаются мышцы его шеи и деревенеют руки. Его охватило жуткое чувство, что вчера ночью он уже побывал здесь, что уже мчался мимо скрытых туманом аэропорта, гостиницы, административных зданий, что впереди, как и тогда, высились коричневые, подернутые дымкой холмы, хотя точно знал, что никуда из дома не отлучался.

- Они ехали в Эль-Торо, - проговорил он, только сейчас почему-то вспомнив эту деталь кошмара. Или она всплыла в его памяти благодаря какому-то неведомому шестому чувству.

- Может быть, они ехали к ней или к нему?

- Не думаю, - сказал Хатч, хмуря брови.

Пока они черепашьим шагом продвигались сквозь медленно рассасывающийся затор, в памяти его стали всплывать не только подробности кошмара, но и те ощущения, которые он испытывал во время него, и прежде всего то острое жгучее чувство ожидания крови.

Неожиданно руль выскользнул из его рук. Ладони сделались липкими от пота. Он поочередно вытер их о рубашку.

- Уверен, что блондинка была не менее опасна, чем и я... чем и он.

- Что ты имеешь в виду?

- Сам не знаю. Но именно об этом я тогда думал.

Солнечные зайчики плясали на крышах и отражались от стекол двух многокилометровых верениц машин, двигавшихся в противоположных направлениях, как две огромные, сверкающие сталью, хромом и стеклом реки. Температура воздуха снаружи поднялась почти до восьмидесяти градусов, но Хатч зябко поеживался.

Когда он прочел на дорожном указателе, что они приближаются к выезду на бульвар имени Калвера, то вдруг резко подался вперед. Сняв правую руку с баранки, сунул ее под сиденье.

- Вот здесь он нащупал револьвер... вытащил его... она в это время копалась в своей сумочке...

Он бы не удивился, если бы и сейчас под своим сиденьем вдруг обнаружил револьвер, так как помнил, с какой чудовищной органичностью прошлой ночью кошмар переходил в действительность, отделялся от нее и снова перемешивался с ней. Видимо, это же может произойти и сейчас? Когда Хатч почувствовал, что под сиденьем ничего нет, он облегченно, с шумом, выдохнул из себя воздух.

- Полиция, - сказала Линдзи.

Хатч настолько углубился в себя, пытаясь воскресить в памяти события ночного кошмара, что сначала не понял, о чем предупреждает его Линдзи. И только сейчас он увидел выстроившиеся цепочкой вдоль автострады полицейские машины.

Низко склонившись к покрытой пылью земле, полицейские в форме внимательно обшаривали каждый сантиметр обочины шоссе и полоску сухой травы, росшей подле него. Видимо, они прочесывали весь участок в надежде найти какую-нибудь улику, которая могла выпасть из машины убийцы либо до того, как оттуда выбросили блондинку, либо вместе с ней, либо после нее.

Он заметил, что у всех полицейских, как и у него с Линдзи, были солнцезащитные очки. От яркого солнца нестерпимо слепило глаза.

Убийца тоже был в солнцезащитных очках, когда в зеркальце заднего обзора мелькнуло его лицо. Какого черта он нацепил их в темень, увеличенную к тому же густым туманом?

Черные очки ночью, да еще в плохую погоду - это уже не просто дань вычурной жеманности или эксцентричности. От этого веяло жутью.

В руке Хатч все еще сжимал несуществующий револьвер. Но так как продвигались они с гораздо меньшей скоростью, чем убийца, то еще не подъехали к тому месту, где он нажал на курок.

Машины ползли бампер к бамперу не потому, что в этот день движение было интенсивнее обычного, а потому что все водители слегка притормаживали, чтобы получше разглядеть, чем занимались на шоссе полицейские. Это и привело к тому типу заторов на дороге, который радиокомментаторы удачно окрестили "пробкой ротозеев".

- А он летел сломя голову, - вспомнил Хатч.

- В сплошном тумане?

- Да еще и в черных очках.

- Идиот, - сказала Линдзи.

- Не уверен. Парень этот не так уж прост.

- А мне это кажется полным идиотизмом.

- Он совершенно ничего не боится.

Хатч попытался снова проникнуть в сознание человека, которым был во время ночного кошмара. Но не смог. Что-то в характере убийцы было совершенно чуждым ему и не поддавалось анализу.

- Он как бы весь пронизан холодом... холодом и весь черный изнутри... он думает не так, как ты или я... - Хатч с трудом подбирал слова, чтобы более точно описать убийцу. - Мерзкий. - Он недовольно покачал головой. - Не в том смысле, что от него воняет, нет. Скорее, он... мерзкий, в смысле какой-то словно прокаженный. - Он безнадежно махнул рукой. - Но при этом совершенно бесстрашен. Ничего и никого не боится. И уверен в полной своей безнаказанности, так как никто не в состоянии причинить ему боль. Но это не безрассудство. Потому что... по-своему, он совершенно прав.

- Из твоих слов следует, что... что он неуязвим?

- Не совсем так. Даже совсем не так. Но что бы ты ни пыталась сделать с ним... ему это будет совершенно безразлично.

Линдзи зябко обхватила себя руками.

- Выходит, что он... не человек.

В течение этого разговора полицейские снаружи не прекращали усиленно заниматься поисками улик на участке примерно с четверть мили к югу от выезда на бульвар Калвера. Когда Хатч проехал мимо них, он почувствовал, как скорость движения колонны заметно увеличилась.

Несуществующий револьвер в руке Хатча, казалось, обрел ощутимую весомость. Он чувствовал холод его стальной рукоятки.

Когда он навел револьвер-призрак на Линдзи и посмотрел на нее, она вздрогнула. Он видел ее лицо, но одновременно в памяти его всплыло лицо блондинки в тот момент, когда она подняла на него взгляд и у нее даже не хватило времени, чтобы удивиться, увидев прижатое ж своему боку дуло револьвера.

- Здесь, на этом самом месте, я быстро... он быстро нажал на курок два раза, - сказал Хатч, дрожа всем телом, так как гораздо легче было вспомнить сам факт насилия, чем то, что чувствовал и ощущал в этот миг убийца. - Две огромные дыры в ней. - Он отчетливо видел все это. - Господи, это было ужасно. - Он снова был там, в кошмаре. - Выстрелы, словно клещи, вырвали из нее два огромных куска мяса. А грохнуло так, будто наступил конец света. - Во рту он почувствовал какую-то горечь, словно выпил стакан кислоты. - Ее отбросило прямо к дверце, уже мертвую, а дверца вдруг распахнулась. Он не думал, что она откроется. Девушка была ему нужна для коллекции, но она выпала из машины, в ночь, навсегда, и покатилась по шоссе, как какой-то обрывок бумаги.

Забывшись и заново переживая кошмарный сон, Хатч резко надавил на педаль тормоза, как это ранее сделал убийца.

- Хатч, не надо!

Слева, справа и еще раз слева, сверкая хромом и посеребренными солнцем стеклами, едва избежав столкновения и что есть мочи сигналя, мимо них пронеслись три машины.

Придя в себя, Хатч увеличил скорость и занял место в общем движении, чувствуя на себе удивленные взгляды водителей идущих рядом машин.

Но его это мало беспокоило, ведь он взял след, как самая настоящая ищейка. А фактически он шел даже и не по следу. Что-то, чему он не мог найти точного определения, помогало ему следовать по пятам убийцы, какие-то психические флюиды, какое-то волнение, которое тот произвел в эфире, подобно плавнику акулы, прорубающему проход в толще вод, но с той разницей, что эфир не так быстро, как вода, возвращался в свое прежнее состояние.

- Он хотел вернуться за ней, понял, что не успеет этого сделать, и помчался дальше, - проговорил Хатч, заметив, что перешел на низкий, с хрипотцой, голос, словно передоверял ей секрет, о котором не мог вспоминать без душевной боли.

- Когда я вошла на кухню, ты так тяжело дышал и как-то странно громко икал, - сказала Линдзи. - И с такой силой сжимал гранитный верх посудного столика, что казалось, он вот-вот раскрошится у тебя под руками. Я подумала, что у тебя плохо с сердцем...

- На огромной скорости... - продолжал Хатч, сам чуть увеличивая скорость, - семьдесят, восемьдесят миль в час... и даже больше, стремясь подальше отъехать, прежде чем идущие сзади машины обнаружат тело.

Сообразив, что он не просто размышляет о том, что сделал убийца, а фактически сообщает ей новые подробности, она сказала:

- Ты вспоминаешь больше того, что видел во сне, ведь когда я вошла на кухню, то разбудила тебя, а ты мне сейчас рассказываешь о том, что произошло после этого.

- Я не вспоминаю, - хрипло сказал он.

- А что же ты делаешь?

- Чувствую...

- И в данный момент?

- Да.

- Каким же образом?

- Сам не знаю.

У него не было другого объяснения.

- Сам не знаю как, - прошептал он, мчась по асфальтовой ленте шоссе, пересекавшей в это время огромное совершенно плоское пространство, которое для него вдруг покрылось мраком, невзирая на яркое утреннее солнце, словно убийца оставил после себя на земле свою тень, огромную, во много раз превышающую его по размерам. - Восемьдесят... восемьдесят пять... почти девяносто миль в час... при видимости не более ста футов. Если бы впереди была хоть одна машина, в сплошном тумане убийца со страшной силой мог бы врезаться в нее. Он проскочил на скорости один выезд, хотел убраться подальше... и продолжал мчаться вперед... вперед...

Хатч сам чуть было не проскочил выезд на дорогу № 113, ведущую через каньон к Лагуна-Бич. В последний момент он успел резко надавить на тормоза и круто повернул руль вправо. "Мицубиси" заскользил, покидая автостраду, но Хатч быстро сбросил скорость, и машина вновь стала послушной рулю.

- Он здесь съехал с шоссе? - спросила Линдзи.

- Да.

Хатч поехал по дороге направо.

- И тоже отправился в Лагуну?

- Не... уверен.

У перекрестка, обозначенного дорожным знаком "Стоп", Хатч остановил машину. Затем съехал на обочину. Впереди местность была почти совершенно голой, и только на холмах торчали пучки жесткой коричневатой травы. Если ехать через перекресток прямо, то придется пересекать Лагуна-Каньон, где строители еще не успели обустроить пустошь новыми домами с прилегающими к ним участками земли. Обе стороны дороги, бежавшей через каньон к Лагуна-Бич, на многие мили густо поросли кустарником с торчавшими там и сям из него огромными дубами. Но убийца мог не поехать прямо, а свернуть налево или направо. Хатч повертел головой по сторонам, надеясь обнаружить... или, вернее, ощутить те невидимые веяния эфира, которые до этого момента вели его по следу.

Спустя некоторое время Линдзи спросила:

- Что, след оборвался? Ты не знаешь, куда он отсюда поехал?

- В свое логово.

- Что?

Хатч захлопал глазами, сам не зная, что заставило его избрать именно это слово.

- Он вернулся в свое логово... глубоко под землей...

- Под землей? - переспросила Линдзи, озадаченно оглядывая коричневые холмы.

- ...в темноту...

- Ты думаешь, он где-то спустился под землю?

- ... в прохладную, освежающую тишину...

Некоторое время Хатч, не отрываясь, смотрел на перекресток. Мимо них проехало несколько машин. След оборвался. Убийцы здесь не было, и Хатч не имел ни малейшего представления, куда он подевался. Он больше ничего не чувствовал, кроме, как ни странно, пряного шоколадного аромата пирожных "орео", причем весьма ощутимого, будто только что сам отправил одно из них в рот.


* * *

9

В ресторане "Коттедж" в Лагуна-Бич они наконец позавтракали, заказав мясо по-домашнему, яйца, бекон и гренки с маслом. С тех пор как он умер и был заново возвращен к жизни, Хатча перестали волновать такие пустяки, как процентное содержание холестерина в крови и пассивное вдыхание дыма от курящих рядом людей. Он полагал, что время, когда любой, даже самый ничтожный риск будет рассматриваться им как вселенский подвиг, еще впереди, и, когда оно наступит, вот тогда он тотчас вновь сядет на плодоовощную диету, будет хмуро взирать на курильщиков, обдувающих его своей заразой, и открывать бутылку вина со смешанным чувством наслаждения и мрачного осознания вредоносных последствий потребления алкоголя. А пока он стремился взять от жизни как можно больше и, по возможности, как можно глубже насладиться ею и не желал без нужды заранее волноваться о том, что может ее вновь лишиться, - именно поэтому он твердо решил не дать кошмару о блондинке выбить себя из нормальной колеи.

Еда всегда действовала на него успокаивающе. Каждый отправленный в рот желток придавал ему дополнительный заряд бодрости и силы духа.

- Ладно, - сказала Линдзи, доедая свой завтрак с меньшим аппетитом и энтузиазмом, чем Хатч, - предположим, что какие-то функции мозга были все же нарушены. Не очень сильно. Прямо скажем, настолько слабо, что никакие анализы не в состоянии были это нарушение обнаружить. И оно, видимо, никак не отразилось ни на характере речи, ни на работоспособности организма и тому подобных вещах. Фактически же, благодаря невероятному стечению обстоятельств, что происходит один раз на миллиард случаев, эта травма каким-то странным образом положительно сказалась на функциях мозга. Скажем, установила в его коре новые типы связей между церебральными нейронами, сделав тебя своего рода медиумом.

- Ерунда.

- Но почему?

- Ну какой же я медиум?

- А что же это, по-твоему?

- Хорошо, пусть я медиум, но я бы не стал настаивать, что это положительный эффект.

Так как к этому времени дня уже мало кто завтракал, посетителей в ресторане было немного. За соседними столиками вообще никто не сидел. Они могли обсуждать свои дела, не опасаясь, что их подслушают, и тем не менее Хатч все время конфузливо оглядывался по сторонам.

Когда он был воскрешен из мертвых, репортеры газет и журналов, корреспонденты радио и телевидения буквально заполонили Центральную оранскую окружную больницу, а некоторые из них в течение длительного времени жили прямо на ступеньках их дома. Ведь из ныне здравствующих людей он дольше всего находился в состоянии клинической смерти, что уже само по себе, по их понятию, ставило его в один ряд с другими знаменитостями дня, или, как сказал бы Энди Уорол, сделало его достойным своих пятнадцати минут прижизненной славы, от которых никто не застрахован в одержимой звездной болезнью Америке. Хотя лично Хатч считал, что к славе своей не имеет никакого отношения. И не желал ее. Не он боролся за свою жизнь, и не он вырвал ее из когтей смерти; это за него сделали Линдзи, Нейберн и его команда реаниматоров. Он был обыкновенным человеком, высоко ценившим спокойно-уравновешенное уважение к себе нескольких известных антикваров, имевших с ним дело. Ему было бы достаточно и того уважения, которое питала к нему Линдзи как к хорошему мужу, и для него это было высшим проявлением славы. Он наотрез отказывался давать интервью и делал это настолько последовательно, что в конце концов убедил репортеров оставить его в покое и заняться поисками другой сенсации - появлением на свет двухголовой козы, к примеру, или еще чего-нибудь в этом роде, - способной заполнить газетную полосу или минуту в эфире в промежутке между рекламными роликами о преимуществах дезодорантов.

Если теперь вдруг станет известно, что из страны мертвых Хатч вернулся наделенный странной способностью проникать в душу убийцы-психопата, толпы любопытных снова станут осаждать его дом. От этой мысли ему делалось не по себе. Он предпочел бы этому нашествие пчел-убийц или даже стенания последователей Харе Кришны с их протянутыми к вам кружками для пожертвований и подернутыми дымкой трансцендентальности глазами.

- Но если это не психическое явление, - стояла на своем Линдзи, - то что же это по-твоему?

- Не знаю.

- Это не ответ.

- Это может пройти, исчезнуть, никогда не повториться. В конце концов, не исключена и чистая случайность.

- Ты сам в это не веришь.

- Но... мне бы хотелось, чтобы это было именно так.

- Нам придется все же заняться этим.

- Зачем?

- Чтобы попытаться хотя бы понять, что происходит.

- Зачем?

- Не "зачемкай", как пятилетний ребенок.

- А что я еще могу сказать?

- Да пойми же ты наконец. Погибла девушка. Может быть, не она одна. И, скорее всего, не она последняя.

Он прислонил вилку к тарелке с недоеденной порцией и запил мясо по-домашнему глотком апельсинового сока.

- Ладно, хорошо, это действительно похоже на какое-то психическое озарение, именно такое, как показывают в фильмах. Но в моем случае все гораздо хуже. От него меня мороз по коже дерет, и мурашки по телу бегают.

Хатч закрыл глаза, чтобы найти подходящее сравнение тому, что пытался объяснить. Найдя его, открыл глаза и снова оглянулся по сторонам, проверяя, не подсел ли кто за это время за соседние столики.

С сожалением поглядел в свою тарелку. Яйца вот-вот остынут. Печально вздохнул.

- Ты, наверное, слышала, - сказал он, - рассказы о близнецах, которых при рождении разлучили и отдали в две совершенно разные семьи на воспитание, но которые прожили тем не менее поразительно сходные жизни.

- Слышала, конечно. Ну и что это доказывает?

- Воспитанные совершенно по-разному, в разном окружении, они избирают сходные карьеры, получают одинаковые доходы, женятся на женщинах, очень похожих одна на другую, даже детям своим дают похожие имена. Уму непостижимо! И, даже если не знают, что они близнецы, так как каждому из них внушили, что он единственный ребенок в семье, они все равно чувствуют друг друга за тысячи миль, хотя толком и сами не осознают, что или кого они чувствуют. Между ними существует какая-то связь, которую никто не может объяснить, даже ученые-генетики.

Хатч замолчал, взял в руку вилку. Ему хотелось есть, а не говорить. Когда ешь, чувствуешь себя в большей безопасности. Но Линдзи хотела знать, что он имеет в виду, и потребовала, чтобы он довел свою мысль до конца. На тарелке сиротливо стыли яйца - стимуляторы его жизненного тонуса. Он вновь отложил вилку в сторону.

- Иногда, - продолжил Хатч, - во сне я смотрю на мир глазами этого подонка, а теперь все чаще я даже начинаю чувствовать его наяву, и это очень похоже на то, что показывают в фильмах ужасов. Но, кроме всего этого, я ощущаю... какую-то сверхъестественную связь, которую никак не могу тебе объяснить или описать, как бы ты ни терзала меня.

- Надеюсь, ты не станешь утверждать, что он - твой брат-близнец или что-то в этом роде?

- Нет, конечно. К тому же он намного моложе меня, лет на двадцать. И мы с ним явно не одной крови. И тем не менее какая-то таинственная связь между нами существует, как у братьев-близнецов, какая-то глубокая нерушимая связь.

- Ну хоть примерно, что это за связь?

- Понятия не имею. Я и сам бы хотел знать ответ на твой вопрос. - Он замолчал. Затем решил быть до конца откровенным. - А может быть, и не хотел бы.


Позже, когда официантка убрала со стола пустые тарелки и принесла им крепкий черный кофе, Хатч сказал:

- Если ты думаешь, что я могу пойти в полицию и предложить им свои услуги, ты ошибаешься.

- Но существует же понятие долга...

- А что, собственно, я могу им предложить? Что мне известно?

Она подула на кофе.

- Ты знаешь, например, что он ехал на "понтиаке".

- Но я не уверен, принадлежит ли он ему.

- А чей же он тогда, по-твоему?

- Он мог его угнать.

- Но ведь ты еще что-то чувствовал?

- Да, конечно. Но я даже не знаю, как он выглядит, как его зовут, где он живет, вообще ничего, что могло бы оказаться полезным для полиции.

- Ну а если вдруг ты каким-то образом узнаешь все это? Что, если ты узнаешь что-то, что может помочь полиции напасть на его след?

- Тогда я позвоню им и сообщу о том, что знаю, анонимно.

- Но, если ты сделаешь то же самое лично, они скорее поверят тебе.

Вторжение этого незнакомца-психопата в жизнь Хатча оскорбляло его чувства. Это незаслуженное оскорбление вызывало в нем ответное чувство протеста, а этого он боялся больше, чем необычности всего происходящего с ним, и даже возможной травмы головного мозга, вместе взятых. Он содрогался от ужаса при мысли, что будет доведен до отчаяния и в нем проснется дикий нрав его покойного отца, только и выжидающий удобного случая, чтобы вырваться наружу.

- Когда дело идет об убийстве, - сказал Хатч, - они серьезно относятся к любой информации, даже анонимной. Ни за что больше не желаю быть газетной сенсацией номер один.


Из ресторана они направились в "Антикварный магазин Харрисона", где у Линдзи на втором этаже имелась вторая, помимо домашней, студия. Когда она находилась в процессе создания новой картины, смена окружения, считала она, способствовала более свежему восприятию уже достигнутого ею.

Пока они ехали в машине и по правую руку в просветах между зданиями то и дело мелькал блестевший в ярких лучах солнца океан, Линдзи возобновила разговор, который они начали за завтраком, так как знала, что единственным серьезным врожденным пороком Хатча была тенденция ко всему относиться чересчур легковесно. Смерть Джимми была единственным тяжким событием в его жизни, которое он не пожелал рационально себе объяснить, чтобы затем свести до минимума и выбросить из головы. Но даже и это горе, вместо того чтобы выстрадать его до конца, он попытался приглушить, а добился совершенно противоположного эффекта - день ото дня оно становилось все более и более невыносимым. Получи он поэтому сейчас даже самую ничтожную отсрочку во времени, он тотчас начнет принижать важность возникающих у него странных озарений.

- Ты должен поговорить с Нейберном, - заявила Линдзи.

- Надо бы, конечно.

- Не "надо бы", а обязательно.

- Предположим, у меня действительно что-то случилось с головой, и от этого началась вся эта психическая белиберда, но ты же сама говорила, что травма положительно сказалась на мозге.

- А вдруг возникнет тенденция к ухудшению, ведь травма эта непредсказуема.

- Не думаю, - сказал он. - В общем, я себя чувствую неплохо.

- Но ты же не врач.

- Хорошо, пусть будет по-твоему, - сдался Хатч, останавливаясь на красный свет у пешеходного перехода на городской пляж, расположенный прямо в центре жилого массива. - Я ему позвоню. Но не забудь, что сегодня во второй половине дня мы должны быть у Гуджилио.

- Все равно ты мог бы успеть до этого переговорить с Нейберном.

Отец Хатча был настоящим тираном, невыдержанным, вспыльчивым, острым на язык, обладавшим способностью мгновенно заткнуть рот своим жене и сыну, вылив на них ушат мерзких оскорблений в виде злобных насмешек, ядовитого сарказма или откровенных угроз. Любой пустяк мог вывести его из себя, а иногда он начинал злобствовать просто так, по велению души, так как втайне лелеял в себе недовольство и раздражение и активно искал все новые возможности дать им выход. Это был человек, твердо усвоивший, что ему не дано быть счастливым, и он делал все от него зависящее, чтобы превратить свою жизнь и жизнь своих близких в сплошной ад.

Опасаясь, что и в его душе может быть посеяно зерно этой губительной страсти, или, может быть, оттого, что самому пришлось от нее терпеть слишком много лишений, Хатч сознательно стремился быть выдержанным там, где отец давал полную волю своим чувствам, терпеливым и сговорчивым, где отец бывал упрямым и твердолобым, великодушным, где отец был неумолимым, стойко сносить все удары судьбы, тогда как отец стремился дать сдачи даже в тех случаях, когда ему только казалось, что его задевают. И, как следствие этого, Хатч был самым милым и славным человеком из всех, с кем когда-либо общалась Линдзи, и если положительность эту можно было бы как-то измерить - световыми годами, вязанками дров, ведрами воды, деньгами, - то по всем параметрам он все равно был бы милейшим человеком. Иногда, опасаясь риска столкнуться с неприятностями, будившими в его памяти шизофренические злобные выходки отца, он просто-напросто старался увильнуть от них.

В светофоре загорелся зеленый свет, но на дороге все еще находились три молодые женщины, одетые в бикини и доверху нагруженные пляжными принадлежностями, направлявшиеся к океану. Улыбаясь и оценивающим взглядом окидывая их фигуры, Хатч ждал, пока они перейдут улицу.

- Беру свои мысли обратно, - заявила Линдзи.

- Что? Какие мысли?

- Только что я думала, что ты очень хороший человек, что достойнее тебя трудно найти другого, а на самом деле ты старый, мерзкий и подлый развратник.

- Может быть, и развратник, но все равно очень милый.

- Я позвоню Нейберну, как только приедем в магазин, - сказала Линдзи.

Они поехали через центральную часть города, расположенную на склоне небольшого пологого холма, мимо старой гостиницы "Лагуна".

- Ладно. Но фиг я ему скажу, что стал медиумом. Он, конечно, человек неплохой, но от такой новости точно рехнется. И не успею я очухаться, как увижу свою физиономию на обложке "Нэшнл Инквайрер". Да и какой я медиум? Я сам толком не знаю, кто я - кроме, конечно, того, что я старый, мерзкий и подлый развратник.

- Ну и что же ты ему скажешь?

- Расскажу немного о снах, чтобы дать понять, насколько они беспокойные и страшные, и пусть назначит любые анализы и тесты, которые надо пройти. Ну как, достаточно?

- Для первого раза, думаю, сойдет.


В могильной черноте своего логова, нагишом, свернувшись калачиком на грязном, засаленном, комковатом матраце, Вассаго через переднее стекло красной машины видел солнечный свет, песок, море и трех девушек, одетых в бикини.

Ему снился сон, и он знал, что он ему снится, и это было новое, странное ощущение. И принимал он его как должное.

Еще он видел черноволосую, черноглазую женщину, которая снилась ему вчера за рулем той же самой машины. Она появлялась и в других его снах, так, например, однажды - в кресле-каталке, когда она плакала и смеялась одновременно.

Он посчитал ее гораздо интереснее тех трех одетых в бикини пляжных вертихвосток, потому что жизнь так и била из нее ключом. Она буквально светилась ею. Через посредство сидящего за рулем машины мужчины непонятным образом Вассаго знал, что женщина эта когда-то была близка к смерти, даже желала ее, но что-то удержало ее от последнего шага, и она отбросила даже саму мысль о ранней могиле...

...Вода; он чувствовал, как дугой изгибается водяная струя, холодная и удушающая. Едва успевает от нее спастись...

...после чего преисполнилась желанием жить и энергией, даже более непреоборимыми, чем раньше. Она обманула Смерть. Отвергла Дьявола. Вассаго возненавидел ее, потому что именно в служении Смерти видел смысл своего собственного существования.

Он попытался дотянуться до нее через посредство сидящего за рулем мужчины. Но не смог. Ведь это был только сон. А во сне ничего не зависело от его воли. Но если бы он дотянулся, то заставил бы ее тысячу раз пожалеть, что она не приняла сравнительно безболезненную смерть от утопления, которая была ей уготована.


* * *

ПЯТЬ

1

Когда Регина переехала жить к Харрисонам, то подумала, что попала в Рай, только с тем отличием, что здесь у нее был собственный туалет, а в Раю, как известно, туалет никому не нужен. Ведь у них никто не страдает частыми запорами или чем-нибудь в этом роде, и им не приходится делать свои дела прямо на улице - черт их дери! (Прости меня, Господи!) - иначе какой же дурак решит отправиться в Рай, если ему там придется следить за каждым своим шагом. В Раю земные тяготы и заботы никого не обременяют. У них там, в Раю, даже и тел-то нет; они представляют собой сгустки ментальной энергии, подобно воздушным шарам, наполненным золотистым, ярко светящимся газом, и, паря вместе с ангелами, они возносят хвалу Господу - что, если вдуматься в это поглубже и представить себе все эти светящиеся и поющие шары, выглядит, прямо скажем, несколько странновато - и единственное, что из них выходит в качестве естественного отправления, может быть, немного газа, да и то вряд ли он будет плохо пахнуть, запах его скорее вызовет в памяти запах церковного ладана или аромат духов.

Свои первые, проведенные у Харрисонов часы, а случилось это двадцать девятого апреля в понедельник вечером, она запомнила на всю жизнь, так хорошо ей было у них. Они даже и не заикнулись об истинной причине, почему предоставили ей самой решать, что выбрать в качестве своей комнаты: спальню на втором этаже или отдельную комнатку - они ее называли "логовом", - которую легко можно было переделать в спальню, - на первом.

- Одно могу сказать в пользу "логова", - сказал мистер Харрисон, - вид из него гораздо красивее, чем из любой спальни второго этажа.

Он подвел Регину к большим окнам, выходившим на усеянный розами сад, окруженный плотным кольцом огромных папоротников. Вид действительно был прелестным.

А миссис Харрисон добавила:

- А вот эти книжные полки ты можешь постепенно заполнить своей библиотекой, ведь ты любишь книги.

За всем этим явно сквозило их беспокойство, что ей тяжело будет осиливать ступеньки. Но ступеньки никогда не были ей в тягость. Мало того, она любила лестницы, обожала их, ни к чему так не стремилась, как к ним. В приюте ее поместили на первый этаж, где она прожила до восьми лет, пока не сообразила, что на первом этаже она живет из-за идиотской скрепы на своей ноге и еще потому, что у нее деформирована правая рука. А сообразив это, тотчас потребовала, чтобы ее перевели на третий этаж. Монахини даже слышать об этом не хотели, тогда она закатила истерику, но монахини знали, как себя вести с истеричками, тогда она решила испепелить их презрением, но монахини не испепелились, тогда она объявила бессрочную голодовку, и монахини вынуждены были уступить и разрешили ей на некоторое время в качестве испытательного срока перебраться на третий этаж. Она прожила на нем свыше двух лет и никогда не пользовалась лифтом. И когда она, даже предварительно не осмотрев, выбрала спальню на втором этаже, они даже не сделали попытку ее отговорить и не усомнились вслух, под силу ли ей будет ежедневно подниматься и спускаться со второго этажа. За это она готова была их расцеловать.

Дом был великолепен - стены кремового цвета, внутри все отделано полированным деревом, окрашенным в светлые тона, современная мебель вперемежку со старинными вещами, китайскими чашами и вазами, все как надо. Когда они повели ее осматривать дом, Регина и впрямь почувствовала себя нескладной и косолапой, как утверждала во время их первой встречи в кабинете у мистера Гуджилио. Ступая преувеличенно осторожно, она боялась, что вот-вот опрокинет какую-нибудь дорогую вещь и тогда цепная реакция разрушения перекинется на все другие ценные вещи, находящиеся в комнате, затем через порог проникнет в следующую комнату и пойдет гулять по всему дому - одна драгоценная вещь, падая, сталкивает другую, как на чемпионате мира по опрокидыванию фишек домино, во все стороны летят осколки фаянсовых, двухсотлетней давности, ваз, старинная мебель превращается в щепки, годные разве что для растопки печей, и кончается все это тем, что они стоят посреди груд бесполезного хлама и пыли, оставшихся от внутреннего убранства, когда-то стоившего целое состояние.

Она настолько уверовала в реальность всего этого, что, переходя из комнаты в комнату, усиленно ломала себе голову над тем, что бы такое симпатичное сказать в свое оправдание после того, как произойдет катастрофа, когда с последнего рушащегося столика низвергнется на пол последняя хрустальная, изысканной работы конфетница, принадлежавшая первому королю Франции. "Вот это да-а!" не очень подходит, да и "Черт возьми!" тоже не совсем к месту, ведь они удочерили прилежную девочку-католичку, а не какую-нибудь там паскудину-язычницу (Прости меня, Господи!), не подойдет и "Ой, меня кто-то толкнул!", потому что это будет неправдой, а лгать нехорошо, ложь - это прямая дорога в Ад, хотя ей и так светит прямая дорожка в преисподнюю за частое поминание имени Господа всуе и ругань. Никогда не станет она шаром, наполненным золотистым, ярко светящимся газом.

Внутри дома все стены были увешаны картинами, и на самых лучших из них, в правом нижнем углу, Регина заметила одну и ту же подпись: "Линдзи Спарлинг". И, хотя считала себя последним из обалдуев, все же сообразила, что имя Линдзи не случайное совпадение и что Спарлинг - это девичья фамилия миссис Харрисон. Эти картины были самыми странными и красивыми из всех картин, которые ей доводилось видеть в жизни, некоторые из них такие жизнерадостные и наполненные юмором, что нельзя было не улыбнуться, глядя на них, другие мрачные и грустные. Ей хотелось бы подолгу задержаться возле каждой из них, чтобы более внимательно разглядеть, вобрать в себя их содержание, но она боялась, что Харрисоны заподозрят в ней невежду-подхалима, только изображающую заинтересованность и пытающуюся таким способом испросить прощения за те непристойные шуточки, которые она отпускала в кабинете мистера Гуджилио по поводу картин на бархате.

Каким-то образом все обошлось: она не задела ни одной вещи в доме, и они благополучно добрались до ее спальни. Комната оказалась гораздо просторнее любой комнаты в приюте и принадлежала теперь только ей, ж больше никому. Окна были прикрыты белыми колониальными ставнями, как на плантациях юга. Из мебели в ней находились угловой стол и придвинутый к нему стул, книжный шкаф, кресло со скамеечкой для ног, тумбочки с подобранными по цвету настольными лампами и изумительной красоты кровать.

- Изготовлена она в 1850 году, - сказала миссис Харрисон, в то время как Регина медленно водила рукой по восхитившему ее ложу.

- В Англии, - добавил мистер Харрисон. - Из красного дерева с рисунками ручной работы, покрытыми несколькими слоями лака.

Ступенька, боковое ограждение и спинка у изголовья были разрисованы темно-красными и темно-желтыми розами на фоне изумрудно-зеленых листьев, и все это отлично вписывалось в закрашенное темным свободное пространство, не контрастируя с ним. Розы же выглядели настолько живыми, что казались влажными от росы, и если приблизить нос к их лепесткам, то, казалось, будут пахнуть.

Миссис Харрисон сказала:

- Может быть, это слишком старомодно для такой маленькой девочки и несколько напыщенно...

- Да, возможно, ты и права, - согласился мистер Харрисон, - отошлем-ка мы ее обратно в магазин и продадим, а ты выберешь себе кровать по вкусу, что-нибудь более современное. Раньше эта комната была гостевой.

- Нет, не надо, - поспешно пролепетала Регина. - Она мне нравится, даже очень. Можно, она останется здесь, хотя она и очень дорогая?

- Во-первых, она не дорогая, - сказал мистер Харрисон, - а во-вторых, все, что здесь находится, - твое.

- А в-третьих, - добавила миссис Харрисон, - если что-либо тебе здесь не понравится, можешь выкинуть.

- Кроме нас, разумеется, - заметил мистер Харрисон, - что поделаешь, мы идем в придачу к дому.

Сердце Регины так сильно колотилось в груди, что не давало свободно дышать. Счастье переполняло его. И страх. Все было так чудесно, но ведь так не может продолжаться долго. Счастье всегда быстротечно.

Одна из стен спальни была скрыта за раздвижными зеркальными дверями, а за ними находился стенной шкаф. Самый громадный в мире. Стенной шкаф таких размеров нужен, наверное, только кинозвезде или одному из тех - она читала о таких в книгах, - кто переодевается то мужчиной, то женщиной, и ему надо много места, чтобы держать в одном шкафу мужскую и женскую одежду. Но ей такой шкаф ни к чему, сюда можно запихнуть в десять раз больше одежды, чем у нее имеется.

С некоторой долей смущения взглянула Регина на два картонных чемодана, которые привезла с собой из приюта св. Фомы. Там было все ее имущество. Впервые в жизни ее осенило, что она бедна. Что было, в общем-то, странным для нее, прекрасно понимавшей, что она круглая сирота, у которой ничего нет за душой. Кроме, конечно, никудышной ноги и корявой правой руки без двух пальцев.

Будто прочитав мысли Регины, миссис Харрисон вдруг сказала:

- Рванем-ка мы по магазинам.

Все вместе они отправились в Центральный универмаг Южного побережья. Они накупили ей всякой всячины: одежды, книг, всего, что она пожелала. Регину беспокоило, что они растратятся и потом целый год придется питаться одними бобами - она их не переносила, - чтобы хоть как-то свести концы с концами, но они отказывались внимать ее прозрачным намекам о нравственной добродетели бережливости. Наконец она вынуждена была все это прекратить, сказав, что у нее заболела нога.

Из универмага они поехали обедать в итальянский ресторан. В приюте Регина дважды обедала вне его стен, но то была забегаловка, владелец которой угощал детей гамбургерами и жареной рыбой. А здесь был настоящий ресторан, и так много надо было успеть увидеть, что она не поспевала есть, вести за столом разговор и одновременно восхищаться тем, что видела вокруг. Стулья здесь были настоящие, а не из твердой пластмассы, и вилки и ножи тоже настоящие. Настоящими, а не бумажными или из пенопласта были и тарелки, и напитки им приносили в настоящих стеклянных стаканах, и это означало, что посетители ресторанов не были такими неловкими едоками, как завсегдатаи забегаловок, и им могли доверить легко бьющиеся вещи. Обслуживали их не какие-нибудь сопливые подростки, а самые настоящие официантки, которые не совали им поднос с едой через стойку, а подносили его прямо к столу. И не требовали денег с посетителей за еду, пока те сами не захотят расплатиться!

Позже, дома у Харрисонов, после того как Регина распаковала свои вещи, почистила зубы, переоделась в пижаму, сняла с ноги скрепу и юркнула в постель, Харрисоны пришли пожелать ей спокойной ночи. Мистер Харрисон примостился на краешке кровати и сказал, что поначалу все ей будет казаться немного странным, даже иногда сбивать с толку, но постепенно она освоится и все будет в порядке, затем он поцеловал ее в лоб и проговорил:

- Спокойной ночи, принцесса.

Следующей была миссис Харрисон, и она тоже примостилась на краешке постели. Сначала она говорила о том, что они станут делать вместе. Затем она поцеловала Регину в щеку и сказала:

- Спокойной ночи, малышка.

И, когда выходила из комнаты, выключила верхний свет. Регину никто никогда не целовал на ночь, и потому она не знала, как вести себя в данной ситуации. Некоторые из монахинь любили обниматься, прижимая к себе то одну, то другую из своих питомиц, но лизаться никто из них не любил. Сколько Регина помнила, мигание лампочек в спальне означало, что в течение пятнадцати минут все обязаны лежать в своих постелях, потому что, когда свет погаснет, каждый ребенок должен будет сам подоткнуть свое одеяло на ночь. А сегодня ей два раза подоткнули одеяло и два раза поцеловали на ночь, а она была настолько поражена всем этим, что даже не поцеловала их в ответ, что должна была бы, как только сейчас сообразила, сделать.

- Ну и олух же ты, Рег, - сказала она вслух.

Лежа в своей великолепной кровати, со всех сторон окруженная в темноте перевитыми между собой розами, Регина мысленно представляла себе разговор, который вели между собой в эту минуту Харрисоны у себя в спальне:

- Она поцеловала тебя на ночь?

- Нет, а тебя?

- Тоже нет. Может быть, она не ребенок, а бездушная рыба?

- А может, она психопатка, дьявольское отродье?

- Ага, как, помнишь, тот ребенок в "Знамении".

- Знаешь, что меня беспокоит?

- Что она зарежет нас ночью, когда уснем.

- Надо спрятать от нее все кухонные ножи.

- Да и электроприборы не мешало бы убрать подальше.

- У тебя пистолет с собой?

- Но пистолет вряд ли ее остановит.

- Слава богу, что у нас есть распятие.

- Будем спать по очереди.

- А завтра быстренько отправим ее обратно в приют.

- Ну и олух же я, - повторила Регина. - Засранка я, вот кто. - Она тяжело вздохнула. - Прости меня, Господи. - Затем молитвенно сложила руки и тихо зашептала: - Господи, если ты убедишь Харрисонов, чтобы они дали мне еще одну возможность исправиться, я никогда не буду говорить "засранка", я стану другой, вот увидишь. - Этого ей показалось мало, и она решила еще более Его задобрить. - В школе я буду учиться только на "отлично", никогда не буду бросать желе в купель со святой водой и очень серьезно подумаю о будущем поприще монахини. - Но и этого, с точки зрения Бога, видимо, было недостаточно. - И стану есть бобы. - Это скорее всего то, что нужно. Бог, видимо, гордился бобами. Создал же он так много сортов этого растения, и до чего же обильных! Ее отказ есть зеленые бобы, коричневые бобы, морские бобы и еще всякие другие бобы несомненно был зафиксирован на небесах в специальном, заведенном для этих целей журнале оскорблений Бога: "Регина, десяти лет, считает, что Бое дал маху, придумав бобы". Она зевнула. Теперь ее шансы остаться у Харрисонов и наладить хорошие отношения с Богом значительно увеличились, хотя насчет бобов все было как раз наоборот. Тем не менее вскоре она уснула.


* * *

2

Пока Линдзи умывалась, чистила зубы и расчесывала в ванной волосы, Хатч, сидя в постели, читал утреннюю газету. Сначала он внимательно прочел газетную рубрику, посвященную последним достижениям науки, потому что только здесь можно было узнать что-нибудь стоящее в наше время. Затем, пробежав глазами развлекательную полосу, углубился в чтение своей любимой странички юмора, которую прочел с начала и до конца, и только тогда снова вернулся к первой полосе, живописующей последние деяния политиканов, как всегда, вопиющие и одновременно, если рассматривать их сквозь призму черного юмора, анекдотичные. На третьей странице взгляд его случайно натолкнулся на статейку о Билле Купере, том самом водителе, грузовик которого перекрыл им дорогу в тот злосчастный снежный мартовский вечер в горах.

Спустя несколько дней после воскрешения Хатч узнал, что водителю грузовика было предъявлено обвинение в управлении транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения и что процент алкоголя в его крови в два раза превышал допустимую норму, что уже само по себе грозило ему крупным денежным штрафом и тюремным заключением. Джорж Гловер, адвокат Харрисона, спросил его, собирается ли он официально подавать в суд на Купера или на фирму, в которой тот служил, на что Хатч, будучи по натуре незлобливым человеком и не сутяжником, ответил отрицательно. Кроме того, ему ужасно не хотелось влезать в трясину судебных разбирательств и заседаний, чреватых многими неожиданностями и скукой. Он остался в живых. До остального ему было мало дела. Против водителя грузовика и без него будет возбуждено уголовное дело за пьянство за рулем, и с точки зрения Хатча этого было вполне достаточно: тот в любом случае понесет наказание, которое заслужил, то есть именно то, которое ему назначит сама система.

От Купера он получил два послания, первое из которых было доставлено ему на четвертый день после реанимации. Это было, очевидно, вполне искреннее, хотя и несколько велеречивое и подобострастное ходатайство о прощении и освобождении от греха убийства, адресованное ему прямо в больницу. "У Вас полное право подать на меня в суд, - писал Купер. - Знаю, я это вполне заслужил. И готов отдать Вам все, что у меня есть, хотя, увы, многого дать не смогу, так как весьма стеснен в средствах. Но подадите Вы на меня в суд или нет, это Ваше дело, я же хочу надеяться, что в Вашем великодушном сердце найдется возможность простить меня. Если бы не величайший из врачей мистер Нейберн и его великолепная команда, Вас бы уже не было в живых, а я до конца дней моих носил бы в себе этот грех". И в таком духе мелким, убористым, подчас едва различимым почерком были исписаны четыре больших листа.

Хатч ответил коротенькой запиской, в которой уверял Купера, что не держит на него зла и не собирается подавать на него в суд. Он советовал ему, пока не поздно, пройти курс лечения от запоя, если тот и сам уже не сделал этого до того, как получил этот его ответ.

Спустя несколько недель после того, как Хатч уже вернулся домой и приступил к работе, и когда вокруг его имени отшумела буря, поднятая в средствах массовой информации, от Купера прибыло второе послание. Хатч глазам своим не поверил, когда увидел, что в нем содержится просьба помочь Куперу восстановиться на прежнем месте водителя пивовоза, откуда он был немедленно уволен в связи с предъявленными ему полицией обвинениями в управлении машиной в нетрезвом виде. "Меня уже дважды выгоняли с работы за это, - писал Купер, - но оба раза я был за рулем собственной машины, а не грузовика, и не в рабочее, а в свободное от работы время. А теперь у меня нет работы, и они собираются отнять у меня водительские права, а это для меня будет катастрофой. Как я вообще смогу найти работу, если у меня не будет водительских прав? Из Вашего ответа я понял, что Вы истинный христианин, и потому обращаюсь к Вашему доброму сердцу: если Вы замолвите за меня словечко, Вы окажете мне огромную помощь. В конце концов, Вы же остались живы, да к тому же, благодаря всему, что случилось, получили огромную известность, что, полагаю, весьма положительно сказалось на бизнесе, которым Вы занимаетесь?"

Пораженный этой наглостью и вне себя от гнева, что случалось с ним крайне редко, Хатч не ответил на это послание. И постарался вообще забыть о нем, так как страшился того гнева, который охватывал его всякий раз, когда он невзначай натыкался на это письмо.

И вот теперь на третьей странице газеты была помещена коротенькая статейка, в которой сообщалось, что из-за технической ошибки, допущенной полицией в предъявленном Куперу обвинении, адвокату последнего удалось добиться полной отмены решения суда. В заметке содержалось также краткое, в три предложения, описание всего случившегося, в котором Хатч был охарактеризован как "человек, обладающий абсолютным рекордом по длительности пребывания в состоянии клинической смерти, после которой был успешно возвращен к жизни", словно он сам, движимый желанием во что бы то ни стало попасть на страницы "Книги рекордов Гиннесса", инсценировал свое собственное убийство.

Другие откровения, содержащиеся там же, заставили Хатча громко выругаться и спустить ноги с постели: из статьи явствовало, что Купер будет теперь подавать в суд на своего работодателя за незаконное увольнение с работы и надеется либо вернуть себе свое прежнее место, либо, если ему будет в этом отказано, получить довольно значительное возмещение материальных убытков. "Мне довелось выдержать столько унижений со стороны моего бывшего работодателя, что все это привело к психическому заболеванию, - сообщил репортерам Купер, цитируя выученное им, видимо, наизусть написанное для него адвокатом заявление для прессы. - Даже мистер Харрисон написал мне, что не держит на меня зла за все случившееся той ночью".

Хатч в гневе вскочил с постели. Лицо его было красным, и он весь дрожал.

Непостижимо. Эта дрянь пытается вернуть себе свою работу, используя записку, которую из сострадания написал ему Хатч, как подтверждение своей невиновности, что совершенно извращает вложенный в нее Хатчем смысл. Это был чистой воды обман. Немыслимая, гадкая, попирающая все законы совести ложь.

- Ну и подонок же! - сквозь зубы злобно прошипел Хатч.

Зажав в правой руке скомканную страницу со статейкой, он выскочил из спальни и, прыгая через две ступеньки, сбежал вниз по лестнице. В "логове" он бросил газету на письменный стол, толкнул раздвижную дверь стенного шкафа и рывком выдвинул верхний из трех ящиков бюро для хранения важных бумаг.

Он сохранил письма Купера, и, хотя оба были написаны на обычной бумаге без шапки, содержащей официальную информацию об отправителе, он знал, что водитель грузовика не забыл оставить на обоих посланиях обратный адрес и номер своего телефона. Он так нервничал и торопился, что в спешке пропустил нужную папку, на которой стояло: "РАЗНОЕ", выругался про себя, когда не нашел ее, затем стал просматривать папки в обратном порядке и наконец обнаружил то, что искал. Пока он быстро листал ее, из папки на пол прямо к его ногам высыпались остальные письма.

Телефон Купера был написан от руки в правом верхнем углу второго из его посланий. Хатч бросил растрепанную папку на бюро и подлетел к телефону на письменном столе. Рука с зажатым в ней письмом так тряслась, что он никак не мог толком разобрать номер телефона и потому положил письмо на пресс-папье в конусе света от бронзовой настольной лампы.

Трясущейся рукой Хатч набрал номер Уильяма Купера, намереваясь сказать ему все, что о нем думает. Но линия была занята.

Он прижал большим пальцем рычаг разъединителя, дождался гудка и снова набрал нужный номер. Занято.

- Сука!

С силой швырнул трубку на рычаг, но тотчас вновь схватил ее, так как под рукой не было ничего другого, на чем он мог бы сорвать свою злобу. Попытался дозвониться в третий раз, использовав для этого кнопку повторного набора номера. Линия все еще была занята, так как после первой попытки не прошло еще и минуты. Он с такой силой швырнул трубку, что едва вдребезги не разбил телефон.

Сидевший в нем другой Хатч был напуган этой глупой и дикой выходкой. Но не он сейчас управлял поступками реального Хатча, и даже факт осознания нелепости своего поведения не сумел привести его в чувство.

- Хатч?

Он с удивлением поднял глаза при звуке своего имени и увидел Линдзи, стоявшую в халате у дверей в "логово". Хмуро насупив брови, она спросила:

- Что-нибудь не так?

- А что может быть так? - с возрастающим негодованием злобно переспросил он, как будто она была заодно с Купером и только притворялась, что ни о чем не знает. - Я тебе скажу, что не так. Куперу удалось выйти сухим из воды! Эта скотина сначала убивает меня, сбивает с дороги под откос и убивает, а потом как ни в чем не бывало умывает свои грязные лапы и имеет наглость использовать мое письмо к нему, чтобы вернуть себе прежнее место работы! - Он схватил смятую газету и потряс ею перед носом жены, словно обвиняя ее в том, что там было написано. - Вернуть себе прежнее место работы - чтобы еще кого-нибудь свалить под откос и убить!

Обеспокоенная и не понимая, о чем идет речь, Линдзи двинулась к нему.

- Ему удалось выйти сухим из воды? Но каким образом?

- Техническая ошибка. Очень забавно, а? Какой-то болван-полицейский не знает, как правильно написать слово, и этот паршивец будет преспокойненько разгуливать себе на свободе.

- Успокойся, дорогой...

- Успокоиться? Да как же тут успокоиться? - Он снова потряс смятой газетой. - Ты знаешь, что еще тут написано? Это ничтожество пошло в ту грязную газетенку, которая дольше всех проторчала у нас на ступеньках и с которой я вообще отказался иметь дело, и они тиснули там его версию случившегося. В ней эта пьяная свинья рассказывает о... - Он брызгал слюной от негодования; резким движением ладони выровнял скомканный газетный лист, нашел нужное место и начал читать: - О "том, какое эмоциональное потрясение он испытал, и о той роли, которую сыграл в спасении жизни мистера Харрисона". Какую роль он сыграл в моем спасении? Вызвал по радио помощь, когда мы шлепнулись в реку? Чего бы, кстати, никак не должно было произойти, если бы его идиотский грузовик не перегородил нам дорогу! Он собирается не только вернуть себе водительские права, но, скорее всего, и бывшую работу, а кроме того, еще здорово нагреет руки на всем этом деле! Попадись мне эта сволочь, я своими руками удушу его, честное слово, и не поморщусь!

- Ты не посмеешь сделать этого, - сказала она, потрясенная его гневом.

- Еще как посмею! Ничтожество, мелкий, жадный, вонючий подонок! Врезал бы ему ногой промеж глаз, чтобы вдолбить в его башку хоть понюшку ума, а потом швырнул бы его самого в эту ледяную купель...

- Дорогой, пожалуйста, говори потише...

- Какого черта я должен говорить потише в собственном...

- Ты разбудишь Регину.

Но не имя девочки вывело Хатча из состояния слепой ярости, а его собственное отражение в зеркальной двери стенного шкафа, подле которого стояла Линдзи. Фактически он увидел там не себя. На какое-то мгновение в зеркале отразился молодой человек с копной густых черных волос, полностью скрывавших его лоб, в черных солнцезащитных очках, затянутый во все черное. Он знал, что смотрит на убийцу, но убийцей, казалось, был он сам. В тот миг они были неотделимы друг от друга. Все это - и молодой человек в зеркале, и мелькнувшая в связи с ним нелепая мысль - длилось не более одной-двух секунд, и на Хатча из зеркала снова смотрело его собственное отражение.

Потрясенный до глубины души даже не столько тем, что увидел в зеркале, сколько самой мыслью об отождествлении себя с убийцей, Хатч, глядя теперь на свое собственное отражение, ужаснулся и поразился еще больше. Вид у него был такой, будто его хватил апоплексический удар. Волосы спутаны. Лицо красное и искаженное гневом, а глаза... сумасшедшие. Теперь на него из зеркала смотрела точная копия отца, что было невыносимо, ужасно, немыслимо.

Он и сам не помнил, когда в последний раз был так разозлен. А справедливости ради следует заметить, что таким злым он никогда еще не был. До сегодняшнего дня он думал, что неспособен на столь бурное проявление гнева и на породившую его всеиспепеляющую злость.

- Я... я и сам не пойму, как это вышло.

Смятый газетный лист шурша выпал из его руки, упал на письменный стол, оттуда на пол с тем же сухим, шелестящим звуком, живо воскресившим в его душе вид...

...сухих коричневых листьев, гонимых ветром вдоль потрескавшегося асфальта в забытом людьми, разрушающемся луна-парке...

...И в какое-то мгновение он как бы сам переместился туда и увидел выбивавшиеся из трещин в асфальте сорняки, мертвые листья, кружащиеся у его ног, луну, глядящую на него сверху, сквозь переплетения металлических конструкций, поддерживающих свод над рельсами, по которым мчались вагонетки катальных горок. Но вот он снова стоит в своем собственном домашнем кабинете, опираясь ослабевшими руками на письменный стол.

- Хатч?

Но он только беспомощно хлопал глазами, не в силах издать ни звука.

- Что происходит? - спросила Линдзи, быстро подойдя вплотную к нему.

Она осторожно дотронулась до его руки, явно опасаясь, что от ее прикосновения он может разлететься на мелкие кусочки или ударить ее кулаком по лицу.

Вместо этого Хатч обнял и крепко прижал ее к себе.

- Линдзи, прости меня, если можешь. Я не знаю, что со мной произошло, какой дьявол попутал меня.

- Ну все, все, успокойся. Все уже позади.

- Н-не уверен. Это было как... как наваждение.

- Ты просто вышел из себя, вот и все.

- Прости меня, - снова сказал он, чувствуя себя совершенно несчастным.

Несмотря на то, что ей это показалось всего лишь вспышкой гнева, он знал, что это не совсем так: уж слишком ужасной, странной и сильной была эта вспышка. До белого каления. До сумасшествия. Хатч чувствовал, что перед ним разверзлась пропасть, что он едва удерживается на твердой почве и вот-вот обрушится в тартарары.


Вассаго казалось, что от статуи Люцифера даже в сплошной темноте тянется длинная и широкая тень, но глаза его и во мраке смогли разглядеть и восхититься позами трупов в различных степенях тления. Как всегда, его охватил поэтический восторг от органичной целостности сотворенного им коллажа, от зрелища униженных останков и от вони, исходившей от них. Слух его не был столь острым, как его ночное зрение, но он не хотел верить, что ему только чудились мягкие, влажные звуки разложения, и он был захвачен ими и раскачивался в такт им, как знаток и любитель музыки бывает захвачен и раскачивается в такт мелодии Бетховена.

Когда неожиданно его буквально захлестнула волна гнева, он и сам не мог бы объяснить, отчего это произошло. Началось все с какой-то вялой злости, вроде бы никому конкретно не адресованной. Он весь отдался ей, радуясь ей и подпитывая, чтобы она не угасала, а, наоборот, разгоралась.

Мелькнуло видение газеты. Он не мог толком ее разглядеть, но что-то на одной из ее страниц явно было причиной его гнева. Он прищурил глаза, будто это могло помочь ему прочесть, что там написано.

Видение газеты исчезло, но злость осталась. Он лелеял ее, как счастливый человек заставляет себя смеяться просто от того, что смех приводит его в еще лучшее расположение духа. Вдруг ни с того ни с сего он выпалил:

- Ну и подонок же!

Он не знал, откуда пришел к нему этот возглас, так же как не знал, почему произнес "Линдзи" в ресторане в Ньюпорт-Бич несколько недель тому назад, когда с ним начали происходить все эти странные и необъяснимые вещи.

Злость настолько взвинтила его, что он отвернулся от своей коллекции и размашисто зашагал по огромному помещению, затем вверх по склону, по которому когда-то неслись вниз изукрашенные мордами резных чудищ гондолы, и выскочил на поверхность в ночь, где свет луны заставил его снова поспешно надеть солнцезащитные очки. Он не мог устоять на месте. Ему все время необходимо было быть в движении. Он шел по когда-то главной аллее луна-парка, не зная, что или кого ищет, с любопытством ожидая, что произойдет с ним дальше.

Постоянно сменяя друг друга, в воображении возникали разрозненные образы: газета, комната, заставленная книжными шкафами, бюро, написанное от руки письмо, номер телефона... Он шел все быстрее и быстрее, неожиданно сворачивая на другие аллеи или на узкие пешеходные дорожки, мимо проплывающих слева и справа от него разрушенных павильонов, пытаясь отыскать какую-нибудь зацепку, которая вывела бы его на источник всех этих странных видений, появляющихся и исчезающих в его сознании.

Когда он проходил мимо павильона, в котором помещался аттракцион катания с горок на роликовых санях, то заметил, как струившийся сквозь переплетения металлоконструкций, поддерживавших свод, холодный свет луны, отразившись от стальных путей, превратил их в две тонкие полоски льда. Подняв глаза, чтобы получше рассмотреть массивное - и неожиданно показавшееся ему таинственным - здание, он вдруг, сам того не желая, воскликнул:

- Бросил бы его самого в эту ледяную купель!

Женский голос сказал:

- Дорогой, пожалуйста, говори потише.

Понимая, что женский голос возник из него самого, как слуховой придаток к разрозненным образам, Вассаго тем не менее обернулся, пытаясь найти ту, которая это сказала. И увидел ее. В халате. У двери, которая не должна была находиться там, где стояла, сама по себе, без окружающих ее стен. Слева, справа и кверху от нее не было ничего, только ночь. И молчаливый луна-парк. Но в проеме двери, в котором стояла женщина, за ее спиной виднелась передняя: небольшой столик, на котором стояла ваза с цветами, лестница, изгибом уходившая наверх, на второй этаж.

Это была та самая женщина, которая до настоящего момента являлась ему в снах, сначала в кресле-каталке, а недавно в красном автомобиле на залитом солнцем шоссе. Когда он шагнул к ней, она сказала:

- Ты разбудишь Регину.

Он остановился, но не потому, что боялся разбудить Регину - а эта откуда взялась? - и не потому, что не хотел тотчас расправиться с этой женщиной - как раз наоборот, у него буквально руки чесались сделать это, такой наполненной жизнью она казалась - а потому, что слева от призрачной двери заметил большое, во весь рост, зеркало, парившее в ночном воздухе. В зеркале был отражен он сам, но это был не он, а мужчина, которого он ни разу до этого не видел, одного с ним роста и телосложения, но почти вдвое старше него, сухопарый, бодрый на вид, с лицом, искаженным гримасой гнева.

Но выражение гнева быстро сменилось выражением внутреннего смятения и вслед за ним - омерзения, и оба они, Вассаго и незнакомый мужчина, отвернулись от зеркала и устремили свои взгляды на стоявшую у двери женщину.

- Линдзи, прости меня, - сказал Вассаго. Линдзи. Имя, которое он трижды повторил в том ресторанчике в Ньюпорт-Бич.

До настоящего момента он не думал, что оно принадлежит женщине, так часто безымянной являвшейся ему во сне.

- Линдзи, - повторил Вассаго.

Теперь он говорил от своего имени, а не повторял слова за мужчиной в зеркале, и это разрушило наваждение. Зеркало и отраженная в нем фигура разлетелись на тысячи кусочков и испарились в ночи, и вместе с ним исчезли дверь и стоявшая подле нее черноглазая женщина.

И, когда притихший, весь в лунном свете, парк восстал из ночи, Вассаго протянул руку к тому месту, где стояла женщина.

- Линдзи.

Ему хотелось дотронуться до нее. Такой живой, теплой.

- Линдзи.

Он бы вспорол ей грудь и зажал бы между ладоней ее трепещущее сердце и держал бы его до тех пор, пока его мерное биение не стало бы постепенно угасать... становиться все медленнее... медленнее... пока наконец не прекратилось бы навсегда. А он бы все держал его, уже безжизненное, холодеющее, в своих ладонях.

* * *

Быстро захлестнувшая Хатча волна гнева так же быстро откатилась назад. Он смял газетные листы в тугой комок и бросил его в корзину для бумаг, стоявшую подле письменного стола, даже не взглянув в последний раз на статейку о водителе пивовоза. Купер, этот жалкий и никчемный человечишка, в конце концов сам из-за своей тупости и жадности накличет на себя беду, которая будет во много раз страшнее того, что намеревался сделать с ним Хатч.

Линдзи собрала разбросанные на полу перед бюро письма. Аккуратно сложила их в папку с грифом "Разное".

Письмо от Купера лежало на столе рядом с телефоном. Когда Хатч взял его и перечел написанный от руки в верхнем углу над номером телефона домашний адрес, что-то злобное опять шевельнулось в его душе. Но это было только бледное, призрачное отражение истинной злобы, и через секунду оно, как и следует призраку, бесследно исчезло. Он отдал письмо Линдзи, она положила его в папку, а папку отправила на свое место в бюро.


Спрятавшись от лунного сияния в тени павильона санных горок и овеваемый ночным ветерком, Вассаго ждал других видений.

Его захватило то, что случилось с ним, но не удивило. Побывав в Вечности, он знал, что рядом с этим миром отделенный от него тончайшей перегородкой существует другой мир. И потому сверхъестественное не изумляло его.

В то мгновение, когда он подумал, что таинственный эпизод уже подошел к концу, в его сознании мелькнуло еще одно видение. Белый разлинованный лист бумаги. Синие чернила. В верхнем углу фамилия и имя. Уильям Х.Купер. Далее название улицы и номер дома в Тустине.

- Бросил бы его самого в эту ледяную купель! - пробормотал Вассаго и каким-то шестым чувством понял, что этот Уильям Х.Купер был предметом непонятного гнева, неожиданно охватившего его, когда он в заброшенном павильоне любовался своей коллекцией, и гнев этот каким-то непостижимым образом был, по-видимому, связующим звеном между ним самим и мужчиной, чье отражение он видел в зеркале. Сам гнев был ему по душе, и он сделал все от него зависящее, чтобы он не угас, прежде всего потому, что хотел понять, чей же это все-таки гнев и почему именно он чувствует его, и еще потому, что гнев - это закваска насилия, а насилие - это то, что ему необходимо для нормального существования.

От павильона санных горок он направился прямо в гараж. Там его ждали две машины.

"Понтиак" Мортона Редлоу стоял в самом дальнем углу, в самом темном месте. Вассаго не пользовался им с последнего четверга, когда убил Редлоу, а чуть погодя блондинку. Хотя он и предполагал, что туман был достаточно густым, чтобы служить ему надежным укрытием, все же он не был уверен, что свидетели, видевшие, как из него на полном ходу выпала на шоссе женская фигура, не запомнили его "понтиак".

Он жаждал вернуться в мир бесконечной тьмы и вечного проклятия, снова стать одним из мира мертвых, но ему не хотелось, чтобы полиция пристрелила его раньше того, как он успеет завершить свою коллекцию. Если его дар будет признан неполным, он полагал, что его не примут обратно в Ад и заставят снова вернуться в мир живых, чтобы сызнова начать собирать другую коллекцию.

Вторая машина, "хонда" жемчужно-серого цвета, ранее принадлежала Ренате Десье, которую он оглушил ударом дубинки по голове в субботу вечером на автостоянке торгового центра спустя две ночи после неудачи с блондинкой. Именно она, а не неопанк Лиза стала последним приобретением его коллекции.

Он снял с "хонды" номерные знаки, бросил их в багажник и чуть погодя заменил их на номерные знаки старенького "форда", притулившегося в одном из тихих переулков на окраине Санта-Аны. К тому же "хонда" была настолько распространенной маркой машины, что в ней он чувствовал себя в полной безопасности.

Он выехал с территории парка и, спустившись в долину из редко населенного восточного нагорья, направил машину в сторону золотистого света, раскинувшегося в полнеба на юг и на север и заполонившего собой почти все пространство между горами и океаном.

Город-гигант.

Скопище культурных ценностей.

Великолепные охотничьи угодья.

Сама необъятность Южной Калифорнии - тысячи квадратных миль, десятки миллионов людей, даже если не брать в расчет ее северный, Вентуру, и южный, Сан-Диего, округа, - служила Вассаго надежным союзником в его стремлении приобретать все новые экспонаты для своей коллекции и в то же время оставаться вне подозрений у полиции. Три его жертвы были взяты из трех разных общин, находившихся в разных точках округа Лос-Анджелеса, две другие - из округа Риверсайд, остальные - из Оранского округа, и все это в продолжение многих месяцев. Среди сотен пропавших без вести людей, о которых сообщала полиция в это время, несколько его скромных приобретений никоим образом не могли сказаться на общей криминогенной статистике, чтобы возбудить подозрения у общественности и заставить насторожиться власть имущих.

Содействовало ему и то, что эти завершающие столетие и тысячелетие годы были эпохой непостоянства и текучести. Многие люди слишком часто меняли место работы и жительства, друзей, жен и мужей, не задумываясь о преемственности жизни. В итоге меньше людей стало замечать или проявлять беспокойство по поводу исчезновения незнакомых им лиц, и уж совсем немногие обращались с требованием к власть имущим предпринять все необходимые меры по их розыску. В большинстве случаев к тому же пропавшие без вести в одном месте неожиданно всплывали в другом, в измененных обстоятельствах и окружении, которое сами себе выбирали. Молодой служащий мог сменить тоску и однообразие корпоративной жизни и заняться разбоем в Лас-Вегасе или Рино, а молодая мать, обалдевшая от нескончаемого нытья своего ребенка-сосунка и притязаний инфантильного мужа, сбежать в казино и работать там банкометом или официанткой или, наконец, танцовщицей в каком-нибудь захудалом ресторанчике в этом же городе, так круто изменив свой образ жизни, словно обычная жизнь нормального человека была чем-то, чего все стыдятся, как стыдятся жизни воровской. Другие отыскивались, по уши увязнув в пагубной страсти к наркотикам, живя в дешевых, кишащих крысами гостиницах, сдающих номера на недельный срок огромному числу совершенно опустившихся, с остекленелым взглядом опухших глаз людей. А так как это все же была Калифорния, то многие из пропавших без вести обнаруживались в многочисленных религиозных общинах в округе Марэн или в штате Орегон, где они поклонялись какому-нибудь новому богу или новому проявлению старого бога или даже какому-нибудь умнику, объявившему Богом себя самого.

Это была новая эра, отбросившая как ненужное старые традиции. Любой образ жизни считался нормальным. Даже такой, какой избрал для себя Вассаго.

Если бы он оставлял за собой трупы убитых им людей, сходство жертв и методов убийства несомненно объединило бы их в единое преступление. Полиция поняла бы, что это дело рук одного и того же преступника, наделенного недюжинной силой и коварством, и они организовали бы специальную группу для его поиска и поимки.

Но единственными трупами, не утащенными им в Ад, расположенный под парком аттракционов, были трупы блондинки и частного сыщика. А установить между ними хоть какую-нибудь связь было невозможно хотя бы уже потому, что погибли они при совершенно разных обстоятельствах. К тому же труп Мортона Редлоу еще неизвестно когда будет найден.

Связать эти трупы в общее преступление могли лишь револьвер детектива, из которого была убита девушка, и его машина, из которой она была выброшена выстрелами. Но машина была надежно припрятана в самом дальнем и укромном из углов гаража давно покинутого луна-парка. Револьвер же находился в полиэтиленовом холодильнике вместе с пирожными "орео" и другой едой на дне шахты лифта, двумя ярусами ниже поверхности луна-парка. И Вассаго и не думал вновь пускать их в дело.

Он был не вооружен, когда, проехав почти весь округ с севера на юг, прибыл по адресу, который вычитал из написанного от руки письма во время своего видения наяву. Уильям Х.Купер, кем бы этот подонок ни был, если вообще существовал, жил в привлекательного вида многоквартирном жилом комплексе с разбитым вокруг него прекрасно ухоженным парком. Все вместе это называлось "Палм Корт". Название места и номер дома были затейливо вырезаны на декоративном деревянном щите, подсвеченном спереди и прикрепленном сзади к обещанным пальмам.

Вассаго, не останавливаясь, проехал мимо "Палм Корта", свернул направо и припарковал машину за два квартала от него. Он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил "хонду" возле дома. Намерения убить Купера у него не было, только переговорить с ним, задать ему пару вопросов, особенно касательно черноволосой, черноглазой суки по имени Линдзи. Но так как в целом ситуация была совершенно ему непонятна, он не пренебрегал никакими мерами предосторожности. К тому же так уж получилось, что большинство людей, с кем ему довелось общаться более или менее длительное время в эти дни, были им убиты.


Закрыв бюро и погасив лампу в "логове", Хатч и Линдзи вошли в комнату Регины и на цыпочках подошли к ее кровати, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. При свете, проникавшем в комнату через дверь из коридора, они убедились, что она крепко спит. Костяшки пальчиков крепко сжатой в кулачок ладошки лежали у подбородка. Губы слегка раскрылись, и дыхание ее было мерным и спокойным. Если ей и снились сны, то, скорее всего, они были приятными.

Хатч почувствовал, как сжалось его сердце, когда он смотрел на нее, такой безрассудно маленькой она ему казалась. Он с трудом верил, что и сам когда-то был таким же юным, как сейчас Регина, так как юность - это пора простодушия и невинности. Взращенный ненавистным и деспотичным отцом, уже в самом юном возрасте он разменял невинность на интуитивное понимание извращенной психологии, и только это помогло ему выжить в семье, где гнев и железная дисциплина были единственной наградой за наивные ошибки и недоразумения. Он знал, что Регина не была такой уж неженкой, какой выглядела, что жизнь и ее заставила обрасти толстой кожей и обзавестись стальным сердцем.

Но какими жесткими ни казались бы они внешне, оба были уязвимы до чрезвычайности - ребенок и взрослый. А в эти мгновения Хатч был даже в сотни раз ранимее девочки. Если бы ему было дано выбрать между ее недугами - парализованной ногой и скрюченной неполноценной рукой - и той травмой, которая каким-то образом была нанесена его мозгу, он не задумываясь выбрал бы ее физические недостатки. После того, что только недавно приключилось с ним, включая необъяснимое и стремительное перерастание его злости в слепой, всесокрушающий гнев, Хатч чувствовал, что не вполне может владеть собой. А с юных лет, имея перед глазами ужасающий пример отца, что беспредельно увеличивало его страх, больше всего на свете он боялся потерять над собой контроль.

- Я тебя не подведу, можешь в этом не сомневаться, - пообещал он спящему ребенку.

Подняв глаза на Линдзи, которой был обязан обеими своими жизнями, до и после смерти, он мысленно пообещал ей то же самое: "Я тебя не подведу, можешь в этом не сомневаться".

Ах, как бы ему самому хотелось верить, что он действительно сможет сдержать свое слово!

Чуть позже, в спальне, когда уже при погашенном свете они лежали каждый на своей половине кровати, Линдзи сказала:

- Завтра у доктора Нейберна будут и остальные результаты анализов.

Большую часть субботы Хатч провел в клинике, сдавая анализы крови и мочи, позволяя всевидящему оку рентгена осматривать самые сокровенные закоулки своих внутренностей, а всеслышащему уху сонографа прослушивать их пульсы и биения. В какой-то момент к телу его тянулось даже больше электродов, чем к тому существу, которое доктор Франкенштейн заряжал энергией с помощью воздушных змеев, запускаемых в грозовое небо.

- Когда мы беседовали с ним сегодня, - проговорил Хатч, - он был очень доволен анализами. Уверен, что и те, которые придут завтра, ничего нового не дадут. То, что со мной происходит, никак не связано ни с внутренней, психической, травмой, ни с внешними, физическими, увечьями, которые я получил во время аварии или когда... был мертвым. Я вполне здоров, со мной все в порядке.

- Господи, это было бы здорово.

- Да я прекрасно себя чувствую!

- Правда?

- Конечно, у меня на этот счет нет никаких сомнений.

Он и сам удивился, как уверенно прозвучала у него эта ложь. Может быть, оттого, что была святой ложью, высказанной не во вред и не в ущерб ей, а чтобы ее успокоить, чтобы ничем не нарушить ее спокойствие и сон.

- Я тебя люблю, - прошептала Линдзи.

- И я тебя.

Спустя несколько минут - как показали электронные часы на ночном столике - она уже мирно посапывала во сне.

Хатч же был не в состоянии уснуть, охваченный волнением и беспокойством по поводу того, что завтра услышит о своем будущем или о том, что у него уже никогда не будет будущего. В его воспаленном воображении доктор Нейберн с серым от бессонницы лицом, хмурясь, сообщал ему тяжкую весть, что в одном из полушарий его мозга обнаружено какое-то странное затемнение, которое может быть расшифровано как угодно: как скопление мертвых клеток, повреждение тканей, как пузырь или как недоброкачественная опухоль. Во всяком случае, что-то смертельно опасное, не подлежащее хирургическому вмешательству. С явно выраженной тенденцией к ухудшению.

Уверенность уже почти возвратилась к Хатчу после всего того, что произошло с ним в ночь с четверга на пятницу, когда ему приснился сон об убийстве блондинки и когда он поехал прямо по следу убийцы, свернув со скоростного шоссе на дорогу № 113. Три дня пролетели без всяких происшествий. Только что прошедший день, озаренный душевным подъемом и радостью в связи с прибытием в их дом Регины, был чудесным. А потом на глаза ему попалась эта паршивая статейка о Купере и выбила его из колеи.

Он не сказал Линдзи, что видел в зеркале отражение незнакомца. На этот раз он не смог бы сделать вид, что, как лунатик, находится в состоянии полусна. Все, что произошло, произошло не во сне, а наяву, и отражение в зеркале было своеобразной, необъяснимой и все же явной галлюцинацией. Здоровый, неповрежденный мозг не может галлюцинировать. Он не поделился с ней своим ужасом, так как знал, что, когда завтра они получат результаты анализов, у нее и без того будет масса причин для волнения и страха.

Будучи не в состоянии уснуть, Хатч снова непроизвольно стал думать о статье в газете, хотя вовсе не желал этого. Он всеми силами гнал от себя мысли о Купере, но снова и снова возвращался к ним, как делал бы это с больным зубом, беспрестанно против своей воли дотрагиваясь до него кончиком языка. Ему казалось, что чья-то злая воля заставляла его думать о водителе грузовика, словно какой-то чужой гигантский мозг, как магнит, неумолимо направляет его мысли именно на него. Вскоре он с отчаянием убедился, что в его груди снова начинает вскипать злоба. Хуже того, в мгновение ока злоба переросла в дикую ярость, вслед за которой возникло непреодолимое желание терзать и убивать, настолько сильное, что ему пришлось крепко прижать стиснутые в кулаки руки к своему телу и, сцепив зубы, сдержать рвущийся из горла звериный вопль разъяренного дикаря.

Из табличек с именами владельцев на выстроившихся вдоль крытой галереи перед входом в жилой комплекс почтовых ящиков Вассаго выяснил, что Уильям Купер занимает квартиру № 28. Пройдя по галерее во внутренний двор, обсаженный пальмами, фикусами и папоротниками и подсвеченный слишком уж многочисленными, с его точки зрения, спрятанными в кустах декоративными лампами, он поднялся по внешней лестнице на крытую галерею, в которую выходили двери квартир второго этажа двухэтажного жилого комплекса.

Вокруг не было ни души. "Палм Корт" мирно почивал.

Хотя было уже за полночь, окна квартиры Купера были освещены. До Вассаго доносились приглушенные звуки телевизора.

Окно справа от двери забрано многостворчатыми ставнями. Но сквозь неплотно прикрытые створки виднеется кухня, тускло освещенная лампочкой в решетчатом плафоне.

Второе окно, большее по величине, слева от двери, выходило на галерею из гостиной. Между неплотно задернутыми шторами изнутри просачивалась полоска света. Сквозь эту щель можно было видеть полулежавшего, полусидевшего в большом кресле с откидной спинкой мужчину с задранными на небольшую скамеечку перед телевизором ногами. Его склоненная набок голова была повернута лицом к окну, и казалось, что он спит. Стакан, наполненный янтарного цвета жидкостью, стоял рядом с наполовину опорожненной бутылкой "Джека Даниэля" на журнальном столике, плотно придвинутом к креслу. Из бумажного пакета, свалившегося со столика на покрытый желчно-зеленым ковром пол, просыпались оранжево-золотистые сырники.

Вассаго быстро оглянулся по сторонам, внимательно осмотрел двор. Никого.

Попытался отодвинуть окно гостиной, но оно не поддалось: то ли проржавело, то ли было закрыто изнутри. Тогда он решил попытаться проникнуть внутрь через окно на кухне, но, проходя мимо двери, просто так, на всякий случай, толкнул ее. Дверь оказалась незапертой. Он вошел внутрь, плотно прикрыл ее за собой и запер на замок.

Мужчина в кресле, видимо, сам Купер, даже не пошевелился, когда Вассаго плотно задвинул шторы на окне.

Теперь кто бы ни проходил по галерее, никак не смог бы заглянуть в комнату и увидеть, что там происходит.

Убедившись, что в кухне, столовой и гостиной, кроме них двоих, больше никого нет, Вассаго мягко, как кошка, ступая по полу, быстро осмотрел ванную и две спальни (одну совершенно пустую, отданную, видимо, под кладовку), составлявшие вместе с остальными помещениями всю квартиру. Полулежавший в кресле мужчина был в квартире один.

На туалетном столике в спальне Вассаго обнаружил бумажник и связку ключей. В бумажнике находились пятьдесят восемь долларов и водительское удостоверение на имя Уильяма Х.Купера. На фотокарточке было изображено лицо спавшего в гостиной мужчины, правда, моложе на несколько лет и не обезображенное пьяной гримасой.

Вассаго вернулся в гостиную, намереваясь просто разбудить Купера и кое о чем его расспросить. К примеру, кто такая эта Линдзи и где она живет?

Когда же Вассаго подошел к креслу, его вдруг, как раскаленным железом, обожгла дикая злоба, настолько неожиданная и ничем не спровоцированная, что она явно не могла исходить от него самого, словно помимо своей воли он оказался проводником эмоций, переживаемых другим человеком. И то, что передалось ему сейчас, было точь-в-точь похоже на тот внезапно вспыхнувший в нем гнев, который он испытал, когда любовался своей коллекцией в чреве луна-парка с час тому назад. Как и тогда, он с радостью принял его и подстегнул личной злобой, не зная, явятся ли ему, как и в прошлый раз, видения. Но на этот раз, когда он стоял, глядя на спящего Купера, гнев настолько стремительно перерос в безумную ярость, что она мгновенно вывела его из равновесия и заставила схватить со стоящего подле кресла столика бутылку "Джека Даниэля".


Неподвижно лежавшего в собственной постели и прижимавшего к телу крепко сжатые - так что ногти больно вонзались в ладони - кулаки Хатча охватило странное чувство, что его чувствами манипулирует кто-то невидимый. Он ощутил, что его охватывает непонятная дикая ярость, наполняя неведомой, без границ и ясных целей, силой, слепо ведомой только ненасытными ненавистью и злобой. В неистовости ее было что-то нечеловеческое, сродни урагану или все сметающему на своем пути смерчу, и он понимал, что может оказаться слишком маленьким сосудом, чтобы вместить в себя вею злобу, которую в него перекачивали, и, не выдержав напряжения, разлететься на мелкие кусочки.


Полупустая бутылка "Джека Даниэля" с такой силой опустилась на склоненную голову спящего мужчины, что грохот удара был подобен выстрелу из дробовика. Виски вперемешку с битым стеклом фонтаном брызнули вверх, в стороны и вниз, окропив телевизор, стены, стоявшую поблизости мебель и пол и забросав их мелкими, острыми бутылочными осколками. Воздух наполнился бархатистым ароматом спиртного, но к нему примешивался становившийся все явственнее другой запах, запах крови, потому что рваная рана на виске Купера обильно кровоточила.

Теперь он уже не спал. Он был мгновенно перемещен в совершенно иные глубины бессознательного состояния.

В руке у Вассаго осталось только бутылочное горлышко с тремя острыми зубцами, с которых на пол стекали остатки виски, вызвав в его воображении зубы змеи с капающим с них ядом. Сместив пальцы, он заново перехватил горлышко, занес его высоко над головой и, свирепо зашипев, с силой опустил вниз. Стеклянная змея вонзила свои страшные клыки в лицо Уильяма Купера.


Безумный гнев, охвативший Хатча, по накалу был не сравним ни с чем, что ему когда-либо доводилось испытывать, перед этим приступом бешенства бледнели любые, даже самые буйные выходки отца. Это было нечто, чего он никогда не был бы в состоянии породить в себе сам, по той же причине, по которой нельзя изготовлять серную кислоту в котле, сделанном из бумаги: содержимое пакета мгновенно растворит сам сосуд. Ворвавшийся в него под огромным давлением бурный поток гнева был настолько горячим, что ему хотелось кричать от боли, таким добела раскаленным, что кричать он просто не мог. Сознание его тотчас выгорело дотла, и он провалился в спасительную темень, где уже не было ни гнева, ни ужаса.


Вассаго понял, что стонет от буйной, дикой радости. После дюжины или двадцати ударов в лицо от стеклянного оружия в его руке почти ничего не осталось. И он неохотно выпустил из побелевших от напряжения пальцев короткий обрубок бутылочного горлышка. Рыча, как дикий зверь, он всем телом навалился на огромное кожаное кресло и перевернул его вверх ногами, сбросив мертвеца на покрытый зеленым ковром пол. Схватив за ножку стоявший тут же столик, с силой швырнул его прямо в экран телевизора, где в этот момент Хамфри Богарт, сидя в зале военного трибунала и перекатывая в своих морщинистых пальцах пару нуль, что-то гундосил о "малине". Что-то щелкнуло, и экран, взорвавшись изнутри, превратил Богарта в фонтан желтых искр, вид которых вызвал в душе Вассаго новую волну разрушительного остервенения. Он ударил ногой по кофейному столику, сорвал со стены два эстампа, выбил из их рам стекла, сбросил с каминной полки набор дешевых керамических безделушек. Ему хотелось перевернуть вверх дном всю квартиру, вытащить из ящиков всю посуду и разбить ее вдребезги, превратить все, что было в ней из стекла, в яркие мелкие осколки, выбросить из холодильника все его содержимое и размазать по стенам, в щепы разбить мебель, но в этом его желании ему помешал едва слышный, отдаленный вой сирены, быстро, однако, приближающийся, значение которого дошло до него даже сквозь пелену кровавого тумана, окутавшего его мозг. Он рванулся к двери, затем быстро отскочил назад, сообразив, что во дворе могли оказаться люди или кто-нибудь наблюдал за двором из окна своей квартиры. Тогда он выбежал из гостиной, быстро прошмыгнул через небольшой коридор и очутился в спальне, где, отодвинув портьеры, выглянул наружу и увидел прямо под собой крышу бежавшего вдоль всего здания навеса для машин. За навесом виднелась подъездная аллея, окаймленная с другой стороны высокой блочной стеной. Он отодвинул задвижку на двойном окне, поднял вверх нижнюю раму и, протиснувшись через небольшое отверстие, вывалился на крышу навеса, подкатился к его краю и, как кошка, приземлился на ноги на аллее. От толчка у него слетели солнцезащитные очки, он нагнулся, схватил их, снова надел. Метнулся влево, туда, где был задний двор комплекса, подстегиваемый быстро нарастающим воем сирены. Когда подбежал к расположенной с другой стороны восьмифутовой блочной бетонной стене, окружавшей весь комплекс, быстро, как паук, вскарабкался по ноздреватой ее поверхности и спрыгнул вниз на другой подъездной путь, обслуживающий машины, стоящие под навесом в другом жилом комплексе, и так от аллеи к аллее бежал он, чисто инстинктивно выбирая правильное направление в этом запутанном лабиринте, пока не оказался на улице, всего в двух кварталах от того места, где оставил свою жемчужно-серую "хонду". Вскочив в машину, включил зажигание и как мог спокойно, хотя был весь взмокший от пота и так тяжело дышал, что запотели стекла, отъехал. Упиваясь смешанным ароматом виски, крови и пота, он был так сильно возбужден, так глубоко удовлетворен содеянным, что в избытке чувств колотил ладонями по баранке и буквально визжал от приступов неудержимого хохота.

Некоторое время он просто колесил по улицам города, не имея никакого представления о том, куда едет. Когда веселость его немного поутихла и сердце перестало возбужденно колотиться, он, сориентировавшись, отправился в юго-восточном направлении, в ту сторону, где находилось его логово.

Со смертью Уильяма Купера у Вассаго исчезла единственная зацепка, которая могла бы вывести его на женщину по имени Линдзи. Но это его мало беспокоило. Он не знал, что с ним происходит, почему именно Купер, Линдзи и тот мужчина, отражение которого он видел в зеркале, были ему навязаны сверхъестественными силами. Однако он знал, что вера в мрачного своего бога поможет ему выяснить в конце концов и эту тайну.

У него возникла мысль, что Ад не просто отринул его, возвратив в мир живых, а, видимо, для того, чтобы разделаться с теми из людей, кого Царь Тьмы хотел бы видеть мертвыми. Скорее всего, его не столько вырвали из преисподней, сколько отправили обратно в жизнь с миссией уничтожать все живое вокруг себя. Теперь все более или менее становилось ему понятным. И, если дело обстоит именно так, он с превеликой радостью станет орудием своего черного и могущественного божества. Отныне он с нетерпением будет ждать следующего его задания.


Ближе к рассвету, после нескольких часов почти мертвого сна, Хатч проснулся и не сразу сообразил, где находится. Несколько мгновений он пребывал в замешательстве, но вот волны забвения выбросили его на берег памяти: он у себя в спальне, рядом, посапывая во сне, лежит Линдзи, пепельно-серый рассвет посыпает оконные стекла серебристой пылью.

Когда он вспомнил совершенно необъяснимый и нечеловеческий припадок гнева, парализовавший его, то замер от страха. Попытался вспомнить, на что было направлено острие этого гнева, каким диким поступком насилия все это завершилось, но память молчала. Вроде бы он сразу же потерял сознание, словно эта неестественная злоба, захлестнувшая его, отключила мозг, как короткое замыкание, сжигая предохранители, отключает электрическую сеть.

Потерял сознание или потерял рассудок? Эти два понятия разделяет существенное, роковое отличие. Потеряв сознание, он мог бы вею ночь проваляться в кровати, ослабевший, недвижимый, как камень на дне моря. Но если он потерял рассудок, то, не соображая, что творит, в состоянии психоза мог заварить такую кашу, что потом и вовек не расхлебать.

Вдруг ему почудилось, что Линдзи грозит смертельная опасность.

Сердце застучало в груди, как молот по наковальне. Хатч рывком сел в постели и посмотрел на нее. В полумраке рассвета он не мог как следует разглядеть жену и видел только неясные очертания ее тела, покрытого простыней.

Хатч потянулся было к выключателю у изголовья, но отдернул руку. Он боялся того, что мог увидеть.

"Но я никогда не смог бы причинить боль Линдзи, никогда", - в отчаянии подумал он.

И тут же вспомнил, что на какое-то мгновение прошлой ночью вышел из себя. Вспыхнувшая в нем ненависть к Куперу, казалось, растворила внутри него потайную дверь, впустив в его душу какое-то страшное чудовище из потустороннего мира.

Дрожа всем телом, он все же решился щелкнуть выключателем. При свете лампы увидел, что Линдзи, как и прежде, мирно спала и чему-то даже улыбалась во сне.

На душе у него сразу стало легче, он выключил свет и вспомнил о Регине. И снова взревел мотор тревоги.

Но ведь это нелепо. Он с таким же успехом мог причинить боль Регине, как и Линдзи. Она же совершенно беззащитный ребенок.

Но дрожь не унималась, и мысли тоже.

Стараясь не потревожить жену, Хатч выскользнул из постели, снял со спинки кресла свой халат, натянул его на себя и на цыпочках вышел из комнаты.

Босой прошел в зал, через застекленный потолок которого пробивался утренний рассвет, позволивший ему, не зажигая дополнительного освещения, направиться в сторону спальни Регины. Сначала он шел быстро, потом заметно сбавил ход, словно ужас прицепил к его ногам стопудовые гири.

Хатч мысленно представил себе разрисованную цветами кровать из красного дерева, залитую кровью, смятые и в беспорядке разбросанные простыни с проступившими на них бурыми пятнами. Почему-то вдруг показалось, что из исковерканного лица девочки будут торчать осколки бутылочного стекла. Страшная эта подробность лишний раз убедила его, что в миг беспамятства он действительно совершил нечто неслыханно ужасное.

Когда Хатч чуть приоткрыл дверь и заглянул в комнату, то увидел, что девочка, как и Линдзи, мирно спит в своей постели в той же позе, в какой они видели ее, когда вместе с женой заглядывали к ней перед тем, как самим отправиться спать. Никаких следов крови. Никаких осколков битого стекла.

Судорожно сглотнув, он тихо прикрыл дверь, возвратился в зал и остановился прямо под застекленным потолком, с которого струился тусклый предутренний свет. Подняв глаза, он уставился на просвечивающее через матовое стекло неопределенного цвета небо, словно там искал объяснение всему случившемуся.

Но объяснение не находилось. Тревога и сомнения так и не покинули его.

Хорошо еще, что Линдзи и Регина были в порядке и их не коснулись события прошлой ночи.

На память ему вдруг пришел старинный фильм о вампирах, в котором умудренный опытом священник предупреждал молодую женщину, что несмертные могут войти к ней в дом, только если она сама пригласит их, и что они хитры, коварны и льстивы и могут заставить даже посвященных в их тайну послать им это смертельное приглашение.

Между Хатчем и тем психопатом, убившим молодую блондинку по имени Лиза, несомненно существует какая-то связь. Не сумев подавить в себе злость на Купера, он усилил эту связь. Злость его и была тем ключом, который открывал дверь потустороннему присутствию. Когда он позволял себе злиться, он посылал своему тайному двойнику приглашение, подобно тому, о котором в фильме священник предупреждал молодую женщину. Хатч и сам не мог объяснить себе, откуда это было ему известно, но голову бы дал на отсечение, что дело обстояло именно так. И ничего большего не желал на свете, как выяснить, что же это все-таки такое.

Он чувствовал себя совсем потерянным.

Маленьким, слабым и испуганным.

И несмотря на то, что этой ночью с Линдзи и Региной ничего ужасного не произошло, Хатч никогда так сильно не ощущал, что обеим им грозит смертельная опасность. И день ото дня она все увеличивается. И час от часу становится неизбежнее.


* * *

3

Перед самым рассветом тринадцатого апреля Вассаго помылся на открытом воздухе водой из бутылок и жидким мылом. Когда забрезжили первые лучи нового дня, он уже был надежно укрыт в самом глубоком месте своего логова. Лежа на матраце и глядя вверх в шахту лифта, он наслаждался "орео", запивая их теплой содовой, затем достал из целлофановых пакетов пару "Легких завтраков".

Убийство действовало на него умиротворяюще. Огромное внутреннее напряжение мгновенно снималось первым же наносимым им смертельным ударом. Но гораздо важнее было то, что каждое убийство он рассматривал как бунт против всего, что считалось священным: против заповедей, законов, кодексов и раздражающих своей манерностью и вымученностью правил хорошего тона, используемых людьми для поддержания выдумки, что жизнь - это бесценный дар, что она наделена глубоким смыслом. Жизнь - дешевка и бессмыслица. Значимы только сиюминутные ощущения и быстрое удовлетворение всех желаний, что по-настоящему могли понять только сильные и истинно свободные. После каждого убийства Вассаго ощущал себя свободным как ветер и могущественнее любой стальной машины.

До одного особого, восхитительного вечера на двенадцатом году его жизни он был одним из порабощенной массы, руководствовавшейся в жизни законами так называемого цивилизованного мира, хотя лично ему они казались бессмысленными. Он притворялся, что любит мать, отца, сестру и огромное количество родственников, хотя питал к ним не больше чувств, чем к случайно встреченным на улице прохожим. В детстве, когда уже достаточно подрос, чтобы задумываться о таких вещах, он считал, что с ним не все в порядке, что в его характере отсутствует какое-то очень важное свойство. Прислушиваясь к себе в те моменты, когда притворно уверял кого-нибудь в своей любви, используя тактику и стратегию лжепривязанности и бесстыдной лести, он поражался, насколько убедительным казался для других, так как сам без труда улавливал в своем голосе нотки неискренности, в жестах и выражении лица - чистейший обман, а в каждой своей любящей улыбке, которой одаривал близкого человека, видел ее двуличие и фальшь. Но в один прекрасный день неожиданно для себя он услышал фальшь и в их голосах и увидел ее в их лицах и понял, что и они никогда никого не любили и не питали тех возвышенных чувств, к которым должен стремиться каждый цивилизованный человек, - самоотверженности, смелости, набожности, скромности и всего остального из этого идиотского катехизиса. И они вели двуличную игру. Позже он пришел к убеждению, что большинство из них, даже среди взрослых, не обладают его проницательностью и не сознают, что другие люди полностью подобны им самим. Каждый человек считал себя единственным в своем роде, полагая, что обделен какой-то существенной чертой в характере и потому вынужден так вести игру, чтобы никто не заметил этого, иначе он будет обнаружен и отвергнут обществом, как недочеловек. Бог попытался создать мир, основанный на любви, но потерпел явную неудачу и в своих заповедях призвал людей делать вид, что они обладают теми достоинствами, которыми он не сумел их наделить. Когда эта ошеломляющая мысль пришла Вассаго в голову, он сделал первый шаг к освобождению. Затем одним летним вечером, когда ему было двенадцать лет, до него наконец дошло: чтобы стать действительно свободным, абсолютно свободным, он должен действовать сообразно своему пониманию жизни, то есть вести жизнь, полностью отличную от той, которую ведет людское стадо, ставя превыше всего и удовлетворяя прежде всего свои собственные потребности. Единственным его желанием должно стать желание властвовать над другими, ибо этой властью его наделила осведомленность об истинном положении вещей в мире. В тот вечер он понял, что умение убивать и не чувствовать при этом никаких угрызений совести есть самая высшая форма власти, а облекать эту власть в плоть и кровь и есть самое высшее из всех наслаждений...

В те дни, до того как он умер и снова вернулся в мир живых и присвоил себе имя князя-демона Вассаго, он отзывался и жил под именем Джереми. Лучшим его другом был Тод Леддербекк, сын доктора Сэма Леддербекка, гинеколога, которого Джереми, когда хотел поддразнить Тода, называл "классным коновалом".

Утром того дня, в начале июня, миссис Леддербекк повезла Джереми и Тода в "Мир фантазии", роскошный парк аттракционов, который неожиданно и сверх всяких ожиданий настолько преуспел в бизнесе развлечения, что стал теснить в нем даже "Диснейленд". Размещался он на невысоких холмах в нескольких милях к востоку от Сан-Хуан Капистрано, довольно далеко от густонаселенных мест, как в свое время где-то на задворках к северу от Лос-Анджелеса размещалась "Волшебная гора", пока город не раздвинул свои границы и не обступил ее со всех сторон, и так же, как когда-то "Диснейленд", построенный в сельской глубинке неподалеку от никому тогда не известного местечка под названием Анагейм, находился посредине ничейной земли. Сооружался "Мир фантазии" на японские деньги, и это весьма беспокоило некоторых людей, веривших, что вскоре японцы могут вообще захватить всю страну; ходили также зловещие слухи, что мафия отмывала здесь свои денежки, и это еще более усиливало тайну и привлекало сюда толпы народа. Но в конце концов возымело значение то, что атмосфера здесь была самая непринужденная, горки крутые, а пища, как и всегда в такого рода заведениях, самая что ни на есть дешевая. "Мир фантазии" и стал именно тем местом, где Тод хотел провести в компании своего лучшего друга и вне родительской опеки весь день, с утра и до десяти часов вечера, своего двенадцатилетия, а Тод обычно добивался всего, чего хотел, потому что был послушным мальчиком и все его любили: Тод до тонкостей освоил все правила двойной игры.

Миссис Леддербекк подвезла ребят к центральному входу и, когда они выскочили из машины, прокричала им вслед:

- Я приеду за вами в десять часов! Жду вас, мальчики, ровно в десять на этом месте!

Они купили билеты, и, когда вошли в парк, Тод спросил:

- С чего начнем?

- А ты как думаешь?

- Покатаемся на "Скорпионе"?

- Идет!

- Рванули?!

Вмиг сорвались они с места и наперегонки помчались в противоположный конец парка, где на фоне чистого голубого неба возвышались катальные горки "Скорпиона" - согласно телевизионной рекламе "захватывающие дух гонки, равные по остроте жалу скорпиона". Народу было мало, и им не приходилось то и дело уворачиваться от медленно, как стадо, бредущих по дорожкам людей. Их кроссовки громко стучали по асфальту, и каждый шлепок был как крик свободы. Они катались на "Скорпионе", вопя во все горло и визжа от восторга, летели вниз, затем взмывали вверх и снова падали вниз, и, когда все это кончилось, они побежали к месту посадки и прокатились еще раз.

Тогда, как и теперь, Джереми обожал высокие скорости. Резкие повороты и неожиданные нырки аттракционов, бросавшие в холодный пот и заставлявшие в страхе сжиматься сердце, были в то время детской забавой, заменявшей ему насилие, которого он, даже сам того не сознавая, жаждал. После двух ездок на "Скорпионе", после всех этих летящих-падающих-резко-поворачивающих-взмывающих наслаждений, Джереми был в отличном настроении.

Но Тод чуть было все не испортил, когда они шли к выходу из павильона после второй ездки. Обхватив одной рукой Джереми за плечи, он сказал:

- Старик, это будет самый классный день рождения, ты да я вместе, и никто нами не командует.

Их дружба, как и вообще само понятие дружбы, были сплошным обманом. Брехней. Враньем. Джереми ненавидел всю эту условно-пустословную галиматью. Тод же был доверху набит ею. Лучшие друзья. Кровные братья. Когда мы вдвоем, нас никому не осилить".

Джереми не знал, что больше его донимало: то, что Тод без умолку болтал о дружбе и верности, думая, что и Джереми разделяет этот его телячий восторг, или то, что по глупости своей Тод и сам верил во всю эту чепуху. С недавнего времени у Джереми возникло подозрение, что некоторые люди так хорошо вошли в свою роль, что напрочь забыли, что участвуют в спектакле. Своей трескотней о дружбе, любви и сострадании они стали обманывать даже самих себя. Тод все более и более в его глазах становился похожим на одного из этих безнадежных дурачков.

Дружба означает, что имеется человек, который сделает для тебя то, чего в тысячи лет никогда не сделает для других. Дружба - это взаимовыручка, своеобразный военный союз, заключаемый против толпы сограждан, жаждущих не только набить тебе морду, но и ободрать тебя как липку. Подспудно все знали это реальное, основное значение понятия "дружба", но никто никогда не говорил об этом вслух, и меньше всего Тод.

Позже, по пути из "Дома призраков" в павильон под названием "Болотное чудище", мальчики остановились у ларька, где продавали шоколадное пирожное с орехами. Они уселись под красным полотняным грибком на пластиковые стулья за пластиковый стол и стали за обе щеки уплетать быстротающие во рту сладкие сытные бруски, и все было прекрасно, пока Тод все не испоганил.

- Хорошо, когда рядом нет взрослых, а? - набив рот пирожным, заявил он. - Хочешь, ешь сладости до обеда, вот как мы сейчас. А хочешь, можно есть их и вместо обеда, и после него, и никто ни слова тебе не скажет, что это может испортить аппетит или что от них заболит живот.

- Хорошо, - подтвердил Джереми.

- Давай есть пирожные, пока вконец не обожремся и не начнем блевать.

- Давай. Только с блевотиной надо быть поосторожнее.

- В каком смысле?

- А в том, - сказал Джереми, - что, когда начнем блевать, надо блевать не на землю, а стараться так, чтобы она попала на кого-нибудь.

- Здорово! - закричал Тод, быстро включившийся в игру. - На кого-нибудь, кто этого заслуживает.

- Как, например, вот эти две дурочки, - добавил Джереми, тыча пальцем в двух хорошеньких девочек-подростков, проходивших мимо них. Обе были одеты в одинаковые белые шорты и пестрые длинные летние рубашки и так старательно вертели попками, что хотелось облевать их, даже и не съев ничего.

- Или вот этих старых пердунов, - в свою очередь предложил Тод, показывая пальцем на пожилую чету, только что остановившуюся у киоска, чтобы купить по пирожному.

- Нет, на этих не надо, - возразил Джереми. - У них и так такой вид, будто их уже облевали до нас.

Тод аж взвизгнул от восторга, так ему это понравилось, и чуть было не подавился. Иногда Тод все же бывал отличным парнем.

- Смешно с этим пирожным, - сказал он, перестав икать.

- Что же в нем смешного? - удивился Джереми.

- А то, из чего они состоят. Я знаю, что шоколад делают из бобов какао, орехи растут на деревьях, но кто им отдает сбои яйца для крема, понятия не имею.

Да, иногда Тод был все же ничего.

И, когда они, давясь от смеха, развеселились до чертиков и чувствовали себя на седьмом небе от блаженства, он вдруг легонько щелкнул Джереми по лбу и сказал:

- Ты и я, Джер, мы никогда не расстанемся, будем дружить, пока нас не разлучит могила. Правда?

Самое смешное, что он искренне верил в это. Потому что сам себя убедил. И искренность его была такой неподдельной, что теперь хотелось блевать не на кого-нибудь, а именно на него.

Вместо этого Джереми язвительно спросил:

- А теперь, что, поцелуемся?

Улыбаясь во весь рот, не чувствуя издевки, Тод сказал:

- Поцелуй свою бабушку в жопу.

- Целуй лучше ты свою.

- У моей бабушки нет жопы.

- Да? А что же у нее тогда вместо жопы?

- Твоя харя.

В таком духе, дразня и подначивая друг друга, они подошли к "Болотному чудищу". Аттракцион оказался неважным, плохо задуманным и скучным, но зато давал обильную пищу для разного рода шуточек и насмешек. И какое-то время Тод снова был в ударе, и с ним было довольно весело.

Позже, однако, когда вышли из павильона "Звездных войн", Тод стал называть их обоих "самыми лучшими космическими всадниками во Вселенной", что несколько смущало Джереми, настолько это было по-детски глупо. В какой-то степени к тому же это раздражало его еще и потому, что было то же самое, что и "мы друзья навеки, кровные братья, приятели", только сказанное по-другому.

Садятся они опять на "Скорпион", и едва тележка начинает двигаться по рельсам, как Тод говорит: "Это все ерунда, это только воскресная прогулка для двух самых лучших космических всадников во Вселенной". Или направляются они к павильону "Мир гигантов", и Тод, обнимая Джереми одной рукой за плечи, снова говорит: "Самым лучшим космическим всадникам никакой засранный гигант не страшен, верно, брат?"

Джереми хотелось сказать ему: "Слушай, ты, подонок, мы с тобой ходим в друзьях только потому, что наши предки работают вместе. Я терпеть не могу, когда меня обнимает всякая шушера, поэтому убрал бы ты подальше свои липкие ручонки и давай веселиться просто так, без всяких штучек. Ладно?"

Но ничего подобного он не сказал, конечно, потому что хорошие игроки в жизнь никогда не выдают себя. Если они позволят другим игрокам увидеть, что им наплевать на правила и законы, те перестанут доверять им. И отправят в тюрьму. Упекут туда за милую душу. Давай, давай, не задерживай! И тогда конец всем удовольствиям.

К семи часам вечера, после того как они напихали в себя столько еды, что если бы вздумали действительно облевать кого-нибудь, то эффект получился бы более чем впечатляющий, Джереми настолько осточертело прозвище "космические всадники" и до того раздражали беспрестанные ссылки Тода на их "великую дружбу", что он едва мог дождаться десяти часов, когда за ними к главному входу подъедет миссис Леддербекк, чтобы забрать их отсюда и тем самым положить конец всей это тягомотине.

В то время как они на "Сороконожке" летели по одному из самых темных участков рельсовой дороги, Тод опять вспомнил про своих любимых "самых лучших всадников во всей Вселенной", и тогда Джереми решил убить его. Как только мысль об убийстве "лучшего друга" мелькнула у него в голове, он понял, что лучшего и не придумать. Если жизнь - книга с миллионами миллионов правил и законов, то, чтобы насладиться ею сполна, надо найти способ обойти эти правила, но так, чтобы комар носа не подточил, и продолжать вести себя как ни в чем не бывало. Любая игра - "Монополия", "Пьяница", "Бейсбол" - сущее занудство, если играть в нее по правилам. Но стоит заступить за линию в бейсболе, пойти не с той карты или переставить номер игральной кости, когда противник на секунду чем-то отвлечен, занудная игра превращается в захватывающее действо. А в игре на жизнь выйти сухим из "мокрого" дела - что может быть прекраснее!

Когда "Сороконожка" с визгом и скрипом тормозов остановилась у места высадки, Джереми предложил:

- Давай махнем еще раз.

- Давай, - охотно согласился Тод.

Работая локтями, они постарались первыми выскочить из коридора, чтобы успеть раньше других занять очередь. В течение дня парк постепенно наполнился людьми, и, чтобы дождаться очереди на ездку, требовалось по крайней мере минут двадцать.

Когда они выбежали из павильона "Сороконожка", небо было черным на востоке, темно-синим прямо над ними и оранжевым на западе. Сумерки наступали в "Мире фантазии" раньше и длились дольше, чем в западной части округа, потому что между парком и далеким океаном вздымалась гряда высоких солнцелюбивых холмов. Их щербатые гребни черными силуэтами застыли на фоне оранжевых небес, таких ярких, словно не ко времени раскрашенное полотнище в канун Дня Всех Святых.

С приходом ночи "Мир фантазии" по-новому, волшебно-обманчиво преобразился; катальные горки и здания обозначились рядами рождественских огоньков. Мерцающие белые огоньки придавали всему праздничный блеск, а лучи двух прожекторов, скрещиваясь и вновь расходясь в разные стороны, то и дело выхватывали из тьмы покрытый вечными снегами возведенный рукой человека пик горы Биг Фут. Вся территория парка была залита морем неоновых огней всевозможных расцветок и оттенков, а на "Острове марсиан" в темнеющее небо то и дело взлетали пучки ярко окрашенных лазерных лучей, словно с земли отбивали налет незримых космических пришельцев. Пропитанный запахами попкорна - воздушной кукурузы - и жареного арахиса, теплый ночной ветер трепал над головами гирлянды разноцветных флажков. Музыка разных времен и народов неслась из павильонов, а с южной стороны парка, где находилась открытая танцплощадка, гремел рок-н-ролл, еще откуда-то наплывали медленные напевы джазового свинга. Люди возбужденно смеялись и переговаривались, а на катальных горках стоял сплошной визг.

- На этот раз без страховки, - сказал Джереми, когда они с Тодом бежали в конец очереди на "Сороконожку".

- Заметано, - сказал Тод.

Рельсы "Сороконожки" в основном были проложены в крытом помещении, как и у "Космической горы" в Диснейленде, но, вместо того чтобы кружить по одному и тому же огромному помещению, они бежали по длинной цепочке следующих один за другим тоннелей, некоторые из них были освещены, другие совершенно темные. Ограничительная перекладина, подстраховывающая ездоков во время движения, была довольно надежным приспособлением, но, если подросток был достаточно гибким и ловким, извернувшись, он мог выкарабкаться из-под нее и встать во весь рост в углубление для ног. Теперь он мог либо прислониться спиной к перекладине и просто ухватиться за нее руками, либо, облокотившись, держаться за нее согнутыми руками, и это называлось ехать без страховки.

Затея была глупой и опасной, и Джереми с Тодом прекрасно это понимали. Но они уже и раньше так ездили, и не только на "Сороконожке", но и на других катальных горках в других парках. Возбуждение от езды без страховки превосходило по накалу страстей обычные чувства в тысячу раз, особенно когда проносишься по совершенно темным, как могила, тоннелям, не зная, что ждет тебя впереди.

- Космические всадники! - заорал Тод, когда они прошли уже половину очереди. Он настоял, чтобы они с Джереми обменялись рукопожатием и хлопнули друг друга пятерней о пятерню, как это делают идущие на опасное дело взрослые, хотя они явно не доросли еще до этого жеста. - Космические наездники не боятся ездить без страховки на "Сороконожке", верно, брат?

- Верно, - сказал Джереми. Они медленно проходили вслед за другими в главный вход павильона.

С тележек поезда, только что вкатившихся в чернеющий впереди тоннель, до них донеслись возбужденные крики и визги.

Согласно легенде (а такого рода легенды, созданные детьми, кочуют из парка в парк) на "Сороконожке" погиб мальчик, который ехал на ней без страховки, потому что оказался слишком длинным. В освещенных тоннелях потолки были довольно высокие, но говорили, что в одном месте одного из темных тоннелей потолок резко понижался - то ли оттого, что в этой точке тоннель пересекали трубы воздушных кондиционеров, то ли потому, что строители положили там незапланированную в проекте балку, то ли оттого, что архитектор был безмозглым дураком! Как бы там ни было, этот парень, выпрямившись во весь рост, саданулся головой обо что-то в потолке, чего он, естественно, не мог видеть. От головы у него остался только кусок окровавленного мяса. А те, кто ехал позади него, с головы до ног были забрызганы его кровью, мозгами и остатками костей и зубов.

Джереми не верил всей этой чепухе. У людей, планировавших и строивших "Мир фантазии", головы явно не были набиты соломой. Они понимали, что подростки все равно изобретут способ выбраться из-под ограничителя, так как ничто не способно устоять перед буйной фантазией мальчишек, и потому потолки были одинаково высокие во всех тоннелях. Легенда утверждала, что низкий выступ сохранился в темном тоннеле до сих пор весь в побуревших от времени кровавых пятнах и высохших кусочках мозга.

Реальной же опасностью для тех, кто решался стоя во весь рост ездить без страховки, было выпасть из тележки на одном из резких поворотов или при неожиданном рывке. Джереми знал, что на пути следования "Сороконожки" их ожидает около шести или восьми особо крутых поворотов, на одном из которых Тода Леддербекка можно будет без особых усилий вытолкнуть из тележки.

Очередь медленно двигалась вперед.

Джереми сгорал от нетерпения и не боялся. Чем ближе продвигались они к началу посадки, тем более росло в нем возбуждение и крепла уверенность в себе. У него не дрожали руки. Не щемило в груди. Только усиливалось желание во что бы то ни стало сделать что задумал.

Место посадки было оборудовано в виде подземной пещеры с огромными сталактитами и сталагмитами. Странные существа с блестящими глазами плавали в мрачных глубинах жутких прудов, а у самых их берегов копошились гигантские крабы-альбиносы, протягивая в сторону стоящих на платформе людей свои мощные клешни, недостаточно длинные, однако, чтобы схватить кого-либо из них.

Поезд состоял из шести тележек, в каждой из которых умещалось по два человека. Тележки были разрисованы и выкрашены под цвет тела сороконожки; на первой была установлена огромная голова насекомого с движущимися челюстями и черными глазами, разделенными на большое число маленьких глазок-ячеек, и все это выглядело не карикатурой, а действительно напоминало свирепую морду чудовища; последняя тележка оканчивалась загнутым вверх жалом, больше напоминавшим жало скорпиона, чем заднюю часть сороконожки. Одновременно посадка шла на два поезда, исчезавших в тоннеле один за другим с промежутком в несколько секунд, а поскольку вся операция контролировалась компьютером, то опасность, что второй поезд врежется в хвост первого, исключалась.

Джереми и Тод оказались среди двенадцати пассажиров, отправлявшихся в путь на первом поезде.

Тод хотел занять головную тележку, но их опередили. А ехать в голове поезда без страховки самое интересное, так как все, что происходит в пути следования, прежде всего происходит с теми, кто сидит впереди: они первыми ныряют в темноту, их первых обдает холодным паром из расположенных в стенах тоннеля отверстий, они первыми выскакивают из темноты через двустворчатые вращающиеся двери в вихрь кружащихся огней. Помимо этого, непременной частью удовольствия от езды без страховки в головной тележке является возможность выставить себя напоказ перед восхищенными взглядами пассажиров остальных пяти тележек, когда поезд проносится по освещенным участкам пути.

Так как первая тележка была занята, они помчались к последней. Испытывать последними все нырки и неожиданные повороты было почти так же интересно, как и первыми, потому что крики едущих впереди будоражила кровь и будили воображение. Ехать же в безопасности в середине поезда никак не вязалось с понятием езды без страховки.

Предохранительные перекладины опускались автоматически, когда все двенадцать пассажиров занимали свои места в поезде. Затем вдоль всего состава проходил контролер, проверяя, надежны ли замки.

Джереми с облегчением вздохнул, оттого что им не досталась головная тележка, ибо тогда за их спинами находились бы десять потенциальных свидетелей. В могильной черноте затемненных участков тоннеля, где не видно даже поднятой к лицу собственной руки, никто, естественно, не заметит, как он столкнет Тода с тележки. Но езда без страховки была вопиющим нарушением правил безопасности, и ему не хотелось обращать на себя лишнее внимание. А теперь все свидетели были впереди них, глядя прямо перед собой; да если бы и оглянулись, то все равно ничего бы не могли заметить, так как спинки у сидений были довольно высокие, чтобы во время резких поворотов на них можно было опираться всем телом.

Когда контролер кончил проверять замки предохранительных реек, он подал знак оператору, сидевшему за пультом управления на одном из скальных выступов справа от входа в тоннель.

- Поехали, - сказал Тод.

- Поехали, - как эхо откликнулся Джереми.

- Космические всадники! - прокричал Тод.

Джереми стиснул зубы.

- Космические всадники! - снова прокричал Тод.

Да черт с ним. Лишний раз делу не повредит. И Джереми во всю глотку заорал:

- Космические всадники!

От посадочной платформы поезд отходил без предварительных рывков и остановок, как в обычных аттракционах. Струя сжатого под огромным давлением воздуха выстреливала его, как пулю из ствола, с таким грохотом, что закладывало уши. Их тотчас прижало к спинкам сидений, и, стрелой промчавшись мимо оператора на скале, они исчезли в черной разверстой пасти тоннеля.

Их мгновенно окружила сплошная темень.

Тогда ему было только двенадцать. Он еще не умирал. Не побывал в Аду. Не возвратился опять в мир живых. И в темноте, как и Тод, тоже ничего не видел.

Но вот через вертящиеся двери они ворвались в освещенное пространство и помчались вверх, постепенно замедляя ход, пока не поплелись как черепаха. И тогда со всех сторон на них стали кидаться какие-то огромные белые слизняки, испуская при этом дикие вопли из округлившихся пастей, наполненных острыми, как лезвия машин по переработке мусора, клыками. Крутой подъем шел на высоте примерно шестого или седьмого этажа, и вокруг них без умолку ревели, выли, рычали и визжали еще какие-то механические монстры; все они были белесые и скользкие, какими и должны быть, по представлению незнаек, существа, живущие глубоко-глубоко под землей.

На этом подъеме смельчаки и намеревались осуществить свой маневр выползания из-под оградительной рейки. Хотя по пути им должны были встретиться еще два-три других подъема, ни один из них не был столь продолжительным и спокойным, как этот, самый первый, и не способствовал бы так успеху задуманного ими предприятия.

Джереми, вытянувшись в струнку и вжимаясь в спинку сиденья, потихоньку начал вытаскивать нижнюю часть тела из-под оградительной планки, но Тод почему-то не двигался с места.

- Давай, дурья башка, надо успеть выбраться, пока не доехали до верха! - заорал ему Джереми.

Однако Тод обеспокоенно вертел головой.

- Если нас застукают, точно выгонят из парка.

- Фига с два они нас поймают.

Почти в самом конце маршрута поезд пойдет по длинному темному тоннелю, чтобы дать пассажирам время немного прийти в себя и отдышаться. В эти последние секунды перед прибытием в искусственную пещеру, откуда они начинали свой путь, у смельчаков была единственная возможность перебраться назад через перекладину и втиснуться обратно в сиденье. Джереми знал, что успеет это сделать, и не боялся, что его застукают. Тоду тоже не следовало бы беспокоиться, что он не успеет перебраться через перекладину, потому что к тому времени его уже не будет в живых; ему тогда вообще уже не о чем будет беспокоиться.

- Не хочу, чтобы нас выперли из парка за то, что ехали без страховки, - сказал Тод, когда поезд был уже на половине пути долгого-долгого первого подъема. - День прошел так классно, а у нас в запасе еще пара часов до приезда мамани.

С окружающих путь искусственных скальных выступов на них, скрежеща зубами, бросались огромные белые крысы-мутанты.

- Хрен с тобой, оставайся маменькиным сыночком, - зло крикнул Джереми и продолжил свое занятие.

- Я не маменькин сынок, - попытался оправдаться Тод.

- А кто же еще!

- Во всяком случае, не маменькин сынок.

- Вот когда в сентябре пойдем в школу, можешь записаться в Клуб Молодых Домашних Хозяек, научишься кашку варить, вязать платьица куколкам, цветочки разводить.

- Ну и подонок же ты, Джер.

- Ууууууу, ты разбил мне сердце, - сказал Джереми, выпрастывая обе ноги из-под перекладины и подбирая их под себя на сиденье. - Вы, девочки, точно знаете, как наступить парню на больную мозоль.

- Гад ты ползучий, вот ты кто.

Поезд тащился вверх по склону с таким скрипом, визгом и лязгом, что звуки эти уже сами по себе заставляли более учащенно биться сердце, а все тело холодеть в предчувствии чего-то стремительно-страшного, что ждет их впереди.

Джереми перелез через предохранительное ограждение и встал во весь роет в углубление для ног, лицом по ходу поезда. Через плечо бросил быстрый взгляд на Тода, все еще без движения сидевшего на своем месте за предохранительной рейкой. Лицо его было обиженным и надутым. Но Джереми стало вдруг все равно, присоединится Тод к нему или нет. Про себя он решил, что все равно, рано или поздно, убьет его, и, если не будет возможности сделать это сегодня, в "Мире фантазии", в день его рождения, он сделает это в другой раз и в другом месте. Мысль об убийстве сама по себе доставляла ему огромное удовольствие. Как в той песне, которую поют по телевизору в коммерческой рекламе кетчупа: он такой густой, что требуется время и время, пока он выльется из бутылки - пре-е-е-двку-у-у-ше-е-е-ние! Пара дней или недель ожидания подходящего случая, чтобы укокошить Тода, сделает само убийство еще более притягательным и желанным. Поэтому он не стал больше донимать Тода, только с головы до ног смерил его презрительным взглядом. Пре-е-е-д-в-к-у-у-у-ш-е-е-е-н-и-и-и-и-е!

- Я не боюсь, - продолжал оправдываться Тод.

- Прекрасно.

- Просто не хочу под конец испортить весь вечер.

- Естественно.

- Гад ты ползучий.

На что Джереми спокойно ответил:

- Жопа ты, а не космический всадник.

Это оскорбление подействовало, как наркотик. Тод настолько уверовал в собственную трескотню о дружбе, что не мог не быть уязвленным скрытым смыслом этой насмешки, подразумевающей, что он не знает, как должен в такой ситуации вести себя настоящий друг. На его широком, открытом лице отразилась не только боль за уязвленное самолюбие, но такое отчаяние, что Джереми по-настоящему стало страшно. Может быть, Тод в душе все же знает, что жизнь - это жестокая игра, в которой каждый игрок стремится во что бы то ни стало оказаться победителем, и знание это смущает и страшит его, и потому он так истово хватается за единственную соломинку-надежду, дружбу, чтобы не утонуть в этом знании. Если в этой игре вести борьбу не одному, а сообща, с одним или несколькими партнерами, когда уже весь мир не против тебя одного, а против твоей, хоть и небольшой, но все же сплоченной команды: Тод Леддербекк и его лучший друг Джереми против всего человечества - в этом было даже что-то романтическое и увлекательное, но в то же время от Тода Джереми буквально выворачивало наизнанку.

Прижатый перекладиной к сиденью, обиженно нахохлившийся, Тод принял решение. За решением немедленно последовало действие, и он начал, извиваясь всем телом, быстро выпрастываться из-под ограничительной планки.

- Давай, давай, быстрее, - подзадоривал его Джереми, - мы уже почти у самой вершины.

Тод ужом вывернулся из-под рейки и скользнул в углубление для ног рядом с Джереми. Зацепившись ногой за рейку, он чуть не вылетел из тележки.

Джереми успел подхватить его и поставить рядом с собой. Еще не время ему было вылетать из поезда, и не место. Слишком маленькой была скорость. Самое худшее, что с ним здесь может произойти, это то, что он отделается легкими ушибами.

Но теперь они вместе, стоят плечом к плечу, широко расставив ноги и чуть отклонившись назад, прижимаются к перекладине, из-под которой вылезли, крепко держась за нее заведенными назад руками и во весь рот улыбаясь друг другу, а поезд уже подходит почти к самой вершине подъема. Вот он проскочил через вращающиеся двери в следующий, темный, участок маршрута. Этот участок был ровным и такой длины, чтобы поднять на несколько делений внутреннее напряжение пассажиров. Пред-вку-ш-е-е-е-ние! Когда у Джереми уже зарябило в глазах, передняя тележка опрокинулась вниз, и в темноте раздались вопли находившихся в ней людей. За первой вторая, третья, четвертая, пятая...

- Космические всадники! - в один голос заорали Джереми и Тод.

...и последняя тележка поезда рухнула, с каждой секундой набирая скорость, вниз по крутому склону. Ветер засвистел в ушах "космических всадников", прижимая волосы к их головам. Затем, когда его меньше всего ждали, последовал резкий поворот вправо и тотчас взлет вверх, отчего, казалось, вот-вот оборвутся все внутренности, затем снова резкий бросок вправо, рельсы наклоняются по ходу движения так, что тележки катятся почти на боку, а скорость все растет, растет, и вдруг прямой участок пути, и снова подъем, на который быстро, по инерции, взлетают тележки, и постепенно, приближаясь к вершине, катятся все медленнее, медленнее... Пред-вку-ш-е-е-е-ние! И вдруг снова летят вниз, вниз, вни-и-и-и-з с такой скоростью, что Джереми кажется, у него не выдержит напряжения и лопнет желудок и на его месте в теле появится огромная зияющая дыра. Он знал, что последует дальше, и тем не менее все равно затаил дыхание. Поезд, неожиданно взмыв, перевернулся вверх колесами. Джереми изо всех сил уперся ногами в пол и так крепко стиснул руками предохранительную перекладину, словно хотел, чтобы его пальцы и сталь слились воедино, потому что ему вдруг показалось, что он обязательно выпадет из тележки, упадет прямо на рельсы, которые вывели их на мертвую петлю, и вдребезги размозжит себе череп. Он знал, что центробежная сила удержит его на месте, даже несмотря на то, что ехал без страховки, но то, что он знал, не имело никакого значения: то, что чувствуешь, гораздо важнее того, что знаешь, эмоция всегда берет верх над разумом. Но вот они уже вышли из мертвой петли и через вертящиеся двери влетели на следующий освещенный подъем, используя накопившуюся инерцию, чтобы добраться до верха и снова ринуться вниз, где их ждут новые крутые повороты и неожиданные нырки. Джереми бросил взгляд на Тода. "Космический всадник" был зеленоватого оттенка. - Всё, петли кончились! - заорал Тод, стараясь перекричать дробный стук колес. - Самое худшее уже позади!

Джереми разобрал смех. Подумалось: самое худшее для тебя еще впереди, дурень. А для меня самое лучшее. Предвкуше-е-е-е-е-ние!

Тод тоже засмеялся, но, конечно, по другому поводу. На вершине второго подъема тележки, грохоча, пролетели через третью пару вертящихся дверей и снова окунулись в могильный мрак, чем вызвали несказанный душевный трепет у Джереми, потому что он знал, что Тод Леддербекк видел свет последний раз в своей жизни. Поезд круто поворачивал то влево, то вправо, взмывал вверх и стремительно падал вниз, ложился набок и штопором вгрызался в непроглядную тьму.

Все это время Джереми ощущал рядом с собой присутствие Тода. То касались друг друга их оголенные руки, то они ударялись друг о друга плечами, когда поезд сильно раскачивало. От каждого такого прикосновения сладостная боль наслаждения током пронизывала Джереми с ног до головы, заставляя шевелиться волосы на руках и затылке, осыпала все тело пупырышками гусиной кожи. Он знал, что обладает высшей формой власти над товарищем, властью над его жизнью и смертью, и что в отличие от великих ничтожеств мира сего не побоится воспользоваться ею.

Он выжидал, когда поезд понесется по завершающему маршрут участку, где, как он знал, волнообразное его движение представляет собой наибольшую опасность для смельчаков, рискнувших ехать без страховки. К тому времени Тод будет уверен, что худшее уже позади, и его легче всего будет захватить врасплох. О приближении к месту убийства Джереми предупредил один из самых необычных трюков на всем маршруте: на полной скорости поезд поворачивал на все триста шестьдесят градусов, и в течение всего времени этого поворота тележки фактически катились в перевернутом на одну сторону положении. Когда круг этот будет завершен и тележки вновь выпрямятся, они попадут в район шести холмов, не очень высоких, но расположенных настолько близко один от другого, что поезд будет продвигаться по ним, как одурманенный наркотиками червяк, вверх-вниз-вверх-вниз-вверх-вниз-вверх-вниз, пока не доберется до последних вертящихся дверей, через которые и въедет в пещеру, откуда ранее отправлялся в путь. Поезд стал валиться набок.

Начался трехсотшестидесятиградусный поворот.

Теперь поезд полностью лежал на боку.

Тод изо всех сил старался удержать равновесие, но его провисшее тело все же навалилось на находившегося снизу Джереми. "Космический всадник" вопил не хуже сирены воздушной тревоги, одновременно подбадривая себя и стремясь выжать из поездки максимум удовольствия, полагая, что худшее уже позади.

Предвкуше-е-е-ние!

По расчетам Джереми, они уже прошли одну треть круга.

...половину круга... две трети.

Поезд выровнялся. Перегрузки кончились. С внезапностью, поразившей даже Джереми, поезд птицей взмыл вверх на склон первого из шести холмов.

Он снял с перекладины правую, дальнюю от Тода руку.

Поезд ринулся вниз. Он сжал правую ладонь в кулак. Поезд, не успев как следует разогнаться вниз, тотчас взлетел вверх по склону второго холма.

Размахнувшись, стараясь попасть в то место, где по его предположению должно было находиться лицо, Джереми что есть силы ударил Тода. Поезд снова полетел вниз. Удар попал в цель, в кровь разбив тому нос. Поезд пулей помчался вверх, и вопль ужаса, исторгнутый Тодом, был совершенно неотличим от подобных же воплей других пассажиров.

В какой-то миг Тод, видимо, подумает, что ударился головой о выступ в потолке, ставший, согласно легенде, причиной смерти мальчика. И от неожиданности, запаниковав, выпустит из рук перекладину. На это, во всяком случае, рассчитывал Джереми, и потому, как только его кулак опустился на лицо "космического всадника", он сам, выпустив из рук перекладину, всем телом навалился на своего лучшего друга и стал выпихивать его из мчавшегося на полной скорости поезда. Тод попытался схватить его за волосы, но Джереми дернулся, вырвал голову из захвата и с еще большей злобой и энергией продолжил свое дело, получив удар ногой в пах...

...поезд пулей взлетел на четвертый холм.....Тод, перевалившись через край, исчез в темноте, словно растворился в ее глубинах. Джереми по инерции последовал было за ним, чудом в кромешной тьме успел ухватиться за перекладину и удержаться за нее...

...вниз, поезд стремглав рванулся вниз по склону четвертого холма...

...Джереми почудилось, что он слышит последний, предсмертный крик Тода, а вслед за ним характерный глухой звук ударившегося о стену и тотчас отскочившего на рельсы позади поезда тела, или все это он просто вообразил себе...

...вверх, стремительно набирая скорость и одновременно раскачиваясь из стороны в сторону, так что Джереми казалось, из него сейчас вылетят все съеденные им пирожные, поезд мчался вверх по склону пятого холма...

...Тод либо уже мертв там позади, либо в полубессознательном состоянии пытается встать на ноги...

...вниз, набирая скорость и дергаясь взад и вперед, так что Джереми едва удерживался руками за перекладину, поезд катил вниз по склону пятого холма и вдруг снова взмыл вверх на шестой и последний из холмов...

...а если еще не погиб и пришел в себя, то с ужасом понимает, что сзади на него несется другой поезд...

...вниз, вниз по склону шестого холма и затем по прямой, по завершающему весь маршрут участку.

Как только Джереми почувствовал, что путь выровнялся, он стал судорожно, изгибаясь всем телом, втискиваться под предохранительную перекладину, просунув под нее сначала левую, а затем и правую ногу.

В темноте навстречу ему неслись двери. За ними будет свет, главная пещера и контролеры, которые заметят, что он едет без страховки.

Пыхтя и извиваясь, он стремительно ввинчивал свое тело под перекладину, и вот под ней прошли уже его бедра, еще миг, и как ни в чем не бывало он уже снова сидит на своем прежнем месте. Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Влезать обратно под предохранительную перекладину было во много раз легче, чем вылезать из-под нее.

Мягкий удар, и они скользнули в вертящиеся двери и по инерции, постепенно сбавляя ход, стали приближаться к месту посадки и высадки, находившемуся примерно в ста футах от дверей. Толпившиеся на платформе люди во все глаза смотрели на только что появившийся из тоннеля поезд. В какое-то мгновение Джереми показалось, что они станут тыкать в него пальцами и кричать: "Убийца!"

Едва поезд приблизился к платформе и остановился, как по всей пещере замигали красные предупредительные огни, указывая дорогу к запасным выходам. По всей пещере загремел записанный на магнитофон, усиленный динамиками, расположенными высоко на скальных выступах, металлический голос:

- Вынужденная остановка. Всех пассажиров просим оставаться на своих местах...

Когда поезд остановился и предохранительная планка автоматически поднялась, Джереми встал ногами на сиденье, схватился за поручень и рывком поднялся на платформу.

...всех пассажиров просим оставаться на своих местах до прибытия контролеров, которые укажут, как пройти к запасным выходам...

Одетые в форму билетеры недоуменно переглядывались, не понимая, что послужило причиной чрезвычайной ситуации.

...всех пассажиров просим оставаться на своих местах...

С платформы Джереми оглянулся на тоннель, из которого несколько секунд тому назад они въехали в пещеру. Откинув в разные стороны вертящиеся двери, оттуда теперь появился следовавший за ними второй поезд.

...остальных, соблюдая порядок, просим пройти к ближайшему к ним запасному выходу...

Ехал он медленно, как-то странно подергиваясь. Казалось, его колеса вот-вот оторвутся от рельсов.

Джереми вздрогнул, когда увидел, что приподнимает над рельсами колеса головной тележки и тормозит движение поезда. Стоявшие на платформе люди тоже, видимо, заметили это, потому что в один голос закричали от ужаса, и вопль этот совершенно не был похож на празднично-испуганно-уверенный крик людей, знающих наверняка, что им не грозит никакая реальная опасность, в этом крике звучал панический ужас и страх омерзения.

...всех пассажиров просим оставаться на своих местах...

Поезд качнулся и остановился, так и не дотянув до платформы. Из нижней челюсти свирепой пасти в голове насекомого, установленной на передней тележке, свисали какие-то рваные окровавленные клочья. Это было все, что осталось от бывшего "космического всадника", все, чем могло поживиться искусственно созданное рукой человека громадное насекомое.

...остальных, соблюдая порядок, просим пройти к ближайшему к ним запасному выходу...

- Отвернись, не смотри, сынок, - мягко сказал Джереми служитель в форме, отворачивая его за плечи от ужасного зрелища. - Ради Бога, иди скорее к выходу.

Пришедшие в себя после первого потрясения контролеры повели растерявшихся людей к запасным выходам, над которыми нестерпимо ярко мигали красные сигнальные огни. Сообразив, что его буквально распирает от радостного возбуждения и что на лице его блуждает бессмысленная, едва сдерживаемая счастливая улыбка, которая никак не вяжется с горем, которое он должен испытывать по поводу гибели своего лучшего друга, Джереми присоединился к одному из человеческих потоков, быстро двигавшемуся под командой одного из контролеров к запасному выходу. Спеша быстрее уйти отсюда, люди нервничали и толкали друг друга.

В ночном воздухе все еще трепетали рождественские огоньки, лучи лазеров пронзали черное небо, вокруг плескалось бескрайнее море неоновых красок, и тысячи посетителей как ни в чем не бывало продолжали веселиться, не ведая, что рядом с ними уже прошла Смерть. Джереми со всех ног пустился прочь от "Сороконожки". Увертываясь на ходу от встречных, он сам не знал, куда бежит. И все бежал и бежал, стараясь как можно дальше убраться от разорванного в клочья тела Тода Леддербекка.

Наконец он остановился на берегу искусственного водоема, по глади которого скользило несколько до отказу набитых пассажирами лодок на воздушных подушках, курсировавших между берегом и "Островом марсиан". Он чувствовал себя так, будто сам находился на Марсе или какой-нибудь другой неизвестной планете, где сила притяжения во много раз меньше земной. Его всего так и подмывало вверх, казалось, он вот-вот оторвется от земли и улетит в неизвестность.

Он уселся на бетонную скамейку спиной к озеру, словно этим, как якорем, хотел удержаться на земле, и стал глядеть в сторону обсаженной с обеих сторон цветами аллеи, по которой в разных направлениях двигалась бесконечная толпа людей, и, уже сидя на скамейке, весь отдался душившему его и распиравшему изнутри, как пепси в сильно взболтанной бутылке, смеху. Джереми хохотал пузырящимися, как брызги шампанского, нервными, судорожными смешками, так сильно сотрясавшими его тело, что он вынужден был обхватить себя руками, чтобы не упасть со скамейки. Люди бросали на него недоуменные взгляды, а одна пара поинтересовалась, не потерял ли он в толпе своих родителей, так как от смеха по лицу его ручьями текли слезы, и они подумали, что этот двенадцатилетний балбес плачет по своим мамочке и папочке, которых сам, без посторонней помощи - слюнтяй! - не может найти. Это еще пуще развеселило его.

Когда веселье прошло, Джереми вытянул обутые в кроссовки ноги прямо перед собой и, глядя на них, стал придумывать, что будет вешать на уши миссис Леддербекк, когда в десять часов та приедет за ним и своим сыном, предполагая, естественно, что тело Тода к тому времени еще не будет опознано и администрация не успеет с ней связаться. Было только восемь часов вечера.

- Он хотел ехать без страховки, - нашептывал Джереми своим кроссовкам, - я пытался отговорить его, но он и слушать не хотел, обозвал меня маменькиным сыночком за то, что я не хотел делать этого. Простите меня, ради Бога, миссис Леддербекк, доктор Леддербекк, но вы ведь знаете, каким он иногда бывает упрямым, когда заводится. - Пока неплохо. Но надо бы слезу пустить и дрожь в голосе. - Я отказался ехать без страховки, тогда он решил ехать на "Сороконожке" один. Я стоял и ждал его у выхода, как вдруг увидел, что оттуда начинают выбегать люди и что-то говорят о разорванном в клочья окровавленном теле, и у меня сразу сердце екнуло, я понял, о ком идет речь, и у меня... у меня... все поплыло... перед глазами. И мне стало плохо. - Контролеры вряд ли запомнят, один был там Тод или с кем-нибудь; за день они обслуживают тысячи пассажиров и, скорее всего, не смогут вспомнить ни его самого, ни того, был ли с ним рядом кто-нибудь еще. - Простите меня, миссис Леддербекк, что не сумел отговорить его от этого. Надо было мне самому ехать с ним и попытаться любой ценой помешать ему. Так сглупить, отпустить его одного... Простить себе этого не могу. Зачем позволил ему одному сесть в эту проклятую "Сороконожку"! Лучший друг называется!

Неплохо. Надо кое-где кое-что подчистить, главное не перегнуть палку. Побольше слез, прерывающийся голос. Но не истерика, и никаких заламываний рук.

Джереми не сомневался, что сумеет выкрутиться.

Ведь теперь он стал Мастером игры в жизнь.

Почувствовав уверенность в своих силах, он понял, что голоден. Умирает от голода. Весь трясется от голода и, казалось, вот-вот упадет в голодный обморок. Тотчас направился к ближайшему буфету, купил себе булку с горячей сосиской, приправленную луком, маринованными овощами, перцем, горчицей, кетчупом, и мигом, как изголодавшийся волк, проглотил все это. Запил апельсиновым соком. Голодная дрожь не унималась. Купил сандвич из мороженого, где вместо хлеба был овсяный коржик, пропитанный шоколадом.

Внешне дрожь унялась, но внутри него все продолжало трястись. Не от страха, это была восхитительная дрожь, такая, какая охватила его однажды в прошлом году, когда он посмотрел на знакомую девочку и неожиданно представил себе, что находится с ней в одной постели, но то, что он испытывал сейчас, было в миллион раз приятнее. Более походило на то ощущение, которое охватило его как-то, когда, пройдя заградительные перила, он остановился на самом краю песчаного утеса в "Лагуна-Бич парке", глядя вниз на набегающие на скалы волны и чувствуя, как почва медленно оползает под ступнями, сначала под большими пальцами, потом под подошвами... предвкушая, ожидая, что вот-вот земля разверзнется и он кувырком полетит вниз на скалы, так и не успев отбежать назад за перила, и все ждал, ждал, ждал...

И все же по трепетности, радостному вдохновенному чувству и интенсивности то, что он переживал сейчас, не шло ни в какое сравнение ни с одним из ранних ощущений, ни со всеми ними, вместе взятыми. И с каждой проходящей минутой огонь этого переживания не только не угасал, но, наоборот, разгорался все ярче, словно убийство подбросило в него охапку сухих дров.

Полыхавшее в нем черное чувство требовало нового выхода.

Чтобы погасить его, он, как голодный волк, стал рыскать по парку.

Его немного удивило, что "Мир фантазии" самозабвенно-радостно бурлил, словно на "Сороконожке" ничего страшного не произошло. Он-то думал, что сразу же закроют весь парк, а не один только павильон. Но теперь ему стало ясно, что деньги значили больше, чем смерть одного из посетителей. А если тот, кто своими глазами видел разорванное в клочья тело Тода, успел рассказать об этом другим, то они, вероятнее всего, восприняли это как неудачную попытку воскресить нелепую легенду. Уровень беспечности в парке не понизился ни на одно деление.

Джереми даже решился пройти мимо "Сороконожки", хотя и на приличном расстоянии, так как боялся, что не сможет скрыть переполнявшего его возбуждения от содеянного и радости от новообретенного статуса Мастера игры в жизнь. Перед входом в павильон была протянута цепь, преграждавшая дорогу всякому, кто вздумал бы пройти внутрь. Над входом, написанное крупными буквами, висело объявление: "ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ". Тода уже не отремонтировать. "Космического всадника" теперь уже никогда не собрать по частям. Не видно было поблизости и "скорой помощи", которую, кстати, могли бы и вызвать, не было видно и катафалка. И, самое смешное, даже полиции не было видно. Странно и непонятно.

Но тут, однако, в памяти его всплыла увиденная по ТВ передача о втором, подземном "Мире фантазии": о катакомбах служебных подземных переходов, складских помещениях, помещениях для охраны, центрах управления различными аттракционами, все как в Диснейленде. Не мешая веселиться заплатившим деньги посетителям и подальше от нездорового любопытства праздных зевак, они по подземным тоннелям уже давно привели туда полицию и уборщиков трупов из отдела коронера, следователя по особым случаям насильственной или скоропостижной смерти.

Дрожь охватила все тело Джереми. Дрожь желания. Желания, требовавшего немедленного удовлетворения.

Теперь он Мастер игры в жизнь. Никто не посмеет даже пальцем коснуться его.

Пора полиции и уборщикам трупов подкинуть еще немного работки, пускай шевелятся, нечего задницы просиживать.

И, готовый ко всему, он продолжал неустанно рыскать по парку, пока наконец не забрел пописать в мужской туалет.

Около одной из раковин для мытья рук, глядясь в зеркало и расчесывая густые светлые волосы, блестевшие от "Виталиса", стоял парень лет тридцати. На полке перед зеркалом лежали разложенные им вещи: бумажник, ключи от машины, небольшой аэрозольный пузырек с освежающей жидкостью "Бинака" от дурного запаха во рту, полупустая пачка "Дентина" (у парня, видимо, плохо было дело с запахом изо рта) и зажигалка.

Зажигалка сразу привлекла внимание Джереми. Это была не дешевая, сделанная из пластика и выбрасываемая после того, как в ней кончится бутан, зажигалка, а стальная, сработанная в виде миниатюрного ломтика хлеба, вещица с откидывающимся верхом, колесиком и фитилем. Уже по тому, как ее гладкая, отполированная поверхность отражала свет дневных ламп, освещавших туалет, словно странное сияние исходило изнутри ее самой, она не могла не приковать к себе взгляд Джереми.

Помешкав немного, он подошел к одному из писсуаров.

После того как закончил свое дело и застегнул ширинку на молнию, увидел, что парень все еще вертится перед зеркалом.

Джереми всегда мыл руки после туалета, что делают все уважающие себя люди. Это было одно из правил, которому неукоснительно должен следовать хороший игрок.

Подошел и стал у соседней с парнем раковины. Намыливая руки жидким мылом, он был не в состоянии оторвать глаз от зажигалки, лежавшей всего в нескольких дюймах от его носа. Если он так будет на нее пялиться, парень сразу сообразит, что он хочет увести ее. Но ее гладкая серебристая поверхность, словно магнит, притягивала его к себе. Медленно намыливая руки и неотрывно глядя на зажигалку, он уже слышал сухой треск полыхавшего вовсю пламени.

Положив в задний карман бумажник и оставив на полке все остальное, парень пошел к одному из писсуаров. Только Джереми протянул руку, чтобы взять зажигалку, как в туалет вошли мужчина и его десятилетний сын. Они чуть было все не испортили, но оба сразу же разошлись по кабинкам и заперлись изнутри. Джереми воспринял это как сигнал к действию. Давай, бери, бери же, говорил ему этот знак. Бери и мотай отсюда, да бери же, бери. Джереми бросил быстрый взгляд на парня у писсуара, взял с полки зажигалку и, не вытерев рук, вышел из туалета. За ним никто не погнался.

Крепко зажав в правой руке зажигалку, стал разгуливать по парку, высматривая, что бы поджечь, чтобы сразу полыхнуло. Желание действовать было таким нестерпимым, что дрожь, начавшаяся внутри него, выхлестнулась наружу, и теперь в нем дрожало все: и тело, и руки, и ноги - да так сильно, что он едва передвигал ноги, которые от возбуждения превратились вдруг в какие-то резиновые палки.

Желание...


Съев последний из "Легких завтраков", Вассаго аккуратно свернул пустой пакет в трубочку, завязал ее узлом, чтобы она занимала как можно меньше места, и опустил в полиэтиленовый мешок для мусора, который находился слева от пластикового холодильника. Аккуратность была одним из правил мира живых.

Ему нравилось, окунувшись в память, бродить по той незабываемой ночи, унесясь в ней на восемь лет назад, когда ему только стукнуло двенадцать и когда он сделался совершенно другим человеком, но он очень устал и хотел спать. Может быть, ему снова приснится женщина по имени Линдзи. Может быть, мелькнет еще какое-нибудь видение, которое даст ему возможность узнать что-либо, имеющее к ней отношение, потому что совершенно непонятным образом эта женщина стала частью его судьбы; какая-то неведомая сила притягивала его к ней, сила, которую он не понимал, но которую не мог не уважать. В следующий раз он ее повторит той ошибки, которую допустил с Купером. Он не позволит желанию убивать взять верх над собой. Сначала он задаст необходимые вопросы. И только, когда получит на них удовлетворительные ответы, только тогда выпустит наружу прелестную кровь и вместе с нею освободит еще одну душу, которая присоединится к мириадам других, находящихся далеко от этого мерзкого мира.


* * *

4

Во вторник утром Линдзи осталась дома одна, чтобы завершить начатую ранее работу в студии, а Хатч, отведя Регину в школу, поехал на встречу с агентом по продаже недвижимости, который хотел выяснить аукционную цену коллекции старинных веджвудских урн и ваз, находившейся в одном из особняков в Северном Тустине. После ленча он также встретится с доктором Нейберном, чтобы выяснить результаты анализов и тестов, сданных им в субботу. К тому времени, когда он завершит все свои дела, заберет из школы Регину и возвратится домой, она успеет закончить картину, над которой работала в течение последнего месяца.

Таков, во всяком случае, был ее план, но все сегодня, как нарочно, было против нее: и судьба, и эльфы, и даже состояние ее собственной души - все сговорились помешать ей завершить работу. Перво-наперво забастовала кофеварка. Линдзи провозилась с ней битый час, прежде чем сообразила, в чем дело, и устранила неисправность. Она любила и умела ремонтировать вещи, и, к счастью, поломка оказалась не такой уж сложной. Начать же день без впрыскивания кофеина, чтобы сердце с ходу заработало, как мотор, было для нее немыслимо. Она знала, что кофе ей вреден, но так же вредны для нее аккумуляторная кислота и цианистый калий, но она же не пьет их, из чего следует, что может все же воздерживаться в тех случаях, когда речь идет о действительно вредных привычках, разрушающих здоровье; да у нее здоровье, что у той скалы!

К тому времени, когда она с полным кофейником и термосом в придачу поднялась на второй этаж к себе в студию, свет, струившийся из окон, выходивших на север, был как раз таким, какой ей требовался. Все было у нее под рукой. Краски, кисти, скребки для палитры. Шкафчик с запасом еды. Вертящийся стул и мольберт, стереопроигрыватель и масса любимых пластинок с записями Герта Брукса, Глена Миллера и Ван Галена, музыка которых казалась ей прекрасным шумовым фоном для художника, стиль которого состоял в слиянии неоклассицизма и сюрреализма. Единственно, чего ей недоставало сегодня, это интереса к работе и желания сконцентрироваться на ней.

Внимание ее все время отвлекал лоснящийся, глянцевитый черный паук, исследовавший правый верхний угол ближайшего к ней окна. Она не любила пауков, но убивать их ей было противно. Позже надо будет поймать его в кувшин и выбросить за окно. Вот он кверху ножками перебрался по оконному ригелю в левый верхний угол, что-то там ему не понравилось, и он снова вернулся в ранее облюбованный им правый верхний угол, где, мелко задрожав, стал сгибать и разгибать свои длинные ножки, очевидно, от чего-то, что понятно только одним паукам, получая удовольствие и радуясь.

Линдзи опять повернулась к своей картине. Почти законченная, она была лучшей из созданных ею. До полного завершения оставалось два-три небольших штриха.

Но Линдзи не спешила открывать краски и брать в руки кисти, потому что была столь же мнительна, сколь и талантлива. Она была сильно обеспокоена состоянием Хатча - внешним и внутренним. Со страхом думала о странном человеке, убившем блондинку, и о таинственной связи, которая существует между этим коварным хищником и ее Хатчем.

Паук сполз по раме в правый нижний угол на подоконнике. По одному ему понятным паучьим соображениям он отказался и от этого убежища и снова вернулся в верхний правый угол.

Как и большинство людей, Линдзи считала, что медиумы хороши только в фильмах ужасов, а в реальной жизни это обыкновенные шарлатаны. И тем не менее именно ясновидением попыталась она объяснить то, что происходит с Хатчем. И даже настаивала на своей теории, когда он объявил, что никакой он не медиум.

Теперь, отвернувшись от паука и расстроенно уставившись на стоявшее перед ней незавершенное полотно, она поняла, что по-настоящему стала ярым сторонником теории ясновидения тогда в пятницу, в машине, когда они ехали по следу убийцы вплоть до начала дороги на Лагуна-Каньон. Если Хатч стал медиумом, то и другие люди смогут контактировать с ним на психическом уровне, и тогда связь с убийцей будет не единственной его связью. А если он не медиум, то его связь с этим монстром более глубока и даже менее объяснима, чем обычное ясновидение, на чем Хатч, кстати, особенно настаивал, и тогда они по уши в неизвестности. А неизвестность в миллионы раз страшнее того, что можно определить и объяснить.

Кроме того, если связь между ними таинственнее и теснее, чем обычное ясновидение, последствия ее могут быть психически разрушительными для Хатча. Неизвестно, какую непоправимую травму может нанести нормальному рассудку даже недолгое пребывание в сознании беспощадного убийцы. А может быть, тот, на другом конце этой странной связи между ними, заразен и связь эта сродни любой контактной биологической связи? Если так, то, вероятнее всего, вирус сумасшествия может через эфир передаться Хатчу, поразив и его рассудок.

Ну уж нет. Глупо. Кого угодно, только не ее мужа. Более надежного, уравновешенного, выдержанного, чем он, человека и, следовательно, более нормального, не было на земле.

Паук полностью завладел верхним правым углом окна и начал плести паутину.

Линдзи вспомнила, каким разгневанным был вчера Хатч, когда прочел в газете статью о Купере. Какая жесткая свирепость была написана на его лице. Как лихорадочно блестели его глаза. Таким Хатча она никогда не видела. Это был скорее портрет его отца, чем он сам. Зная его опасения, что кое-что он все же захватил от своего родителя, она никогда воочию не видела доказательств правоты его опасений. А может быть, она не видела этого и прошлой ночью. А то, что видела, была злоба, переданная Хатчу убийцей по каким-то уму непостижимым каналам связи, которая установилась между ними...

Нет. Хатча не следует бояться. Он - хороший человек, лучший из всех, кого она когда-либо встречала в жизни. Колодец его сердечной доброты был настолько глубоким, что если бы даже в него выплеснуть все сумасшествие убийцы блондинки, то оно бы исчезло, растворившись там без следа.

Из брюшка паука потянулась блестящая шелковистая ниточка, когда он принялся наконец обустраивать полюбившийся ему угол окна. Линдзи открыла ящик, где у нее хранились различные инструменты и принадлежности, и вынула оттуда увеличительное стекло, через которое принялась более внимательно рассматривать пузатого ткача. Его длинные тонкие ножки были сплошь покрыты тончайшими волосиками, и увидеть их невооруженным глазом было невозможно. Его ужасный, состоящий из множества самостоятельных маленьких ячеек глаз одновременно смотрел во все стороны, а косматое брюшко постоянно сокращалось, словно в предвкушении первой мухи, которая запутается в расставляемых им сетях.

Понимая, что паук, как и она сама, часть природы и потому не может быть ни злым, ни мерзким, Линдзи тем не менее чувствовала к нему отвращение. Ибо он был той частью природы, против которой восставала ее душа, той частью, где убивали, гнались, ловили зазевавшихся, где живые поедали живых. Положив увеличительное стекло на подоконник, она спустилась вниз на кухню, чтобы взять из кладовки кувшин. Линдзи хотела поймать паука и выбросить его наружу до того, как он успеет более основательно устроиться в облюбованном им месте.

Дойдя до конца лестницы, она выглянула в окно гостиной и заметила отъезжающий от их дома автомобиль почтальона. Из почтового ящика у обочины вынула почту, состоявшую из нескольких счетов, двух заказанных по почте каталогов и последнего номера "Артс Америкэн".

Она с радостью хваталась за любой повод, отвлекавший ее от работы, что для нее было совершенно необычно, ибо работу свою она любила и уходила в нее с головой. Забыв, что вниз она спустилась взять кувшин для поимки паука, Линдзи поднялась с почтой в свою студию, уселась в старое кресло, стоявшее в углу комнаты, придвинула к себе поближе большую чашку горячего кофе и принялась перелистывать журнал.

Заметку о себе она увидела сразу же, едва успев пробежать глазами перечень содержания. И удивилась. Журнал и раньше печатал отклики о ее работах, но обычно ее заранее предупреждали о готовящихся статьях. У авторов всегда имелось несколько вопросов, которые они хотели бы выяснить у нее лично, даже если интервью в полном смысле этого слова и не предполагалось.

Но, увидев фамилию автора статьи, Линдзи непроизвольно вздрогнула. С.Стивен Хоунелл. Даже не читая, она поняла, что стала объектом разнузданной и злой критики.

Хоунелл был известным писателем, иногда выступавшим в печати с различными заметками по искусству. Ему было за шестьдесят, и он никогда не был женат. Флегматик по натуре, он еще в ранней юности решил отказаться от жены и семейного уюта ради карьеры писателя. Чтобы хорошо писать, утверждал он, писатель должен быть монахом-отшельником. Оставшись один на один с самим собой, он сможет непредвзято и не кривя душой разобраться в самом себе гораздо лучше, чем в суматохе и толчее толпы, а познав самого себя, познать душу любого другого человека. Полным отшельником жил он сначала в Северной Калифорнии, затем в Нью-Мексико. С недавнего времени Хоунелл обосновался на восточной окраине Оранского округа на выезде из каньона Сильверадо, представлявшем собой район небольших холмов и лощин, густо поросших кустарником и калифорнийским дубом с редко выглядывавшими из этих зарослей коттеджами сельского типа.

В сентябре прошлого года Линдзи и Хатч, находясь в цивилизованной части каньона Сильверадо, зашли поесть в местный ресторан, известный тем, что там в розлив отпускали спиртное и неплохо готовили жареное мясо. Они сели за столик в пивном баре, стены которого были обшиты грубо обтесанными сосновыми досками, а потолок подпирали несколько колонн из известняка. Сидевший у стойки бара пьяный седовласый мужчина громко витийствовал о литературе, искусстве и политике. Настроен он был критически и в выборе выражений - весьма саркастических - не стеснялся. Судя по тому, с какой почтительной невозмутимостью внимали ему бармен и сидящие тут же за стойкой завсегдатаи бара, Линдзи догадалась, что он был одним из постоянных клиентов и местным оригиналом, о котором рассказывают гораздо больше, чем он сам о себе.

Приглядевшись повнимательнее, она узнала его.

С.Стивен Хоунелл. Она читала кое-что из его вещей, и они ей нравились. Ее восхищала его бескорыстная преданность своему искусству; она бы, например, не смогла пожертвовать любовью, браком и детьми ради своей живописи, хотя постижение глубин творчества ей было так же важно, как важны и необходимы пища и вода, чтобы утолять голод и жажду. Слушая Хоунелла, Линдзи втайне жалела, что они с Хатчем пришли пообедать именно сюда, потому что, читая теперь его работы, она уже никогда не сможет отделаться от того тягостного впечатления, которое произвели на нее его злобные суждения о современных ему писателях и их произведениях. После каждой выпитой рюмки он становился все более ожесточенным, его ирония еще более уничижительной, все больше и явственней обнажались глубоко скрытые от внешнего наблюдателя темные стороны его души, а он все говорил, говорил и не мог остановиться. Алкоголь, срывая толстые покровы легенды о великом молчальнике, открывал посторонним взорам таившегося под ними самого заурядного болтуна; заткнуть ему глотку теперь может только лошадиная доза демерола или 0,357-дюймовый "магнум". Линдзи стала быстро доедать свою порцию, чтобы, не дождавшись десерта, побыстрее убраться подальше от вдрызг захмелевшего Хоунелла.

Но и он узнал ее. Время от времени, не прерывая своих речей и хлопая слезящимися глазами, он бросал через плечо взгляды в их сторону. Наконец, пошатываясь, нетвердыми шагами приблизился к их столу.

- Простите, вы не Линдзи Спарлинг, художница?

Она знала, что Хоунелл иногда пишет в журналы заметки об американском искусстве, но представить себе не могла, что ему могут быть известны ее работы и уж тем более, как она выглядит.

- Да, это я, - ответила она, втайне надеясь, что он не станет хвалить ее работы и затем представляться ей.

- Мне очень нравятся ваши картины, - сказал он. - Извините, что побеспокоил.

Не успела Линдзи поблагодарить его за похвалу и внутренне расслабиться, полагая, что этим все и закончилось, как он тут же назвал себя и ей пришлось тоже сказать, что и ей нравятся его работы, при этом она совершенно не кривила душой, хотя теперь они будут представляться ей в несколько ином свете, чем раньше. Отныне он уже будет казаться ей не столько человеком, пожертвовавшим своим правом на любовь и семейный очаг ради искусства, сколько эгоистом, совершенно неспособным на выражение самых простых человеческих чувств. Живя в одиночестве, Хоунелл действительно обрел дар вдохновенного творчества, но одновременно взрастил и взлелеял сверх меры восторженное отношение к себе, час от часу углублявшееся по мере того, как он все больше задумывался над тем, что отличает и возвышает его над безликой серой массой обыкновенных людей. Линдзи попыталась скрыть проснувшуюся в ней неприязнь под потоком восторженных эпитетов к написанным им романам, но он, очевидно, почувствовал натянутость ее похвал и проглядывающее сквозь них неодобрение, потому что быстро прекратил хвалить ее работы и вернулся на свое прежнее место у стойки.

После этого Хоунелл ни разу не обернулся в ее сторону, но ораторствовать перед собутыльниками по бару прекратил и угрюмо сидел за стойкой, уделяя внимание только содержимому своих бесконечных рюмок.

Теперь, сидя в кресле в своей студии с раскрытым на коленях номером журнала "Артс Америкэн" и глядя на фамилию Хоунелла, Линдзи почувствовала, как в жилах у нее стынет кровь. Оказавшись невольной слушательницей пьяной болтовни великого молчальника, она услышала и узнала о нем гораздо больше, чем ему бы хотелось. Мало того, достигнув определенных высот на избранном ею поприще, Линдзи была вхожа в те же круги, где вращались люди, хорошо знавшие Хоунелла. В ней он чувствовал угрозу своему существованию. Одним из способов нейтрализовать ее было написать толковую, не обязательно честную, статью, в которой подвергнуть основные ее работы уничтожающей критике; в результате любые нелестные ее замечания в его адрес можно будет истолковать как безосновательные и движимые исключительно оскорбленным чувством собственного достоинства. Она знала, чего можно ждать от него в этой статье в "Артс Америкэн", и потому ничему не удивлялась. Никогда в жизни не доводилось ей читать столь злобный пасквиль о себе, сработанный, однако, таким образом, что у непредубежденного читателя и мысли не возникало о предвзятости критика.

Кончив читать статью, Линдзи закрыла журнал и аккуратно положила его на маленький столик у кресла. Она не швырнула его, потому что была уверена, что именно на такую ее реакцию рассчитывал Хоунелл.

Но потом Линдзи вдруг взорвалась: "К черту все!", схватила со столика журнал и что есть силы запустила его в стену. Громко ударившись об нее, он отскочил и с сухим шелестом страниц шлепнулся на пол.

Ее работы значили для нее очень многое. В них она вкладывала всю себя: свой ум, свои эмоции, свой талант и умение - даже в те из них, которые получались не так, как были задуманы, - каждое произведение требовало полной отдачи сил. Каждое рождалось в муках. Каждое помогало Линдзи открыть в самой себе такие глубинные душевные пласты, о которых она и не подозревала. И каждое в равной степени одаривало ее восторгом и отчаянием. Критик имеет полное право не любить художника, но оценивая его, он, обязан строить свою критику на вдумчивом уважении и понимании того, к чему стремится художник и что пытается сказать. Но то, что она прочла, не было критикой. Это был болезненно-злобный выпад. И до безумия низкопробный. Ее искусство очень многое значило для нее, а он попытался втоптать его в грязь.

Не в силах усидеть от переполнявшего ее негодования, она вскочила и стала нервно ходить взад и вперед по комнате. Подспудно понимая, что, позволив гневу взять верх над собой, она проигрывала Хоунеллу, потому что именно на такую болезненную ее реакцию он и рассчитывал, вонзая нож своей критики в самое ее сердце. Но она ничего не могла с собой поделать.

Линдзи хотелось, чтобы Хатч был рядом и разделил бы с ней переполнявшее ее чувство ярости. Его присутствие успокоило бы ее в тысячу раз быстрее и эффективнее, чем стакан виски.

Бессмысленные метания по комнате в конце концов привели Линдзи к окну, где к этому времени жирный черный паук успел опутать правый верхний угол сложными переплетениями своей паутины. Вспомнив, что забыла захватить из кладовки кувшин, она взяла увеличительное стекло и стала внимательно разглядывать шелковистые филиграни рыбачьих сетей восьминогого ткача, тускло мерцавшие, подобно жемчугам на рисунке пастелью. Искусно сработанная ловушка так и звала, так и манила к себе. Но сотворивший ее живой ткацкий станок был сама ожившая хищность, сильная, лоснящаяся, коварная и ловкая. Шарообразное тело паука сверкало, как капля густой черной крови, а мощные челюсти секли воздух в предвкушении еще не попавшей в сети добычи.

Паука и Хоунелла объединяло то общее, что было совершенно чуждо Линдзи, чего она никогда не смогла бы понять, как долго бы ни наблюдала за ними обоими. Оба в полном одиночестве молча ткали свою паутину. Оба помимо ее воли вторглись в ее дом, один со страниц журнала, другой через щель в оконной раме или дверном проеме, внеся в него свое ожесточение. Оба были ядовиты и мерзки.

Линдзи опустила увеличительное стекло. С Хоунеллом она ничего не могла поделать, зато легко могла расправиться с пауком. Из верхнего ящичка буфета достала две салфетки и одним быстрым движением смела и ткача, и его сеть, уничтожив и его самого, и его произведение.

Брезгливо бросила матерчатый комок в урну.

Обычно она старалась по возможности не убивать пауков, а поймав их в ловушку, выдворяла наружу, но сегодня она не чувствовала никаких угрызений совести от того, что так жестоко обошлась с этим насекомым. И, окажись здесь в данный момент Хоунелл, когда боль от его укуса еще не успела стихнуть, у нее был бы слишком велик соблазн расправиться с ним так же быстро и с такой же жестокостью, как она сделала это с пауком.

Когда Линдзи вновь вернулась на свое место у мольберта и взглянула на неоконченную картину, то поняла, как ее завершить. Она откупорила краски, разложила кисти. Это не был первый или единственный случай, когда внешним толчком к творческому вдохновению ей послужила несправедливо нанесенная обида или бездумная шутка в ее адрес, и мысленно она спрашивала себя, скольким еще художникам в момент создания лучшего из их творений хотелось влепить по роже тем огульным критиканам, которые всячески пытались принизить и обесчестить их творческие усилия.

Когда с того момента, как Линдзи приступила к работе, прошло минут десять или пятнадцать, неожиданная мысль, обеспокоившая и заставившая ее вернуться к тому тревожному состоянию, в котором она находилась до прибытия почты с журналом "Артс Америкэн", вновь выбила ее из рабочей колеи. Хоунелл и паук были не единственными существами, без спросу вторгшимися в ее дом. Безымянный убийца в темных очках тоже без спросу вошел в него, хотя и своеобразным путем, через посредство таинственной связи, которая установилась между ним и Хатчем. А что, если он ощущает Хатча так же, как Хатч ощущает его? Тогда он непременно найдет способ выследить Хатча и вломиться в их дом по-настоящему, и последствия такого вторжения окажутся куда более страшными и разрушительными, чем те досадные неприятности, которые способны причинить паук или Хоунелл.


* * *

5

В прошлые разы Джоунас Нейберн обычно принимал Хатча у себя в кабинете в Оранской окружной больнице, но в тот вторник встреча была назначена в медицинском учреждении, располагавшемся неподалеку от Джамборийского шоссе, где у доктора была частная практика.

Элегантный вид комнате ожидания придавали не столько стелившийся по полу серый пушистый ковер и приличествующая окружению стандартная мебель, сколько развешанные по ее стенам картины. Хатч был одновременно удивлен и восхищен качеством старинных, писанных маслом картин, темами которых служили различные библейские сцены: "Страсти св. Иуды", "Распятие", "Божья Матерь", "Благовещение", "Воскресение" и многие, многие другие.

Самым удивительным было то, что картины эти стоили огромных денег. Несомненно, Нейберн был очень известным хирургом и происходил из весьма состоятельной семьи. Странным, однако, казалось то, что, принадлежа к профессии, представители которой, особенно в последние десятилетия, занимали все более радикальные агностические позиции в обществе, он избрал в качестве украшения для своей приемной именно искусство религиозное, да еще приверженное только одному, католическому вероисповеданию, что не могло не обижать пациентов некатоликов или неверующих.

Когда в сопровождении медсестры Хатч вышел из комнаты, он заметил, что коллекция продолжалась и в переходе, куда выходили другие кабинеты. Необычно было видеть прекрасно исполненного маслом "Иисуса в Гефсиманском саду" слева от медицинских весов из нержавеющей стали, сверкающих эмалированным покрытием, и тут же, висевшую на стене рядом с картиной, диаграмму идеального веса в зависимости от роста, возраста и пола человека.

После взвешивания, измерения кровяного давления и частоты пульса Хатч сидел в ожидании Нейберна в его небольшом личном кабинете, примостившись на краешке кушетки для медицинского осмотра, сплошь покрытой гигиенической бумагой. На одной из стен висела таблица для проверки зрения, а рядом с ней прелестное "Вознесение", в котором художнику за счет мастерского использования игры света и теней удалось добиться полного эффекта трехмерности пространства, от чего фигуры на картине казались живыми.

Нейберн не заставил себя долго ждать - не больше одной-двух минут - и, войдя в кабинет, широко улыбнулся Хатчу и пожал ему руку.

- Не буду томить вас неведением, Хатч. Результаты тестов отрицательные. Вы абсолютно здоровы.

Это было не то, что он хотел услышать. Втайне Хатч надеялся, что удастся обнаружить хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы пролить свет на природу его кошмарных сновидений и его таинственную связь с человеком, убившим блондинку. С другой стороны, медицинское заключение ничуть его не удивило. Он отлично понимал, что ответить на волновавшие его вопросы не так-то просто.

- Следовательно, в кошмарах ваших, - заверил его Нейберн, - нет ничего необычного. Кошмары, как кошмары, только и всего.

Хатч не стал рассказывать доктору о привидевшейся ему сцене с убитой из револьвера блондинкой, чей труп был позже обнаружен на шоссе. Как он уже объяснил Линдзи, он не желает вновь стать сенсацией номер один для прессы, по крайней мере, до тех пор, пока не будет иметь достаточно данных для того, чтобы точно вывести полицию на убийцу, и тогда, конечно, у него не останется другого выбора, как снова стать центром внимания средств информации.

- Не наблюдается никаких признаков повышенного черепного давления, никаких нарушений электрохимического равновесия, никаких признаков смещения в области шишковидной железы, что обычно приводит к кошмарным сновидениям и даже к галлюцинациям.

С присущей ему методичностью Нейберн обстоятельно охарактеризовал результаты каждого анализа и теста в отдельности.

Слушая его, Хатч вдруг сообразил, что всегда воспринимал доктора старше его лет: что-то в его облике - какая-то торжественная величавость, степенность - преждевременно старило его. Высокого роста, сухощавый, он, чтобы казаться ниже, постоянно сутулился, отчего и выглядел гораздо старше своих пятидесяти лет. Иногда в нем угадывалась какая-то скрытая печаль, словно он пережил страшную трагедию.

Закончив обсуждение анализов, Нейберн поднял на Хатча глаза и улыбнулся. Улыбка у него была добрая, но и она не смогла погасить нимб печали, исходившей от его облика.

- Проблема эта не имеет никакого отношения к физическому здоровью, Хатч.

- Может быть, вы упустили что-либо из виду, где-то промахнулись?

- Теоретически это возможно, но практически маловероятно. Мы...

- Не заметили какое-нибудь самое ничтожное повреждение в мозгу. Ведь несколько сотен пораженных клеток вряд ли повлияют на результаты анализа, а последствия могут быть весьма ощутимыми.

- Повторяю, все это маловероятно. И потому с уверенностью заявляю вам, что проблема эта носит сугубо эмоциональный характер, что вполне объяснимо, учитывая характер пережитого вами несчастья. Думаю, небольшая терапия вам не помешает.

- Психотерапия?

- А у вас что, возникли какие-нибудь осложнения в этом плане?

- Нет.

"Ничего мне эта терапия не даст, - подумал Хатч. - Какая там эмоциональная проблема! Слишком уж все реально".

- Есть у меня на примете один знакомый, отличный специалист, он вам понравится. - Нейберн достал из нагрудного кармана своего белого халата авторучку и записал фамилию психотерапевта на пустом бланке для рецептов. - Я расскажу ему о вас и скажу, что вы позвоните. Хорошо?

- Да, конечно. Большое спасибо.

В действительности надо было все выложить Нейберну начистоту. Но это прозвучало бы настолько дико, что у того вмиг отпали бы всякие сомнения относительно необходимости психотерапии. Как это ни прискорбно, но в данном случае Хатчу никто из врачей - ни хирург, ни психотерапевт - не в состоянии помочь. Его недомогание не излечить никакими общепринятыми в медицине средствами. Здесь скорее нужен колдун, шаман. Или заклинатель злых духов. Ему и впрямь иногда казалось, что, затянутый во все черное, с напяленными в темноте солнцезащитными очками, убийца был самим дьяволом, стремящимся овладеть его душой.

Некоторое время они говорили о пустяках, не имеющих отношения к медицине.

Когда Хатч уже поднялся, чтобы уйти, он одобрительно кивнул на "Вознесение".

- Прелестная вещица.

- Спасибо. Не правда ли, поразительный эффект?

- Италия?

- Точно.

- Если не ошибаюсь, начало восемнадцатого столетия?

- Опять в яблочко, - удивился Нейберн. - Питаете пристрастие к религиозной живописи?

- Ну, пристрастие - это звучит слишком громко. Просто кое-какие сведения почерпнуть удалось. Вообще, как мне кажется, все, что собрано в этих стенах, скорее всего принадлежит итальянской школе одного и того же периода.

- Именно так. Еще одна, ну, может быть, две картины, и коллекция будет полной.

- Странно видеть все это здесь, - пожал плечами Хатч, подходя к картине, висевшей подле глазной таблицы.

- Да, понимаю, что вы имеете в виду, - сказал Нейберн, - но у меня дома не хватает стен для всех этих картин. Там я держу коллекцию современной религиозной живописи.

- А что, есть и такое направление?

- Не совсем направление. В наше время религиозная тема мало интересует действительно талантливых художников. В основном работают поденщики. Но иногда, случайно... вдруг набредаешь на истинный талант, пытающийся посмотреть на прошлое глазами современного человека. Когда соберу эту коллекцию и распоряжусь ею, как должно, перевезу сюда из дома картины современных художников.

Во взгляде Хатча, который он перевел с картины на врача, мелькнул профессиональный интерес.

- Собираетесь продавать?

- Боже упаси! - махнул рукой Нейберн, возвращая авторучку в нагрудный карман. Рука его с длинными тонкими, как это часто бывает у хирургов, пальцами задержалась у кармана, словно он торжественной клятвой подтверждал истинность того, что говорил. - Я принесу ее в дар. За последние двадцать лет это будет уже шестая коллекция религиозной живописи, которую я собрал, а затем подарил.

Прикинув в уме примерную стоимость развешанных по стенам картин, Хатч поразился размаху филантропии доктора.

- И кто же счастливый получатель?

- Ну, как вам сказать, обычно я приношу свои коллекции в дар какому-нибудь католическому университету, а в двух случаях были и другие церковные учреждения.

Хирург, не отрываясь, смотрел на "Вознесение", но, казалось, видел не его, а то, что было за картиной, за стеной, на которой она висела, далеко за горизонтом. Рука его все еще неподвижно оставалась у нагрудного кармана.

- Весьма великодушно с вашей стороны, - восхитился Хатч.

- Это не акт великодушия. - Глухо, как бы отдаленно звучавший голос Нейберна полностью соответствовал его отсутствующему взгляду. - Это акт искупления.

Заявления такого рода требуют дополнительных разъяснений, и Хатч понимал, что, задавая вопросы, обязательно вторгается в святая святых души врача.

- Искупления за что?

Нейберн все еще не отрывал взгляда от картины:

- Я никогда никому об этом не говорю.

- Я спросил не из праздного любопытства. Просто мне показалось...

- А может быть, мне действительно станет легче, если я все же решусь раскрыть кому-нибудь свою душу. Как вы полагаете?

Хатч не ответил, отчасти потому, что вопрос хирурга был - во всяком случае, так ему показалось - обращен не столько к нему лично, сколько к самому себе.

- Искупление, - повторил Нейберн. - Во-первых, искупление за то, что был сыном своего отца. А позже... за то, что был отцом своего сына.

Хатч не понимал, каким образом и то и другое могло быть грехом, но он промолчал, ожидая пояснений хирурга. Он начинал чувствовать себя так, как в поэме Колриджа чувствовал себя шедший на вечеринку прохожий, когда на его пути неожиданно возник Старый Моряк со своей страшной повестью, которую он стремился поведать хоть кому-нибудь, лишь бы не держать ее в себе из-за боязни, что растеряет и те ничтожные крохи здравого рассудка, которые пока чудом сохранил.

Уставившись немигающим взором на картину, Нейберн продолжал:

- Когда мне было семь лет, мой отец сошел с ума. В припадке бешенства он застрелил мою мать и брата. Ранил меня и сестру, решил, что нас тоже убил, а затем застрелился сам.

- Простите меня, - быстро проговорил Хатч, и в памяти его тотчас возник образ собственного отца с его дикими выходками. - Ради Бога, простите меня, доктор.

Но в чем был здесь грех, требовавший искупления от Нейберна, ему все равно было невдомек.

- Некоторые психические заболевания имеют генетическую природу. Когда я заметил признаки социопатического поведения у своего малолетнего сына, я должен был бы знать, что последует за этим, и каким-то образом постараться пресечь это в зародыше. Но не пожелал смотреть правде в глаза. Слишком было больно. И вот, два года тому назад, когда ему исполнилось восемнадцать, он сначала зарезал свою сестру...

Хатч содрогнулся.

- ...затем свою мать, - докончил Нейберн.

Первым побуждением Хатча было прикоснуться рукой, в знак утешения, к руке хирурга, но он не сделал этого, так как вдруг понял, что унять боль Нейберна и залечить его рану не в состоянии ни медицина, ни утешительные жесты, ни слова. Несмотря на то что хирург рассказывал ему о сугубо личной трагедии, он не искал у Хатча сочувствия или дружеского участия. И казался на удивление замкнутым в самом себе. Он рассказывал о трагедии, потому что пришло время вытащить ее на свет божий из глубин души и заново пересмотреть, и не важно, кто был перед ним - Хатч, или кто-нибудь другой, или вообще никого, - он все равно должен был бы ее поведать.

- А когда они умерли, - монотонно гудел голос Нейберна, - Джереми взял этот же нож, нож убийцы, отнес его в гараж, закрепил рукоятку в тисках на верстаке, встал на табуретку и упал на него грудью. Истек кровью и умер.

Правая рука хирурга все еще оставалась у нагрудного кармана, но он уже не казался человеком, жестом подтверждающим истинность того, что рассказывает. Теперь он напоминал Хатчу картину, изображающую Иисуса Христа с открытым миру Священным Сердцем и указующей на этот символ самопожертвования и надежды тонкой божественной рукой.

Наконец Нейберн оторвал взгляд от "Вознесения" и посмотрел прямо в глаза Хатчу.

- Утверждают, что зло есть следствие наших поступков, результат наших желаний. И я верю, что так оно и есть - но не только. Ибо зло - это еще и какая-то неведомая, существующая вне нас энергия, некая самостоятельная сила. Вы ведь тоже в это верите, Хатч?

- Да, - непроизвольно вырвалось у Хатча, и он сам подивился собственному ответу.

Нейберн взглянул на рецептурный бланк, который все еще держал в левой руке. Отняв наконец правую руку от нагрудного кармана, оторвал верх бланка и протянул его Хатчу.

- Его фамилия Фостер. Доктор Габриэль Фостер. Уверен, он сможет вам помочь.

- Спасибо, - деревянным голосом отозвался Хатч.

Нейберн открыл дверь кабинета и жестом пригласил Хатча пройти в нее первым.

В коридоре хирург вдруг позвал его:

- Хатч!

Хатч остановился и вопросительно обернулся.

- Простите меня, - сказал Нейберн.

- За что?

- За то, что объяснил, почему раздариваю свои коллекции.

Хатч кивнул головой.

- Но ведь я сам об этом попросил.

- Но я бы мог быть менее пространным.

- То есть?

- Я мог бы просто сказать: думаю, что единственный способ для меня попасть в рай - это оплатить дорогу в один конец.

На залитой солнечным светом автостоянке Хатч долгое время неподвижно сидел за рулем машины, наблюдая через лобовое стекло за осой, висевшей в воздухе над красным капотом, ошибочно принимавшей его за огромную розу.

Разговор в кабинете Нейберна казался странным сном, и у Хатча было такое ощущение, что он все еще никак не может проснуться окончательно. Он чувствовал, что трагедия наполненной смертями жизни Нейберна имела прямое отношение к нынешним его проблемам, но связующая их нить все время ускользала от него, как ни старался он ее нащупать.

Оса рыскала то влево, то вправо, но все время оставалась в пределах площади стекла, словно видела Хатча за рулем и он притягивал ее к себе, как магнит. Время от времени она бросалась к нему и, ударившись о стекло, отскакивала и снова зависала на одном и том же месте. Удар, жужжание, удар, жужжание, удар, удар, жужжание. До чего же упорным было это насекомое. Интересно, думал Хатч, она из той разновидности ос, что оставляют жало в жертве, а сами умирают? Удар, жужжание, удар, жужжание, удар, удар, удар. Если она и впрямь относится к этой разновидности, то представляет ли, чем окупается ее упорство? Удар, жужжание, удар, удар, удар.


Проводив последнюю пациентку, обаятельную тридцатилетнюю женщину, состоявшую у него под наблюдением после операции на аорте, Джоунас Нейберн вернулся в свой маленький кабинет в конце коридора и плотно прикрыл за собой дверь. Он сел за свой рабочий стол и стал искать в бумажнике полоску бумаги с написанным на ней телефонным номером, который не решился ввести в память своего "Ролодекса". Найдя ее, пододвинул поближе к себе телефон и набрал семизначный номер.

После третьего звонка включился автоответчик - как и вчера, и сегодня утром:

- Говорит Мортон Редлоу. В данный момент меня нет дома. После короткого сигнала, пожалуйста, назовите себя и передайте свое сообщение, оставьте номер телефона, по которому я смогу вам позвонить. Скоро вернусь.

Джоунас подождал сигнала, затем негромко сказал.

- Мистер Редлоу, говорит доктор Нейберн. Я уже несколько раз звонил вам, так как надеялся еще в пятницу получить от вас сообщение. Или, в крайнем случае, после уик-энда. При первой же возможности позвоните мне, пожалуйста. Спасибо.

Он медленно положил трубку на рычаг. Подумал: "Может, не стоит беспокоиться?" И чуть позже: "Как же не беспокоиться?"


* * *

6

Регина сидела за партой в классе сестры Мэри Маргарет, преподавательницы французского языка, обалдевшая от запаха мела, с онемевшими от долгого неподвижного сидения на твердом пластиковом стуле ручками и ногами, и повторяла вслед за учительницей:

- Здравствуйте, я - американка. Будьте добры, подскажите, как мне добраться до ближайшей церкви, где я могла бы посетить воскресную мессу?

Tres9 скучно.

Она все так же оставалась ученицей пятого класса начальной школы св. Фомы, поскольку продолжение учебы в данной школе было одним из неукоснительных условий ее удочерения. (Испытательного. Ничего определенного. Все может еще вернуться на круги своя. Харрисонам вдруг взбредет в голову выращивать не ребенка, а длиннохвостого попугая, тогда они вернут ее обратно, а вместо нее заведут себе птицу. Господи, пожалуйста, убеди их, что в священной Твоей мудрости Ты создал птиц, чтобы они все время какали. Убеди их, что они измотаются, то и дело убирая клетку.) Когда она окончит начальную школу, поступит в среднюю школу св. Фомы, так как св. Фома был вездесущ. Помимо приюта и двух школ, под его эгидой находились еще центр по присмотру за детьми в дневное время и общество бережливости. Паства походила на своеобразное средоточие различных учреждений, и отец Жиминез был его организующим началом, крупным администратором, подобно Дональду Трампу, с той лишь разницей, что не распоряжался шлюхами и не заведовал игорными домами. Если не принимать во внимание, правда, небольшой зал для игры в бинго. (Миленький Боженька, когда я говорила о том, что птицы очень много какают, я вовсе не критиковала Тебя. Я знаю, у Тебя были свои основания сделать так, чтобы они какали на всех и вся, и это такая же тайна для нас, как Святая Троица, то, чего нам, обыкновенным смертным, не понять никогда. Я вовсе не хотела Тебя этим обидеть.) В любом случае, ничего плохого не было в том, что она училась в школе св. Фомы, потому что и монахини, и светские учителя были очень требовательными педагогами и буквально вдалбливали знания в головы учеников, а она любила учиться.

Но к последнему уроку в этот вторник учеба ей уже осточертела, и, если сестра Мэри Маргарет заставит ее что-нибудь сказать по-французски, она точно перепутает слово "колокол" со словом "клоака", как уже сделала однажды, к неописуемой радости всех остальных учеников и к своему великому стыду. (Господа, Ты помнишь, конечно, что в виде наказания за этот промах, я заставила себя прочитать подряд все молитвы, чтобы доказать Тебе, что все это произошло по чистой случайности.) Когда прозвенел долгожданный звонок, она первой вскочила со своего места и первой стремглав выбежала из класса, хотя большинство детей школы св. Фомы не были приютскими и инвалидами.

На бегу к своему шкафчику и от шкафчика к центральному выходу она все время боялась, что мистер Харрисон не приедет, как обещал, на своей машине забрать ее из школы. Она представляла себе, что стоит на тротуаре, пытаясь найти его машину, а вокруг нее стайками проносятся другие дети, и постепенно толпа их редеет, и она остается одна-одинешенька, а машины все нет, а она ждет, а солнце уже садится и всходит луна, и часы на ее руке показывают полночь, а утром, когда другие дети снова придут в школу, она тоже пойдет с ними и никому не скажет, что Харрисонам она больше не нужна.

Он был на месте. В красной машине. В цепочке машин других родителей, приехавших за своими детьми.

Когда она приблизилась, он наклонился на сиденье в ее сторону и отворил дверь.

Едва она уселась рядом с ним, положив на колени ранец, он спросил:

- Устала?

- Ага, - буркнула Регина, смешавшись, хотя в чем-чем, а в стеснительности раньше ее нельзя было упрекнуть. Но ей никак не давалась эта семейная непринужденность общения. Ей казалось, она никогда не сможет к этому привыкнуть.

- Что, монашки доняли?

- Ага.

- Эти могут.

- Могут.

- Никакого тебе сочувствия.

- Никакого, - подтвердила она, удивляясь самой себе и не представляя, сможет ли она когда-нибудь говорить более распространенными предложениями.

Отъезжая от обочины, он с серьезным видом заявил:

- Могу поспорить, что, окажись какая-нибудь завалящая монахиня один на один на ринге с любым чемпионом мира по боксу в тяжелом весе - да будь это хоть сам Мохаммед Али, - она бы его уделала в первом же раунде.

Регина прыснула.

- Правда-правда, - сказал он. - Только супермену по плечу настоящая, закаленная монахиня. Бейсболист? Тьфу! Да любая монахиня полы будет мыть бейсболистом или сможет сварить суп из целой команды черепашек-ниндзя.

- Они это делают для нашей же пользы, - степенно возразила Регина, и, хотя это было целое предложение, прозвучало оно довольно пошло. Лучше вообще молчать; никак не могла она привыкнуть к отношениям типа "папочка-деточка".

- Кто, монахини? - спросил он. - Естественно, они делают это для вашей же пользы. Не делай они этого, они не были бы монахинями. А могли бы запросто пойти служить боевиками мафии или заделаться международными террористами, а то и конгрессменами Соединенных Штатов.

Он не спешил домой, как занятой человек, которого ждет масса дел, а ехал медленно, словно это была увеселительная прогулка. Они еще слишком плохо знали друг друга, чтобы Регина могла сказать, была ли это обычная его манера езды, но все же ей показалось, что он нарочно тянет время и едет намного медленнее, чем обычно: чтобы подольше побыть наедине с ней. Это было здорово. У нее даже чуть запершило в горле и на глаза навернулись слезы. Но, Боже мой! Куча коровьих лепешек и то могла бы лучше поддерживать разговор, чем она, а теперь не хватает только разреветься: ничего себе, хорошенькое начало для дружбы. Наверняка каждый приемный родитель только и мечтает, чтобы удочерить эмоционально неуравновешенную девчонку, да еще к тому же калеку... Как, вы разве не знаете? Теперь это ужасно модно. Н-да, если она и вправду разревется, тотчас откроются предательские шлюзы, и слезы хлынут рекой, и это наверняка сделает ее еще более неотразимой. Вот тогда наконец мистер Харрисон поймет, какую совершил ошибку, и рванет домой на такой скорости, что за милю от дома ему придется буквально встать на педаль тормоза обеими ногами, чтобы успеть остановить машину, пока она вдребезги не разнесла весь гараж. (Бог, миленький, пожалуйста, помоги мне. Заметь, я сказала "коровьи лепешки", а не "говно", и уже поэтому заслуживаю милосердия.)

Они болтали о том о сем. Вернее, болтал он, а она мычала в ответ что-то невразумительное, словно была не человеком, а каким-то странным человекообразным существом, которое перевозили из одного зоопарка в другой. Но вскоре, к своему удивлению, Регина обнаружила, что говорит полными предложениями, что происходит это уже на протяжении нескольких миль и что чувствует она себя при этом совершенно непринужденно.

Он спросил ее, кем бы она хотела стать, когда вырастет, и она чуть не прожужжала ему все уши, объясняя, что есть люди, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что пишут книги, которые ей нравятся, и что она сама в течение последних двух лет уже написала несколько рассказов. Не очень удачных, честно призналась Регина, но с годами она обязательно научится писать лучше. Для своих десяти лет она очень талантлива, гораздо взрослее, чем кажется, но говорить о выборе профессии ей все равно еще рано, не раньше, чем ей исполнится восемнадцать, может быть, шестнадцать, если повезет. Когда там мистер Кристофер Пайк начал печататься? В семнадцать? В восемнадцать? А может, ему стукнуло и все двадцать, но уж точно не старше, вот и она будет стремиться к тому, чтобы ко времени, когда ей исполнится двадцать, стать вторым Кристофером Пайком. У нее есть специальный блокнот, куда она записывает разные рассказы. Многие из них очень даже ничего, если не обращать внимания на отдельные смехотворные детские сюжеты, типа истории о разумной свинье, прилетевшей из космоса, которым она буквально бредила некоторое время, пока не сообразила, что он безнадежно глупый. Когда они уже ехали по подъездной аллее к дому в Лагуна-Нигуэль, она все еще говорила, и, казалось, мистер Харрисон с удовольствием слушает ее.

У Регины мелькнула мысль, что, пожалуй, она сможет все же привыкнуть к странной роли равноправного члена семьи.


Вассаго снился пожар. Щелчок открываемой крышки зажигалки. Сухой скребущий звук колесика о кремень. Искра. Легкое летнее платьице девочки полыхнуло как факел. "Дом привидений" весь в огне. Крики ужаса, когда призрачная его темнота мгновенно растворяется в оранжевых бликах пламени. В пещере "Сороконожки" лежит мертвый Тод Леддербекк, а теперь едкая удушливая смерть сеет гибель и ужас в павильоне, наполненном пластиковыми скелетами и резиновыми вурдалаками.

Ему и раньше снился этот сон, бесконечное число раз с того памятного дня рождения Тода. И всегда он радовался ему, как одному из самых прекрасных, самых фантасмагорических своих видений.

Но на этот раз в пламени то и дело мелькали лица и видения. Опять красная машина. Сосредоточенная красивая девочка с копной рыжевато-каштановых волос и огромными серыми глазами, по-взрослому глядящими с ее детского личика. Маленькая, странно изогнутая детская ладошка, на которой недостает двух пальцев. И имя, которое он уже однажды слышал, эхом отскакивающее от языков пламени и быстро тающего мрака "Дома привидений". Регина... Регина... Регина...

* * *

Визит к доктору Нейберну расстроил Хатча, во-первых, потому, что результаты анализов ничего нового, что могло бы пролить свет на его странные видения, не дали, а во-вторых, оттого, что узнал о несчастной, полной тревог жизни самого хирурга. Но Регина, сама того не подозревая, оказалась отличным средством от меланхолии. Детский энтузиазм переполнял все ее существо; суровая жизнь так и не сумела задушить в ней ребенка.

Когда она шла от машины к дому, то делала это гораздо быстрее и раскованнее, чем когда входила в кабинет Сальваторе Гуджилио, а скоба на ноге придавала ее походке своеобразную размеренность и торжественность. В нескольких дюймах от ее головы порхала желто-голубая бабочка, не отставая от девочки ни на секунду, словно чуя, что душа ее была, как и сама бабочка, красивой и жизнерадостной.

Вежливо наклонив голову, Регина важно произнесла:

- Спасибо, что подвезли меня из школы, мистер Харрисон.

- Не стоит благодарности, - так же церемонно ответил он.

К концу дня надо будет как-нибудь разделаться с этим официальным "мистером Харрисоном". Он понимал, что формальность обращения частично исходила из ее страха чересчур быстро сблизиться с ними - и потом быть ими отторгнутой, как уже однажды с ней случилось во время первого испытательного срока. Но одновременно это был и страх все потерять, сказав что-либо невпопад или сделав что-либо не так.

У двери он сказал:

- Кто-нибудь из нас, Линдзи или я, обязательно будет забирать тебя из школы, но если у тебя есть водительские права и ты сама желаешь ездить в школу и обратно, то, пожалуйста, милости просим.

Она вскинула на него глаза. Бабочка неотрывно кружила вокруг ее головы, словно живой венец или нимб.

- Вы шутите, да?

- Боюсь, что да.

Она вспыхнула и отвернулась, словно не была уверена, хорошо это или плохо, что над ней подтрунивают. Он почти читал мысли, вихрем проносившиеся в ее голове: Он шутит со мной, потому что я ему нравлюсь или потому что принимает меня за полную дурочку? - во всяком случае, что-то в этом роде.

По пути из школы домой Хатч видел, что Регину одолевали сомнения и что изо всех сил она стремилась скрыть это от него, но все настолько очевидно отражалось на ее прелестном выразительном личике, что не заметить этого мог разве что слепой. Всякий раз, когда он чувствовал, что ее уверенность в себе трещит по швам, ему хотелось обнять ее, крепко прижать к себе и сказать что-нибудь ободряющее - чего ни в коем случае нельзя было делать, чтобы не дать ей понять и ужаснуться, сообразив, что ее переживания столь очевидны для него. Ведь она старалась казаться стойкой, упорной, неунывающей и независимой. И этим выдуманным образом самой себя, как щитом, прикрывалась от действительности.

- Надеюсь, ты не обижаешься на шутки, - спросил он, вставляя ключ в замочную скважину. - Я тут слыву большим шутником. Конечно, если надо, я запишусь на курсы анонимного лечения шутников и излечусь от этой вредной привычки, но там, знаешь, какие крепкие ребята?! Бьют по попе резиновыми шлангами и заставляют есть лимскую фасоль.

Когда пройдет достаточно времени, когда она почувствует, что по-настоящему любима и является полноправным членом семьи, вот тогда ее уверенность в себе действительно станет незыблемой. А пока лучше сделать вид, что принимаешь ее такой, какой она хочет, чтобы ее принимали, и потихонечку, шаг за шагом, помочь ей выйти из позы выдержанного и уверенного в себе человека, которую она сама себе придумала.

Когда он открыл дверь и они вошли в дом, Регина разоткровенничалась:

- Когда-то я ненавидела лимскую фасоль и вообще любую фасоль и бобы, но я заключила с Богом договор: если он выполнит... мое самое заветное желание, я буду есть любые бобы в течение всей моей жизни без всякого принуждения.

В гостиной, повернувшись, чтобы закрыть за собой дверь, Хатч недоверчиво присвистнул:

- Ничего себе предложеньице. Бог, наверное, рот разинул от удивления.

- Хотелось бы надеяться, - важно заметила она.

* * *

В сновидении Вассаго Регина идет, окруженная солнечным сиянием, одна нога ее стянута стальной скобой, а за ней, как за цветком, порхает бабочка. Дом, по краям которого растут пальмы. Дверь. Она поднимает глаза и смотрит прямо на Вассаго, и в глазах ее светится душа, наполненная такой кипучей энергией жизни и такая легко ранимая, что даже во сне его сердце учащенно забилось.


Линдзи они нашли наверху, в одной из бывших спален, переделанной под домашнюю студию. Мольберт был повернут от двери, и потому Хатч не мог видеть стоявшей на нем картины. Рубаха Линдзи наполовину вылезла из джинсов, волосы были в полном беспорядке, на левой щеке красовалось размазанное красновато-рыжее пятно краски, а в ее глазах Хатч прочел то особое выражение, которое - он это знал по опыту - свидетельствовало о том, что она находилась в заключительной стадии работы над картиной, получавшейся именно так, как и было задумано.

- Привет, лапка, - приветливо поздоровалась Линдзи с Региной. - Ну как школа?

Как всегда, когда к ней обращались с лаской, Регина смешалась.

- Ничего, школа как школа, всякое бывает.

- Но тебе ведь нравится учиться, правда? Ты же круглая отличница.

Регина только пожала плечами на похвалу и засмущалась еще больше.

Подавив в себе желание дружески подбодрить девочку, Хатч сказал, обращаясь к Линдзи:

- Она собирается стать писателем, когда вырастет.

- Да? - изумилась Линдзи. - Здорово. Я знала, что тебе нравятся книги, но не думала, что ты их сама хочешь сочинять.

- Я по-настоящему поняла это только недавно, - неожиданно для себя выпалила девочка, и вмиг смущения как не бывало и слова рекой потекли из ее уст, когда она, пройдя в глубь комнаты, остановилась у мольберта, чтобы посмотреть, как продвигается работа, - в прошлое Рождество, когда моим подарком под елкой оказались шесть книг. Но не книг для ребенка десяти лет, а настоящих, взрослых, ведь я читаю уже на уровне пятнадцатилетней. Я же, как принято говорить, не по годам развитый ребенок. Ну, как бы там ни было, а книги - действительно хороший подарок, и я подумала, вот будет здорово, если когда-нибудь такая же девочка, как я, вдруг получит мои книги в виде рождественского подарка под елкой и ей станет так же хорошо, как и мне, хотя куда мне до таких писателей, как мистер Даниэль Пинкуотер или мистер Кристофер Пайк. Они же вон где, рядом с Шекспиром и Джуди Блюм. Но у меня и правда есть хорошие рассказы, не только сраные, типа "умная свинья из космоса". Простите, я имею в виду, говенные. То есть, я имею в виду, ерундовые. Не только ерундовые типа "умная свинья из космоса". Есть и хорошие.

Линдзи никогда не позволяла ни Хатчу ни кому бы то ни было еще даже одним глазком взглянуть на незавершенное полотно, пока не нанесет на него последний штрих. Хотя по всему было заметно, что работа явно близилась к концу, картина все же еще не была завершена, и Хатч поразился, что она даже бровью не повела, когда Регина, обогнув мольберт, остановилась перед ним и стала разглядывать полотно. Он подумал, что какому-то там ребенку, даже если у него прелестный носик и прехорошенькие веснушки, она не смеет предоставлять привилегии, в которых отказывает ему, и смело шагнул к мольберту, чтобы тоже взглянуть на работу жены.

Это была поразительная картина. Фоном служило небо, полное звезд, а прямо из него просвечивало лицо маленького мальчика неземной красоты. Но не просто лицо абстрактного мальчика. Лицо Джимми. Когда он был жив, она несколько раз делала его портреты, но никогда после смерти. Это был идеализированный Джимми, столь безупречно совершенный, что его лицо было скорее подобно лику ангела. Его глаза, наполненные любовью, были подняты кверху, к теплому свету, струившемуся из источника, который находился вне полотна, и выражение его лица казалось более проникновенным и глубоким, чем обычная радость. На переднем плане, в центре картины, плыла черная роза, но не просвечивающая, как лицо, а выполненная с такой реалистической прорисовкой каждой детали, что Хатч почти физически ощутил бархатистую плотность каждого ее лепестка. Зеленая кожица стебля была влажной от холодной росы, а шипы такими острыми, что, казалось, тронь их, и они обязательно поранят ладони. На одном из черных лепестков розы блестела капля крови. Каким-то непостижимым образом Линдзи удалось наделить розу сверхъестественной магнетической силой, обладавшей почти гипнотическим свойством притягивать к себе взгляд. И все же мальчик не смотрел вниз на розу; взгляд его был устремлен к сияющему источнику, видимому только его глазам, подразумевая, что, какой бы сверхъестественно-притягательной силой ни обладала роза, она не в силах превозмочь небесный источник света.

Со дня смерти Джимми и вплоть до его, Хатча, воскрешения Линдзи отказывалась находить утешение в Боге, создавшем мир, где присутствует смерть. Ему вспомнилось, как священник советовал Линдзи использовать молитву как средство принятия Бога и одновременно как средство психологического самолечения, на что она холодно, не допускающим возражений тоном, ответила: "Молитва никому не в состоянии помочь. Чудес на свете не бывает, святой отец. Мертвые остаются мертвыми, а живые просто ждут своего часа, чтобы соединиться с ними". Теперь в ней что-то изменилось. Черная роза на картине являлась символом смерти. Но Джимми был ей неподвластен. Он избежал смерти, и она ничего не значила для него. Он поднялся над ней. Найдя это образное решение и сумев воплотить его в жизнь на своем холсте, Линдзи как бы говорила мальчику последнее "прощай", в котором не было ни сожаления, ни раскаяния, ни горечи, а только безмерная любовь и поразительная уверенность, что жизнь не кончается черной, зияющей дырой в земле.

- До чего же красиво! - с искренним трепетом восхищения воскликнула Регина. - Немного страшновато, даже понять не могу, почему... страшно... и красиво.

Хатч, оторвав взгляд от картины, встретился глазами с Линдзи, попытался что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. Со времени его воскрешения из мертвых вместе с ним вернулась к жизни и Линдзи, и тогда оба они поняли ошибку, которую совершили, отдав пять лет своей жизни на растерзание горю. Но подспудно, на самом глубоком уровне сознания, они отказывались принять тот факт, что жизнь может быть такой же светлой и радостной, какой была до смерти их сына; они так и не расстались с Джимми. И вот теперь, глядя Линдзи в глаза, он понял, что она наконец приняла настоящее таким, какое оно есть, без всяких оговорок и условий. И груз смерти маленького мальчика с такой силой придавил плечи Хатча, как никогда за все эти годы, и ему стало ясно, что, если Линдзи смогла примириться с Богом, он должен сделать то же самое. Он вновь попытался что-то сказать, почувствовал, что не может, еще раз взглянул на картину, понял, что сейчас расплачется, и быстро вышел из студии.

Хатч шел не разбирая дороги, не зная, куда идет. Сам того не сознавая, спустился вниз, вошел в "логово", которое они предлагали Регине сделать ее комнатой, открыл застекленную дверь и вышел в ухоженный садик рядом с домом.

В лучах теплого предвечернего солнца розы отливали красной, белой, желтой, розовой и даже персиковой красками, некоторые еще только начинали цвести, другие были огромными, как блюдца, но ни одна из них не была черной. Воздух был напоен их восхитительным ароматом.

Ощущая в уголках рта солоноватый привкус, он обеими руками потянулся к ближайшему кусту роз, намереваясь коснуться цветов, но его ладони так и не дотронулись до них. Руки Хатча вдруг ощутили тяжесть реального веса, будто в них что-то лежало. В действительности же там ничего не было, но давящая тяжесть не оказалась для него загадкой; он с поразительной яркостью вспомнил, что ощущал, когда держал истощенное страшной болезнью хрупкое тельце сына.

В самый последний, предсмертный миг он выдернул из тела Джимми опутавшие его трубки и датчики, поднял его из пропитанной потом больничной кровати, взял на руки и, сев на стул у окна и прижав сына к себе, все шептал и шептал ему что-то на ухо, пока иссохшие бледные губы не раскрылись в последнем выдохе. До самой своей смерти Хатч помнил ощущение веса изнуренного болезнью тельца мальчика, его острые, торчащие из-под кожи кости, на которых уже почти не оставалось плоти, ужасный сухой жар, исходивший от его совершенно прозрачной кожи, хватающую за сердце хрупкость и невесомость.

И все это Хатч вновь ощутил сейчас в пустых, протянутых к розам руках. Подняв глаза к полуденному летнему небу, он вслух спросил: "Но почему?", словно там был кто-то, кто мог бы ему ответить. "Ведь он был таким маленьким, - прошептал Хатч. - Черт побери, ведь он был еще совсем ребенком".

И пока он говорил, ноша стала намного тяжелее, чем тогда, в больничной палате, - тысячи тонн в пустых протянутых руках, может быть, оттого, что он был не в силах, не хотел, не желал забыть об этом. Но вдруг произошло нечто странное - вес в его руках стал постепенно уменьшаться, и невидимое тело сына медленно всплыло вверх, словно плоть его превратилась наконец в дух. Джимми теперь не нуждался ни в жалости ни в утешении.

Хатч опустил руки.

Отныне горько-сладкая память о безвозвратно потерянном ребенке останется только чудесным воспоминанием о безмерно любимом сыне. И не будет тяжелым камнем давить на сердце.

Вокруг него цвели и благоухали розы.

Было тепло. Предвечернее солнце отливало червонным золотом.

Бездонное голубое небо было совершенно чистым - и хранило в себе какую-то тайну.


Регина спросила, может ли она у себя в комнате повесить несколько картин Линдзи, и была при этом совершенно искренней. Вместе они отобрали три картины и повесили их там, где она сама захотела, - рядом с большим, чуть меньше полуметра в длину распятием, которое она привезла с собой из приюта.

Во время работы Линдзи спросила:

- Как насчет обеда в отличной пиццерии, тут неподалеку?

- Я за, - с энтузиазмом воскликнула девочка. - Обожаю пиццу.

- Они делают ее с хрустящей корочкой, и сыра кладут навалом.

- А как насчет пепперони?

- Хоть нарезают тонкими ломтиками, но кладут много.

- А сосиски?

- А как же! Но только не кажется ли тебе, что для вегетарианки такая пицца, прямо скажем, из другой оперы?

Регина густо покраснела.

- А это... Я в тот день слишком много говнилась. Господи, мама родная. Я имею в виду, изгалялась. То есть, я хочу сказать, вела себя, как последний подонок.

- Ладно, проехали, - утешила ее Линдзи. - Все мы иногда ведем себя, как подонки.

- Но только не вы и не мистер Харрисон.

- Хо-хо, еще как!

Встав на стремянку у стены напротив кровати, Линдзи вбила очередной крюк. Регина внизу держала картину. Взяв ее из рук девочки, чтобы повесить, Линдзи спросила:

- Слушай, могу я попросить тебя об одном одолжении сегодня за обедом?

- Одолжении? Меня?

- Знаю, ты еще не совсем освоилась со своим новым положением и не чувствуешь себя здесь как дома и, видимо, еще долго не сможешь привыкнуть...

- Да что вы, наоборот, мне здесь очень хорошо, - возразила девочка.

Линдзи нацепила шнур на крюк и поправила картину, чтобы та висела ровно. Затем села на стремянку, оказавшись лицом на уровне лица девочки. Взяла обе ее ладошки, нормальную и увечную, в свои руки.

- Ты права: здесь очень хорошо. Но обе мы знаем, что не так хорошо, как дома. Я не хочу тебя торопить. Хочу, чтобы у тебя было побольше времени осмотреться и освоиться, но... Даже несмотря на то, что это может показаться тебе слишком преждевременным, не могла бы ты сегодня за обедом перестать называть нас мистером и миссис Харрисонами? Особенно Хатча. Для него это очень важно, особенно сейчас, если ты назовешь его для начала хотя бы просто Хатчем.

Девочка опустила глаза и поглядела на свои руки.

- Да, конечно, я попробую. Обязательно.

- И знаешь, что? Я понимаю, это уж слишком большая просьба, ведь ты его совершенно не знаешь. Но хочешь знать, что было бы для него самым лучшим подарком в мире именно сейчас?

Девочка не отрываясь смотрела на руки.

- Что?

- Если бы ты нашла в своей душе возможность назвать его папой. Не говори сразу нет. Не спеши с ответом, подумай. Но это было бы для него самым чудесным подарком по причинам, о которых сейчас не место и не время говорить. Единственное, что могу тебе сказать, Регина, Хатч очень хороший человек. Он все для тебя сделает, жизнь свою за тебя отдаст, если понадобится, и ничего не попросит взамен. Он очень расстроится, если узнает об этой моей просьбе. Но ведь я только прошу тебя подумать об этом, не более.

После длительного молчания девочка наконец отвела взгляд от рук, посмотрела на Линдзи и согласно кивнула.

- Хорошо. Я подумаю об этом.

- Спасибо, Регина. - Линдзи поднялась со стремянки. - А теперь давай вешать последнюю картину.

Она отмерила нужное расстояние, поставила карандашом точку на стене и вбила в нее крюк. Подавая ей картину, Регина сказала:

- Просто я еще никого в жизни... не называла папой и мамой. К этому трудно сразу привыкнуть.

Линдзи улыбнулась.

- Я понимаю, лапочка. Честное слово. Уверена, Хатч тоже понимает, что для этого обязательно требуется какое-то время.


В полыхающем "Доме привидений" под аккомпанемент криков о помощи и воплей ужаса огонь высветил странный предмет. Розу. Черную розу. Она плыла в пустоте, словно движимая чарами волшебника-невидимки. Вассаго не встречал ничего подобного ни в мире живых, ни в мире мертвых, ни в царстве сновидений. Она мерцала перед его взором, и лепестки ее были такими мягкими и нежными, что казались сотворенными из кусков цельного ночного неба, не проткнутого звездами. Удивительно острыми, словно тончайшие стеклянные иголочки, были ее шипы. Зеленый стебель отливал змеиной чешуей. На одном из лепестков блестела капля крови.

И вот роза уплыла из его сна, но чуть погодя снова вернулась - а вместе с ней женщина по имени Линдзи и каштанововолосая девочка с мягкими серыми глазами.

Вассаго хотелось обладать всеми ими сразу: черной розой, женщиной и девочкой с серыми глазами.


После того как Хатч помылся и переоделся к обеду, в ожидании Линдзи, завершавшей свой туалет, он присел на краешек кровати и начал читать статью С.Стивена Хоунелла в "Артс Америкэн". Он мог с необычайной легкостью отмахнуться от любых оскорблений на свой счет, но совершенно не выносил оскорблений в адрес Линдзи и страшно злился. Его возмущали даже те критические отклики на ее работы, которые она считала конструктивными и заслуживающими внимания. Читая злобный, сплошь фальшивый и, в общем, довольно глупый пасквиль Хоунелла, отвергающий одним росчерком пера все ее творчество и характеризующий его как "попусту потраченное время", Хатч свирепел с каждым прочитанным предложением.

Как и прошлой ночью, злость его в мгновение ока превратилась в кипящий вулкан добела раскаленной ярости. Челюсти его сжались с такой силой, что зубам стало больно. От переполнявшего гнева мелкой дрожью дрожали руки и вместе с ними, шелестя страницами, дрожал журнал. Перед глазами все плыло, словно он смотрел на окружающий мир сквозь марево раскаленного воздуха, и ему пришлось несколько раз моргнуть и прищуриться, чтобы разобрать расплывающиеся на журнальной странице слова.

И так же, как и прошлой ночью, когда он лежал в постели, Хатч вдруг почувствовал, что гнев его открывает дверь какому-то незримому внешнему влиянию, отвратительному, мерзкому, не ведающему ничего, кроме ненависти и злобы. Или, быть может, это не было влиянием извне, а присутствовало и жило, затаясь, в нем самом, и гнев просто-напросто разбудил его. Кто-то неведомый управлял его рассудком. Хатч чувствовал этого "кого-то" у себя в голове, физически ощущал это нечто, словно оно, как паук, медленно ползет в узком пространстве между его черепом и поверхностью мозга.

Он хотел отложить журнал и успокоиться. Но продолжал читать, потому что более уже не владел собой.


Вассаго шагал по "Дому привидений", не опасаясь жадного огня, так как давно продумал для себя путь отхода. Иногда он видел себя двенадцатилетним, иногда двадцатилетним. Но всегда путь его освещался человеческими факелами, некоторые из которых догорали на дымящемся полу бесформенной, быстро тающей массой, другие вспыхивали, как спички, когда он проходил мимо.

Во сне он держал в руках журнал, открытый на статье, которая злила его и которую он обязательно должен был дочитать до конца. От жары страницы сворачивались по краям и вот-вот могли вспыхнуть. Со страниц на него глянуло знакомое имя. Линдзи. Линдзи Спарлинг. Теперь наконец ему известна и ее фамилия. Что-то принуждало его отбросить от себя журнал, попытаться восстановить нормальный ритм дыхания, успокоиться. Вместо этого он стал подогревать свою злость, позволил сладостной волне ярости захлестнуть себя и приказал себе получить из этой статьи максимум необходимой информации. Края журнала пожелтели от нестерпимой жары. Хоунелл. Еще одна фамилия. Стивен Хоунелл. На журнал упало несколько горящих головешек. Стивен С.Хоунелл. Нет. "С" вначале. С.Стивен Хоунелл. Бумага потихоньку начала тлеть. Хоунелл. Писатель. Бар. Каньон Сильверадо. Журнал неожиданно вспыхнул, и ему в лицо ударило пламя...

Он сбросил с себя сон, как пуля сбрасывает с себя латунный жилет, вылетая из ствола винтовки, и сел на матраце в темном своем логове. Бодрый, готовый к действию. Горя от нетерпения. Теперь он знает достаточно и разыщет наконец эту женщину.


Ярость, как пламя, в одно мгновение охватившая Хатча, в следующую же секунду так же внезапно погасла, челюсти его разжались, расслабились и опустились напружинившиеся плечи, сами собой разогнулись пальцы, и журнал выскользнул из них на пол к его ногам.

Не двигаясь, в полном замешательстве и ошеломленный, он продолжал сидеть на краешке кровати. Быстро взглянул в сторону ванной комнаты, подумав с облегчением: хорошо, что Линдзи не вошла в тот момент, когда он был... Что это было? Транс? Сумасшествие?

Ноздри его вдруг защекотал запах, которого здесь не должно было быть. Запах дыма.

Он взглянул на лежавший у его ног журнал "Артс Америкэн". Нерешительно поднял его с пола. Журнал все еще был открыт на страницах, где помещалась статья Хоунелла о Линдзи. И хотя бумага не горела и даже не тлела, от нее исходил тяжелый запах дыма. Хатч почувствовал запахи горящего дерева, бумаги, смолы, пластмассы... и чего-то еще, более страшного. Края страниц стали желтовато-коричневыми и ломкими, словно некоторое время находились рядом с огнем, от которого в любую минуту могли вспыхнуть.


* * *

7

Когда в дверь постучали, Хоунелл сидел в кресле-качалке у камина. Потягивая виски, он читал один из своих собственных романов, "Мисс Калверт", опубликованный им двадцать пять лет назад, когда ему стукнуло только тридцать.

Раз в год он обязательно перечитывал каждую из своих девяти книг, ибо, соперничая сам с собой, постоянно стремился совершенствовать свой стиль, вместо того чтобы спокойно встретить надвигающуюся старость, как делает большинство писателей. Постоянное оттачивание стиля являлось почти неразрешимой задачей, потому что в юности он был на удивление хорош как писатель. Всякий раз перечитывая самого себя, он с изумлением обнаруживал, что созданное им ранее было значительно более впечатляющим, чем ему казалось.

"Мисс Калверт" представляла собой художественную трактовку жизни по груженной в себя и занятой только своими делами и заботами матери Хоунелла, которую та вела в обществе таких же, как и она, представительниц крупной буржуазии в маленьком захолустном городишке на периферии штата Иллинойс; это был своеобразный обвинительный акт, направленный против самодовольной и вкрадчиво-льстивой культуры Среднего Запада. Ему удалось проникнуть в самые сокровенные тайники ее души, вывернуть эту суку наизнанку. Да, здорово у него это получилось. Читая "Мисс Калверт", он вспомнил, с каким ужасом и обидой встретила его мать первую публикацию романа, а он уже тогда про себя решил, что, как только выйдет книга, он тотчас засядет за ее продолжение, "Миссис Тауэрс", в котором опишет, как она вышла замуж за его отца, последовавшее за этим вдовство и второе замужество. Он был совершенно убежден, что именно вторая часть дилогии стала причиной ее смерти. Официально смерть наступила от сердечного приступа. Но ведь что-то же должно было спровоцировать инфаркт миокарда, а по времени он удивительно совпадал с выходом в свет "Миссис Тауэрс" и с той шумихой, с которой эта книга была встречена прессой.

Когда в дверь неожиданно постучали, Хоунелл вознегодовал. Лицо его кисло скривилось. Он предпочитал общество своих героев любому визитеру, вздумавшему являться к нему без приглашения. Или даже по приглашению, какая разница? Все люди в его книгах были изысканно-благородны в общении, очищены от всякой скверны, в то время как реальные люди были неизменно... ну, в общем, черт их дери, какие-то неотесанные, мрачные, до чрезвычайности сложные.

Взглянул на каминные часы. Десять минут десятого.

В дверь снова постучали. На этот раз более настойчиво. Скорее всего, сосед, что было уже совсем невыносимо, так как все его соседи были законченными дураками.

Хоунелл подумал было, что не станет открывать. Но в этих чертовых сельских каньонах местные жители ведут себя совершенно бесцеремонно, "по-соседски", и вовсе не склонны считать себя докучливыми, какими являются на самом деле, и, если он не отопрет дверь, они станут кружить вокруг дома и заглядывать во все щелки из дурацкого опасения, что с ним случилось что-нибудь неладное. Господи, как он их ненавидел. Терпел же их только потому, что городских презирал еще больше.

Он отставил виски, отложил книгу, рывком встал с кресла-качалки и пошел к двери с намерением задать жестокую головомойку тому, кто находился сейчас на крыльце его дома. Имея на вооружении такое блестящее средство, как язык, он в течение одной минуты был способен утихомирить любого буяна, а через две минуты обратить его в постыдное бегство. Удовольствие от возможности унизить и втоптать непрошеного гостя в грязь более чем компенсировало непредвиденное вторжение в его одиночество.

Отдернув шторы, закрывавшие застекленную переднюю дверь, он удивился, увидев, что за нею стоял человек, даже отдаленно не напоминавший кого-нибудь из соседей, человек, которого он видел впервые в жизни. На вид юноше было не больше двадцати, лицо его по цвету ничем не отличалось от белесых крыльев бабочек, снежинками круживших в свете фонаря над крыльцом. Одет он был во все черное, а на глазах красовались солнцезащитные очки.

Хоунеллу было совершенно безразлично, чего хотел этот странный посетитель. Каньон находился всего в часе езды от наиболее людных районов Оранского округа, но все же достаточно далеко от них, если учесть малопривлекательный характер окружающей местности и весьма неудовлетворительное состояние дорог. О грабежах здесь и слыхом не слыхали, потому что, во-первых, грабители предпочитали густонаселенные зоны, где, поживившись, легко можно было скрыться, растворившись в массе людей, а во-вторых, у большинства из живших здесь в сельских коттеджах людей и взять-то было нечего.

Бледный молодой человек заинтриговал его.

- Чего тебе надо? - спросил Хоунелл из-за запертой двери.

- Мистер Хоунелл?

- Положим.

- С.Стивен Хоунелл?

- Дальше.

- Простите меня, сэр, это вы писатель?

Студент. Точно. Больше некому.

Лет десять тому назад - впрочем, если быть вполне искренним, где-то ближе к двадцати - его буквально осаждали специализировавшиеся на литературе студенты старших курсов, желавшие проходить обучение под его руководством или попросту поклоняться ему, как божеству. Состав их, правда, постоянно менялся, так как они пристально следили за самыми модными веяниями в литературе, не умея толком отличить подлинное искусство от удачных подделок под него.

Да большинство из них, черт их дери, и читать-то толком не умеют, даром что зовутся студентами. Заведения, в которых они учились, по своему интеллектуальному уровню только слегка отличались от центров обучения умственно отсталых, и они в такой же степени могли получать там знания, что и лететь на Марс, размахивая руками, как крыльями.

- Да, это я и есть. Что из этого следует?

- Сэр, я восхищен вашими произведениями.

- Что, прослушали некоторые из них в магнитофонной записи?

- Нет, сэр. Я прочитал их, все до единого.

Его произведения, записанные на аудиопленку и выпущенные в свет без его ведома издателем, были сокращены на две трети. Бледные пародии, а не полноценные произведения.

- А-а, видимо, в бульварном формате, в виде комиксов, да? - мрачно изрек Хоунелл, хотя прекрасно знал, что до настоящего времени это святотатство, слава Богу, еще не коснулось его книг.

- Сэр, мне ужасно неудобно вот так незваным гостем вламываться в ваш дом. Но если бы вы знали, как долго я не мог решиться прийти к вам. А сегодня вот вдруг решился, и если бы не пошел, то уже никогда не смог бы этого сделать. Меня до глубины души потрясло все, что вы написали, сэр, и, если бы вы смогли уделить мне хоть немного времени и ответить на мои вопросы, я был бы вам чрезвычайно благодарен.

Беседа с умным молодым человеком может, в конце концов, оказаться гораздо интереснее, чем перечитывание "Мисс Калверт". Много воды утекло с тех пор, как в гостях у него побывал последний посетитель такого рода, сумевший разыскать его в неприступном уединении, когда Хоунелл еще жил высоко в горах над Санта-Фе. После недолгих колебаний он отпер дверь.

- Ладно. Заходите. Посмотрим, как вы разобрались во всех тонкостях того, что прочли.

Молодой человек шагнул через порог, а Хоунелл, повернувшись к нему спиной, поспешил к креслу-качалке и виски.

- Вы очень добры, сэр, - учтиво проговорил посетитель, плотно закрывая за собой дверь.

- Доброта свойственна слабым и глупым, молодой человек. У меня иные соображения.

Дойдя до кресла, он обернулся и сказал:

- Снимите темные очки. Темные очки ночью - это худшая из голливудских аффектаций, что никак не украшает умного человека.

- Простите, сэр, это не аффектация. Просто этот мир намного ярче, чем преисподняя, в чем очень скоро вы сможете и сами убедиться.

Хатч почти не притронулся к обеду. Единственное, чего ему хотелось, - это остаться наедине с самим собой и смотреть на непостижимым образом опаленные и свернувшиеся от жары страницы журнала "Артс Америкэн", пока не заставит себя в конце концов понять, что же с ним происходит. Он был человеком трезвого склада ума. И не легко принимал сверхъестественное как способ объяснений непонятного. Поприще антиквара было им избрано не случайно; это была естественная потребность окружать себя вещами, которые своим присутствием создавали атмосферу упорядоченности и устойчивости жизненного уклада.

Но детям тоже свойственно стремление к устойчивости, одним из компонентов которой является своевременный и регулярный прием пищи, и поэтому они пошли сначала в пиццерию, а потом махнули в кино, оказавшееся весьма кстати рядышком, дверь в дверь с пиццерией. Показывали комедию. И, хотя картина была не в состоянии заставить Хатча даже на секунду отвлечься от терзавших его странных и необъяснимых сомнений, частый, звонкий смех Регины в какой-то степени обуздывал его не в меру расшатавшиеся нервы.

Позже, дома, после того как он уложил девочку в постель, поцеловал ее в лоб, пожелал ей доброй ночи и хороших сновидений и выключил свет, Хатч услышал:

- Спокойной ночи... папа.

Он уже почти вышел в коридор из ее комнаты, когда слово "папа" настигло его, заставив остановиться в дверях. Он обернулся и посмотрел на Регину.

- Спокойной ночи, - проговорил он ровным голосом, решив про себя принять ее дар, видимо, вполне искренний, как должное, из страха, что, обрати он на него особое внимание, он так навсегда и останется для нее "мистером Харрисоном". Но сердце его дрогнуло от счастья.

Войдя в спальню, где в это время, готовясь ко сну, раздевалась Линдзи, он радостно объявил ей:

- Она назвала меня папой.

- Кто назвал?

- Ты что, маленькая, не понимаешь, кто?

- Сколько же ты заплатил ей за это?

- Ты просто ревнуешь, потому что она еще не назвала тебя мамой.

- Придет время, назовет. Во всяком случае, она уже перестала бояться.

- Тебя?

- Рискнуть это сделать.

Перед тем как раздеться и лечь в постель, Хатч решил спуститься вниз на кухню, чтобы прослушать записи на телефонном автоответчике. Смешно, если учесть все, что приключилось с ним, и принять во внимание стоящие перед ним неразрешимые проблемы, что такой заурядный факт, как обращенное к нему ребенком слово "папа", мог так сильно поднять его настроение и заставить все делать Почти что бегом. Вниз по лестнице он слетел как на крыльях, перепрыгивая через две ступеньки.

Автоответчик стоял на полке слева от холодильника под пробковой доской для срочных записей. Хатч надеялся получить весточку от агента по продаже недвижимости, которому передал ведение дела по веджвудской коллекции. В этот вечер автоответчик принял три сообщения. Первое было от Гленды Докридж, его правой руки в антикварном магазине. Второе от Симпсона Смита, друга семьи и коллеги по антикварным делам, его магазин находился на Мелроуз Плейс в Лос-Анджелесе. Третье от Джанис Даймз, подруги Линдзи. Все три сообщали одно и то же: Хатч, Линдзи... Хатч и Линдзи... Вы читали газету? Вы просматривали газету? Слышали новость о Билле Купере? О том парне, который сбросил вас в пропасть? О Билле Купере... он мертв... он убит... Прошлой ночью кто-то убил его...

Хатча словно мороз по коже продрал, по жилам вместо крови потекла студеная вода.

Вчера вечером он, рассвирепев от того, что Куперу удалось выйти сухим из воды, пожелал ему смерти. Нет, одну минуточку. Он только хотел набить ему морду, заставить его заплатить за все дорогой ценой, сбросить его самого в ледяную воду, но он вовсе не желал ему смерти. А если бы даже и пожелал? Желать смерти и убить человека - это не одно и то же. Ему не в чем себя винить.

Нажав кнопку, чтобы стереть сообщения, Хатч подумал: "Видимо, рано или поздно, полиция все же захочет побеседовать со мной".

Потом сам удивился, отчего эта мысль о полиции так обеспокоила его. Скорее всего, убийца уже пойман и сидит в тюрьме, и вряд ли полиция будет подозревать его, Хатча. Да и почему, собственно, подозрение вообще должно пасть на него? Он же ничего не сделал. Ровным счетом ничего. Отчего же его вдруг охватывает ощущение, что чувство вины крадется в его душе, как "Сороконожка" в темном тоннеле? Сороконожка?

Совершенно неизвестно откуда пришедший ему на ум образ снова обдал его холодом. Откуда, из какого источника мог он почерпнуть его? Словно это была не его собственная мысль, а как бы... навязанная кем-то извне.

Хатч помчался вверх по лестнице.

Лежа на спине в кровати, Линдзи расправляла складки одеяла вокруг себя.

Газета лежала на его столике, куда она всегда клала ее. Быстро схватив газету, Хатч стал лихорадочно шарить глазами по первой странице.

- Хатч? - спросила Линдзи. - Что случилось?

- Купер мертв.

- Что?

- Парень, водитель пивовоза. Уильям Купер. Зверски убит.

Отбросив одеяло, она села на краешек кровати.

Наконец на третьей странице он нашел нужную статью. Примостился на кровати рядом с Линдзи, и они вместе прочли ее.

Газета сообщала, что полиция заинтересовалась молодым человеком в возрасте примерно двадцати лет, с бледной кожей, черноволосым. Один из соседей видел, как он убегал по подъездной аллее за гаражами "Палм Корта". Свидетель также сообщал, что будто бы заметил на нем солнцезащитные очки. Ночью.

- Это тот же негодяй, который убил блондинку, - со страхом сказал Хатч. - Помнишь, я говорил тебе, что меня поразили эти солнцезащитные очки, когда заметил их на нем в зеркале заднего обзора. И вот теперь этот подонок каким-то образом проникает в мои мысли. И довершает мою злость, убивая людей, которых я просто хотел бы как-то наказать.

- Но ведь это же бессмыслица. Этого не может быть.

- И тем не менее все именно так. - Хатчу даже стало нехорошо. Он посмотрел на свои руки, словно и впрямь боялся увидеть на них следы крови водителя грузовика. - Господи, ведь это я навел его на Купера.

Он был настолько напуган, настолько психологически подавлен чувством ответственности за случившееся, что ему ни с того ни с сего вдруг нестерпимо захотелось помыть руки и скрести их до тех пор, пока с них не сойдет вся кожа. Хатч попытался встать с кровати, но ноги стали ватными от страха, и он вынужден был снова сесть на прежнее место.

Линдзи тоже была сбита с толку этим известием, но в гораздо меньшей степени, чем Хатч.

И тогда он рассказал ей о мелькнувшем в зеркальной двери отражении молодого человека, затянутого во все черное и в черных очках, когда прошлым вечером в "логове" исходил злобой и яростью по поводу Купера. Еще он рассказал ей, как лежал в кровати, когда она уснула, размышляя о Купере, и как неожиданно для самого себя буквально зашелся от гнева так, что казалось, сердце не выдержит напряжения и разорвется на куски. Он попытался словами выразить испытанное им странное ощущение, будто кто-то чужой ворвался в его рассудок, подчинив его себе, и как все это неожиданно оборвалось, когда он потерял сознание. И теперь, уже ничего не утаивая от нее, рассказал и про то, как внезапно вспылил, когда читал статью в "Артс Америкэн" этим вечером, и, вытащив как доказательство журнал из ночного столика, показал ей его опаленные огнем страницы.

К тому времени, когда Хатч кончил свой рассказ, тревога и страх Линдзи были под стать его страхам, но сильнее их оказались смятение и отчаяние от того, что все это время он от нее таился.

- Почему ты скрыл это от меня?

- Не хотел тебя беспокоить понапрасну, - оправдывался Хатч, отлично понимая, как неубедительно это звучит.

- Мы ведь никогда ничего не скрывали друг от друга. Всегда делились всем - и хорошим и плохим, буквально всем.

- Прости меня, Линдзи. Я только... но только в... течение этих последних нескольких месяцев... эти кошмарные видения гниющих тел, чудовищного насилия, пожаров... наконец, весь этот ужас...

- С этого момента, - потребовала она, - никаких секретов.

- Я ведь из лучших побуждений...

- Никаких секретов, - повторила она настойчиво.

- Хорошо. Никаких секретов.

- Ты совершенно не виновен в том, что случилось с Купером. Даже если между тобой и убийцей действительно существует какая-то связь, из-за чего Купер и стал его жертвой, твоей вины здесь нет. Откуда тебе было знать, что твой гнев на Купера равен его смертному приговору? Ты все равно был бы бессилен предотвратить это.

Хатч бросил взгляд на обожженный журнал, который все еще держал в руках, и содрогнулся от ужаса.

- Но мне никогда не удастся смыть с себя вину, если я не попытаюсь спасти Хоунелла.

Хмурясь, она спросила:

- Что ты имеешь в виду?

- Если мой гнев каким-то образом вывел его на Купера, то не исключено, что он с таким же успехом может вывести его и па Хоунелла.


Ощущение боли наполняло все существо пришедшего в сознание Хоунелла. И разница состояла лишь в том, что не он, а ему причинили боль - и не душевную, а физическую. Болела мошонка от удара ногой. Горло, казалось, вот-вот треснет, как стеклянная трубка от удара ребром ладони. Невыносимо трещала голова. Словно подожженные огнем, горели запястья и лодыжки, и он не сразу понял почему; но потом сообразил, что привязан к четырем стойкам, скорее всего, к ножкам кровати, и веревки режут ему кожу.

Он почти ничего не видел, отчасти из-за застилавших глаза слез, но в основном из-за того, что во время нападения от сильного удара вылетели из глаз контактные линзы. Он знал, что на него напали, но никак не мог припомнить, кто именно.

Но вскоре над ним, подобно луне в плохо отлаженном телескопе, повисло лицо молодого человека. Лицо это все ниже и ниже склонялось к нему, пока не стало отчетливо различимым - красивое и бледное, с копной густых черных волос. Его не кривила злорадная ухмылка, как у киношных злодеев. Не искажала его и злобная гримаса, оно даже хмурым не было. Оно было совершенно невозмутимым - кроме, может быть, проблеска едва заметной профессиональной заинтересованности, с какой энтомолог может смотреть на доселе неописанного наукой мутанта одного из распространенных видов насекомого.

- Прошу простить мое несколько грубое с вами обращение, после того как вы так радушно пригласили меня войти в свой дом. Но я спешу и не располагаю временем, чтобы получить необходимую мне информацию в ходе обычной беседы.

- Все, что вам будет угодно, - смиренно сказал Хоунелл, и сам поразился, услышав, как изменился его обычно медоточивый голос, это ни разу не подводившее его орудие обольщения или уничтожения, смотря по обстоятельствам, собеседника. Он вдруг стал каким-то скрипучим и одновременно булькающим - в любом случае, ужасно противным.

- Я хотел бы узнать от вас, кто такая Линдзи Спарлинг, - бесстрастным голосом спросил молодой человек, - и как мне ее отыскать.


Хатч удивился, обнаружив в телефонной книге номер телефона Хоунелла. Имя этого писателя уже не было столь же хорошо знакомо среднестатистическому гражданину, как в те недолгие годы его славы, когда вышли в свет "Мисс Калверт" и "Миссис Тауэрс". Хоунеллу теперь незачем было беспокоиться об уединении; чего-чего, а этого у него сейчас было более чем достаточно.

Пока Хатч набирал номер, Линдзи нервно шагала по спальне из угла в угол. Свое отношение к этой затее она выразила вполне однозначно: Хоунелл воспримет предупреждение Хатча не иначе, как дешевую угрозу расправиться с ним.

Хатч был с ней согласен. Но тем не менее полагал, что его долг предупредить Хоунелла о грозящей ему опасности.

От унижения и нервного расстройства Хатча спасло то, что на другом конце провода, в кромешной ночи каньона, никто не отвечал. Двадцать раз он дал отзвенеть телефону.

Уже собираясь класть трубку, он вдруг застыл с ней в руке, так как в голове его с треском, напоминающим короткое замыкание в электроцепи, промелькнула целая серия образов: скомканное одеяло на кровати, кровоточащее, стянутое веревкой запястье, пара испуганных, налитых кровью близоруких глаз... а в расширенных зрачках - двойное отражение бледного, приближающегося лица, на котором четко виднелись солнцезащитные очки.

Хатч с силой опустил трубку на рычаги и отпрянул от телефона, словно в его руке трубка превратилась в гремучую змею.

- Именно сейчас там все и происходит, - прошептал он.


Звонки наконец прекратились.

Вассаго все еще не отрывал взгляда от телефона, но тот молчал.

Затем он перевел взгляд на распятого и привязанного к четырем медным ножкам кровати мужчину.

- Значит, Харрисон - это фамилия по мужу?

- Да, - прохрипел старик.

- А теперь, сэр, быстро - ее адрес.


Телефон-автомат находился рядом с магазином хозтоваров в торговом центре в двух милях от дома Харрисонов. От дождя и ветра он был защищен плексигласовым козырьком и изогнутым полукругом звуковым щитом. Хатч предпочел бы уединение телефонной будки, но их и днем с огнем теперь не сыщешь. В наше обремененное высокими ценами время они считаются ненужным предметом роскоши.

Машину он оставил в стороне от торгового центра, подальше от магазина хозтоваров, чтобы через его огромные стеклянные витрины никто из посетителей не увидел - и не успел запомнить - ее номерных знаков.

К телефону пришлось идти под порывами холодного ветра. Индийские лавры центра кишели трипсами10, и под ногами Хатча кружились свернутые в трубочки мертвые листья. Они издавали сухой, скребущий звук. В желтых, цвета мочи, отсветах фон