Очарованный кровью

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Очарованный кровью
(Intensity)

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ ФЛОРЕНС КУНЦ -
МОЕЙ ДАВНО УТРАЧЕННОЙ МАТЕРИ,
МОЕМУ ДОБРОМУ ГЕНИЮ И ХРАНИТЕЛЮ.


Надежда - это цель,
к которой мы стремимся,
Любовь - вот путь,
что к ней нас приведет,
Опорой мужество
нам в том пути послужит.
Из мрака к вере человек
взойдет.

"Книга Печалей".


ГЛАВА 1

Алый свет заходящего солнца все еще озарял самые высокие бастионы горной гряды, и в его меркнущем сиянии казалось, будто склоны холмов охвачены огнем. Слетающий с высот прохладный ветерок громко шелестел высокой сухой травой, которая будто река расплавленного золота стекала по склонам холмов вниз, к тенистой плодородной долине.

Он стоял по колено в траве, засунув руки глубоко в карманы грубой хлопчатобумажной куртки, и смотрел на раскинувшиеся внизу виноградники. На зиму лоза была подрезана коротко, а новый вегетативный период едва-едва начался. Несмотря на это дикая горчица, которая разрослась между рядами в зимние месяцы, уже была выполота, а ее корни - запаханы в черную, плодородную землю.

Казавшиеся бесконечными виноградники со всех сторон окружали амбар, хозяйственные постройки и небольшой домик управляющего. Если не считать амбара, то самым большим строением была усадьба владельцев, выдержанная в викторианском стиле с его высокими фронтонами, щипцовыми крышами, кружевными окнами мансарды, декоративной резьбой под свесами карнизов и наличников и полукруглой аркой над ступенями крыльца.

Пол и Сара Темплтон жили здесь круглый год, а их дочь Лаура изредка наезжала из Сан-Франциско, где посещала университет. В эти выходные она тоже должна быть здесь...

Он прикрыл глаза и вызвал в памяти лицо Лауры. Образ вышел весьма подробным, почти таким, как мельком увиденная фотография. Как ни странно, безупречно-правильные черты девушки заставили его подумать о мясистых, сладких ягодах пино нуар или гренаш1 с их полупрозрачной темно-пурпурной кожицей. Ассоциация была такой яркой, что он буквально почувствовал на языке вкус красного сока, который вытекает из раздавленных его зубами плодов.

Сквозь провалы в зубчатой гряде брызнули последние лучи медленно тонущего солнца - острые и столь тепло окрашенные, что казалось, будто в тех местах, где они падают на темнеющую землю, влажная почва впитывает их в себя, навечно окрашиваясь в пурпурный и золотой цвета. Красная трава понемногу перестала напоминать степной пожар и стала похожа на багровый прилив, омывающий его колени.

Он повернулся спиной к домам и виноградникам. Все еще чувствуя во рту привкус раздавленных виноградин, он зашагал вперед, и вскоре тень высоких лесистых вершин укрыла его.

Ноздри его щекотали запахи мелких степных зверюшек, прячущихся на ночь в свои норы; уши ловили шорох крыльев охотящегося ястреба, который кружил в сотнях футов над головой, а по коже, которой коснулась прохлада еще не видимых звезд, побежали приятные мурашки.

Урча мотором, машина легко рассекала капотом целое море волшебного красного света, и тени нависавших над дорогой деревьев пробегали по ветровому стеклу, словно размытые очертания стремительных акул. Лаура Темплтон вела "мустанг" по извилистому асфальтированному шоссе с такой небрежной легкостью, что Котай Шеперд не могла ею не восхищаться, хотя на ее взгляд скорость была чересчур велика.

- Не жми так, - попросила она. - У тебя слишком тяжелая нога.

Лаура ухмыльнулась.

- Это лучше, чем увесистая попа, - откликнулась она. - Ты убьешь нас обоих. Мама считает, что опаздывать к ужину - верх неприличия.

- Лучше опоздать, чем не приехать никогда.

- Ты просто не знаешь мою мамочку. Она свято придерживается правил.

- Полиция тоже.

Лаура звонко расхохоталась:

- Иногда ты говоришь точь-в-точь как она.

- Кто?

- Моя мама.

Вцепившись в поручень на очередном крутом повороте, Котай несмело заметила:

- По крайней мере, одна из нас не должна забывать о том, что мы уже взрослые и несем определенную ответственность...

- Иногда я просто не могу поверить, что ты всего на три года старше меня, - проникновенным голосом сообщила Лаура. - Тебе ведь двадцать шесть, верно? Ты абсолютно уверена, что не сто двадцать шесть?

- Да, я совершенная старуха, - согласилась Котай.

Из Сан-Франциско они выехали еще утром, воспользовавшись четырехдневным перерывом в занятиях в Калифорнийском университете, в котором уже этой весной обеим предстояла защита диплома на звание магистра психологии. Разница в возрасте объяснялась тем, что Лауре не было нужды откладывать свое образование из-за необходимости зарабатывать на жизнь и на учебу, в то время как Котай в течение десяти лет занималась по сокращенной академической программе, одновременно работая официанткой - сначала у "Деннис", потом в "Оливковой ветви"; лишь недавно она получила работу в ресторане высшего разряда, который отличали белоснежные скатерти, льняные салфетки и цветы на столиках. И, самое главное, здешние клиенты (Благослови их Господь!) не забывали оставлять ей щедрые чаевые в размере от пятнадцати до двадцати процентов от общей стоимости заказанного. Сегодняшняя поездка с Лаурой в долину Напа были первым ее отдыхом за все десятилетие.

От Сан-Франциско Лаура сразу свернула на шоссе Интерстейт-180, ведущее через Беркли вдоль восточного побережья бухты Сан-Пабло. Там они увидели, как голубая цапля, обходившая дозором заиленное мелководье, внезапно прыгнула в воздух и полетела, грациозно взмахивая крыльями - неправдоподобно большая, словно доисторический ящер, и невыразимо прекрасная на фоне чистого небосвода.

Ближе к вечеру на небе появились легкие барашки облаков, которые закат окрасил в алый цвет. Долина

Напа разворачивалась перед ними, словно огромный, сверкающий ковер, и Лаура свернула с шоссе, предпочтя более живописный маршрут, однако скорости не сбавила, так что Котай почти не удавалось оторвать взгляд от несущегося под колеса асфальта и полюбоваться пейзажем.

- Боже, как я люблю быструю езду! - воскликнула Лаура.

- Я ее ненавижу.

- Мне нравится мчаться во весь дух, лететь едва касаясь земли. Может быть, в своей прошлой жизни я даже была газелью. Как ты думаешь?

Котай поглядела на спидометр и состроила испуганную гримаску.

- Возможно. А может быть, ты была буйнопомешанной, которая всю жизнь просидела в Бедламе.

- Или гепардом... Гепарды бегают еще быстрее.

- Ага, гепардом. Тем самым, который погнался за дичью и на полном скаку сверзился с утеса в пропасть. Как Уайл Э. Койот2.

- Я хорошо вожу, Кот.

- Я знаю.

- Тогда расслабься.

- Не могу.

Лаура лицемерно вздохнула:

- Совсем не можешь?

- Только во сне, - ответила Котай и едва не продавила днище машины, в которое со всей силы уперлась ногами на крутом вираже. За узкой, засыпанной гравием обочиной дороги начинался крутой откос, заросший дикой горчицей и ежевикой. Чуть дальше выстроились в ряд высокие деревья, - кажется, это была черная ольха, - ветви которых покрылись рано набухшими почками. За деревьями начинались бесконечные виноградники, утопающие в половодье красного света, и Котай ясно представила себе, как "мустанг", соскользнув с гудроновой спины шоссе, летит по насыпи вниз, как врезается в деревья и как ее кровь течет на землю, удобряя собою и без того жирный чернозем.

Но Лаура без труда удержала машину на полотне дороги. "Мустанг" вышел из виража и стал карабкаться вверх.

- Готова спорить, ты и во сне не перестаешь тревожиться по пустякам, - добродушно предположила Лаура.

- Рано или поздно в каждом сне появляется черный человек, которого приходится остерегаться.

- Мне часто снятся сны, в которых нет никакой Буки, - заявила Лаура. - Чудесные, удивительные сны.

- Как тебя выстреливают из пушки?

- Это было бы только интересно. Нет, но зато я часто летаю во сне. И всегда - обнаженной... Не летаю даже, а плыву в футах в пятидесяти над землей - над телефонными проводами, над полянами, полными ярких цветов и над верхушками деревьев. Я свободна как ветер, и люди внизу задирают головы и с улыбкой машут мне руками. Они очень рады за меня - просто счастливы, что я умею летать. А иногда мы летаем вдвоем с одним подтянутым и мускулистым юношей, у него длинные золотистые волосы и прекрасные зеленые глаза, которые глядят буквально ко мне в душу. Мы даже любовью занимаемся, не опускаясь на землю: мы парим в небе, и я купаюсь в лучах солнца и кончаю несколько раз подряд, а подо мной зеленеет трава, и птицы с бирюзовым оперением проносятся прямо над моей головой и поют самые удивительные птичьи песни, которые никто никогда не слыхал. В эти мгновения мне кажется, будто меня заполняет изнутри ослепительный яркий свет, и я понемногу превращаюсь из человека в вольное дитя эфира и солнца, которое вот-вот взорвется, взорвется с такой силой, что породит новую вселенную, и само станет вселенной, которая будет существовать вечно. Тебе когда-нибудь снилось нечто подобное?

Котай с трудом оторвала взгляд от ленты шоссе, которая разматывалась с умопомрачительной скоростью. Несколько мгновений она удивленно смотрела на Лауру и, наконец, покачала головой.

- Нет.

Лаура бросила на нее быстрый взгляд, ненадолго отвлекшись от управления.

- В самом деле? Никогда ничего похожего?

- Ничего.

- А мне часто снится нечто подобное.

- Может быть, ты все-таки будешь смотреть не на меня, а на дорогу, золотко?

Лаура глянула на шоссе, но тотчас снова повернулась к Котай.

- А секс тебе никогда не снится?

- Иногда.

- И..?

- Что?

- И?..

Котай пожала плечами:

- Ничего особенного.

Лаура слегка нахмурилась и промолвила с сожалением в голосе:

- Тебе снится обычный секс? Но послушай, Кот, ведь если тебе этого хочется, то существуют десятки парней, которые способны делать это наяву.

- Нет уж, спасибо, - Котай саркастически хмыкнула. - Я имела в виду мои кошмары, ту неясную угрозу, которую я иногда ощущаю.

- Секс тебя пугает?

- Возможно. Дело в том, что во сне я всегда маленькая девочка - лет шести или семи, - и я всегда прячусь от этого черного человека, потому что не знаю, что ему от меня надо и почему он преследует меня. Я понимаю только одно: он хочет чего-то такого, чего не имеет права желать, чего-то настолько ужасного, что для меня это будет все равно что смерть.

- А что это за человек?

- Каждый раз это совсем разные люди.

- Кто-нибудь из тех альфонсов, с которыми встречалась твоя мать? - Вопрос Лауры не был неожиданным; Котай много рассказывала ей о своей матери, в том числе такого, чего не рассказывала никогда и никому.

- Да, это они. В настоящей жизни мне всегда удавалось убежать, и никто из них меня ни разу пальцем не тронул. Но во сне всегда присутствует угроза, возможность того, что...

- Значит, это не просто сны. Это сны-воспоминания.

- Хотела бы я, чтобы это были просто сны!..

- А что бывает, когда ты не спишь? - спросила Лаура.

- Что ты имеешь в виду?

- Ну... ты расслабляешься, когда мужчина занимается с тобой сексом? Ты отдаешься ему целиком, или... или прошлое никогда не оставляет тебя?

- Что это? Психоанализ на скорости восемьдесят миль в час?

- Ага, уходишь от ответа!?

- А ты суешь нос в чужие дела.

- Это просто дружеское желание помочь.

- Это праздное любопытство.

- Снова пытаешься уйти от ответа?

Котай вздохнула:

- Ну хорошо. Мне нравится быть с мужчинами. Я не недотрога какая-нибудь, хотя - вынуждена признать - я никогда не ощущала себя дщерью солнца и эфира, как некоторые, чье раздутое чрево готово вот-вот лопнуть и извергнуть из себя новую вселенную. Тем не менее, я всегда достигала кульминации, и секс приносил мне удовлетворение.

- Полное?

- Полное.

На самом деле Котай не была близка с мужчинами до тех пор, пока ей не стукнуло двадцать один, и в настоящее время число ее побед на любовном фронте равнялось двум. Оба ее любовника были добрыми, отзывчивыми и вполне приличными людьми, близостью с которыми она действительно наслаждалась. Первое приключение продолжалось одиннадцать месяцев, а второе - тринадцать, и никто из ее мужчин не ранил Котай и не оставил после себя горьких воспоминаний. Вместе с тем, ни один из любовников не помог ей справиться с кошмарами, которые с завидной регулярностью продолжали вторгаться в ее сны, так что ей так и не удалось установить с ними крепкую эмоциональную связь, которая по силе своей хотя бы приближалась к физическому влечению. Иными словами, человеку, которого она любила, Котай могла отдать только свое тело, но не разум и не сердце. Она боялась положиться на кого-нибудь полностью, безоговорочно поверить постороннему человеку. Вот как получилось, что ни один человек в ее жизни, - за исключением, возможно, Лауры Темплтон, бесстрашной автогонщицы, любившей летать во сне, - не сумел завоевать ее полного доверия.

За окнами машины пронзительно выл и визжал ветер. В череде мелькающих теней и пятен красного света затяжной подъем впереди выглядел как стартовый стол авианосца, который должен был выбросить их прямо в космос, или как трамплин-горка, благодаря которому разогнавшийся "мустанг" под рев и визг трибун перелетит через дюжину пылающих автобусов.

- Что если колесо лопнет? - спросила Котай.

- Не лопнет, - уверенно отозвалась Лаура.

- А все-таки? Вдруг?..

Лаура повернулась к ней и, изобразив на своем лице зловещую демоническую усмешку, сказала преувеличенно спокойно:

- Тогда мы обе превратимся в новые консервы "Фарш из девушек". Коронер не сумеет даже разобраться, где было чье тело - мы превратимся в однородную, равномерно перемолотую массу. Нам даже гробы не понадобятся - наши останки сольют в железную бочку и зароют в одной могиле, а на каменной плите напишут: "Лаура - Котай - Темплтон - Шеперд. Только шеф-повар мог сработать лучше".

Она почти не преувеличивала. Правда, волосы Котай были такими темными, что казались почти черными, в то время как Лаура от рождения была голубоглазой блондинкой, однако во всем остальном они были настолько похожи, что их часто принимали за сестер. Обе имели рост пять футов и четыре дюйма, обе были стройны и носили шитья одного и того же размера, у обоих высокие скулы оттеняли красоту правильных черт. Правда, Котай всегда считала, что ее рот несколько широковат, однако Лаура, обладавшая точно таким же ртом, убедила ее, что он не большой, а "щедрый", благодаря чему можно с особенным успехом демонстрировать окружающим победоносную улыбку.

Тем не менее, приверженность Лауры к быстрой езде свидетельствовала, что в чем-то они были совершенно разными людьми, однако именно различия, а не сходство, помогли им сначала сблизиться, а затем и подружиться.

- Как ты думаешь, я понравлюсь твоим папе и маме? - с тревогой спросила Котай.

- А я думала, что ты боишься, не лопнет ли покрышка.

- Я умею беспокоиться о многих вещах одновременно, - парировала Котай. - Ну, так что скажешь?

- Конечно, почему бы нет? А знаешь, о чем я беспокоюсь? - в свою очередь спросила Лаура и прибавила газу, завидев впереди конец подъема.

- Уж конечно не о своей несвоевременной кончине.

- О тебе. Я беспокоюсь о тебе, - она озабоченно посмотрела на подругу.

- Я вполне способна сама о себе позаботиться, - уверила ее Котай. - В этом я не сомневаюсь, я тебя слишком хорошо знаю. Но жизнь, к сожалению, требует от человека не только умения позаботиться о себе, не только способности стиснуть зубы и, наклонив голову, пробиться к цели сквозь кирпичную стену.

- Мисс Лаура Темплтон, великая женщина-философ.

- Жизнь требует от человека жить.

- Какая глубокая мысль! - Котай не сдержала сарказма. - Глубже чем ты думаешь.

"Мустанг" взлетел на вершину горы, и Котай к своему огромному удивлению не увидела под собой ни черной пустоты космоса, ни чадящих автобусов, ни толп зевак, рукоплещущих головоломному прыжку. Впереди - и чуть ниже - спускался с горы допотопный "бьюик", который явно двигался много медленнее максимальной скорости, разрешенной на этом участке пути. Лаура была вынуждена тоже притормозить, и пристроилась вплотную за развалюхой. Несмотря на то, что последние отсветы заката понемногу начинали таять в прохладном воздухе, Котай сумела рассмотреть за рулем "бьюика" пожилого мужчину с седой головой и круглыми сутулыми плечами.

Они были в зоне действия знака "Обгон запрещен". Дорога то шла вниз, то вновь взбиралась на возвышенность, сворачивала то вправо, то влево, снова шла в гору, и тогда шоссе просматривалось на несколько миль вперед.

Плетясь за "бьюиком" со скоростью, которую она явно считала черепашьей, Лаура несколько раз мигнула фарами в надежде заставить водителя либо прибавить газу, либо прижаться к обочине и пропустить их вперед.

- Последуй своему собственному совету и расслабься, - поддразнила ее Котай.

- Терпеть не могу опаздывать к ужину.

- Судя по тому, что ты рассказывала о своей матушке, я не думаю, что она высечет нас проволочными плечиками для одежды.

- Моя мамочка - самая лучшая!

- Вот и успокойся.

- Но она умеет так на тебя посмотреть, что сразу начинаешь чувствовать себя гораздо хуже, чем если бы отведала плечиков. У нее на лице появляется такое разочарование... Многие люди этого не знают, однако именно благодаря мамочке прекратилась холодная война. Несколько лет назад Пентагон послал ее в Москву, чтобы она посмотрела в глаза членам этого проклятого "Политбюро", и все русские убийцы и головорезы сразу раскаялись!

Мужчина в "бьюике" поправил зеркальце заднего вида. Его седые волосы, отливающие серебром в свете фар "мустанга", постав головы и темные пятна глаз, промелькнувшие в зеркале, неожиданно вызвали у Кот острейшее ощущение "дежа-вю". Сначала Кот даже не поняла, отчего вдоль спины вдруг побежал холодок, но в следующее мгновение она уже сорвалась в пучину памяти, мигом вернувшись в далекое прошлое, к аварии, которую так долго - и безуспешно - старалась забыть. Это тоже случилось в сумерки, на пустынном шоссе во Флориде, девятнадцать лет назад.

- О Господи!.. - выдохнула она. Лаура быстро посмотрела на нее:

- Что с тобой?

Котай закрыла глаза.

- Ты стала белой как стена, Кот. В чем дело?

- Очень давно... когда я была совсем маленькой, семилетней... Кажется, мы тогда жили в Эверглейде, а может быть и нет... Там была болотистая низина, и совсем мало деревьев, а те, что каким-то чудом выросли - все были задушены испанским мхом. Везде, насколько хватало глаз, лежала ровная, как стол, болотистая низина - только она и небо, и красный свет заходящего солнца, совсем как сейчас, и черное шоссе... Типичная сельская глубинка, рассеченная двухрядным шоссе, одиноким и пустынным...

Котай была в машине со своей матерью и Джимом Вульцем, торговцем наркотиками из Ки-Уэста, не брезговавшим и контрабандой оружия. Ее мать сходилась с этим человеком несколько раз, но их связь продолжалась, обычно, не больше полутора-двух месяцев. Помнится, тогда он взял их с собой в деловую поездку, и они как раз возвращались в Ки-Уэст, когда все это случилось...

У Вульца был красный "кадиллак" - пять тонн блестящих хромированных деталей с массивными задними крыльями - "рыбьими плавниками", как они тогда назывались. Шоссе было прямым, и Вульц гнал во всю мочь, на некоторых участках выжимая из мотора по сто миль в час. В течение целых пятнадцати минут им не попадалось никаких других машин, и только потом ревущий "кадиллак" нагнал пожилую пару в бежевом "мерседесе". За рулем сидела женщина, напоминающая птицу короткой седой стрижкой и худым профилем. На вид ей было лет семьдесят пять. "Мерседес" тащился со скоростью не больше сорока миль в час, и Вульц мог без труда обогнать его, благо участок, где обгон был запрещен, закончился уже давно, а шоссе словно вымерло.

- Но он что-то задумал, - продолжала рассказывать Кот, по-прежнему не открывая глаз и с нарастающим ужасом следя за тем, как перед ее мысленным взором, словно в кино, разворачиваются одна за другой страшные картины прошлого. - К тому же большую часть времени сожитель матери находился под кайфом. Возможно, в тот день он тоже нанюхался кокаина, не знаю... Вернее, не помню. Я, во всяком случае, почти не видела его трезвым. Они - я имею в виду и свою мать тоже - постоянно пили, и в ледяном охладителе было полно водки и грейпфрутового сока. Старушка в "мерседесе" действительно ехала довольно медленно, и Вульц завелся. Он никогда не отличался рациональным мышлением, а теперь просто взбесился. Он мог преспокойно обогнать "мерседес", но этого ему казалось мало. То, что эта женщина едет с такой скоростью на абсолютно пустом шоссе, подействовало на него как красная тряпка на быка. И он был пьян. Когда что-то сердило его, Вульц поступал так, что... На него и смотреть-то становилось страшно: глаза наливались кровью, на шее вздувались вены, а желваки на скулах торчали что твои яблоки. Ни один человек не умел приходить в такое бешенство, как Джим Вульц. От ярости он не помнил себя, но эти приступы приводили мою мать в восторг. Всегда. И поэтому она всегда начинала поддразнивать его, чтобы завести еще больше. Так было и в тот раз. Я сидела на заднем сиденье и молилась, чтобы она перестала, и чтобы все обошлось, но она продолжала подначивать его.

Некоторое время Вульц держался за "мерседесом" почти вплотную, гудел и мигал фарами, стараясь заставить старуху ехать быстрее. Несколько раз он наподдал их машину бампером своего "кадиллака", да так, что железо заскрежетало о железо. В конце концов, он так напугал женщину, что она принялась метаться из стороны в сторону, боясь ехать быстрее, пока это чудовище будет следовать за ней по пятам, и боясь свернуть на обочину и пропустить нас вперед.

- Разумеется, - добавила Котай, - в последнем случае Вульц ни за что не проехал бы мимо и не оставил ее в покое. К этому времени он окончательно вышел из себя. Если бы она остановилась, он бы тоже остановился, и все это кончилось бы плохо. Впрочем, все и так кончилось хуже некуда...

Несколько раз Вульц подъезжал к "мерседесу" почти вплотную и отжимал его на встречную полосу, он выкрикивал грязные ругательства и грозил кулаком пожилым супругам, которые поначалу пытались не обращать на него внимание, но потом, словно загипнотизированные, отвечали ему испуганными взглядами. Он мог уже сотню раз обогнать их, предоставив "мерседесу" пробираться сквозь облако пыли, поднятое его "кадиллаком", однако Вульц снова и снова возвращался назад, чтобы еще раз ударить бампером о бампер. Для него, одурманенного наркотиком и алкоголем, это было не игрой, а серьезным делом, всю важность и значение которого не мог бы постичь здравомыслящий, трезвый человек. Для Энне, матери Котай, это было всего лишь захватывающим приключением, и именно она, стремясь к новым острым ощущениям, сказала: "Почему бы тебе не проверить, как она умеет водить машину?" - "Проверить!?" - взревел Вульц. - Я и без всяких проверок вижу, что эта старая сука сидит за баранкой второй раз в жизни!"

И он снова нагнал "мерседес", уравняв скорости обеих машин.

Энне сказала: "Давай посмотрим, сумеет ли она удержаться на дороге. Я это имела в виду. Пусть пропотеет как следует!"

Для Лауры Котай пояснила, что параллельно шоссе проходил дренажный канал, которые часто встречаются вдоль флоридских дорог.

- Мне представляется, что он был не слишком глубокий, но и не такой, чтобы курица вброд перешла. "Кадиллак" Вульца совсем прижал "мерседес" к обочине, и женщине за рулем оставалось только ответить ударом на удар или нажать на газ - так, чтобы стрелка спидометра уперлась в ограничительный столбик, - и уносить ноги. Нет никаких сомнений, что их "мерседес" сумел бы уйти от "кадиллака", но женщина была слишком стара или слишком испугана, а может быть, она никогда не встречалась с такими, как Вульц. Наверное, она просто не понимала, что он за тип и как далеко может зайти, ведь ни она, ни ее муж ничего ему не сделали. Словом, он столкнул ее с дороги, и "мерседес" покатился прямо в канал...

Вульц остановился, потом дал задний ход и вернулся к тому самому месту, где быстро погружалась в воду вторая машина. Он и Энне вышли на дорогу, чтобы полюбоваться делом своих рук, а мать Кот настояла, чтобы ее дочь тоже смотрела.

"Иди скорее, цыпленочек, ведь ты же не хочешь пропустить это, правда? Ты на всю жизнь запомнишь это приключение".

"Мерседес" лежал на правом боку на заиленном дне канала, и они, стоя на шоссе и вдыхая влажный, полный болотистых испарений вечерний воздух, видели под водой окошко с водительской стороны. Тучи москитов набросились на них с кровожадным гудением, но на этих насекомых никто не обращал внимания - настолько сильно все трое были поглощены открывшимся им зрелищем.

- Стояли сумерки, - рассказывала Котай Лауре, облекая в слова образы, которые проносились на экране ее опущенных век. - Фары ""мерседеса" продолжали светить даже после того, как он ушел под воду, и в салоне тоже горел свет. Наверняка у них стоял и кондиционер, потому что все окна оказались закрытыми, а когда машина полетела под откос, ни одно не разбилось и даже не треснуло. Мы прекрасно видели все, что делалось внутри машины, потому что ее покрывало всего лишь несколько дюймов воды. Мужчины не было - должно быть, он потерял сознание, когда "мерседес" летел с горы, - но женщина... Она прижалась лицом к окну. Салон заливало водой, но наверху, у стекла, еще оставался пузырь воздуха, и она из последних сил тянулась туда, чтобы дышать. А мы стояли наверху и смотрели. Вульц мог бы помочь ей, моя мать могла помочь, но они просто стояли и смотрели. Дверь, наверное, заклинило, а открыть окно женщина не сумела. Должно быть, она растерялась или испугалась сверх меры.

Котай пыталась отвернуться, но мать удержала ее и быстро заговорила. Слова вырывались из ее рта вместе с запахом водочного перегара и кислого грейпфрутового сока: "Мы - не такие, как все, крошка. Никакие правила нас не касаются. Ты никогда не поймешь, что такое настоящая свобода, если не станешь смотреть!"

Тогда Котай закрыла глаза, но все равно продолжала слышать отчаянные крики старой женщины, которая задыхалась в ушедшей под воду машине. Впрочем, крики становились все глуше.

- Ее крики становились все слабей и слабей... и наконец она замолчала, - продолжала рассказывать Котай. - Когда я открыла глаза, сумерки уже сгустились, и наступила настоящая ночь. В "мерседесе" все еще горел свет, и эта женщина все прижималась лицом к стеклу, но ночной ветер взрябил воду канала и ее черты расплылись. Я поняла, что она мертва. И она, и ее муж. Тогда я заплакала, и Вульцу это очень не понравилось. Он даже пригрозил, что засунет меня к ним в "мерседес", а мать заставила меня выпить водки с соком. Мне было только семь, и всю дорогу до Ки-Уэста я провалялась на заднем сиденье, оглушенная спиртным. От водки я опьянела, и еще меня немного тошнило, но я все равно продолжала плакать - тихонечко, чтобы Вульц не услышал и не рассердился опять. Потом я заснула.

В салоне "мустанга" Лауры не раздавалось никаких звуков кроме негромкого рокота двигателя и шуршания колес по асфальту.

В конце концов, Котай открыла глаза, понемногу возвращаясь из сырых флоридских сумерек в долину Напа, где красный отсвет вечерней зари почти совсем погас, и со всех сторон подступала ночная мгла.

Пожилого мужчины в "бьюике" уже нигде не было видно, да и "мустанг" больше не мчался вперед с прежней головокружительной скоростью, так что, возможно, тихоходная развалюха ушла далеко вперед.

- Боже мой! - негромко вздохнула Лаура.

Котай почувствовала, что ее всю трясет. Тогда она достала несколько салфеток из лотка между сиденьями, высморкалась и промокнула глаза. За несколько лет Дружбы с Лаурой она много раз рассказывала ей о своем детстве, но каждая история - а в ее прошлом их оставалось еще немало - давалась Кот нелегко. Когда она начинала вспоминать, ее тут же принимался терзать жгучий стыд, словно она тоже была в чем-то виновата, словно кто-то мог обвинить ее в каждом преступлении и в каждом приступе неистовства матери, как будто Кот не была невинным, беспомощным ребенком, случайно попавшим в мясорубку чужих безумств.

- Ты думаешь еще когда-нибудь увидеться с матерью? - спросила Лаура.

Кот все еще не могла прийти в себя от ужаса.

- Не знаю.

- А хотела бы?

Котай заколебалась. Руки ее сами собой сжались в кулаки, сминая влажные салфетки.

- Может быть.

- Господи помилуй! Для чего?

- Чтобы спросить у нее - почему? Чтобы попытаться понять и кое-что решить для себя... А может быть и нет.

- Ты знаешь, где она сейчас живет?

- Нет. Но я бы не удивилась, если бы узнала, что она сидит в тюрьме или даже умерла. Нельзя так жить и надеяться дотянуть до старости.

Дорога стала спускаться с холмов в долину. Котай неожиданно сказала:

- Я все еще вижу, как она стоит в туманной мгле на берегу этого проклятого канала: вся сальная, мокрая от пота, волосы слиплись, лицо распухло от комариных укусов, глаза ошалелые от водки. Но даже тогда, Лаура, она была самой красивой женщиной из всех, каких ты когда-либо видела. Мать всегда была очень хороша собой, и внешне выглядела... совершенной - как персонаж из сна, как ангел небесный. Но особенно красива она становилась, когда возбуждалась, а возбуждалась она, если при ней совершалась какая-нибудь жестокость. Я все еще вижу, как она стоит на насыпи и как ее освещает пробивающийся из-под мутной воды зеленоватый свет фар "мерседеса", благодаря которому ее только и можно было рассмотреть - взволнованная, восхитительная, торжествующая, самая прекрасная женщина, - нет, не женщина а богиня, которая сошла к нам с небес!

Понемногу дрожь, сотрясавшая тело Котай, унялась, да и краска стыда - правда не сразу - отхлынула от щек. Кот была благодарна Лауре за участие и поддержку. Та была настоящим другом. До того как они познакомились, Котай сражалась со своим прошлым в одиночку, не имея возможности ни с кем поделиться своими страхами. Теперь, сбросив с души груз еще одного ненавистного воспоминания, она испытывала такое облегчение, что не в силах была выразить свою благодарность словами.

- Все хорошо, - промолвила Лаура, словно прочтя ее мысли. Дальше они ехали молча.

На ужин они опоздали.

* * *

Дом Темплтонов - викторианская усадьба с высоким щипцом, множеством просторных комнат и арками над передним и задним крыльцом - с самого начала показался Котай гостеприимным. Стоял он в полумиле от окружного шоссе, и к нему вела засыпанная гравием подъездная дорожка, обсаженная живописным кустарником и кленами. Вокруг простирались сто двадцать акров сплошных виноградников.

На протяжении трех поколений Темплтоны выращивали виноград, но никогда не производили вина. Семья жила тем, что поставляла свою продукцию одному из лучших винных заводов долины и, - благодаря тому, что их земельный участок был самым плодородным и давал самое качественное сырье, - получала за урожай неплохие деньги.

Заслышав шум мотора и шуршание покрышек по гравию, Сара Темплтон сначала вышла на крыльцо, а потом спустилась на мощенную камнем дорожку, чтобы приветствовать Лауру и Котай. Это была миниатюрная, по-девичьи стройная женщина лет сорока с небольшим. Выглядела она много моложе своих лет, и впечатление это усиливалось благодаря стильной короткой стрижке, бежевым джинсам и изумрудной блузке с длинными рукавами, украшенной по воротнику травянисто-зеленой вышивкой. В ее облике было что-то детское и по-матерински зрелое одновременно. Обнимая дочь, Сара прижала ее к себе и поцеловала с такой нежностью, что Котай ощутила легкий укол зависти и почувствовала себя несчастной оттого, что никогда не знала материнской ласки и любви.

Тем большим было ее удивление, когда миссис Темплтон повернулась к ней и, заключив ее в объятия, крепко поцеловала в щеку. Не выпуская Кот, она сказала:

- Лаура говорит, что ты для нее как сестра, которой у нее никогда не было, поэтому мне хотелось бы, чтобы ты чувствовала себя у нас как дома. Пока ты здесь, этот дом принадлежит тебе точно так же, как и нам.

В первые мгновения Котай, непривычная к ритуальным выражениям привязанности, напряглась и не знала что ответить и как себя вести. Потом она неуклюже обняла Сару и смущенно пробормотала "спасибо". Отчего-то ее горло словно сжало судорогой, поэтому она удивилась, что сумела вообще что-то сказать.

Сара тем временем обняла обеих и, слегка подталкивая к широким ступеням крыльца, проговорила:

- Багажом займемся позже - ужин стынет. Идемте же, девочки. Лаура много рассказывала мне о тебе, Котай.

- Многое, но не все, мам, - тут же заметила Лаура. - Я скрыла, что Кот состоит членом тайной секты мумбо-юмбо и что за каждый день, который она проживет с вами, она должна будет принести в жертву по одному живому цыпленку. Ровно в полночь.

- Но мы только растим виноград, дорогая, - откликнулась Сара. - Ты же знаешь, что у нас нет никаких цыплят. Впрочем, после ужина можно будет съездить на одну из ближайших ферм и прикупить с десяток.

Котай расхохоталась и посмотрела на Лауру, словно хотела сказать: "Где же тот печально знаменитый взгляд?"

Лаура поняла:

- В твою честь, Кот, проволочные плечики, вымоченные розги и прочие подобные штуки отменяются.

- О чем ты, дорогая? - спросила Сара.

- Ну, ты же знаешь меня, мам, я жуткая болтушка. Иногда я даже сама не знаю, что я несу.

Пол Темплтон, отец Лауры, ждал их в просторной светлой кухне. Когда они вошли, он как раз вынимал из духовки противень с картошкой, запеченной с сыром.

Мистер Темплтон был подтянутым, ладным мужчиной пяти футов и десяти дюймов ростом, черноволосым и краснолицым. Отставив в сторону дымящийся противень, он сбросил с рук толстые кухонные рукавицы-ухватки и приветствовал Лауру так же тепло, как и Сара. После того как ему представили Кот, он взял ее руку в свои широкие, заскорузлые от работы ладони и сказал с напускной торжественностью:

- Мы молились, чтобы вы доехали благополучно. Скажите, моя дочь все еще обращается с "мустангом", словно это "Бэтмобиль"3?

- Эй, пап, - вмешалась Лаура. - Разве ты не помнишь, кто учил меня водить машину?

- Я только объяснил тебе основополагающие принципы, - с достоинством возразил Пол. - И не ожидал, что вместе с ними ты усвоишь и мой стиль.

- Я предпочитаю не думать о том, как она ездит, - добавила Сара. - Когда она за рулем, меня просто мутит от страха.

- Взгляни правде в глаза, ма. У папы в крови сидит ген Индианаполис-5004, и он передал его мне.

- Она отлично водит, - сочла необходимым встать на защиту подруги Котай. - С Лаурой я всегда чувствую себя в безопасности.

В ответ Лаура подмигнула ей и показала сразу два больших пальца.

Ужин был продолжительным, ибо Темплтоны любили говорить друг с другом; да что там любили, они просто наслаждались неспешной застольной беседой. При этом все трое старались, чтобы Котай не чувствовала себя лишней и принимала в разговоре посильное участие. Казалось, их искренне интересует все, что она может им рассказать, однако даже в те немногочисленные моменты, когда разговор невзначай сворачивал на дела чисто семейного свойства, о которых Кот не имела никакого представления, она продолжала ощущать себя полноправной участницей беседы, словно каким-то волшебным образом породнившись с кланом Темплтонов.

Она узнала, что тридцатилетний брат Лауры Джек со своей женой Ниной живут в небольшом бунгало на территории фермы и что только предыдущие обязательства помешали им поужинать со всей семьей. Кот уверили, что утром она непременно их увидит, и она отчего-то не почувствовала того смущения, с каким ожидала знакомства с Сарой и Полом. На протяжении всей жизни у Кот не было ни одного места, где она могла бы по-настоящему чувствовать себя как дома, и хотя здесь она, возможно, тоже никогда не станет своей, ей было ясно, что в этом доме ее всегда приютят и приветят.

После ужина Лаура и Котай отправились пройтись по залитым лунным светом, виноградникам - по рядам между низко обрезанной лозой, которая еще не выбросила ни усов, ни новых побегов. Прохладный ветер разносил над долиной приятный запах свежевспаханного чернозема, а в застывших темных посадках ощущалось присутствие тайны, тайны, которая показалась Котай и интригующей, и манящей, и вместе с тем не желающей, чтобы ее разгадали. Она как будто чувствовала со всех сторон чье-то незримое присутствие; возможно, то были древние и не всегда дружелюбные духи полей, ревностно охраняющие от посторонних какой-то свой самый главный секрет.

Зайдя далеко в посадки, они повернули обратно к дому, и Кот неожиданно сказала:

- Ты - самая лучшая подруга, которая у меня когда-либо была.

- Ты тоже, - негромко откликнулась Лаура.

- Больше того... - Котай не договорила. Она хотела сказать, что Лаура была ее единственной подругой, но не хотела предстать в чужих глазах несчастной или какой-то неполноценной. Кроме того, никакие слова не сумели бы передать всех чувств, которые она испытывала к Лауре. В каком-то смысле, они, действительно, успели породниться и стали даже ближе друг другу, чем сестры.

Лаура взяла ее за руки и промолвила:

- Я знаю.

- Когда у тебя будут дети, я хочу чтобы они называли меня тетя Кот.

- Послушайте, мисс Шеперд, вам не кажется, что прежде чем начать рожать детей, мне надо найти подходящего парня и выйти за него замуж?

- Кем бы он ни был, он должен изо всех сил стараться быть лучшим мужем в мире, иначе я отрежу ему cojones5.

- Сделай одолжение, не говори ему об этом обещании до тех пор, пока мы не поженимся, ладно? - серьезным тоном попросила Лаура. - Иначе некоторые мальчики могут испугаться до смерти.

Внезапно откуда-то издалека, из темных виноградников, донесся странный звук, который помешал Кот ответить. Больше всего он напоминал громкий, продолжительный скрип.

- Ветер, - пояснила Лаура. - Дверь амбара открыта, а петли проржавели.

Но Кот все равно показалось, что кто-то невидимый толкнул гигантскую дверь ночи, и она со скрипом повернулась на петлях, открывая вход из другого мира.

Котай Шеперд никогда не могла спать спокойно в незнакомом доме. Все детство и раннюю юность мать таскала ее за собой, кочуя из одного конца страны в другой, нигде не задерживаясь больше чем на месяц-полтора. Столько страшных вещей случилось с ними и в стольких местах, что Кот в конце концов перестала ожидать от каждого нового жилища благоприятных перемен, перестала надеяться на счастье и стабильность, относясь к местам, где им приходилось останавливаться, с одним лишь подозрением и тихим страхом.

К счастью, она уже давно рассталась со своей беспокойной мамашей и вольна была жить только там, где ей хотелось. Ее жизнь стала такой же стабильной и лишенной перемен, как у какой-нибудь заточенной в монастыре монахини; такой же размеренной и неторопливой, как действия саперного подразделения по разминированию важного объекта. Ей оставалось лишь надеяться, что все непредвиденные случайности и острые ощущения, до которых так охоча была ее мать, навсегда ушли из ее жизни.

Тем не менее, в эту первую ночь, которую она должна была провести в доме Темплтонов, Кот никак не могла заставить себя раздеться и лечь в постель. Оставшись одна, она долга сидела в кресле с овальной спинкой у одного из окон гостевой комнаты и рассматривала залитые лунным светом виноградники, поля и цепочку холмов, отгородивших долину Напа от всего остального мира.

Лаура ночевала в другой комнате, тоже на втором этаже, но в дальнем конце коридора. Кот не сомневалась, что она давным-давно спит крепким сном, потому что этот дом не был ей чужим.

Из окна гостевой комнаты молодые виноградники были похожи на неясный геометрический орнамент.

За возделанными полями и виноградниками вставали невысокие холмы, густо поросшие мягко серебрившейся в лунном сиянии травой. Несильные порывы ночного бриза, проносившегося над долиной, тревожили ее сонный покой, и трава колыхалась под ветром, напоминая седые океанские волны, пронизанные лучами ночного светила.

Над холмами возвышался Береговой хребет - черная громада, над которой бриллиантовой россыпью горели яркие южные звезды и полная белая луна. Штормовые облака, надвигавшиеся с северо-запада, вскоре должны были заслонить собой это великолепие, сделать ночь непроглядной и превратить серебряные холмы сначала в тускло-оловянные, а потом - в черные, как железо.

Кот с детства любила звезды, любила их холодную недоступность. К тому же ей нравилось думать о далеких мирах, чистых и прекрасных, свободных от болезней и несовершенства, присущих земле, на которой она жила. Она как раз рассматривала эти волшебные яркие огоньки, зачарованная их нездешней красой, когда раздался первый крик. Приглушенный, он прозвучал как отзвук ее собственных воспоминаний, как эхо давнего спора, происходившего в другое время и в другом месте и донесшегося до нее сквозь годы. Еще будучи ребенком, Котай часто пряталась от матери и ее пьяных дружков, взбираясь то на дерево на заднем дворе, то на козырек над крыльцом, то выскальзывая из окна и добираясь по пожарной лестнице до какого-нибудь укромного уголка, где она могла спокойно считать звезды, пока пьяная драка не затихала. Правда и тогда ее уединение нарушали то брань, то сладострастные стоны или бессмысленное, пронзительное хихиканье гостей, находящихся в наркотическом опьянении, однако все эти звуки доносились словно откуда-то издалека - от людей, которые не имели никакого отношения к ее жизни, и она научилась обращать на них внимания не больше, чем если бы они были частью какой-нибудь радиопостановки.

Второй крик, такой же короткий и чуть более громкий, чем первый, явно донесся не из пучины лет, и Кот сразу насторожилась, наклонившись вперед в своем кресле. Она напряженно прислушивалась, непроизвольно напружинив мышцы и приподняв голову.

Ей очень хотелось верить, что крик донесся откуда-то снаружи, и Кот стала всматриваться в темноту за окном, скользя внимательным взглядом по виноградникам и далеким холмам. На залитых луной склонах взбухали все новые и новые серебряные волны, напоминающие мираж - призрачный прибой на берегу давно высохшего моря.

Огромный дом за спиной Кот вдруг отозвался мягким тупым ударом, как будто какой-то тяжелый предмет упал на устланный толстым ковром пол.

Кот немедленно вскочила на ноги, но осталась стоять совершенно неподвижно, выжидая.

По своему собственному горькому опыту она знала, что беда всегда приходила после того, как раздавались крики - не важно, какой страстью они были исторгнуты из человеческого горла. Но бывало в ее жизни и так, что крупные неприятности подкрадывались совершенно незаметно, после обманчивой тишины и нарочитого спокойствия.

Ей было нелегко примириться с мыслью, что в доме Пола и Сары Темплтон, которые, казалось, были столь же внимательны и добры к друг другу, как и к своей собственной дочери, может существовать такая отвратительная вещь, как домашнее насилие. Вместе с тем она понимала, что реальность довольно часто отличалась от того, что лежало на поверхности, в худшую сторону и что человеческая способность вводить в заблуждение себе подобных во много раз превосходила таланты хамелеонов, пересмешников и богомолов, прячущих свою свирепость и склонность к братоубийству под маской безмятежной отрешенности и ханжеского смирения.

Тишина, последовавшая за криками и звуком падения, опустилась на дом словно первый снегопад. Глубокая, неестественная, она, должно быть, была сродни тишине, в которой живут глухие. Все замерло, как тигр перед прыжком, как свернувшаяся перед смертельным броском змея.

Там, в другой части дома, стоял кто-то такой же напряженно неподвижный, как и она, стоял и прислушивался. Кто-то бесконечно опасный. Кот ощущала присутствие этого невидимого хищника буквально физически: в воздухе как будто появилась гнетущая тяжесть, какая бывает перед сильной грозой.

С одной стороны, шесть лет занятий психологией заставляли ее усомниться в своей первой реакции, то есть в том, что эти ночные звуки непременно таят в себе опасность. В конце концов, все это могло оказаться не имеющим никакого значения. Любой мало-мальски подкованный психоаналитик без труда отыскал бы в своем багаже десятка два подходящих ярлыков, которые можно было бы навесить на человека, который, живя в постоянном ожидании нападения, из всех возможных объяснений выбирает в первую голову самые страшные.

Но Котай привыкла доверять своей интуиции, закаленной и отточенной многими годами нелегкой жизни.

По опыту зная, что движение - залог безопасности, Кот бесшумно шагнула прочь от кресла и от окна по направлению к двери, ведущей в коридор. Несмотря на довольно яркий свет луны, глаза ее вполне успели приспособиться к темноте за те два часа, что она просидела без света в комнате для гостей, так что теперь она чувствовала себя настолько уверенно, что могла двигаться быстро и без страха наткнуться на какой-то из предметов обстановки.

Кот была как раз на середине комнаты, когда до слуха ее донеслись шаги в коридоре второго этажа. Шаги приближались, и она сразу подумала, что эта тяжелая, торопливая походка никоим образом не вяжется с этим домом.

Не задумываясь больше ни о чем, что было бы "правильным" с точки зрения ее психологического образования, Котай полностью доверилась своей интуиции и решила положиться на те способы защиты, которые были испытаны и опробованы ею еще в детском возрасте. Отступив к кровати, она быстро опустилась на колени.

Шаги в коридоре остановились довольно далеко от ее комнаты, и Кот услышала, как отворяется какая-то дверь.

В других обстоятельствах она ни за что бы не согласилась с утверждением, что дверь открылась не просто так, а сердито. Загремела поворачиваемая ручка, скрежетнул язычок замка, взвизгнула несмазанная петля - все это были просто звуки, не жалобные и не гневные, не безвинные и не виноватые. Производить их могли с одинаковым успехом и громила, и тихий приходской священник, и все же какое-то шестое чувство продолжало нашептывать Кот, что сегодня ночью в доме правит бал ярость.

Она опустилась на живот и, извиваясь как червяк, заползла под кровать. Это была довольно красивая старинная кровать, упиравшаяся в пол коротенькими выгнутыми ножками резной работы. К счастью, матрац не был слишком низким, как у большинства современных топчанов и лежанок. И все же, будь кровать хоть на один дюйм ниже, Кот не удалось бы под ней спрятаться.

В коридоре снова загремели шаги.

Потом открылась еще одна дверь. На сей раз это была дверь ее комнаты, расположенная прямо напротив изножья кровати.

Кто-то включил свет.

Кот лежала на животе, повернув голову набок и прижимаясь ухом к ковру. Глядя в сторону двери из-под кроватной спинки, она увидела черные мужские ботинки и лежащие на них штанины голубых джинсов.

Пришелец остановился на пороге, внимательно рассматривая комнату, и Котай представила себе, что же он увидит. Наверняка первой ему бросится в глаза аккуратно застланная постель (И это - в час ночи!) с несколькими декоративными вышитыми подушечками в изголовье. К счастью, Кот не успела ничего положить на тумбочку, как не успела оставить на стульях никакой одежды. Даже роман в бумажной обложке, который она взяла с собой, чтобы почитать перед сном, лежал в выдвижном ящике комода.

Она всегда предпочитала стерильные незахламленные, свободные пространства, отличающиеся почти монастырской чистотой. Возможно, эта ее наклонность спасет ей жизнь.

Благоприобретенная привычка к самоанализу, характерная для всех студентов-психологов, снова зашевелилась в ней. Что если застывший на пороге человек - будь это Пол или Джек Темплтон, брат Лауры, живущий с женой в отдельном бунгало на территории фермы - имеет полное право находиться в доме? Что если случилось нечто настолько непредвиденное и неожиданное, что он ворвался в комнату гостьи без стука? Да она же будет выглядеть первостатейной дурой и истеричкой, когда ее наконец обнаружат прячущейся под кроватью!

Вдруг она увидела, как прямо перед мысками черных кожаных ботинок на пшенично-желтый ковер упала увесистая красная капля, за ней еще одна и еще. Плоп-плоп-плоп!.. Кровь. Первые две капельки сразу же расползлись, впитались в пушистый нейлоновый ворс, а третья, удерживаемая силой поверхностного натяжения, блестела и играла на ковре словно рубиновый кабошон.

Кот понимала, что эта кровь вряд ли принадлежит тому, кто ворвался к ней в комнату, и приложила все свои силы, чтобы не думать об остро заточенном клинке, с которого могли стекать эти капли.

Мужчина шагнул в комнату. Ботинки сместились вправо, Кот следила за ними одними глазами.

Матрац кровати помещался между двумя резными боковинами, под которые было тщательно подоткнуто покрывало. Ни один край его не свешивался до пола и не мешал ей следить за тем, как уверенно движутся в чужом доме эти обутые в черные ботинки ноги.

С другой стороны, без спущенного на пол покрывала и пришелец мог видеть, что делается под кроватью. Отойди он чуть дальше, и в поле его зрения попадут уже ее голубые джинсы, мысок кроссовки и рукав клюквенно-красного хлопчатобумажного свитера, задравшийся почти до локтя.

Кот мысленно поблагодарила бога за то, что двуспальная кровать Темплтонов скрывает ее лучше, чем односпальная или полуторная.

Кот ничего не слышала. Даже если этот человек дышал - от возбуждения ли, от ярости ли, благодаря которой она и почувствовала его присутствие, - Котай не могла уловить ни звука. Ее ухо по-прежнему было прижато к ковру, так что она наполовину оглохла, деревянные поперечины и пружины давили на спину, а высоты кровати едва хватало для того, чтобы ее грудь имела возможность подниматься и опускаться, позволяя пусть неглубоко, осторожно, через открытый рот, но все же кое-как дышать. Один лишь стук собственного сердца, сжатого грудиной, звучал в ушах Кот как удары тимпанов, так что ей казалось, будто он до такой степени заполняет тесное пространство ее ненадежного укрытия, что пришелец непременно его услышит.

Она услышала, как мужчина прошел в ванную комнату, открыл дверь и включил там свет.

Свои туалетные принадлежности, в том числе и зубную щетку, Кот убрала в аптечку. На виду не осталось ничего такого, что могло бы выдать ее.

Высохла ли раковина?

Уйдя в одиннадцать часов в гостевую комнату, Кот воспользовалась туалетом и вымыла руки. С тех пор прошло около двух часов, так что капли воды на раковине наверняка уже скатились в отверстие стока или высохли.

Ей повезло, что она пользовалась жидким мылом с запахом лимона, туба которого лежала рядом с рукомойником; влажный брусок наверняка привлек бы к себе внимание страшного гостя.

Больше всего Кот беспокоило полотенце. Она сильно сомневалась, что оно способно оставаться влажным больше двух часов с тех пор, как она вытерлась им в последний раз, однако, несмотря на свою привычку к порядку и аккуратность, она могла повесить его чуть небрежно или оставить на ткани предательскую складку.

Ей показалось, что мужчина простоял на пороге ванной целую вечность. Наконец он погасил лампу дневного света и вернулся в спальню.

Время от времени, - и когда она была совсем маленькой девочкой, и когда стала старше, - Кот приходилось искать спасения под кроватью. Иногда ее там находили, но иногда - даже когда из всех убежищ это было самым очевидным - ей удавалось пересидеть грозу, потому что никому не приходило в голову наклониться пониже или просто приподнять свесившееся до пола одеяло. Она подметила, что даже те, кто в конце концов ее находил, редко лезли под кровать в первую очередь. Как правило, кровать оставалась на потом, когда все остальные укромные места были уже обысканы.

На ковер упала еще одна красная капля - словно чудовище, бродившее по комнате, плакало кровавыми слезами.

Мужчина направился к двери кладовой. Напрягая шею, Кот повернула голову, чтобы следить за ним.

Кладовая была довольно большой: там можно было стоять в полный рост, и даже свет в ней зажигался - стоило только потянуть за цепочку, соединенную с выключателем на потолке. Кот услышала характерный сухой щелчок выключателя и негромкое бренчание звеньев металлической цепи, задевавших за колпак лампы.

В глубине этой кладовки Темплтоны хранили свои собственные вещи; рядом с их чемоданами единственный несессер и дорожная сумка Кот не должны были броситься в глаза пришельцу и подсказать, что в усадьбе кто-то гостит.

Она привезла с собой несколько смен одежды: два платья, две юбки, еще одну пару джинсов, легкие туфли и кожаную куртку. Поскольку у них с Лаурой одинаковая комплекция, пришелец, скорее всего, решит, что развешенные на перекладине вещи принадлежат ей и потому оказались здесь, что не влезли в крошечный стенной шкаф в ее спальне.

Но если он побывал в ее спальне и исследовал платяной шкаф, то что стало с самой Лаурой?

От ужаса Кот едва не закричала. Нет, она не должна об этом думать. Не сейчас. Ей нужно сосредоточить все свои усилия и ум, мобилизовать все свое внимание и сообразительность на том, чтобы остаться в живых.

Восемнадцать лет назад, в ее восьмой день рождения, который она встречала в приморском коттедже в Ки-Уэсте, Котай точно таким же образом забилась под свою кровать, чтобы спрятаться от Джима Вульца - сожителя матери. Со стороны Мексиканского залива надвигался свирепый шторм, и рассекающие небо ослепительные молнии помешали ей воспользоваться тайником на пляже, в котором она уже провела несколько предшествующих ночей. Кое-как втиснувшись в ограниченное пространство под своей железной коечкой, которая была гораздо ниже двуспальной кровати Темплтонов, Кот обнаружила, что вместе с ней его разделяет жук-пальметто. Эти жуки вовсе не были симпатичными экзотическими тварями, на что, казалось бы, указывало их название; в тех местах подобное наименование носили крупные тропические тараканы. Данный конкретный экземпляр вымахал размером с кисть руки Кот. Обычно эти мерзкие насекомые разбегались при одном ее появлении, однако этот, похоже, боялся Кот гораздо меньше, чем Вульца, который в пьяном неистовстве метался по дому, беспрерывно налетая на мебель и на стены, словно взбешенное животное, бросающееся на прутья клетки. Сандалии Кот сбросила сразу, а из одежды на ней были только голубые шорты и короткая белая маечка - топик, и противный жук тут же принялся лихорадочно ползать по открытым участкам ее тела: то тыкаясь головой между пальцами ног, то поднимаясь по ногам вверх, то щекоча спину. Со спины он перебрался сначала ей на плечо, потом на шею, а запутавшись в волосах, упал на руку. Кот не смела даже завизжать от отвращения, боясь привлечь внимание Вульца. В ту ночь он превзошел самого себя и напоминал кровожадное чудовище из ночных кошмаров, а Кот была уверена, что все подобные твари наделены сверхъестественно тонким зрением и слухом, которые помогают им охотиться на детей. У нее не хватало мужества хотя бы стряхнуть с себя мерзкое животное или щелчком отшвырнуть его подальше, потому что она боялась, что даже за воем ветра и непрерывными громовыми раскатами Вульц все равно услышит самый тихий звук. Сжав зубы и крепко зажмурившись, Кот кое-как терпела все знаки внимания, которые оказывал ей распоясавшийся пальметто, лишь бы не привлечь к своему убежищу внимания Вульца. Сначала она молилась богу, чтобы он спас ее, потом стала молиться, чтобы он забрал ее, умоляя его положить конец ее мучениям: пусть ее поразит гром, пусть убьет молния - лишь бы конец, Боже, хоть какой-нибудь конец!

И хотя теперь она лежала под широкой деревянной кроватью на гнутых ножках, Котай ощущала, как огромный наглый таракан снова щекочет ей ступни, словно она опять стала той маленькой девочкой, и как он взбирается вверх по ее ногам, как будто она не в джинсах, а в коротеньких голубых шортах. С той ночи, ночи своего восьмого дня рождения, когда пальметто путался в ее длинных волосах, Кот стала коротко стричься, но сейчас она явственно ощутила призрак того таракана на своей короткой прическе.

Мужчина в кладовке, - возможно, способный на зверства бесконечно худшие, чем те, что могли прийти в голову Вульцу, - снова потянул за цепочку выключателя. Свет погас со щелчком, сопровождавшимся негромким лязгом металлических звеньев, а в поле зрения Кот снова появились обутые в ботинки ноги, которые приблизились к кровати. На округлости черной кожи блестела свежая капелька крови.

Мужчина собирался опуститься на одно колено возле кровати.

Милый Боженька, он увидит меня, прячущейся под кроватью, как дитя, задыхающейся от собственного подавленного крика, мокрую от пота, растерявшую все свое достоинство в отчаянной борьбе за то, чтобы сохранить жизнь, чтобы выйти отсюда невредимой и живой, невредимой и живой...

В голове Кот промелькнула сумасшедшая мысль, что когда мужчина заглянет под кровать, она окажется лицом к лицу не с человеком, а с огромным жуком-пальметто с выпученными фасеточными глазами.

Потом она подумала о том, как за считанные минуты она оказалась отброшена назад к своей детской беспомощности, к первородному примитивному ужасу, который, как она надеялась, ей никогда больше не придется испытать. Этот всепобеждающий страх сразу лишил ее того уважения к себе, которое она воспитывала и пестовала на протяжении стольких лет; уважения, которое она заслужила, черт его дери! - и несправедливость произошедшего наполнила ее глаза жгучими слезами.

И тут расплывающиеся черные башмаки повернули от кровати и направились к открытой двери в коридор.

Что бы ни подумал мужчина об одежде, которая висела в кладовой, он явно не догадался, что в гостевой комнате кто-то остановился.

Кот яростно заморгала, стараясь стряхнуть с ресниц слезы, мешавшие ей четко видеть предметы.

Пришелец остановился на пороге и повернулся, в последний раз оглядывая комнату.

Кот перестала дышать.

В глубине души она была рада, что не пользуется дезодорантами. Кот не сомневалась, что пришелец без труда нашел бы ее по запаху.

Мужчина выключил свет, шагнул в коридор и плотно закрыл за собой дверь.

Его шаги удалялись в том же направлении, откуда он пришел, поскольку гостевая была последней комнатой в коридоре второго этажа. Звук его башмаков быстро затих, заглушённый бешеными ударами сердца Кот.

Ее первым и самым сильным желанием было оставаться в своем тесном убежище между ковром и пружинами кровати до самого утра или еще дольше - до тех пор, пока тишина в доме не перестанет напоминать о неподвижности притаившегося хищника. Но, с другой стороны, она не знала, что случилось с Лаурой, Полом и Сарой. Любой из них - или все они - могли быть еще живы - серьезно ранены, но живы. Может быть, страшный пришелец специально не стал их убивать, чтобы помучить в свое удовольствие. Истории, подобные этой, с завидной регулярностью печатались в газетах, поэтому Кот не видела ничего невероятного в многочисленных кровавых сценариях, которые вихрем проносились у нее в голове. Если кто-то из Темплтонов еще жив, то она, Котай, является их последней надеждой на спасение.

И все же свои детские убежища она покидала куда с меньшим страхом, чем сейчас, выбираясь из-под кровати в доме Темплтонов. Разумеется, теперь она могла потерять гораздо больше, чем тогда, когда десять лет назад вырвалась из-под опеки своей беспутной родительницы. Кроме жизни на карту было поставлено и самоуважение, доставшееся ей в результате десятилетия непрекращающейся борьбы с внешними обстоятельствами. Оставшись под кроватью, Кот могла бы чувствовать себя в относительной безопасности; самой поставить под удар все, чего она сумела достичь, со стороны выглядело чистой воды безумием, однако, собственное спасение за счет других было трусостью, а трусость пристала только маленьким детям, которые не имеют пока сил и опыта, чтобы защищать самих себя.

Котай просто не могла сдаться и перейти к пассивной обороне, как бывало в детстве. Для нее этого означало бы полную потерю уважения к себе, медленное самоубийство. В бездонную яму нельзя временно отступить - в нее можно только провалиться, полностью и навсегда.

Выбравшись из-под кровати, Кот встала на четвереньки и некоторое время оставалась в этом положении не в силах решиться на большее. Каждое мгновение она ждала, что дверь вот-вот с треском распахнется, и пришелец бросится на нее, размахивая окровавленным тесаком.

Дом казался пустым и тихим, как лишенная воздуха поверхность луны.

Кот поднялась на ноги и бесшумно пересекла темную гостевую. Не в силах смотреть на три темных пятнышка, где впитались в ковер капельки крови, она постаралась обойти это место.

Потом Кот прижалась ухом к щели между дверью и косяком, стараясь уловить в коридоре шорох или сдерживаемое дыхание. Она не услышала ничего, но подозрительность не оставляла ее. Кот ясно представляла себе, как мужчина стоит прямо за дверью. Как он довольно улыбается при мысли, что она скорчилась у порога и прислушивается. Как он ждет, ждет терпеливо и уверенно, потому что знает, что в конце концов она все равно отворит дверь и шагнет прямо к нему в руки.

Хрен тебе!

Котай опустила руку на ручку двери, повернула и болезненно сморщилась, когда выходящий из своего гнезда язычок чуть слышно заскрежетал. Слава богу, петли оказались хорошо смазанными, и дверь отворилась бесшумно.

Даже в чернильной темноте коридора, к которой ее глаза еще не успели привыкнуть, Кот увидела, что никто ее не подстерегает. Тогда она шагнула вперед и также Осторожно закрыла за собой дверь.

Комнаты для гостей находились в короткой части изогнутого буквой "Г" коридора. Справа от Кот начинались ступеньки черной лестницы, ведущей в кухню, слева был поворот в длинную часть коридора.

Первую возможность Котай отвергла сразу. По черной лестнице они с Лаурой спускались, когда ходили гулять на виноградники. Изношенные деревянные ступени скрипели и стонали, а лестничная клетка действовала как резонатор, усиливавший любые звуки наподобие железной бочки. В доме, где царила такая сверхъестественная тишина, нечего было и думать о том, чтобы спуститься по лестнице, не привлекая к себе внимания.

Зато главная лестница - как и весь коридор второго этажа - была устлана мягким ковром.

Из-за угла лился неяркий, янтарно-желтый свет. Выцветшие красные розы на обоях не отражали его, а скорее, поглощали, став при этом черными, загадочным образом приобретя объем и глубину, которых у них не было прежде.

Кот рассудила, что если преступник стоит где-то между источником света и изгибом коридора, то он должен отбрасывать длинную, вытянутую тень на ковер или на этот мертвый сад черных цветов. Но тени не было.

Прижимаясь лопатками к стене, Кот подкралась к повороту и, после некоторого колебания, заглянула за угол. Длинная часть коридора была пуста. Царивший здесь мягкий полумрак разгонял теплый желтый свет, выбивавшийся из полуоткрытой двери по правую руку. Это была спальня Сары и Пола. Вторая дверь, также приоткрытая и освещенная, располагалась с левой стороны в дальнем конце коридора за главной лестницей. Там находилась комната Лауры.

Остальные выходящие в коридор двери были закрыты, и Кот не знала, что находится за ними. Может быть, другие спальни, ванные комнаты, второй кабинет Пола, кладовые и чуланы... И хотя Кот больше всего притягивали к себе - и больше всего страшили - открытые, освещенные комнаты, каждая закрытая дверь тоже таила в себе опасность.

Ничем не нарушаемая глубокая тишина, царившая в доме, едва не заставила Кот поверить в то, что преступник ушел, однако она сумела противостоять этой опасной мысли.

Котай двинулась вперед сквозь нарисованный розарий, держа курс на ближайшую полуоткрытую дверь хозяйской спальни. Там, на самом пороге, она остановилась.

Если она найдет здесь то, что ожидает, все ее представления о порядке и стабильности рассыплются в прах. Восторжествует уродливая реальность, которой Кот упрямо отказывала в праве на существование на протяжении десяти лет своей самостоятельной жизни, и она снова окажется во власти хаоса, непредсказуемого, как разбегающиеся по полу капельки ртути.

Потом она подумала, что после обыска гостевой комнаты человек в черных ботинках мог вернуться в спальню хозяев, но по зрелому размышлению поняла, что вряд ли. Несомненно, в доме могли найтись места более интересные и притягательные для убийцы.

Опасаясь торчать в коридоре слишком долго. Кот пересекла порог комнаты и проскользнула в щель. Она не знала, как поведут себя петли, но, к счастью, ей не понадобилось открывать дверь шире.

Спальня Сары и Пола Темплтонов была просторной и высокой. В передней ее части у камина стояли два развернутых к огню кресла со скамеечками для ног. По обеим сторонам каминной полки высились шкафы с книгами в твердых переплетах, названия которых терялись в тени.

Светильники на тумбочках в изголовье двух сдвинутых кроватей были выполнены в форме пивных кружек из полосатого цветного стекла. Один из них горел, и на стекле ярко выделялись красные растрескавшиеся пятна.

Кот остановилась, не доходя двух шагов до изножья кровати, однако этого оказалось достаточно. Ни Пола, ни Сары здесь не было, а одеяла и пододеяльники, беспорядочно смятые и скрученные, свешивались на пол с правой стороны. Простыня на левой кровати промокла от крови, а на светлом деревянном подголовнике и на стене мокро блестели мелкие красные брызги, расположившиеся полукругом.

Кот зажмурилась. Потом ей послышался какой-то звук, и она круто обернулась и присела в ожидании нападения, но кроме нее в спальне никого не было.

Потом она снова услышала этот звук. Он никуда не исчезал и присутствовал в комнате с самого начала - это было негромкое шипение и плеск водяных струй в ванной. Она не расслышала его только потому, что вид крови на стене оглушил ее, словно рев многотысячной толпы.

Синестезия, вот как это называется. На это слово Кот наткнулась, читая тексты по психологии, и запомнила его скорее благодаря необычайно красивому сочетанию звуков и слогов, чем в расчете на то, что ей когда-либо придется столкнуться с этим явлением. Синестезией называлось нервное расстройство, когда все органы чувств менялись местами, когда запах воспринимался как яркое цветовое пятно, когда звук воспринимался как запах, а тактильные ощущения могли отозваться в мозгу громким смехом или криком.

Закрыв глаза, Кот отрезала грохот кровавых пятен и совершенно отчетливо услышала журчание льющейся воды. Тут она поняла, что это работает душ в смежной ванной комнате.

Дверь в ванную была приоткрыта на каких-нибудь полдюйма, и Кот только теперь рассмотрела голубоватый свет люминесцентного светильника, горевшего внутри.

Отвернувшись от двери в инстинктивном желании никогда не видеть того, что может за ней оказаться, Котай заметила на правой тумбочке телефонный аппарат. С этой стороны на белье почти не было крови, и она смогла приблизиться без содрогания.

Кот взяла в руки трубку. Никакого гудка. Впрочем, она и не ожидала его услышать. Вряд ли все было так просто.

Подумав, она выдвинула верхний ящик тумбочки, надеясь найти пистолет.

Ничего.

Все еще полагая, что безопасность заключена в движении и что в крайнем случае она успеет найти подходящую щель, в которую можно будет заползти и спрятаться, Котай незаметно для себя обошла кровать кругом. Ковер перед дверью в ванную был весь испачкан кровью.

Сморщившись, как от зубной боли, она приблизилась ко второй тумбочке и взялась за ручку ящика. В свете забрызганного подсыхающей кровью ночника она увидела очки для чтения, в полулунных линзах которых дрожали желтые блики, приключенческий роман в бумажной обложке, пачку салфеток "Клинекс" и тюбик гигиенической губной помады. Оружия не было и здесь.

Задвигая ящик, Кот потянула носом и почувствовала, как сквозь медный запах свежепролитой крови пробивается кислая пороховая вонь.

Этот запах был ей знаком. Многие дружки ее матери часто использовали огнестрельное оружие, чтобы получить то, чего им особенно хотелось, или просто питали нездоровую страсть к разного рода ружьям и револьверам.

Вместе с тем, никаких выстрелов она не слышала. Это означало, что преступник воспользовался глушителем.

За дверью ванной продолжала литься на кафельную плитку вода. Этот непрекращающийся плеск, негромкий и успокаивающий, даже в этих страшных обстоятельствах, врезался в ее череп словно зудящий вой бормашины.

Кот была уверена, что преступника в ванной нет. В этой комнате он свою работу закончил и перебрался в другую часть дома.

В эти краткие минуты Котай не так боялась столкнуться с убийцей нос к носу, как увидеть дело его рук, однако она понимала, что никакого выбора у нее нет; той же болезнью от века страдало все человечество - не знать было стократ мучительнее, чем знать наверняка.

Собрав все свое мужество, Кот толкнула дверь в ванную и невольно сощурилась, ослепленная ярким хирургическим светом люминесцентной лампы. Просторная комната была выложена белой и светло-желтой плиткой. По плинтусу и у подножий унитаза и туалетного столика плитка была узорчатой - на каждой было изображен желтый нарцисс в окружении нескольких зеленых листьев. Здесь Кот ожидала увидеть новые кровавые следы.

И не ошиблась.

Пол Темплтон, одетый в голубую пижаму, сидел на унитазе. В вертикальном положении его удерживали куски самоклеющейся упаковочной ленты, которые притягивали его ноги к стульчаку, а грудь - к бачку.

Сквозь полупрозрачную ленту Кот рассмотрела на его груди три пулевые раны. Их могло быть и больше, однако она не стала считать, да это было бы излишним. Пол погиб мгновенно, скорее всего так и не успел толком проснуться, и был перенесен в ванную уже мертвым.

Безграничная скорбь, леденящая и беспросветная, поднялась в душе Кот. Чтобы выжить, она должна была справиться с ней любой ценой, ведь до сих пор выживание удавалось ей лучше всего.

Полоска липкой ленты, подобно поводку захлестнутая вокруг шеи Пола Темплтона, притягивала его к трубе полотенцесушителя на стене. Это было сделано для того, чтобы голова мертвого не упала на грудь, и в смерти он продолжал смотреть на то, что делается в душевой кабине. Куски той же ленты удерживали открытыми его веки, под правым глазом темнел похожий на морскую звезду кровоподтек.

Содрогаясь всем телом, Котай отвернулась.

Преступник вынужден был убить Пола первым, чтобы без помех хозяйничать в доме, однако после этого он дал волю своей фантазии и устроил все так, будто муж смотрит на пытки, которым подвергается его жена.

Это была классическая tableau6, излюбленная игра разного рода психопатов, находивших извращенное удовольствие в том, чтобы заставлять свои жертвы действовать в соответствии с определенным сценарием. Большинство из них наверняка верило, что некоторое время после смерти убитые сохраняют способность видеть и слышать, и потому вполне способны оценить дерзость и изобретательность своего мучителя, который не боится ни бога, ни людей.

Насколько Кот было известно, эта мания подробно описывалась в учебниках судебной психиатрии, да и на лекциях по аберрантной психологии, которые в университете Сан-Франциско читал специалист из Отдела психологического моделирования ФБР, много раз приводились детальные описания подобных случаев.

И все же, видеть все эти зверства своими глазами было стократ тяжелее, чем слушать теоретические выкладки. Кот чувствовала, как ее парализовало ужасом: ноги едва слушались, а покалывание в руках предвещало скорое их онемение.

Сару Темплтон Котай увидела в кабинке душа. Несмотря на то, что дверь в нее, забранная матовым стеклом была закрыта, она сумела рассмотреть скорчившуюся на полу красно-розовую фигурку. Над дверью, на обращенной вниз плоской стороне выносного карниза душа убийца написал два слова: "Грязная сука". Похоже, черные буквы были нарисованы несколькими штрихами карандаша для подводки глаз.

В душе Кот поднялось сильнейшее желание не заглядывать в кабинку. Пожалуй, за всю свою жизнь она ничего не хотела сильнее. Сара просто не могла остаться в живых.

Но если бы сейчас она повернулась и ушла, не удостоверившись в этом, неистребимое чувство вины стало бы преследовать Кот с такой силой, что, даже уцелев после этой ночи, она превратилась бы в ходячего мертвеца.

Кроме того, разве не она решила посвятить свою жизнь изучению именно этого аспекта человеческой жестокости? Ни один, даже самый подробный отчет о зверском убийстве не позволил бы ей приблизиться к пониманию процессов, происходящих в глубинах расстроенной психики. Только увидев все своими глазами, она, может быть, начнет что-то понимать. Этой ночью и в этом доме неясный ландшафт больного разума должен был проступить выпукло и ясно.

Журчание струй и плеск воды, эхом повторенные кафельными стенами, напоминали ей шипение клубка змей и отрывистый резкий смех больного ребенка.

Почему-то она подумала о том, что вода должна быть холодной. В противном случае над душевой кабинкой поднимался бы пар.

Кот задержала дыхание, опустила ладонь на ручку из анодированного алюминия и рывком открыла дверь.

Ложась спать Сара Темплтон надела бледно-зеленую рубашку и такого же цвета трусики. Теперь ее мокрая одежда валялась в углу кабинки.

Застрелив мужа, преступник с такой силой ударил женщину рукояткой пистолета, что она потеряла сознание. Затем он заткнул ей рот кляпом: щеки Сары все еще распирала изнутри ткань, которая подвернулась убийце под руку. Губы ее были запечатаны полоской все той же липкой ленты, края которой начинали отставать под действием низвергающихся сверху потоков холодной воды.

Преступник пользовался только ножом, но Сара была мертва.

Кот тихо закрыла дверь душа.

Если милость божья не была расхожей присказкой, а существовала в действительности, то Сара Темплтон так и не пришла в себя после первого удара, от которого потеряла сознание.

Неожиданно Кот вспомнились теплые дружеские объятия на дорожке перед домом, в которые Сара Темплтон заключила ее, когда они с Лаурой приехали. Кое-как справившись с подступившим к горлу рыданием, она пожалела, что не умерла вместо этой ласковой, доброй Женщины, встретившей ее как родную дочь. Собственно говоря, в эти минуты Кот уже чувствовала себя мертвой больше чем наполовину, ибо часть ее души умерла вместе с Сарой и вместе с Полом.

Потом Котай вернулась в спальню. Здесь ей больше нечего было делать, но вместо того чтобы выйти в коридор, она задержалась в темном углу и постаралась справиться с ознобом, сотрясавшим все ее тело.

Желудок словно выворачивало наизнанку. Горло пылало от подступающей желчи, а во рту стало горько. Кот с трудом подавила приступ рвоты - убийца мог услышать и прийти за ней.

Несмотря на то, что родителей подруги Котай впервые увидела вчерашним вечером, она знала их по многочисленным рассказам Лауры, пересыпаемым цветистыми подробностями. Она должна была бы горевать по ним гораздо сильнее, однако в настоящий момент это было выше ее сил. Безусловно, потом она будет сильно страдать, но не сейчас: горе живет в спокойном сердце, ее же - отчаянно колотилось от страха и ненависти.

Котай по-настоящему потряс тот факт, что убийца успел сделать так много, пока она, ни о чем не подозревая, любовалась звездами из окна и раздумывала о тех ночах, когда ей приходилось глядеть на небо, притаившись на крыше, на вершине дерева или на верхушке прибрежной песчаной дюны. По ее приблизительным подсчетам, незнакомцу потребовалось около четверти часа, чтобы расправиться с Сарой и Полом и отправиться на поиски остальных жильцов.

Она знала, что иногда субъекты, подобные тому, который поработал над Темплтонами, получают особое удовольствие, рискуя быть обнаруженными. Предчувствие опасности обостряет их чувства и делает наслаждение еще более изысканным. Возможно, убийца надеялся, что непонятный шум привлечет в спальню родителей их заспанную, ничего не понимающую дочь, которую потом можно будет преследовать и убить, прежде чем она успеет выбраться из дома. Подобная возможность не могла испортить удовольствия, полученного им от содеянного в спальне и в ванной. Скорее наоборот...

Господи Боже мой!.. Для него это было удовольствием! В каком-то смысле он принужден был совершить то, что совершил, но вряд ли это слишком расстроило убийцу. Он развлекался. Смерть доставляла ему радость. Нет вины - нет и душевных переживаний. Жестокость - вот его хлеб и вино.

Где-то в большом и пустом доме убийца либо продолжал свои забавы, либо отдыхал, готовясь начать свою игру снова.

Когда дрожь в ее теле улеглась, оставив после себя лишь легкие спазмы в горле, Кот снова испугалась за Лауру. Те приглушенные крики, которые насторожили ее, явно раздавались уже тогда, когда Сара Темплтон была мертва. Следовательно, убийца, на руках которого еще не остыла кровь матери, застал Лауру врасплох. Должно быть, он легко одолел и связал ее, а сам отправился обыскивать дом на случай, если ее крик насторожил еще кого-нибудь из обитателей дома.

Он мог не сразу вернуться к своей третьей жертве. Не обнаружив никого в других комнатах и уверившись, что дом целиком находится в его власти, преступник, скорее всего, решил осмотреться в незнакомом месте. Если учебники не врут, то подобный тип наверняка захотел бы обшарить все укромные закоулки усадьбы, влезть в комоды, порыться в платяных шкафах, попробовать продукты из холодильника. Некоторые читают письма, пришедшие на имя хозяев, некоторые роются в корзинах с грязным бельем и наслаждаются его запахом. Если убийце попадется альбом семейных фотографий, то он может просидеть, целый час или больше, рассматривая их.

Но рано или поздно, он обязательно вернется к Лауре.

Сара Темплтон была в высшей степени интересной женщиной, но подобных ночных пришельцев обычно привлекает юность. Невинность и свежесть - вот к чему они так стремятся. Лаура была для убийцы лакомым кусочком, таким же деликатесом, каким являются птичьи яйца для обитающих в ветвях деревьев гадов.

Когда Котай почувствовала себя более уверенно - в том смысле, что могла больше не опасаться, что ее внезапно и громко стошнит, - она выбралась из своего укромного уголка и неслышно пересекла спальню. Здесь она в любом случае была в опасности. Прежде чем убийца отправится восвояси, он наверняка заглянет сюда еще разок, чтобы бросить последний взгляд на Сару Темплтон, беспомощно скорчившуюся на мокром полу в душевой и прижавшую к груди тонкие руки в тщетной попытке защититься.

У полуоткрытой двери Кот замерла и прислушалась.

Поблекшие розы на обоях на противоположной стене коридора выглядели еще таинственнее. Рисунок, образованный чашечками цветков и их переплетенными стеблями, казался таким глубоким, что Кот готова была раздвинуть руками колючие заросли и шагнуть из этого бумажного сада в солнечную страну, в которой - когда она оглянется назад - этого дома просто не будет существовать.

Свет ночника бил Кот в спину, не позволяя ей выглянуть из проема и посмотреть налево и направо, не рискуя быть замеченной. Как только она шагнет на порог, на эти выцветшие розы сразу падет ее тень. Это было бы опасно, а как избежать этого, Кот не знала.

Наконец, убаюканная ничем не нарушаемой тишиной, которая, казалось, убеждала ее в отсутствии какой бы то ни было угрозы, Котай проскользнула между дверью и косяком и увидела его. В каких-нибудь десяти футах. Убийца стоял у верхней ступени главной лестницы. Спиной к ней.

Кот застыла. Одна ее нога была уже в коридоре, вторая - все еще на пороге спальни. Если он обернется, Кот не успеет незаметно вернуться обратно - убийца непременно заметит движение хотя бы уголком глаза. И все же она не могла заставить себя шевельнуться, несмотря на то, что судьба давала ей шанс. Кот боялась, что любой - даже самый тихий звук заставит убийцу повернуться к ней. Казалось, даже шорох снимаемого под ногой коврового ворса способен привлечь его внимание.

Мужчина в коридоре проделывал нечто настолько странное, что Котай была просто прикована к месту любопытством и страхом. Приподнявшись на цыпочки, он поднял над головой руки и тянулся ими к чему-то невидимому, шаря в воздухе растопыренными пальцами. На мгновение Кот показалось, что убийца-психопат находится в трансе и галлюцинирует, вылавливая из пустоты созданные подсознанием образы.

Он был крупным и высоким человеком. Кот оценила его рост в шесть футов и два дюйма, возможно больше. Физически он был прекрасно развит: талия тонкая, а мускулистые плечи - такие широкие, что грубая куртка из хлопчатки туго натягивалась на спине. Густые короткие волосы темно-каштанового цвета были аккуратно подстрижены на затылке, но Котай не видела его лица. И надеялась никогда не увидеть. С нее достаточно было вида его окровавленных пальцев, которые продолжали что-то искать в воздухе. Казалось, в них заключена сокрушительная сила и мощь. Мужчина мог бы задушить ее одной рукой.

- Иди ко мне, - пробормотал он.

Несмотря на то, что он говорил шепотом, тембр и властная уверенность, прозвучавшие в его грубом голосе, показались Котай жуткими и, одновременно, притягательными.

- Иди же...

На одно страшное мгновение Кот подумала, что убийца обращается не к видению, доступному только его зрению, а к ней, чье присутствие он мог бы уловить, благодаря одному лишь сотрясению воздуха, произведенному ею, когда она столь безрассудно выбралась из комнаты в коридор.

Потом Кот увидела паука. Он свисал с потолка на тончайшей паутине всего в футе от протянутых пальцев убийцы.

- Ну пожалуйста...

Словно откликнувшись на его просьбу, паук выпустил из брюшка еще немного клейкой нити и опустился ниже. Убийца перестал тянуться к нему пальцами и подавил раскрытую ладонь.

- Иди сюда, малыш-ш... - чуть слышно выдохнул он.

Жирный, черный паук послушался и соскользнул в подставленную руку.

Мужчина быстро поднес ладонь ко рту и слегка запрокинул голову назад, будто глотая горькое лекарство. Паука он либо разжевал и съел, либо проглотил живьем.

Некоторое время он стоял неподвижно, наслаждаясь своими ощущениями.

Наконец убийца шагнул вперед, к лестнице, и - так и не обернувшись в сторону Кот, по-паучьи быстро и так же бесшумно спустился на первый этаж дома.

Котай содрогнулась, не в силах поверить, что она все еще жива.


* * *

ГЛАВА 2

Тишина и неподвижность дома напоминали покой сумрачной глубокой воды, до поры остановленной плотиной и давящей на грудь ее с огромной, нерастраченной силой.

Когда Кот нашла в себе достаточно мужества, она сделала несколько осторожных шагов и приблизилась к лестнице, хотя и боялась, что ночной гость вовсе не спустился на первый этаж, что он просто играет с ней как кошка с мышью, и теперь, остановившись чуть ниже, ждет с холодной, уверенной улыбкой. Завидев ее, он протянет к ней раскрытые ладони и скажет: "Иди ко мне!.."

Не желая рисковать, Кот даже затаила дыхание, когда заглядывала вниз. Ступени спускались в прихожую, совершенно темную, однако она сумела рассмотреть, что убийцы нигде не видно.

Насколько Кот поняла, на первом этаже не горело ни одной лампы. Это ее озадачило. Что мог делать пришелец в абсолютном мраке, направляемый только бледным светом заглядывавшей в окна луны? Может быть, он, чувствительный к легчайшим вибрациям движения воздуха, просто притаился в углу, как паук, и грезит о бесшумных погонях и минутах неистового торжества над добычей?

Она быстро миновала лестницу и углубилась в последний отрезок коридора, направляясь ко второй открытой двери, служившей источником янтарного света. Кот очень боялась того, что она может там увидеть. Впрочем, и со страхом, и с тем, что она обнаружит в этой комнате, Кот могла бы в конце концов справиться. Гораздо хуже было не знать, малодушно отвернувшись от правды. Она по опыту знала, что именно от этого появляются навязчивые кошмарные сны, когда просыпаешься в холодном поту не в силах унять дрожание рук.

Спальня Лауры была меньше спальни родителей; в ней не было камина и кресел, и только в углу стоял письменный стол. Возле широкой полуторной кровати притулилась единственная тумбочка с медной настольной лампой над ней. Платяной шкаф и зеркальный туалетный столик с низеньким пуфиком довершали скромную меблировку.

Над кроватью висел огромный, как афиша, портрет Фрейда. Кот терпеть его не могла, но мягкосердечная и склонная к идеализму Лаура во многих случаях полагалась на его теории, в частности на дурацкую фантазию о безвинном мире, все обитатели которого стремятся к самоисцелению, будучи жертвами своего печального прошлого.

Лаура лежала на кровати лицом вниз, лежала поверх одеяла и простыней. Руки ее были скованы за спиной стальными наручниками, лодыжки тоже. Обе пары соединяла металлическая цепь.

Судя по всему, она подверглась насилию. Панталоны ее просторной голубой пижамки были срезаны с ловкостью, которая сделала бы честь любому портному, а образовавшиеся полотнища были аккуратно разложены по сторонам ее тела. Пижамная курточка на спине завернулась вверх и собралась крупными складками на плечах и на шее.

Кот шагнула в спальню подруги, чувствуя, как страх уравнивается с нарастающей жалостью, но сердце ее хоть и болело, оставалось холодным и пустым. Когда же Кот уловила едкий запах спермы, к страху и жалости добавился гнев. Склоняясь над кроватью, она почувствовала, что ее руки сжались в кулаки с такой силой, что ноги больно впились в ладони.

Влажные от пота волосы Лауры были откинуты набок, и Кот увидела, что ее красивое лицо мертвенно бледно, изящные черты искажены страхом, а глаза крепко зажмурены.

Она не умерла. Не умерла. Это казалось невероятным, невозможным.

Маленькая девочка на кровати - а ужас низвел ее до состояния беспомощного, насмерть испуганного ребенка - что-то забормотала, так тихо, что слов было не разобрать даже с расстояния в несколько дюймов, однако этого и не требовалось. Интонации ее голоса говорили сами за себя, и Кот узнала молитву, которую она сама часто повторяла в далеком детстве, забившись в укромный уголок; то была мольба о милосердии, просьба избавить от грозящего ужаса, оставить живой и невредимой.

"Милый Боже, прошу тебя, помоги мне остаться живой и невредимой!"

В те, давние ночи, Котай счастливо избежала насилия и смерти. Молитва Лауры осталась без ответа, по крайней мере в первой ее части.

Кот почувствовала, как горло стиснул спазм, так что она сумела прошептать только:

- Это я...

Глаза Лауры внезапно широко распахнулись, а глазные яблоки завращались, как у испуганной лошади. В расширенных от страха зрачках отразилось недоверие.

- Все мертвы...

- Тсс-с-с! - шепнула Кот.

- Кровь. У него на руках кровь.

- Ради бога, тише! Я помогу тебе выбраться отсюда.

- Пахнет кровью. Джек убит. И Нина. И все...

Джека, брата Лауры, Кот так и не увидела. И ее невестку Нину тоже. Очевидно, прежде чем забраться в усадьбу, убийца наведался в бунгало управляющего. Четверо убитых. Значит, ей не найти помощи ближе, чем за границами раскинувшегося чуть не до горизонта земельного участка.

Кот бросила обеспокоенный взгляд в сторону открытой двери, потом быстро проверила наручники на запястьях Лауры. Они оказались надежно заперты.

Со скованными и соединенными цепью ногами и руками, Лаура оказалась совершенно беспомощной. Она не смогла бы даже стоять, не говоря о том, чтобы идти, а Кот была не настолько сильна, чтобы нести подругу на руках.

Оглядываясь по сторонам, она заметила свое отражение в зеркале туалетного столика у стены и поразилась, насколько ясно читается на лице страх. Постаравшись взять себя в руки, - не столько ради Лауры, сколько ради себя самой, - Кот снова склонилась к изголовью кровати и заговорила почти так же тихо, как молилась ее подруга.

- В доме есть оружие?

- Ч-что?

- Ружье, пистолет?

- Нет.

- Нигде?

- Нет, нет!

- Черт...

- Джек...

- Что?

- У Джека есть...

- Ружье? - Оно в бунгало? - переспросила Кот.

- Да, у Джека есть ружье...

Но Котай понимала, что не успеет добраться до домика управляющего и вернуться с оружием; убийца поднимется в комнату Лауры гораздо раньше. Да, скорее всего, он уже нашел ружье и взял его себе.

- Ты знаешь, кто он?

- Нет, - небесной голубизны глаза Лауры потемнели от отчаяния. - Уходи отсюда.

- Я найду оружие.

- Уходи! - прошептала Лаура с неожиданной настойчивостью, и на лбу у нее выступил холодный пот.

- Мне нужен какой-нибудь нож, - сказала Кот.

- Не умирай ради меня. - Затем, sotto voce note7 дрожащим, но настойчивым голосом, Лаура проговорила: - Беги, Кот! Ради всего святого - беги отсюда!

- Я вернусь.

- Беги!

Снаружи раздался какой-то звук. Грузовик. Шум его мотора приближался.

Кот взволнованно выпрямилась:

- Кто-то едет! Нас спасут...

Окна в спальне Лауры выходили на фасад. Котай подбежала к ближайшему из них, откуда была видна подъездная дорожка, ведущая на окружное двухрядное шоссе.

В четверти мили от дома пронизывал тьму ослепительный свет фар. Судя по расстоянию между ними, это был довольно большой грузовик.

Как чудесно, что кто-то свернул к одинокой усадьбе в этот поздний час!

Надежда ярко вспыхнула в душе Кот, но она сразу подумала, что убийца наверняка тоже услышал шум работающего двигателя. Мужчина или мужчины в грузовике понятия не имеют о том, какая опасность их подстерегает. Когда грузовик затормозит перед крыльцом, они будут все равно что мертвы.

- Держись! - шепнула она Лауре, легко коснувшись пальцами ее влажного лба. Подбодрив таким образом подругу, Кот пересекла комнату и выскользнула за дверь, оставив Лауру лежать под угрюмо-самодовольным взглядом Зигмунда Фрейда.

Коридор был пуст.

Кот на цыпочках подбежала к лестнице и, поколебавшись немного, прежде чем броситься в этот омут враждебного мрака, стала спускаться. Другого выхода у нее все равно не было. Взяться за перила она не рискнула - это было слишком опасно, хотя и облегчило бы ей спуск. Чем ближе к стене, тем лучше.

Так она миновала висевшие на стене лестницы картины в огромных резных рамах, походившие на настоящие окна, из которых виднелись светлые пасторальные пейзажи. Когда Кот увидела их в первый раз, они показались ей приветливыми и теплыми, теперь же черные реки, убийственные поля и призрачные леса выглядели зловеще.

Вот и прихожая, выложенная отполированным дубовым паркетом и застеленная толстой циновкой. Закрытая дверь справа вела в кабинет Пола Темплтона. Арка слева вела в темную гостиную.

Убийца мог быть где угодно.

Рев двигателя снаружи стал заметно громче. Должно быть машина уже где-то у самого дома. Убийца застрелит водителя прямо сквозь лобовое стекло или подождет, когда тот выберется из кабины.

Кот должна была предупредить водителя - не только ради него самого, но и ради спасения своей жизни. И ради Лауры. Этот неизвестный человек за рулем - их единственная надежда.

Кот была абсолютно уверена, что ночной пожиратель пауков находится где-то поблизости и, отбросив всякую осторожность, ринулась к парадной двери, ежесекундно ожидая нападения. Овальная циновка под ее ногами поехала, собралась в складки, и Кот стала падать вперед. Машинально выставив перед собой руки, чтобы смягчить падение, она с разбегу врезалась обоими ладонями в парадную дверь.

Произведенный ею дьявольский шум, гулко раскатившийся по всему дому, не мог не привлечь внимания убийцы, даже если он в это время наблюдал за приближающимся грузовиком.

Кое-как восстановив равновесие, Котай с лихорадочной поспешностью нащупала и повернула дверную ручку. Дверь оказалась незапертой. Задыхаясь от ужаса, Кот распахнула ее настежь.

Прохладный северо-западный бриз, несущий с виноградников запахи взрыхленной земли и фунгицидов, негромко посвистывал в голых ветвях кленов, выстроившихся по сторонам дорожки. Кот шагнула на крыльцо, и ветер, фыркая и посапывая, как целая свора гончих, ворвался в прихожую, в щель за ее спиной.

Грузовик уже миновал дом и теперь удалялся от Кот. Он снова вернется к парадному, когда проедет по широкой петле, проложенной перед фасадом таким образом, чтобы облегчить разворот машинам, забиравшим урожай винограда.

Но это был вовсе не грузовик, а дом на колесах, выкрашенный не то в голубой, не то в бледно-зеленый цвет. Кот успела заметить, что это довольно старая модель сорока футов длиной, отличающаяся обтекаемой формой, и что владелец поддерживает ее в хорошем состоянии. Хромированные детали блестели в лунном свете, как живое серебро.

Несколько удивленная тем обстоятельством, что до сих пор никто не пырнул ее ножом, не застрелил и не ударил сзади по голове, Кот сделала несколько шагов по направлению к ступенькам крыльца, опасливо косясь на зияющую за спиной распахнутую дверь.

Дом на колесах достиг изгиба дороги и начал сворачивать. Спаренные лучи фар скользнули по амбару и стенам хозяйственных построек, и перед ними стремительно побежали по земле длинные тени тополей, лиственниц и вечнозеленых кустарников. Вот они - донельзя вытянутые и стремительные - запутались в решетке шпалер перед крыльцом, перепрыгнули через побеленные перила, шмыгнули по лужайке и по мощеной каменной дорожке, стремясь оторваться от отбрасывающих их деревьев и скрыться в ночи.

Кот вздрогнула и попятилась назад. Мертвая тишина, царившая в усадьбе, отсутствие света на первом этаже, своевременное прибытие дома на колесах - все это вдруг обрело страшный смысл. За рулем фургона сидел убийца.

Нет, только не это!

Котай стремительно бросилась назад, в спасительную темноту прихожей.

Сзади, преследуя ее по пятам, неслись острые лучи фар обогнувшей поворот машины. Пронизывая шпалеры, они отбрасывали на крыльцо и на стену дома правильный геометрический узор.

Кот нырнула в тень арки, закрыла за собой дверь и нащупала над дверной ручкой массивный запор. Поворот Рукоятки, и вот уже мощный засов сидит в своем гнезде.

Неожиданно она замерла, поняв свою ошибку. Парадная дверь была не заперта, потому что убийца вышел рез нее. Если он обнаружит ее запертой, то поймет, что Лаура - не единственный оставшийся в живых обитатель дома, и охота возобновится.

Влажные и скользкие от пота пальцы Кот снова нащупали латунную шишечку замка и тут же соскользнули, но асов с сухим и металлическим щелчком открылся.

Должно быть убийца с самого начала оставил свою машину у самого шоссе, на подъездной дорожке, ведущей к усадьбе, и пешком приблизился к дому.

Тут она услышала шорох под колесами гравия, уловила тяжелый, с подвыванием, вздох пневматических тормозов, и дом на колесах остановился перед парадным.

Вспомнив про овальную циновку, которую она потревожила своими ногами и из-за которой чуть не упала, Кот бросилась на колени. Ползая по грубой шерсти, она руками разравнивала образовавшиеся складки. Ведь если убийца запнется о циновку, то сразу вспомнит, что, когда он уходил, ковер был в порядке.

За дверью раздались шаги, твердые каблуки ботинок со стуком опускались на каменные плиты дорожки.

Котай вскочила на ноги и повернулась к кабинету, но становилась. Это был не лучший выбор, тем более что она не могла себе представить, куда именно направится этот человек, когда войдет в дом. Если она спрячется в кабинете, то может оказаться в замкнутом пространстве комнаты один на один с убийцей.

Шаги гулко и мерно застучали по деревянным ступеням крыльца.

Кот метнулась через прихожую под темную арку, ворвалась в гостиную и тут же остановилась, боясь наткнуться на мебель или что-нибудь опрокинуть. Перед глазами, ослепленными светом фар, все еще плавали тускло-красные пятна, и она осторожно двинулась вперед, вытянув руки перед собой.

Парадная дверь отворилась.

Котай, застигнутая почти на середине комнаты, присела за креслом с высокой спинкой. Если убийца войдет сюда и включит свет, он увидит ее в тот же самый миг.

Преступник вошел и, не закрыв за собой дверь, ненадолго показался в прихожей. Котай различала его фигуру, благодаря тусклому свету, проникавшему из верхнего коридора. Даже не поглядев в сторону гостиной и не задерживаясь, мужчина стал подниматься по лестнице.

Лаура.

А Кот все еще была совершенно безоружна.

Сначала она подумала о кочерге из камина. Нет, это не подойдет. Если с первого удара она не раскроит ему череп или не сломает руку, он вырвет у нее кочергу. Страх и отчаяние должны были придать ей силы, но этого могло оказаться не достаточно.

Котай поползла по полу - так было быстрее и безопаснее. Добравшись до арки, ведущей из гостиной в столовую, она свернула в ту сторону, где, по ее понятиям, должна была находиться дверь в кухню, и тут же налетела на стул. Стул ударился о ножку стола и загремел, а на столешнице что-то стукнуло - клинк-клинк, - и Кот вспомнила, что видела здесь декоративную медную вазу с живописно уложенными в нее фарфоровыми фруктами.

Ей казалось маловероятным, чтобы убийца услышал эти звуки, находясь на втором этаже, и она смело поползла дальше. Впрочем, слышал он или нет, ей не оставалось ничего другого, кроме движения.

Двустворчатых дверей кухни Кот достигла быстрее, чем ожидала. Здесь она поднялась в полный рост.

Сочившийся в окна свет луны был тусклым, неярким, но когда вдруг стало еще темнее, Кот почувствовала, как по шее побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом от ужасного предчувствия. Резко повернувшись, она прижалась спиной к косяку двери в полной уверенности, что убийца, заслонивший своей широкой спиной свет луны, находится в считанных дюймах позади нее. Но это было не так. Оконные стекла больше не серебрились как раньше; должно быть, грозовые облака, с полуночи собиравшиеся над холмами на северо-западе, наконец-то закрыли луну.

Толкнув створки, Котай проникла в кухню.

К счастью, ей не пришлось включать люминесцентные светильники, чтобы сориентироваться в обстановке; на табло двойного духового шкафа горели яркие зеленые цифры электронных часов, дававшие на удивление много света - во всяком случае достаточно, чтобы разобраться где что.

Котай помнила, что столик для разделки мяса находится сбоку от раковины из нержавейки. В свою очередь, сдвоенная раковина помещалась под большим из двух окон. Котай шагнула в том направлении и стала шарить руками по холодным гранитным полкам, пока не нащупала шероховатую деревянную поверхность разделочной доски.

Двухэтажный дом над ее головой словно затаил дыхание - тишина стала еще глубже, чем прежде.

Что этот подонок делает там, наверху? Почему так тихо? Что он делает с Лаурой?

Чуть ниже разделочной доски помещался ящик, в котором Кот рассчитывала найти ножи. Она не ошиблась. Разнокалиберные кухонные инструменты были аккуратно разложены по ячейкам специального вкладыша.

Она вытащила первый нож, какой попался ей под руку. Слишком короткий. Еще один. Это был хлебный нож-пила с закругленным концом. Третий нож, похоже, предназначался для мяса. Кот осторожно потрогала лезвие подушечкой большого пальца и решила, что оно заточено достаточно хорошо.

Наверху вскрикнула Лаура.

Кот бросилась к дверям столовой, но интуитивно поняла, что не посмеет идти этим путем. Тогда она повернулась и поспешила к черной лестнице, на время позабыв о том, что не сможет подняться по ней, не наделав шума.

Снова закричала Лаура - это был уже не крик, а вой, исполненный бесконечного отчаяния и боли. Должно быть, подобные звуки раздавались в газовых камерах Дахау или в глухих и холодных бараках сибирских лагерей эпохи Гулага. Не призыв на помощь, не мольба о пощаде, а просьба об освобождении от адских мук любой ценой - даже ценой смерти.

Этот крик неожиданным образом вдохнул в Кот волю к борьбе, и она принялась карабкаться навстречу ему вверх по черной лестнице - словно ныряльщик, который рвется к поверхности моря, преодолевая притяжение глубины. Пронзительный жалобный вой, монотонный и холодный, как арктическое течение, несущее в себе тонкие иглы льда, выстудил ее тело до самых костей и лишили члены гибкости и чувствительности. Огромное желание закричать вместе с Лаурой охватило Кот; так начинают выть собаки, заслышав вой страдающей товарки. Она отчаянно нуждалась в чем-то, чтобы выразить абсолютное бессилие человеческого существа, заброшенного в населенную бездушными и мертвыми звездами вселенную. Чтобы справиться с этим внезапным побуждением, Котай пришлось собрать все свои силы.

Лаура все кричала наверху и звала мать, хотя не могла не знать, что Сара мертва.

"Мама! Ма-ма! Мамочка-а-а!!!" - разносилось по дому, и Кот похолодела, поняв, что страдания и боль низвели Лауру до положения зависимого маленького ребенка, который ищет спасения только в надежности материнской груди и в звуке сердцебиения, знакомого еще по девяти месяцам пребывания в уютной и сырой мгле.

И вдруг наступила тишина. Неожиданная и страшная.

Кот, остановившаяся на площадке между первым и вторым этажом, с удивлением осознала, что крик в тысячу саженей глубиной заставил ее замереть неподвижно. Ноги подгибались, а мышцы на икрах и бедрах дрожали так, словно она только что закончила марафонскую дистанцию. Казалось, еще немного, и она упадет.

Тишина, означавшая конец всяких надежд, подействовала на нее еще сильнее, чем крик. Под гнетом ее, словно под тяжестью стальной короны, Котай склонила голову, опустила плечи и съежилась.

Самым простым было бы опереться спиной о стену, сползти на пол, отложить нож и свернуться калачиком, чтобы не слышать этой жуткой тишины, чтобы не думать и не знать. Дождаться, пока он уйдет, дождаться, пока появится кто-нибудь из родственников или знакомых, обнаружит тело, вызовет полицию и позаботится обо всем.

Но вместо этого Кот заставила себя подниматься дальше, задержавшись на площадке всего на несколько секунд. Сердце билось так сильно, что каждый удар, казалось, способен был сбить ее с ног, руки дрожали так, что зажатый в побелевшем от напряжения кулаке нож выписывал в воздухе восьмерки и замысловатые кренделя, и Кот даже подумала, хватит ли ей силы, столкнись она с убийцей, действовать достаточно эффективно.

Но все эти пораженческие мысли больше пристали человеку, привыкшему проигрывать, и Кот немедленно возненавидела себя за них. За последние десять лет она воспитала в себе победительницу и не собиралась легко сдавать позиции, завоеванные с таким трудом.

Старые деревянные ступени громко возмущались и стонали под ее ногами, но она двигалась быстро и не обращала внимания на шум. Вне зависимости от того, жива ли Лаура или уже нет, убийца, скорее всего, поглощен своей игрой и вряд ли услышит что-либо, кроме громового шума крови в ушах да голосов, которые говорят с ним в минуты, когда он держит в руках чужую жизнь.

Она шагнула на площадку второго этажа. Подгоняемая страхом за Лауру и отвращением к самой себе и к собственной слабости, проявленной несколько мгновений назад, Кот быстро миновала закрытую дверь гостевой комнаты и, не задержавшись даже перед изгибом Г-образного коридора, заторопилась мимо полуоткрытой двери хозяйской спальни, из которой продолжал литься янтарно-желтый спокойный свет. С обеих сторон ее окружал сад полинявших роз, гнев перерос в яростное бешенство, и Кот, потрясенной собственной отвагой, на мгновение показалось, что она не бежит по мягкому ковру, а скользит по ледяному желобу, ведущему прямо к отворенной двери спальни Лауры. Колебания оставили ее, рука с ножом перестала дрожать и уверенно поднялась вверх, чтобы нанести смертельный, яростный удар. Так, в безумном неистовстве, вызванном отчаянием, страхом и сознанием собственной правоты, Котай пересекла порог комнаты, где Фрейд, ничуть не тронутый тем, что только что произошло на его глазах, продолжал равнодушно взирать на смятую пустую постель.

Кот растерянно заозиралась. Лаура исчезла. В комнате никого не было.

Сквозь стук собственного сердца, сквозь частое хриплое дыхание она уловила далекий металлический лязг цепи, которой были скованы наручники на руках и лодыжках Лауры. Он раздавался даже не в коридоре, а где-то еще дальше. Где-то...

Не думая об опасности, Кот бросилась в коридор и подбежала к перилам балюстрады, нависавшей над прихожей.

Убийца, едва освещенный проникавшим из коридора второго этажа светом, как раз выходил на крыльцо сквозь распахнутую парадную дверь. Он нес на руках небрежно завернутую в простыню Лауру. Одна ее рука безвольно повисла, голова запрокинулась набок, а лицо скрывали рассыпавшиеся золотистые волосы. Девушка не пыталась оказать никакого сопротивления, и Кот подумала, что она, скорее всего, без сознания.

Должно быть, они разминулись. Должно быть, Котай проходила по коридору мимо лестницы как раз в тот момент, когда убийца со своей страшной ношей спускался по темным ступеням. Она так спешила добраться до комнаты Лауры, так сосредоточилась на предстоящей битве, что не почувствовала его близости, не услышала хотя металлические звенья цепи должны были позвякивать при каждом его шаге.

Очевидно, убийца и сам производил достаточно шума, раз не услышал за ним шагов Кот.

Инстинкт подсказал Кот воспользоваться черной лестницей, и она хорошо сделала, что послушалась. Если бы она выбрала этот путь, то столкнулась бы с убийцей прямо на ступенях. Он бросил бы в нее тело Лауры и, когда они вместе покатились бы вниз, без труда нагнал бы обеих в прихожей, выбил нож из ее руки - если бы, конечно, она не потеряла его во время падения, что было более чем вероятно - и набросился на нее там, где она упала.

Но Кот не могла позволить ему увезти Лауру.

Опасаясь, что страх снова парализует ее волю, если она станет раздумывать о сложившейся ситуации, Кот бесстрашно спускалась по ступенькам. Если бы ей удалось застать убийцу врасплох и вонзить ему нож в спину, Лаура получила бы шанс на спасение.

И Кот способна была ее спасти. Не время и не место быть щепетильной. Она могла бы воткнуть нож под левую лопатку и попытаться достать до сердца, могла пробить легкое и, вырвав клинок из раны, ударить снова, с наслаждением прислушиваясь к тому, как мерзкий сукин, сын станет молить о пощаде.

Она будет резать и колоть его до тех пор, пока он не затихнет навсегда.

Правда, Кот еще никогда не совершала ничего подобного. За всю свою жизнь она никому не сделала больно, но сейчас была полна решимости убить, потому что боялась за Лауру, потому что ее начинало тошнить при мысли о том, что она может предать подругу, и еще потому, что она от рождения была мстящей машиной - человеческим существом.

В темной прихожей у подножья лестницы Кот заставила себя быть предельно осторожной, чтобы овальная шерстяная циновка снова не подвела ее. Но все обошлось, и Кот беспрепятственно достигла входной двери.

Нож она больше не держала перед собой, а опустила вниз, к бедру. Если убийца услышит ее шаги и повернется, она сможет нанести удар снизу вверх, ниже тела ауры, которую он держал на руках, - прямо в мягкий, уязвимый живот. Подобный сценарий показался Кот даже более удачным, потому что при ударе в спину клинок мог отклониться, наткнувшись на лопатку или ребро, а мог и вовсе сломаться, если она попадет в позвоночник. Нет, если уж бить, то в мягкое, но прежде она кажется лицом к лицу с убийцей и заглянет ему в глаза. Не заставит ли это ее промедлить? Но ведь он должен получить свое, этот ублюдок!..

Кот подумала о Саре Темплтон, скорчившейся на полу в душевой, вспомнила, как барабанят по ее обнаженному беззащитному телу струи холодной воды.

Она сделает то, что задумала. Сделает во что бы то ни стало.

Перешагивая через порог парадной двери, Котай приготовилась либо убить, либо погибнуть в отчаянной попытке заставить врага получить все, что ему причитается, однако она просчиталась. Как ни быстро она двигалась, убийца оказался гораздо проворнее ее. Он не спускался по ступенькам крыльца, как ожидала Кот, а уже приближался к своему фургону. То обстоятельство, что ему пришлось нести значительный груз, нисколько не замедлило его движения. Убийца двигался быстро, нечеловечески быстро.

Котай сумела отойти от крыльца не дальше чем на ширину ступеньки. Каучуковые подошвы ее кроссовых туфель так звонко зашлепали по каменным плитам дорожки, что их наверняка можно было расслышать даже за пронзительным и монотонным завыванием ветра. Правда, и луна, и половина звезд уже погасли, заслоненные громоздящимися штормовыми тучами, но если убийца услышит шаги и обернется, он непременно увидит ее.

К счастью, мужчина ничего не услышал и не обернулся, и Кот поспешно сошла с дорожки на мягкую траву лужайки, по которой могла двигаться относительно бесшумно. Отказываться от своих намерений она не собиралась.

В фургоне были открыты сразу две двери. Одна вела в кабину водителя, вторая - расположенная с той же, левой стороны машины, но гораздо ближе к корме - в жилую часть дома на колесах.

Преступник выбрал заднюю дверь.

Из-за того, что он держал на руках Лауру, ему пришлось развернуться боком и крепко прижать к себе ее тело, чтобы протиснуться внутрь и подняться по двум внутренним ступенькам, но убийца оказался так же ловок, как и силен. Он исчез в машине прежде, чем Кот успела нагнать его.

Несколько мгновений Котай раздумывала не последовать ли за ним, однако все окна фургона были плотно занавешены, и она не знала, пошел ли он направо или налево, к кабине. Кроме того, убийца мог бросить свою ношу на пол, как только вошел, и, следовательно, сумел бы защититься в случае нападения. За дверцей начиналась его территория, а Кот в свой жажде мести еще не окончательно потеряла рассудок, чтобы дать ему еще и это преимущество.

Вместо того чтобы лезть внутрь, Кот прижалась спиной к металлическому боку фургона возле самой двери я стала ждать. Если убийца выйдет, она набросится на него, пока он будет опускать ногу на землю, и тогда фактор внезапности окажется на ее стороне. Кот казалось, что это будет самый подходящий момент для осуществления ее планов, поскольку убийца, чувствуя, что провернул свое дельце без сучка, без задоринки, должен был утратить бдительность и стать чуточку беспечнее, благополучно покидая место своего преступления.

Может быть, он даже и не выйдет, но ему все равно придется высунуть руку, чтобы захлопнуть дверцу. Стоя на верхней ступеньке, убийца вынужден будет наклониться вперед, чтобы взяться за ручку, и тогда - пока он будет оставаться в этом неустойчивом положении - она сумеет вонзить в него нож прежде, чем он скроется внутри.

Внутри раздался какой-то шорох, - затем - мягкий удар.

Кот напряглась.

Убийца не появлялся.

Снова тишина.

С северо-запада неожиданно потянуло свежей кровью, словно где-то там, с наветренной стороны, располагалась скотобойня. Потом этот запах исчез, и Кот сообразила, что память сыграла с ней злую шутку, неожиданно напомнив запах окровавленных простыней в спальне Темплтонов.

Алюминиевая стена фургона неприятно холодила спину, и Кот невольно вздрогнула, представив на мгновение, Как в нее проникает леденящий холод души человека, хозяйничавшего внутри.

Ожидание затягивалось, и она начала понемногу утрачивать мужество. Вернувшийся страх умерил ее ярость, и мысли Кот стали все чаще обращаться от мести к собственному спасению. Но она все еще могла осуществить задуманное, все еще могла, хотя сохранение в сердце истовой ярости уже требовало некоторых усилий.

Неожиданно убийца вышел из своего дома, но он не воспользовался дверью, возле которой затаилась Кот. Она вдруг увидела, как тот, кого она ждала, выпрыгивает из водительской кабины.

Котай едва не поперхнулась на полувздохе. Пронизывающий холодный ветер, предвещавший грозу, принес с собой и горький запах поражения.

Убийца был слишком далеко. Не отягощаемый больше телом Лауры, не отвлекаемый звоном цепей, он непременно услышал бы бросок Кот и успел бы отреагировать. Фактора внезапности, который повышал бы ее шансы больше не было.

Преступник стоял прямо у водительской дверцы в трех десятках футах от нее и потягивался почти лениво. Потом он повел своим массивными плечами, словно для того, чтобы стряхнуть легкую усталость, и потер шею.

Повернись он вправо, убийца мгновенно бы ее увидел. Если она не будет стоять абсолютно неподвижно, он сумеет уловить ее движение боковым зрением, и тогда...

Кот даже испугалась, что убийца почувствует ее запах, поскольку он стоял с подветренной стороны от нее. Это нисколько бы ее не удивило, так как весь его облик, молниеносная быстрота и грация движений были больше от животного, чем от человека, и Кот готова была поверить, что он наделен не только звериной остротой чувств, но и другими сверхъестественными способностями.

Правда, в его руке Кот не заметила пистолета с глушителем, из которого был убит Пол Темплтон, однако оружие вполне могло оказаться у него за поясом. Если она бросится бежать, преступник просто застрелит ее, прежде чем она успеет удалиться на достаточное расстояние.

Но он застрелит ее не насмерть. Нечего на это надеяться. Он ранит ее в ногу, притащит к фургону и посадит рядом с Лаурой. С ней убийца позабавится потом. Когда захочет.

Закончив потягиваться, убийца быстро двинулся к усадьбе. Он прошел по дорожке, поднялся на крыльцо и исчез внутри, так и не обернувшись.

Дыхание, которое Кот сдерживала так долго, вырвалось у нее из груди с негромким испуганным гудением, и на, судорожно передернувшись, глотнула обжигающе холодного воздуха.

Прежде чем мужество окончательно ее покинуло, она бросилась вперед и, торопясь, взобралась в водительскую кабину. Кот надеялась найти ключи в замке зажигания - в этом случае она смогла бы запустить мотор и уехать отсюда вместе с Лаурой, добраться до Напы и обратиться в полицию.

Но ключей не было.

Кот бросила быстрый взгляд в сторону дома, гадая, сколько времени у нее еще есть. Может быть, расправившись с обитателями усадьбы, убийца разыскивает деньги и ценности? Или выбирает себе сувениры на память? Это могло занять и пять минут и десять, и даже намного больше. Времени могло бы хватить и на то, чтобы вытащить Лауру из фургона, и чтобы где-нибудь ее спрятать.

Нож все еще был при ней, и Кот внимательно посмотрела на его чистое, острое лезвие. Теперь, когда она пробралась во владения убийцы без его ведома, драгоценный фактор внезапности снова оказался на ее стороне.

Сердце ее, тем не менее, продолжало биться отчаянно быстро, а в пересохшем рту Кот ощущала легкий железистый привкус тревоги.

Водительское кресло повернулось под ее руками и освободило проход в жилую часть дома на колесах, начинавшуюся с небольшого холла, где Кот увидела обтянутые вельветом встроенные диванчики. Стальной пол, разумеется, был покрыт ковровой дорожкой, однако после нескольких лет путешествий он слегка поскрипывал под ее ногами. Почему-то ей казалось, что здесь должно пахнуть как в театре "Гран Гуиноль", где ставились садистские пьески, не допускавшие никакого притворства или игры, но к ее огромному удивлению в фургоне приятно пахло свежезаваренным кофе и булочками с корицей. Как странно - и страшно, - что подобный человек способен находить удовольствие в том же, что нравится нормальным людям.

- Лаура! - шепнула она в темноту, словно убийца Мог услышать ее из усадьбы. - Лаура! - повторила Кот все так же шепотом, но более напряженным и громким.

Сразу за холлом находился крошечный кухонный блок и уютный альков с обеденным столиком, представлявший из себя небольшой кабинет, отгороженный красной виниловой занавеской в полчеловеческого роста. Над Втиснутым в самый угол столиком едва светила небольшая электрическая лампочка, питавшаяся от аккумуляторных батарей.

Лауры нигде не было видно.

Кот миновала кухню и столовую и оказалась возле второй двери, сквозь которую убийца втащил тело потерявшей сознание девушки.

- Лаура!

Справа от двери начинался узкий короткий коридор, идущий вдоль борта фургона и освещенный низковольтными лампочками аварийного освещения. В потолке был стеклянный люк, но сейчас он казался черным. С левой стороны в коридор выходили две закрытые двери, третья - распахнутая настежь, находилась в его торце.

За первой дверью обнаружилась миниатюрная ванная комната - настоящее чудо компактности и эффективности. На ограниченной площади разместились раковина, биотуалет, аптечка и душевая кабинка. За второй дверцей оказалась кладовка для багажа. С хромированной перекладины свисало несколько комплектов одежды.

Дверь в торце коридора вела в небольшую спальню, облицованную, имитирующими дерево, пластиковыми панелями. В стене помещался встроенный шкаф с дверью-гармошкой. Тусклый свет из коридора почти не освещал комнаты, но Кот рассмотрела тело Лауры. Она лежала вниз лицом на узкой походной койке, все еще закутанная в простыню, так что на виду оставались только ее маленькая босая нога и золотистые волосы.

Громко шепча имя подруги, Кот шагнула в комнату и опустилась на колени рядом с ней.

Лаура не отвечала. Очевидно, она все еще была без сознания.

Кот не могла поднять ее и нести, как это делал убийца. Вместо этого, она попыталась привести Лауру в чувство. Отвернув в сторону край простыни, она оказалась лицом к лицу со своей подругой.

Глаза Лауры из светло-голубых превратились в сапфирно-синие - возможно, из-за скудного освещения, а возможно потому, что их уже коснулась смерть. Рот ее был открыт, а на губах подсыхала кровь.

Эта грязная сволочь, этот проклятый чертов ублюдок взял Лауру с собой даже несмотря на то, что она была мертва, взял бог знает для каких целей - может быть, для того чтобы лапать ее, разглядывать и разговаривать с ней на протяжении нескольких дней, упиваясь своей победой. Вот каким был его главный сувенир!

Кот едва не закричала от резкой колики в животе, вызванной, однако, не отвращением, а острым чувством вины, осознанием своего поражения, тщетности всех усилий и отчаянием.

- Милая, - сказала Кот, обращаясь к мертвой. - Милая моя девочка, прости меня... Мне так жаль!..

Вряд ли Кот могла сделать что-то сверх того, что она пыталась сделать. Пожалуй, все ее шаги были правильными, единственно возможными в данной ситуации. Не могла же она броситься на этого бугая с голыми руками, пока он, стоя над лестницей, приманивал паука, болтавшегося на тонкой клейкой нити. Может быть, ей следовало с самого начала спуститься в кухню и найти нож? Но она и так проделала это настолько быстро, насколько позволяли обстоятельства.

- Прости меня...

Эта прекрасная девушка, вольная дочь эфира, никогда не найдет мужа, о котором она еще недавно мечтала, и никогда не родит детей, которые могли бы быть самыми лучшими детьми в мире просто потому, что это были бы ее дети. Двадцать три года Лаура готовилась к тому, чтобы сделать что-то полезное, чем-то помочь людям изменить их жизнь к лучшему; она была полна надежд и светлых идеалов... и вот теперь мир никогда не получит ее дара и станет от этого пасмурней и бедней.

- Я люблю тебя, Лаура. Мы все тебя любим.

Но любые слова, любые выражения горя и печали не могли передать всей глубины чувств, которые испытывала Кот; хуже того - все слова были бессмысленны и бесполезны. Лаура умерла, и вместе с ней навсегда исчезли тепло и доброта, которые в трудные минуты согревали душу Котай. А слова - даже идущие от самого сердца - это всего лишь слова, и не больше...

Кот почувствовала, как душу наполняет ощущение безвозвратной и горькой потери, словно бездонное черное море оно поднималось все выше, грозя увлечь ее в свои сумрачные, холодные глубины.

Вместе с тем Котай поймала себя на том, что ее грудь поднимается в рыдании, которое - если она позволит ему прозвучать - будет подобно взрыву. Единственная капля, выкатившаяся из глаз, грозила вызвать половодье слез, а единственный всхлип мог вылиться в неподвластные ее воле стенания.

Кот не должна была рисковать, отдавшись своему горю. Во всяком случае не сейчас, пока она все еще находится внутри дома на колесах. Убийца может вернуться в любую минуту, и оплакивать подругу до тех пор, пока она не выберется из этого ужасного места и пока преступник не уберется восвояси, было неразумно, нерационально. Оставаться в фургоне у нее не было никаких причин, коль скоро Лаура - ее лучшая подруга - мертва, окончательно и бесповоротно.

Где-то поблизости раздался хлопок закрываемой дверцы, отчего тонкие металлические стены фургона слегка задрожали.

Убийца вернулся.

Что-то загремело. Совсем близко.

Кот вскочила на ноги и, сжимая в руках мясницкий нож, прижалась к стене возле распахнутой двери комнаты. Не обретшее выхода горе оказалось превосходным высокооктановым горючим для ее ярости, и Кот буквально пылала от ненависти, от острого желания сделать ему больно, полоснуть ножом, выпустить кишки, услышать его крик и - самое главное - сделать так, чтобы в глазах его, как в глазах Лауры, появилось осознание собственной смертности и уязвимости.

"Он придет сюда, и я убью его. Он придет - я убью. - В ее устах это был не продуманный план, а молитва. - Он придет. Я убью. Он придет. Я - убью..."

В полутемной спальне потемнело еще больше. Убийца стоял у порога, загораживая собой слабый свет из коридора.

Нож в руке Котай жадно поднимался и опускался, словно игла швейной машинки, выводящая в пустом воздухе рисунок ненависти и страха.

Вот он почти вошел. Вошел сюда. Сюда. Конечно, он не отправится в путь, не бросив последнего взгляда на прелестную мертвую блондинку, не потрогав ее холодной, как мрамор, груди. Это действительно будет его последний взгляд - Кот ударит ножом, как только он перешагнет порог, ужалит его прямо в сердце.

Но он вдруг захлопнул дверь и пошел прочь.

Кот в растерянности прислушивалась к удаляющимся шагам, к поскрипыванию стального пола под его башмаками, и гадала, как ей теперь быть.

Хлопнула водительская дверца, заурчал мотор, скрипнули освобождаемые тормоза.

Фургон тронулся с места.


* * *

ГЛАВА 3

Как оказалось, в темноте мертвые девушки ведут себя так же беспокойно, как и на свету. Пока фургон двигался по подъездной дорожке, пересеченной дренажными канавками, цепь, соединявшая наручники на ногах я на руках Лауры, безостановочно звякала, а простыня, в которую она была завернута, только отчасти заглушала эти звуки.

Ослепленная темнотой, Котай Шеперд, которая все еще прижималась спиной к фиберглассовой стене спальни, едва не поверила в то, что даже в смерти Лаура продолжает бороться против несправедливости своей смерти.

"Звяк-звяк! Клинк-клинк!" - твердили стальные звенья.

Гравий, которым была засыпана дорожка, время от времени вылетал из-под колес и барабанил по жестяному днищу, и Кот прикинула, что вскоре они выберутся на гладкий асфальт окружного шоссе.

Если она попытается выпрыгнуть сейчас, убийца наверняка расслышит, как хлопает на ветру задняя дверца, или увидит ее в зеркальце. В этих, по-зимнему сонных местах, среди бескрайних виноградников, где ближайшее человеческое жилье населено только мертвыми, он не замедлит остановиться и отправиться в погоню, и ей вряд ли удастся уйти далеко, прежде чем он ее настигнет.

Лучше выждать. Пусть проедет по шоссе несколько миль, пусть доберется до более оживленной автострады или до поселка; нужно выпрыгнуть там, где существует хоть какое-то движение, убийца не решится броситься на нее, если рядом будут люди, способные откликнуться на ее крики о помощи.

Кот пошарила рукой по стене, разыскивая выключатель. Дверь закрывалась достаточно плотно, так что она не боялась, что свет привлечет внимание преступника. Наконец она нащупала кнопку и нажала ее, но ничего не произошло. Должно быть, лампочка под потолком перегорела.

Потом она вспомнила, что видела аптекарского типа лампу для чтения, привинченную к краю ночного столика. К тому времени, когда она добралась до нее, фургон начал притормаживать.

Зажав в пальцах выключатель на гибком шнуре, Кот колебалась. Сердце ее отчаянно и громко стучало, ибо ей казалось, что убийца вот-вот остановится, встанет с водительского сиденья и пройдет в свою маленькую спальню. Теперь, когда схватка с этим чудовищем не могла больше спасти Лауру, пламя ярости в груди Кот погасло, оставив лишь горячее желание отомстить, и она думала только о том, как ей выбраться из фургона, не попавшись при этом убийце на глаза, и сообщить властям все сведения, которые потребуются, чтобы как можно быстрее схватить сукиного сына.

Но фургон не остановился; совершив широкий левый поворот, он выкатился на ровную поверхность асфальтированной дороги и стал набирать скорость.

Насколько Кот могла припомнить, следующим местом, где убийца мог свернуть, был перекресток двадцать девятой автострады, по которой они с Лаурой проезжали вчера. До тех пор все повороты могли привести фургон только к другим фермам, виноградникам и коттеджам, и Кот казалось маловероятным, что этот зверь в человеческом облике решит нанести визит соседям Темплтонов, чтобы вырезать еще одну мирно спящую семью. Ночь летела к концу.

Она включила свет, и на кровать упал круг грязно-белого света.

На тело Лауры Кот старалась не смотреть, хотя оно и было скрыто простыней. Если она будет слишком много размышлять о печальной судьбе подруги, ее самое понемногу затянет болото безнадежности и уныния, и тогда она будет беззащитна. Нет, чтобы выжить, она должна сохранять ясность мыслей и не поддаваться отчаянию.

Кот сомневалась, что сумет найти в спальне какое-то оружие, которое могло бы послужить ей лучше ножа, однако принявшись за поиски, она ничего не теряла. Преступник был вооружен пистолетом с глушителем, так почему бы ему не хранить в фургоне еще что-нибудь огнестрельное?

В ночном столике было всего два ящика. В верхнем оказалась упаковка гигиенических марлевых прокладок, несколько зеленых и желтых губок для мытья посуды, пластиковая бутылочка-пульверизатор с какой-то прозрачной жидкостью, моток тесьмы, расческа, щетка для волос с черепаховой ручкой, полупустой тюбик укладочного геля, флакон лосьона с соком алоэ, пара круглогубцев с рукоятками из желтой резины и ножницы.

Кот без труда представила себе, для чего убийца мог использовать некоторые из этих предметов, а о предназначении других ей не хотелось даже гадать. Нет никаких сомнений, что некоторые из женщин, которых он притаскивал на эту кровать, были еще живы.

Некоторое время она, правда, подумывала о ножницах, но нож во всех отношениях был гораздо удобнее. Если, конечно, дело дойдет до того, чтобы пустить его в ход.

В нижнем ящике тумбы Коту видела шкатулку из твердой пластмассы, похожую на ящичек для рыболовных принадлежностей. Открыв его, она обнаружила внутри полный комплект для шитья: множество бобин с разноцветными нитками, подушечку для булавок, пакетики с иглами, проволочную петлю для продевания нитки в иголку, коллекцию самых разных пуговиц, наперсток и прочие мелочи. Вряд ли эти сугубо мирные вещи могли помочь Кот в борьбе с убийцей, поэтому она убрала шкатулку обратно.

Поднимаясь с колен, Котай заметила, что окно над кроватью закрыто листом фанеры, привинченной к стене. Из щели между фанерой и оконной рамой торчал край голубой драпировочной материи, и Кот догадалась, что снаружи окно кажется просто плотно зашторенным. Вместе с тем какая-нибудь из жертв убийцы - достаточно хитрая или достаточно везучая, чтобы освободиться от пут, - вряд ли сумела бы открыть это окно изнутри и подать знак водителям других машин.

Поскольку никакой другой мебели в спальне не было, стенной шкаф оставался единственным местом, где Кот могла надеяться найти ружье или что-то, что сошло бы за оружие. Обогнув койку, она подошла к виниловой двери-гармошке, движущейся по выступающим сверху полозьям. Отодвинув в сторону шуршащие пластиковые складки, Кот увидела в шкафу мертвого мужчину.

Она едва удержалась, чтобы не закричать. Потрясение швырнуло ее обратно к кровати, и Кот так сильно ударилась коленями о ее край, что едва не упала на Лауру. Пытаясь сохранить равновесие, она оперлась рукой о стену, выронив при этом нож.

Задняя стенка шкафа была укреплена сваренными металлическими листами, для большей жесткости прикрепленными к раме автомобиля. К этой стальной стене были приварены два кольца, располагавшиеся довольно высоко и на большом расстоянии одно от другого. Запястья мертвеца были пристегнуты наручниками к этим кольцам, так что он стоял, разбросав руки, точно распятый. Ноги его, как и у Христа, были соединены вместе, но не прибиты гвоздями, а пристегнуты еще одной парой наручников к третьему кольцу в стене.

Убитый показался Кот совсем юным - на вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать, никак не больше двадцати. Из одежды на нем были только короткие подштанники, а бледное худое тело хранило следы жестоких побоев. Как ни странно, голова юноши не свисала на грудь, а склонялась в сторону, покоясь на бицепсе левой руки. Волосы у него были черные, курчавые и довольно короткие. Цвет глаз Котай определить не смогла, поскольку веки были накрепко зашиты зеленой ниткой. Желтая тесьма соединяла пару пришитых к его верхней губе пуговиц с подобранным в тон пуговицами на нижней.

Котай услышала свой собственный голос, обращавшийся к богу. Собственно говоря, это было не обращение, а невнятное, жалобное бормотание. Стиснув зубы, она проглотила подступающие к горлу слова, боясь, что звук достигнет кабины водителя даже сквозь урчание мотора и шорох мощных колес.

Кот задвинула складную пластиковую панель, которая несмотря на свою хлипкость двигалась с тяжеловесностью дверей банковского хранилища. Магнитный замок закрылся с сухим звонким щелчком, словно сломалась кость.

Ни в одном учебнике по психиатрии, который Кот когда-либо читала, не описывалось ни одного случая настолько страшного, чтобы ей захотелось забиться в уголок, сесть на землю и замереть, прижав колени к груди и обхватив их руками. Сейчас она поступила именно таким образом, выбрав в качестве убежища самый дальний от стенного шкафа угол комнаты.

Котай чувствовала, что ей необходимо срочно взять себя в руки, и начать следовало со своего взбесившегося дыхания. Она дышала часто и глубоко, набирая полные легкие воздуха, и все равно задыхалась от недостатка кислорода. Чем глубже и чаще она вдыхала, тем сильнее кружилась голова и шумело в ушах. Ее периферийное зрение давно уступило окружающей темноте, и время от времени Кот начинало казаться, что она глядит в длинный черный тоннель, на дальнем конце которого еле видна полутемная спальная комната дома на колесах.

Ей удалось убедить себя, что юноша в шкафу был уже мертв, когда убийца взялся портняжничать. А если и нет, то милосердное сознание наверняка покинуло его. Потом она приказала себе вовсе не думать об этом, потому что от этого черный тоннель, в который она глядела, становился все уже и длиннее, спальня все отдалялась, а свет настольной лампы мерк.

Чтобы сосредоточиться, она даже закрыла лицо руками, но как ни холодны были ее ладони, лицо оказалось холоднее. Без всякой видимой причины Котай неожиданно вспомнила лицо матери, которое встало перед ней ясно как на фотографии. И вот тут-то она поняла...

Для Энне, матери Кот, насилие было романтичным, даже увлекательным времяпрепровождением. Некоторое время они жили в Оклендской коммуне, где каждый говорил о том, чтобы сделать мир лучше, и где взрослые еженощно собирались на кухне, пили вино, курили марихуану и обсуждали как лучше всего разрушить ненавистную капиталистическую систему. Иногда вино им заменяли пинакль и "девятка"8, но и тогда, в более или менее трезвом виде, они говорили все о том же - о лучшем способе установить на земле царство Утопии, причем большинство настолько явно отдавали предпочтение революции, что было ясно, какая игра интересует их больше всего. Легче легкого было взорвать мосты и тоннели, чтобы затруднить сообщение; атаковать телефонные узлы, чтобы дезорганизовать связь; сжечь до тла мясоперерабатывающие заводы, чтобы положить конец безжалостной эксплуатации животного мира.

Чтобы обеспечить финансирование своих прожектов, эти люди планировали хитроумные ограбления банков и дерзкие налеты на бронеавтомобили инкассаторов, так что путь, проложенный ими к миру, свободе и справедливости, неизменно оказывался изрыт воронками взрывов и завален штабелями мертвых тел.

После Окленда Кот и ее мать снова отправились в дорогу и через несколько недель в очередной раз оказались в Ки-Уэсте, у своего старого знакомого Джима Вульца - революционного нигилиста, с головой ушедшего в торговлю наркотиками и подрабатывавшего контрабандой оружия. Под своим коттеджем на океанском побережье он устроил бетонный бункер, в котором хранил коллекцию винтовок и револьверов, насчитывавшую больше двухсот стволов. Мать Кот была прелестной женщиной даже в самые тяжелые дни, когда ее снедала депрессия и ее зеленые глаза становились серыми и печальными от тревог, которые она не в состоянии была объяснить, однако всякий раз, когда она оказывалась за кухонным столом в Окленде или в прохладном бункере - то есть рядом с мужчиной типа Джима Вульца, - ее безупречная кожа становилась еще более белой, почти прозрачной; искренний восторг оживлял изысканные тонкие черты, а сама она, преображаясь поистине волшебным образом, выглядела более гибкой, податливой, готовой улыбаться каждую минуту. Предвкушение чего-то необычного, дерзкого, жестокого, возможность сыграть роль Бонни при каком-нибудь подходящем Клайде9, озаряли ее удивительное лицо светом прекрасным как флоридский закат; в эти мгновения ее зеленые, как изумруды, глаза становились неотразимыми и загадочными, как воды Мексиканского залива в пору вечерних сумерек.

И хотя предвкушение насилия могло казаться романтичным и даже захватывающим, в реальности все оказывалось по другому. Реальность - это кровь, кости, разложение, прах. Реальность - это стынущий труп Лауры на кровати и неизвестный юноша, подвешенный в шкафу на железных кольцах.

Сидя в углу тесной спальни и сжимая холодными руками свое ледяное лицо, Кот подумала, что никогда не будет столь неодолимо прекрасной, какой была ее мать.

В конце концов ей удалось привести дыхание в норму.

Фургон продолжал проваливаться в предрассветный мрак, и это неожиданно напомнило Кот их с матерью ночные поездки, когда она дремала на скамейках поездов, на сиденьях автобусов и на задних сиденьях машин, убаюканная монотонным гудением мотора и мягкими толчками, не зная толком, куда мать везет ее, и сквозь сон мечтала о том, чтобы быть членом семьи - такой, как показывают по телевизору: с глуповатыми, но любящими родителями, с забавными соседями, которые иногда разочаровывают, но никогда не бывают по-настоящему злыми, с собакой, которая умеет подавать лапу и приносить тапочки. Это были приятные грезы, но они, к сожалению, никогда не продолжались слишком долго, и чаще всего маленькая Кот просыпалась от навязчивых кошмаров и таращилась в окна на незнакомые пейзажи, желая только одного - чтобы она могла путешествовать вечно, нигде не останавливаясь. Дорога дарила ей покой, а пункт назначения непременно оказывался настоящим адом, бог знает каким по счету.

И на этот раз все должно было повториться. Куда бы они сейчас ни направлялись, Кот совсем не хотела туда попасть. Она собиралась сойти на полдороге к этому, неизвестному ей, но безусловно страшному пункту назначения, чтобы попытаться снова отыскать путь к лучшей жизни, за которую она столько времени так ожесточенно сражалась.

Вскоре Кот настолько пришла в себя, что отважилась выползти из своего угла и подобрать нож, выпавший из ее руки, когда она чуть не упала, шарахнувшись от тела в шкафу. Потом Кот обошла койку и выключила лампу на тумбочке. Остаться в темноте с двумя мертвыми телами она не страшилась. Опасность представляли только живые.

Фургон снова притормозил и свернул налево. Чтобы удержаться на ногах, Кот отклонилась вправо.

Ей подумалось, что это наверняка магистраль 129. Если бы убийца свернул направо, дорога привела бы их на южную окраину долины Напа, в городок под названием Напа. Что касается северной части долины, то Кот не знала там никаких населенных пунктов, кроме поселков Святой Елены и Калистоги, однако и между ними располагались виноградники, фермы, ранчо и другие сельскохозяйственные предприятия. Кот должна быть уверена, что где бы она ни выпрыгнула из фургона, за помощью не придется идти далеко.

Наугад повернувшись к двери, Кот нащупала ручку и замерла, решив снова довериться инстинкту. Большую часть своей жизни она жила, словно балансируя на изгороди, набранной из острых пик; и именно тогда, когда ей было тяжелее всего, двенадцатилетней Кот вдруг пришло в голову, что инстинкт - это тихий голос бога. Ответ на Молитвы обязательно приходит, нужно только слушать внимательно и верить услышанному. Именно в двенадцать лет она записала в своем дневнике: "Бог никогда не кричит: он говорит шепотом, и указывает что делать".

В ожидании такой подсказки Кот подумала об изуродованном теле в шкафу; судя по всему юноша был убит менее суток назад. Потом ее мысли снова вернулись к Лауре, чей труп еще не успел остыть, к Саре и Полу Темплтон, к брату Лауры Джеку и его жене Нине. Шесть человек погибли за какие-нибудь двенадцать часов. Пожиратель пауков явно не был рядовым социопатом, которые довольствуются шестью телами в год или больше. Говоря языком полицейских и криминалистов, которые специализировались на розыске и обезвреживании подобных людей, он был "горячим", то есть находился в той фазе заболевания, когда неутоленные потребности и желания горели внутри него жарким огнем. Но Котай, которая твердо решила вскоре после получения диплома защитить докторскую диссертацию в области криминологии, пусть даже для этого ей пришлось бы обслуживать столики в ресторане еще шесть лет, чувствовала, что этот парень не просто "горяч". Он был единственным в своем роде, только отчасти совпадая со стандартными клише, разработанными психологией для подобных типов. Он был чуждым и чужим, словно пришелец, словно сбежавшая из тайной лаборатории безжалостная и непобедимая машина-убийца. И если интуиция не придет к ней на помощь, у нее не будет ни одного шанса спастись.

Стараясь успокоить вновь оживший страх, Кот припомнила широкое зеркало заднего вида, которое заметила в кабине, когда сидела в кресле водителя. У дома на колесах не было заднего окна, следовательно зеркало обеспечивало убийце обзор холла и кухонного блока, как она стала называть крошечную столовую и закуток для готовки. Коридор, в который выходили двери кладовой, ванной и спальни, тоже наверняка просматривался, поэтому, если дьявольское счастье будет на его стороне и он поднимет голову как раз тогда, когда Кот выскользнет из спальни, то она тут же будет обнаружена.

Когда момент показался ей подходящим, Котай рискнула приоткрыть дверь. Свет в коридор был погашен, и она восприняла это как добрый знак, свидетельствующий о том, что высшие силы благоволят ее начинанию.

Стоя в темноте, Кот бесшумно затворила за собой дверь спальни.

Лампочка над обеденным столе продолжала гореть. Впереди мерцала зеленым светом приборная доска, а за ветровым стеклом упирались в темноту серебряные клинки фар.

Сделав несколько шагов к двери ванной, Котай вышла из благословенной тьмы коридора и пригнулась пониже, прижимаясь к стенке обеденного отсека. Выглянув из-за нее, она увидела в двадцати футах впереди себя спинку водительского сиденья, над которым темнела голова. Убийца был очень близко - буквально рукой подать, - и впервые за все время он показался Кот уязвимым.

И все же она решила не делать глупостей и не бросаться на врага, пока он за рулем. Стоит убийце услышать ее или заметить в зеркале движение, и он сразу вывернет руль или нажмет на тормоза, отчего Кот по инерции полетит вперед. Потом он остановит машину и нападет на нее прежде, чем она успеет добраться до задней дверцы. Или просто повернется вместе с креслом, вытащит пистолет и выстрелит в упор.

Дверь, через которую убийца втащил в фургон тело Лауры, находилось с левой стороны, совсем рядом с Кот. Она села на верхнюю ступеньку внутренней лесенки и спустила ноги вниз. Теперь ее прикрывал от водителя крошечный закуток столовой.

Нож Котай положила на пол. Выпрыгивая из машины, она может не устоять на ногах и упасть. Если нож все еще будет при ней, когда она покатится по асфальту, то поранить себя будет проще простого.

Разумеется, Кот не собиралась прыгать на полном ходу, а дожидалась, когда машина остановится на светофоре или когда на крутом повороте убийца вынужден будет снизить скорость. Перспектива сломать ногу или потерять сознание, ударившись головой об асфальт, вовсе ей не улыбалась, потому что тогда она не сумеет быстро убраться с дороги и найти подходящее укрытие.

В том, что убийца узнает о ее побеге почти сразу, Котай не сомневалась. Он услышит, как открывается дверца, услышит ворвавшийся в салон шум ветра или заметит ее силуэт в наружное зеркало заднего вида. Даже если убийцу что-то отвлечет, он начнет подозревать что с его коллекцией трупов ознакомился кто-то посторонний, лишь только услышит, как встречный поток воздуха с грохотом захлопнет выпущенную беглянкой дверь.

В этом случае он запаникует и, остановив машину, непременно вернется посмотреть, в чем дело.

Или не запаникует. Даже скорее всего. Убийца вернется и станет разыскивать ее с мрачной методичностью и целеустремленностью автомата. Этот парень был воплощенной силой и самообладанием, и Кот с трудом удавалось представить его поддавшимся панике даже в самых чрезвычайных обстоятельствах.

Фургон тем временем притормозил, и сердце Котай снова забилось сильнее. Убийца сбрасывал скорость, и она, привстав на ступеньках, взялась за ручку двери. Но дверь оказалась запертой. Стараясь действовать как можно тише, Кот с силой нажимала на рычаг, поднимала вверх, снова вниз - никакого эффекта.

Запорной кнопки она не нашла. Только замочную скважину.

Кот припомнила странное бренчание, которое слышала, сидя в темной спальне, после того, как любитель восьминогих деликатесов закрыл входную дверь. Так вот что это было - ключ, поворачивающийся в замке!

Возможно, эта мера предосторожности была предусмотрена заводом-изготовителем, чтобы дети не вывалились на ходу, а может быть, этот ублюдок сам оборудовал дверь замком, чтобы помешать уличным грабителям или шаловливым подросткам проникнуть внутрь и увидеть скованные наручниками трупы с зашитыми глазами и застегнутыми на пуговицу ртами, которые в этот момент могли оказаться на борту. Трудно быть излишне осторожным, если в твоей спальне полным-полно мертвых тел. Скромность требует мер особого свойства.

Фургон проехал перекресток и стал набирать скорость.

Чтобы не пасть духом, Кот пожурила себя за легкомыслие. Ей следовало знать, что убежать будет не просто. Ничего не давалось ей легко. Никогда.

Она снова села на ступеньку, привалившись плечом к пластиковому ограждению кухонного блока. Мысли стремительно проносились в ее голове, сменяя одна другую.

Пробираясь вдоль фургона, она видела еще одну дверь, расположенную ближе к кабине, почти позади пассажирского сиденья. В большинстве домов на колесах было по две двери, но это была редко встречающаяся старая модель, где их было три. Впрочем, даже ради собственного спасения Кот не решалась продвинуться вперед - по той же самой причине, по которой раздумала напасть на водителя сзади. Если убийца увидит или услышит ее, он собьет ее с ног резким маневром и подстрелит, прежде чем она успеет подняться.

Пока же у нее оставалось единственное преимущество - убийца не знал, что у него на борту пассажир.

Если она не сможет открыть дверь и выпрыгнуть, нее останется только один выход - убить. Для этого ей идется затаиться здесь и, когда он пойдет в туалет или направится в спальню, чтобы проведать своих мертвых пленников, ударить его ножом в живот, перепрыгнуть через упавшее тело и спастись через водительскую дверь. Всего несколько минут назад Кот, движимая слепой яростью, готова была нанести убийце смертельный удар - сумеет она сделать это и по необходимости, когда представится подходящая возможность.

Работающий двигатель заставлял мелко вибрировать металлический пол, на котором она сидела, и Кот почувствовала, как начинают неметь ягодицы. Впрочем, полной бесчувственности Кот только обрадовалась бы, поскольку ковер оказался недостаточно мягким, и у нее начал ныть копчик. Как она ни ерзала из стороны в стону, как ни наклонялась вперед и назад, все эти меры приносили только временное облегчение. Боль распространилась на поясницу, а потом поползла выше; мелкое неудобство превращалось в серьезную проблему.

Двадцать минут, полчаса, сорок минут, час, еще четверть часа - все это время Кот мужественно терпела боль, стараясь отвлечь себя размышлениями о том, какие шаги ей следует предпринять сразу после того, как фургон остановится и убийца встанет с водительского сиденья. Сосредоточившись, она старалась представить себе все возможные варианты развития событий и предусмотреть миллион неожиданностей, которые могут возникнуть и испортить ее план. Но и это помогло лишь отчасти. Вскоре Кот не могла думать ни о чем другом, кроме боли в спине.

В фургоне было довольно прохладно, а на ступеньках, где сидела Кот, тепла не ощущалось вовсе. Каждый оборот карданного вала под полом, каждая неровность дороги проникала сквозь подошвы кроссовок, воздействуя на пятки и ступни. Как могла, Кот сгибала и разгибала пальцы ног, стараясь хоть таким способом сохранить подвижность застывших лодыжек и икр, опасаясь, что они затекут, и в решающий момент она не сможет действовать решительно и быстро.

Потом - с подозрительной веселостью, в которой явно было что-то от истерии, - Кот подумала: "Да черт с ним с горем, черт с ним с правосудием! Полжизни бы отдала за мягкий стул и грелку для ног. Посидеть по-человечески хоть полчаса, а там пусть делает со мной что угодно!"

Вынужденное бездействие не только сказывалось на ее физическом состоянии, но и начинало угнетать Кот морально. Когда она впервые услышала шаги убийцы в коридоре усадьбы Темплтонов, то сразу сказала себе, что движение - это залог безопасности. Теперь дело обстояло несколько иначе - в физическом движении, которое отвлекло бы ее, заключалась ее эмоциональная безопасность, однако обстоятельства требовали, чтобы она продолжала сидеть неподвижно, выжидая удобного момента. Времени для размышлений неожиданно оказалось слишком много, а мысли Кот, по большей части, были беспокойными и совсем не веселыми.

В конце концов она довела себя до такого состояния, что глаза сами собой наполнились слезами. Кот как раз подумала, что страдания, которые причиняют ей замерзшие ноги и боль в затекшей спине и отсиженных ягодицах, это еще не самое страшное. Настоящая боль гнездилась у нее в сердце; это была боль, вызванная горем, голос которого она заглушала в себе с тех пор, как обнаружила в ванной комнате тела Сары и Пола Темплтонов, как почувствовала едкий, отдающий аммиаком запах пролитого семени в спальне Лауры и увидела тускло мерцающие звенья сковавшей ее стальной цепи. Для ее слез физическая боль была просто предлогом.

Но если бы Кот дала волю жалости к себе, если бы всхлипнула хоть раз по своей онемевшей заднице, то мысль о Поле, Саре и Лауре Темплтонах, - и обо всем несчастном и больном человечестве, чтоб ему пусто было! - вызвала бы настоящий потоп. Думать о том, что с трудом завоеванная надежда часто превращается в кошмар, было невыносимо, и Кот готова была спрятать лицо в ладонях, выкрикивая один и тот же вопрос, с которым к богу обращаются чаще всего: "Почему!? Почему!? Почему!? Почему!? Почему!?"

Сдаться слезам выглядело слишком просто и слишком соблазнительно. Только это были бы эгоистичные слезы человека, который потерпел поражение; они бы не только не избавили ее от мук, но заодно унесли с собой необходимость заботиться о ком-то еще. Долгожданного облегчения можно было достичь, просто признав, что долгие усилия что-то понять и в чем-то разобраться, не стоят боли, какую приносят опыт и знание.

Стоит ей сдаться, заплакать, и фургон тут же остановится, водитель встанет из кресла и найдет ее здесь, скорчившуюся на холодных железных ступеньках. Что он предпримет? Оглушит ее ударом рукоятки пистолета, оттащит в спальню и изнасилует на полу, рядом с трупом подруги? Это, конечно, самое страшное, что Кот могла себе представить, но это было бы быстро. К тому же, на этом для нее все закончилось бы: убийца навсегда освободил бы ее от необходимости задавать вопрос: "Почему?" и от мук, которые Кот испытывала, то и дело проваливаясь сквозь хрупкий лед надежды в черные глубины отчаяния.

Очень давно и очень хорошо - возможно, с той самой ночи в свой восьмой день рождения, которую она провела под кроватью в обществе гнусного пальметто, - Кот знала, что быть жертвой - это выбор, который человек делает сам. Будучи ребенком, она не умела облечь это озарение в слова и не понимала, почему так много людей выбирает страдание. Только став старше, Кот научилась распознавать чужую ненависть к себе, чужие малодушие и слабость.

Большинство бед и несчастий обрушивается на нас не по воле судьбы, - мы сами призываем их на свою голову.

Котай постоянно стремилась к тому, чтобы не быть жертвой, она всегда пыталась сопротивляться и даже наносить ответные удары. Держаться до последнего ей помогали тщательно выпестованное чувство собственного достоинства, вера и надежда на будущее, однако жертвенность и покорность судьбе были слишком соблазнительны, маня освобождением от ответственности, необходимости о ком-то заботиться и кого-то любить. Страх легко переплавлялся в усталую покорность, а провалы и неудачи не влекли за собой ощущения вины - напротив, из них быстро прорастала жалость к себе, такая уютная и удобная.

И вот теперь Котай снова балансировала на туго натянутой проволоке собственных эмоций и не знала, сумеет ли сохранить равновесие или позволит себе оступиться и упасть.

Фургон снова стал замедлять ход. Теперь он явно сворачивал вправо и как будто собирался съехать с трассы и остановиться. Кот опять подергала дверь. Она знала, что дверь заперта, но все равно продолжала бесшумно налегать на рычаг, физически неспособная сдаться просто так.

Фургон въехал в какую-то наклонную поверхность и покатился еще медленнее.

Кот пошевелилась и, морщась от боли в бедрах и лодыжках и, вместе с тем, радуясь возможности оторвать седалище от жесткого металлического пола, слегка привстала, чтобы заглянуть за перегородку.

Затылок убийцы стал для нее самой ненавистной вещью в мире, и Кот почувствовала, как в ней просыпается остывший гнев. Какие страшные фантазии рождаются внутри этого черепа? Она просто рассвирепела при мысли о том, что он жив, а Лаура мертва; что он, наглый и самодовольный, спокойно сидит за рулем, смакуя воспоминания о крови, о жалобных криках и мольбах о пощаде, которые, наверняка, все еще звучали райской музыкой в его ушах. Непереносимо было думать о том, что после всего, что он совершил, убийца сможет беспрепятственно любоваться закатом, есть персики, нюхать цветы. Его затылок казался Кот похожим на гладкий хитиновый панцирь насекомого, и она почти не сомневалась, что если ей доведется дотронуться до него, он окажется холодным и твердым, как у жука его спинка.

Заглянув через плечо водителя, Кот увидела впереди небольшое возвышение, на вершине которого стояло какое-то непонятное строение, едва видимое в полутьме. Несколько высоких галогеновых светильников разбрасывали вокруг тусклый, серо-желтый свет.

Котай снова пригнулась в своем убежище и крепче сжала рукоятку ножа.

Фургон урча вскарабкался на подъем и снова покатился по горизонтальной плоскости. Скорость его упала еще больше.

Кот повернулась спиной к двери и спустилась на самую нижнюю ступеньку. Правую ногу она поставила ступенькой выше, готовясь оттолкнуться от двери и атаковать. Пока же она надежно укрылась в тени, подальше от света переносной лампы, болтавшейся над столом на тонком витом шнуре. Только бы убийца дал ей шанс...

Взвизгнув тормозами, фургон остановился окончательно.

Где бы они ни были, неподалеку непременно окажутся люди. Люди, которые смогут ей помочь.

Но если она закричит, будет ли слышно снаружи?

Даже если кто-то услышит крик, поспеет ли он вовремя, или убийца с пистолетом в руке окажется проворнее?

Кроме того, они вполне могли остановиться на обочине, на площадке для отдыха, где нет ничего, кроме парковки, нескольких столиков, кабинки туалета и щита, призывающего автотуристов быть осторожнее с огнем. Может быть, убийца притормозил, чтобы воспользоваться общественным туалетом или унитазом в своей собственной крошечной ванной комнате. В этот мертвый час - в три утра - фургон мог оказаться на стоянке единственной машиной. В этом случае она может орать, пока не охрипнет, - все равно на помощь никто не придет.

Двигатель фургона неожиданно заглох, и наступила тишина. Противная вибрация пола тоже прекратилась, зато Кот затряслась как в лихорадке. Она больше не чувствовала себя подавленной, а мышцы живота застонали от напряжения. Она снова была испугана, потому что очень хотела жить.

Разумеется, Кот предпочла бы, чтобы убийца вышел и дал ей возможность незаметно ускользнуть, но если бы он пошел в собственную туалетную комнату, она готова была встретить его. Он должен будет пройти совсем рядом с ней. Так или иначе, но она попробует положить этому конец.

Безумная мысль пронеслась у нее в голове: что будет, когда она проткнет его ножом? Что потечет из раны - кровь, или мерзкий желтый гной, который появляется, когда раздавишь жирного черного жука?

Кот уже не терпелось услышать тяжелые шаги ублюдка, услышать, как прогибается и скрипит под его ногой деформированная металлическая половица, однако ничего не происходило. Вероятно, подумала она, убийца просто воспользовался минутой отдыха и теперь потягивается, разминает затекшие плечи и потирает свою бычью шею, старясь избавиться от легкой дорожной усталости.

А может быть, он все-таки заметил, как она мелькнула в зеркале заднего вида, заметил ее бледное лицо, освещенное болтавшейся над столом переноской, и теперь ползет к ней, бесшумно покинув водительское сиденье и ловко огибая так хорошо ему знакомые скрипучие панели пола? Вот он проскользнул в отгороженный отсек столовой, вот перегибается через стену и стреляет прямо туда, где она скрючилась в темноте, - стреляет ей прямо в лицо...

Кот подняла голову и посмотрела поверх прикрывавшей ее стенки. Она не решилась подняться слишком высоко, так что не видела даже висящей над столом лампы - только ее свет. Ей оставалось только гадать, достаточно ли этого, чтобы заметить, как он приближается, или убийца выскочит перед ней как чертик из табакерки и откроет огонь.


* * *

ГЛАВА 4

Жить ощущениями.

Он уверен, что только так и надо жить...

Сидя за баранкой своего огромного дома на колесах, он закрыл глаза и потер шею.

Он вовсе не пытался избавиться от боли. Боль пришла к нему сама, и сама уйдет в положенный срок. Он даже гордился тем, что никогда не принимал тиленол и тому подобную дрянь. Обезболивающие - для слабаков.

Единственное, чего ему хотелось, это наслаждаться болью. И он знал - как. Кончики пальцев ловко нашли самую болезненную точку слева от третьего шейного позвонка и нажали. Вскоре боль стала такой сильной, что во мраке под опущенными веками заплясали беловато-серые кляксы, похожие на далекие вспышки фейерверков в лишенном цвета мире.

Превосходно.

Боль - это не что иное, как часть жизни. Человек может обрести удивительное наслаждение в страдания. Но самым важным является то, что сам испытав боль, он способен обрести удовольствие в страданиях других.

Его рука опустилась двумя позвонками ниже и отыскала еще более чувствительное место, где под кожей саднило воспаленное сухожилие или больной мускулу чудесную кнопку, залегшую в глубине его собственной плоти, кнопку, надавив которую можно добиться того, чтобы боль пронзила и плечо, и трапециевидную мышцу. Сначала он прикоснулся к ней с осторожностью, негромко постанывая от наслаждения, словно трепетный любовник, а потом набросился с неистовой яростью, мял и давил до тех пор, пока сладкая мука не заставила его со свистом втягивать воздух сквозь стиснутые зубы. Жить ощущениями.

Он не надеялся, что будет жить вечно. Время, проведенное и в этом теле, - конечно, и оттого драгоценно. Его нельзя тратить понапрасну.

Разумеется, он не верил ни в переселение душ, ни в какие другие обещания жизни после смерти, которые направо и налево раздавали мировые религии, хотя порой его посещало ощущение, будто он находится на пороге грандиозного открытия. Да он вовсе и не против мысли о том, что его собственная бессмертная душа, возможно, представляет собой объективную реальность, и что духу его в конце концов предопределено величие. И все же, если ему действительно предстоит этот апофеоз после жизни, то лишь благодаря тому, что он сам подготовит его своими неординарными, смелыми поступками, нисколько не полагаясь на милость божью. И если когда-нибудь он станет божеством, то только потому, что с самого начала предпочел жить как бог, жить без страха, без сожаления, не признавая никаких границ и пределов для своих бесконечно обостренных чувств.

Любой человек может почувствовать запах розы и наслаждаться им, но он уже давно научился ощущать гибель ее красоты, давя нежные лепестки в кулаке. Если бы сейчас у него в руках оказалась роза и если бы ему пришло в голову жевать ее лепестки, он бы вкусил не только сам цветок, но и его алый цвет - точно так же, как способен он чувствовать маслянистую желтизну купальниц и нежную, с привкусом лиловости, синеву гиацинтов. Он сумел бы ощутить даже след пчелы, которая с гудением вилась над цветком и карабкалась внутрь его чашечки, следуя извечному инстинкту опыления; и вкус почвы, на которой взросло это растение; легкий и горячий поцелуй ветра, который ласкал цветок летним полднем.

Ему еще ни разу не доводилось встречать никого, кто был бы способен постичь напряжение, вызванное его обостренным восприятием окружающего мира, его неугомонной, не стихающей страстью и стремлением достичь еще большей глубины ощущений. Возможно, когда-нибудь - с его помощью - это поймет Ариэль. Пока же она, вне всякого сомнения, еще не готова для подобного озарения.

Последнее нажатие, последнее прикосновение к заветной кнопке. Боль как вспышка молнии. Он вздохнул.

С пассажирского сиденья он взял сложенный плащ. Дождь только накрапывал, но ему необходимо было прикрыть свою забрызганную кровью одежду, прежде чем идти внутрь.

Конечно, покидая дом Темплтонов, он мог бы переодеться во все чистое, но так ему нравилось больше. Ему было приятно видеть следы крови на брюках и куртке.

Встав с водительского сиденья, он шагнул в глубь машины и надел в рукава плащ. Потом тщательно вымыл руки в раковине, хотя предпочел бы, чтобы и на них остались следы его работы. Но одежду можно спрятать под плащом, а вот с руками так не поступишь.

Перчатки он не любил. Носить перчатки значило признать, что он опасается разоблачения, тогда как на самом деле это не так.

Разумеется, его отпечатки пальцев хранятся в компьютерной картотеке федеральных и местных властей, однако "пальчики", оставшиеся там, где он потрудился, никогда не совпадут с теми, что помещены в его личное дело. Полицейские - как и весь остальной мир - просто помешались на компьютеризации, и большинство дактилоскопических отпечатков в их электронных архивах хранится в виде оцифрованной информации, обеспечивающей максимально быстрый поиск и обработку. Вот только с файлами иметь дело еще проще, чем со старыми добрыми досье в картонных папках - главным образом потому, что все необходимое можно проделывать на расстоянии, и нет никакой нужды вламываться в секретные архивы и хорошо охраняемые учреждения. И он умел незаметно, как призрак, просочиться в их умный компьютеры, чтобы копаться там, не выходя из своего дома на другом конце страны. Благодаря своим талантам, знаниям и связям, он смог добраться до этой важно" информации и как следует с ней поработать.

Надеть перчатки - даже хирургические, из тончайшего латекса - означало недопустимо ослабить ощущения, самому воздвигнуть барьер на пути чувственного опыта. Ему всегда нравилось медленно скользить по мягкому золотистому пушку на женском бедре, останавливаясь, чтобы почувствовать, как вырастают под пальцами пупырышки "гусиной кожи". Ему нравилось чувствовать, как пышет под ладонями жар живого тела, И следить за тем, как после смертельной игры этот жар постепенно сходит на нет. Ему нравилось убивать и чувствовать на голых руках горячее и мокрое.

Отпечатки пальцев, хранящиеся в различных досье под его именем, на самом деле принадлежат Бернару Петену - молодому солдату морской пехоты, трагически погибшему много лет назад во время учений в Кэмп-Пендлтон. А вот настоящие его отпечатки, которые он оставлял на месте преступления, - порой, нарочито отчетливые, оттиснутые кровью жертвы - нельзя было найти ни в одном электронном досье ни в ФБР, ни в Департаменте автомобильного транспорта, ни где-либо еще.

Закончив с плащом, он поднял воротник и внимательно осмотрел руки. Под тремя ногтями осталась засохшая кровь, но постороннему взгляду может показаться, что это земля или солидол. И никто ничего не заподозрит. Только он один способен почувствовать запах крови сквозь черный нейлон дождевика и подкладку, ибо остальные люди не обладают столь чувствительным и изощренным обонянием, чтобы уловить этот легкий аромат. Зато, глядя на черные каемки, оставшиеся под ногтями, он будто наяву сможет услышать пронзительные вопли, раздающиеся в ночной темноте как чудесная музыка, снова вспомнить дом Темплтонов, вибрирующий всеми стенами, словно концертный зал... Как жаль, что никто кроме него и бессловесных, протянувшихся на долгие мили виноградников, не слышал чарующих стонов и криков.

Если когда-то его схватят с поличным, полиция сразу возьмет у него отпечатки пальцев. Его хитрые махинации с компьютерами откроются, и в конце концов следствию, вероятно, удастся связать его с длинным списком нераскрытых преступлений. Но он не боялся. Живым его не возьмут, и он никогда не предстанет перед судом. А какие бы подробности ни стали известны судьям после его смерти, они только прославят его имя.

Его полное имя - Крейбенст Чангдомур Вехс. Из составляющих его букв можно сложить немало слов, ассоциирующихся с могуществом: БОГ, СТРАХ, ДЕМОН, ГНЕВ, ВРАГ, ДРАКОН, ГОРН, СЕКС, СМЕГМА, ИСХОД и другие. Есть среди них и слова с мистическим значением - СОН, КОВЧЕГ, МУКА, ЧУДО. Иногда последним, что он шептал на ухо своей жертве, была какая-нибудь коротенькая фраза, составленная им из того же набора. Больше всего ему нравилась одна - БОГ В СТРАХЕ!

И все же, вопрос об отпечатках пальцев и других уликах оставался чисто теоретическим, поскольку его - он знал - никогда не поймают. Ему уже исполнилось тридцать три, и он давно занимался тем, что ему особенно нравилось, однако еще ни разу ему не угрожала серьезная опасность.

С собой Вехс взял только пистолет, который обычно хранился в закрытой консоли между водительским и пассажирским сиденьем - мощный "хеклер и кох" модели П-7. Его тринадцатизарядный магазин он доснарядил раньше; теперь Вехс только отвинтил глушитель, поскольку сегодняшней ночью не планировал визитов в другие дома. Кроме того, сделанные им выстрелы могли повредить перегородки дефлектора, так что глушитель, возможно, стал теперь не просто неэффективным - испорченное устройство способно было существенно снизить точность стрельбы.

Неожиданно ему в голову пришла сладкая греза о том, что будет, если случится невозможное и отряды полицейского спецназа настигнут и окружат его как раз тогда, когда он будет предаваться своей излюбленной игре. Пожалуй, со своими знаниями и опытом он сумел бы превратить последующую схватку в захватывающее приключение.

Да, если и существует какая-то тайна, которая стоит за успехом Крея Вехса, то она очень проста. Это - его незыблемая вера в то, что любой поворот судьбы сам по себе ни хорош и ни плох, и что один чувственный опыт по своему содержанию не может качественно отличаться от любого другого. С этой точки зрения, у него не было и нет никаких оснований мечтать, скажем, о выигрыше в лотерею больше, чем о перестрелке с бойцами спецназа" да и бояться открытой стычки с представителями закон" едва ли стоило меньше, чем приза в двадцать миллионов долларов. Субъективная ценность каждого переживаний отнюдь не ограничивалась для Вехса положительными или отрицательными последствиями, которые оно способно было оказать на его жизнь. Значение любого опыта заключалось в том, какие новые силы ему удавалось обнаружить в себе и пустить в ход, какие широкие возможности увидеть, в какие первобытные пучины заглянуть и какие новые ощущения изведать. Напряжение я глубина - вот ключ ко всем ответам!

Вехс убрал глушитель обратно в консоль между сиденьями.

Пистолет он опустил в правый карман дождевика.

Нет, он не ждал для себя никаких неприятностей. Просто он никогда и никуда не ходил без оружия. Ни один человек не мог бы вести себя с такой осторожностью. Кроме того, случайности на то и случайности, чтобы случаться неожиданно.

Вернувшись на сиденье водителя, Вехс вынул ключ из замка зажигания и проверил ручной тормоз. Потом он открыл дверь и выбрался из кабины наружу.

Все восемь заправочных насосов оказались рассчитанными на самообслуживание. Его машина стояла у внешней сервисной зоны, которых на этой заправочной станции было две. Чтобы залить бак, Вехсу предстояло пройти в магазинчик при станции, заплатить за бензин и назвать номер насоса, которым он намерен воспользоваться.

Ночь дышала близкой бурей. Проносящийся где-то высоко над головой ураганный ветер гнал с северо-запада тяжелые массы облаков. У самой земли дыхание бури ощущалось заметно слабее, но Вехс слышал, как холодный сквозняк со стоном летит между торчащими, как зубы, бензонасосами, посвистывает у стен его дома-машины и хлопает полами плаща. Магазин - темно-коричневый "кирпич" под светлой алюминиевой крышей, с заставленной всякой всячиной широкими окнами-витринами - был выстроен у подножия высокой горы, поросшей Могучими хвойными деревьями, и порывистый ветер, проносящийся сквозь их ветви, негромко пел свою гулкую, древнюю, одинокую песню. В этот поздний час на шоссе 101 не было никакого движения. Лишь изредка - трубным воем, звучащим, словно крик динозавра на заре кайнозойской эры, - проносился по трассе грузовик, рассекая упругий воздух упрямо наклоненным лбом. У внутренней зоны обслуживания стоял "Понтиак" номерным знаком штата Вашингтон, облитый сверху желтоватым светом галогеновых ламп. Если не считать дома на колесах, это был единственный автомобиль на заправке. Наклейка на заднем бампере "понтиака" гласила: "ПОПРОБУЙ УГНАТЬ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ЭЛЕКТРИК". Над крышей бензозаправки горела красная неоновая вывеска: "ОТКРЫТО 24 ЧАСА В СУТКИ", которая была хорошо видна с шоссе, а ее красный огонь очень подходил к звукам, с которыми проносились по шоссе тяжелые грузовики. Багровый отблеск упал на руки Вехса, и ему показалось, что он их так и не отмыл.

Когда Вехс приблизился к входу в магазин, стеклянная дверь распахнулась ему навстречу, и оттуда вышел мужчина с большой коробкой картофельных чипсов и упаковкой "коки" в руках. Он был круглолиц, розовощек, с длинными баками и густыми моржовыми усами.

Указав рукой вверх, он заторопился к своей машине, бросив на ходу:

- Кажется, будет гроза.

- Вот и хорошо, - ответил Вехс. Ему всегда нравилась разгулявшаяся стихия, и чем сильнее буря - тем лучше. Он любил сидеть за рулем в грозу и смотреть, как одна за одной вспыхивают яркие молнии, как гнутся и скрипят деревья, и шоссе становится скользким, как лед.

Мужчина с моржовыми усами направился к "Понтиаку", а Вехс вошел в магазин при бензозаправке, гадая, что этот электрик из Вашингтона делает здесь, на трассе в северной Калифорнии в такой глухой час.

Его всегда восхищало то, как умело жизнь организует ему короткие встречи с незнакомыми людьми, каждая из которых несет в себе зародыш трагедии, каждая чревата драмой, которая может произойти, а может и не состояться. Человек остановился на шоссе, чтобы залить бензин в бак, купил в лавке "кока-колу" и картофельные чипсы, столкнулся с незнакомцем и, отпустив малозначащее замечание о погоде, продолжил свой путь. Ему невдомек, что встреченный им незнакомец мог пойти следом к его машине и вышибить ему мозги. Кому-то использование пистолета в данной ситуации могло бы показаться рискованным, но, говоря по совести, опасность была не особенно велика. Кто-кто, а Вехс сумел бы провернуть подобное дельце, и никто бы ничего не заметил, так что в данном случае вопрос о том, останется ли этот человек жив, либо был исполнен мистического смысла, либо не имел смысла вообще. Даже сам Вехс порой не мог разобраться в таких тонкостях.

Одно он знал точно: если бы судьбы не существовало, ее следовало бы придумать.

Внутри небольшого магазинчика оказалось на удивление чисто, тепло и светло. Слева от входа расположились разделенные тремя узкими проходами стеллажи со всякой всячиной, необходимой в дороге: разнообразными закусками, самыми простыми медикаментами, журналами, книгами в мягких обложках, почтовыми открытками, сувенирами и брелками для подвешивания к зеркалам заднего вида, а также отборным консервами, популярными у туристов и людей, которые, подобно Вехсу, путешествуют в домах на колесах.

У дальней стены магазина он разглядел высокие холодильные шкафы, битком набитые пивом и легкими спиртными напитками, а также два морозильника для хранения мороженого. Справа от входной двери высилась стойка-прилавок, отделявшая от торгового зала два кассовых аппарата и стол для канцелярской работы.

За кассой Вехс увидел рыжего парня лет тридцати с небольшим, с лицом, испещренными крупными веснушками; на его бледном лбу розовело родимое пятно, схожее по цвету со свежей лососиной. Это пятно, имевшее около двух дюймов в поперечнике, удивительно напоминало своими очертаниями свернувшийся внутри матки зародыш, и Вехс подумал, что это, возможно, тень брата-близнеца, погибшего во чреве матери на ранней стадии беременности и навеки оставившего свой след на челе удачливого соперника.

Рыжий кассир читал книгу в мягкой обложке. Завидев Вехса, он поднял голову.

- Что вам угодно?

Глаза у него были серыми как зола, но проницательными и чистыми.

- Моя машина у седьмой колонки, - ответил Вехс.

Радиоприемник, настроенный на волну кантри-музыки, голосом Алана Джексона затянул песню о полуночном Монтгомери, о ветре, о жалобных стенаниях козодоя, о ледяной тоске и одиночестве, и о призраке Хэнка Уильямса.

- Как вы будете платить? - уточнил рыжий.

- Если я попытаюсь снова воспользоваться кредитной карточкой, "Бэнк оф Америка" наверняка отрядит пару своих клерков, чтобы переломать мне ноги, - беззаботно откликнулся Вехс, припечатывая ладонью к прилавку стодолларовую купюру. - Полная заправка. На мой взгляд, это должно обойтись долларов в шестьдесят.

Комбинация музыки и слов песни, странное родимое пятно и грустные серые глаза кассира наполнила Вехса ожиданием. Вот-вот должно было произойти что-то исключительное.

- Переусердствовали с картой во время рождественских распродаж? - сочувственно спросил кассир, выбивая чек. - Как и все мы?

- Пожалуй. Теперь мне, наверное, придется экономить до следующего Рождества.

Второй продавец сидел на табурете за прилавком чуть дальше. Он не работал за кассовым аппаратом, а занимался какой-то бухгалтерией или проверкой инвентарных книг. Одним словом, бумажной работой.

Вехс только теперь глянул на него прямо, глянул и сразу понял, что это и есть та самая исключительная вещь, которую он предчувствовал.

- Вот-вот начнется гроза, - заметил он, прямо и недвусмысленно обращаясь ко второму продавцу.

Тот оторвался от своих бумаг, разложенных на прилавке. На вид ему можно было дать двадцать с небольшим, и в его жилах текло по меньшей мере четверть азиатской крови. Он был не просто красив, а больше чем красив: лицо смугло-золотистое; волосы черные, как вороново крыло; глаза живые, блестящие, словно масло и глубокие, как колодцы. В его внешности Вехсу даже почудилось что-то мягкое, почти женственное, но не женское.

Азиат непременно понравится Ариэль. Такие, как он, в ее вкусе.

- На перевалах может стать так холодно, что выпадет снег, - отозвался черноволосый красавец. - Если, конечно, вы держите путь в ту сторону.

У него оказался приятный, почти музыкальный голос, который мог бы очаровать Ариэль. Вот уж действительно потрясающая штучка.

Останавливая рыжего кассира, который уже начал отсчитывать сдачу, Вехс сказал:

- Не спешите. Мне еще понадобится запас кукурузных хлопьев. Я вернусь, как только залью бензин в бак.

Он ушел быстро, боясь, что они почувствуют его возбуждение и насторожатся.

Хотя Вехс пробыл в магазине едва ли пару минут, ночь показалась ему значительно холоднее, чем когда он только собирался войти внутрь. Но это только взбодрило его. Ноздри уловили тонкие запахи сосен и елей, - даже аромат пихтовой хвои донесся откуда-то с севера, - и он глубоко вдохнул, наполнив легкие сладостным ароматом заросших лесом гор у себя за спиной, разом почувствовав и свежесть близкого дождя, и резкий запах озона, который оставят после себя еще не выстрелянные тучами молнии, и острый мускусный страх крошечных зверьков, которые дрожат сейчас в полях и лесах, предчувствуя приближение бури.


Уверившись, что убийца покинул дом на колесах, Кот прокралась к кабине, на всякий случай, выставив перед собой кухонный нож.

Окна в холле и в столовой были плотно занавешены, и она не видела, что происходит снаружи, но, посмотрев сквозь ветровое стекло, Кот поняла, что машина остановилась возле бензоколонки.

О том, где может быть убийца, она не имела никакого понятия. Водительская дверца захлопнулась за ним едва ли минуту назад, так что вполне возможно он еще стоит снаружи всего в нескольких футах от машины.

Кот долго прислушивалась, но так и не услышала ни скрежета отвинчиваемой крышки бензобака, ни лязга вставляемого в горловину наконечника. Впрочем, судя по тому, как убийца припарковал машину, лючок бензобака в этой модели дома на колесах располагался с правой стороны, поэтому, скорее всего, он пошел именно туда.

Как ни боялась Кот предпринимать что-то, не зная точного местонахождения убийцы, еще больше страшила ее перспектива оставаться в этом жутком фургоне. Пригибаясь как можно ниже, она скользнула на водительское сиденье и огляделась. Фары были выключены, приборная Доска не светилась, но лампочка в закутке столовой давала достаточно света, чтобы Кот легко было рассмотреть снаружи.

От соседней колонки отъехал "понтиак". Его красные габаритные огни быстро растаяли в темноте.

Насколько Кот могла видеть, дом на колесах был единственным транспортным средством, оставшимся на автозаправочной станции.

Убийца не оставил в замке зажигания ключей, но сейчас Кот и не стала бы пытаться угнать тяжелый фургон. Два часа назад, когда она осталась одна на виноградной плантации и поблизости не было никого, кто мог бы прийти к ней на помощь, Кот могла бы попытаться сделать это, чтобы вырваться. Но здесь совсем другое дело. Здесь должны быть люди, служащие бензоколонки, да к тому же с шоссе в любой момент могла свернуть какая-нибудь машина.

Она толкнула дверь и болезненно сморщилась, так как негромкий щелчок замка показался ей оглушительным. Затем Кот спрыгнула и, ударившись о землю, упала на четвереньки. Кухонный нож выскользнул из ее руки словно намыленный и, со звоном упав на асфальт, отскочил куда-то в сторону.

Уверенная, что привлекла внимание убийцы, и что он вот-вот набросится на нее, Кот поспешно встала на ноги. Сначала она метнулась влево, потом - вправо, потом застыла, выставив перед собой руки в жалкой попытке защититься. К счастью, пожирателя пауков нигде не было видно.

Плотно закрыв дверь, она наклонилась и принялась шарить по асфальтощебеночному покрытию в поисках ножа. Она никак не могла найти его, но тут дверь магазина отворилась (Кот застыла на месте) и оттуда вышел высокий человек в длинном плаще. Поначалу молодая женщина решила, что это не может быть убийца, но тут же вспомнила непонятный шорох материи, который слышала незадолго до того, как преступник выбрался из кабины фургона, и сразу все поняла.

Единственным местом, где она могла спрятаться, были бензонасосы соседней зоны обслуживания, однако они находились в тридцати футах от нее, - как раз на полдороге между ней и магазином - и, чтобы достичь их, ей пришлось бы пересечь довольно широкое открытое пространство. Кроме того, убийца приближался к тому же островку с другой стороны, и Кот не сомневалась, что он успеет добраться до него первым. Тогда она окажется у него на виду.

Если она попытается обойти фургон, он непременно ее заметит и начнет спрашивать себя, откуда она взялась. Его психоз наверняка включает в себя параноический синдром, и убийца - настороженный и подозрительный - может догадаться, что все это время она пряталась в его фургоне. Он станет преследовать ее. Неумолимо и безжалостно.

И вместо того чтобы бежать, Кот - стоило только ей увидеть выходящего из магазина убийцу - плашмя бросилась на живот. От души надеясь, что светильники ближней зоны обслуживания помешают преступнику рассмотреть ее движение, она быстро заползла под машину.

Убийца не крикнул, не ускорил шага. Он ничего не заметил.

Из своего укрытия Кот следила за его приближением. Серо-желтый свет галогенных ламп был настолько ярким, что когда убийца подошел совсем близко, она узнала в его черных кожаных ботинках ту самую пару, которую несколько часов назад рассматривала почти в упор, спрятавшись под кроватью в усадьбе Темплтонов.

Поворачивая одну только голову, Кот наблюдала за тем, как убийца обошел фургон сзади и встал с правой стороны возле одного из бензонасосов.

Асфальт холодил ее ноги, живот и грудь. Кот чувствовала, как он высасывает тепло ее тела сквозь джинсы и тонкий хлопчатобумажный свитер. Вскоре она начала дрожать.

Сначала Кот услышала, как убийца снял с насоса шланг с насадкой, потом открыл люк бензобака и отвинтил крышку. По ее расчетам, на заправку механического чудища должно было уйти несколько минут, поэтому она стала готовиться к тому, чтобы покинуть свое убежище под громкий шум падающей в бак струи бензина.

Все еще лежа на земле, Кот вдруг увидела свой кухонный нож. Он лежал на открытом месте, футах в десяти от переднего бампера. Желтый свет мерцал на лезвии.

Она уже выбралась из-под фургона, как вдруг услыхала стук каблуков по асфальту. Снова заглянув под машину, Котай поняла, что убийца, зафиксировал рычаг подачи на наконечнике шланга, решил пройтись. В панике, она забилась обратно под фургон, стараясь, впрочем, действовать как можно тише. Ее задачу облегчал плеск бензина в наполняющемся баке.

Убийца прошел вдоль правого борта к передку машины, обогнул его и остановился возле водительской дверцы. Но внутрь не полез. Он стоял совершенно неподвижно и тихо, словно прислушиваясь. Наконец, убийца сделал несколько шагов к кухонному ножу и, наклонившись, поднял его.

Кот затаила дыхание, хотя ей и казалось невероятным, что убийца сумеет понять, откуда здесь этот нож. Он никогда не видел его раньше. Он ни за что не догадается, что этот нож - из дома Темплтонов. Разумеется, странно было бы найти кухонный нож на подъездной дорожке бензозаправочной станции, однако разве не мог он выпасть из какой-нибудь машины, которая побывала здесь раньше?

Держа в руках находку, убийца вернулся к фургону и вскарабкался в кабину, оставив водительскую дверцу открытой.

Шаги по стальным плитам пола, раздавшиеся над самой головой Кот, гремели как барабаны заклинателей душ. Судя по звуку, преступник остановился в кухне.


Вехс никогда не был расположен видеть знамения и предвестия везде, куда бы ни падал его взгляд. Даже черный силуэт ястреба, промелькнувший в полуночный час на фоне полной луны, не наполнял его предвкушением удачи или предчувствием катастрофы. Черная кошка, перешедшая дорогу; зеркало, разбитое как раз в тот момент, когда он в него гляделся; статья в газете о рождении двухголового теленка - все это нисколько его не волновало. Вехс был убежден, что сам творит свою судьбу и что подобные запредельные штучки - если они вообще возможны - являются лишь побочными явлениями, естественными спутниками того, кто действует дерзко и не боится жить глубоко и напряженно.

И все же, найдя большой кухонной нож, он задумался. Подобный предмет в его глазах не мог не обладать притягательностью фетиша и почти магической аурой. Пока он положил его на крошечный столик в кухонном закутке, где слабый свет аккумуляторной лампы сообщал острой режущей кромке влажный блеск.

Когда Вехс поднял нож с асфальта, лезвие было холодным, но рукоять показалась ему чуть теплой, словно ее чудесным образом согрело предстоящее соприкосновение с его горячей и крепкой ладонью.

Когда-нибудь он поэкспериментирует с этим, странным образом утерянным и найденным, клинком и посмотрит, не случится ли что-либо необычное, если он попробует со вкусом, не спеша, расчленить с его помощью кого-то подходящего. Однако для работы, которую он задумал сейчас, этот нож не годился.

Правый карман плаща весомо оттягивал "хеклер и кох", но Вехс чувствовал, что в данной ситуации даже этого может оказаться недостаточно. Разумеется, бензоколонка не находится в "военной зоне" большого города, которую то и дело принимаются делить между собой конкурирующие банды, однако двое парней за прилавком несомненно не настолько глупы, чтобы не принять мер предосторожности. Даже Беверли-Хиллс и Бель-Эйр, населенные актерами-толстосумами и удалившимися на покой футбольными звездами, больше не считаются безопасными, особенно по ночам, причем опасность грозит не столько обитателям этих фешенебельных районов, сколько тем, кто будет иметь неосторожность забрести туда. Эти обитатели сами могут представлять нешуточную угрозу. Иными словами, у двух парней за прилавком наверняка есть огнестрельное оружие, которым они умеют пользоваться. Чтобы справиться с ними, ему придется использовать что-то особенное мощное, обладающее внушительной поражающей силой.

Вехс открыл шкафчик слева от электродуховки. В шкафу, в специальных пружинных зажимах, хранилось короткоствольное помповое ружье фирмы "Моссберг" двенадцатого калибра, снабженное пистолетной рукояткой. Бережно вынув оружие из держателей, Вехс положил его на стол.

Трубчатый магазин дробовика был полностью снаряжен. Крейбенст Вехс, хоть и не принадлежал к Американской ассоциации автомобилистов, но всегда был готов к любым неожиданностям, которые могли подстерегать его во время путешествий.

На полочке в шкафу осталась коробка с патронами для ружья, которая на всякий случай всегда стояла открытой. Вехс достал несколько патронов и положил на столик рядом с ружьем, хотя и был уверен, что они вряд ли ему понадобятся. После этого он быстро расстегнул плащ, но снимать не стал. Переложив пистолет из правого наружного кармана во внутренний нагрудный, он опустил туда же запасные патроны. Вынув из ящика кармана компактный "Поляроид", он запихнул его в тот же карман, откуда только что достал "хеклер и кох", а из бумажника извлек обрезанный по краям фотоснимок своей Ариэль - единственной и неповторимой - и спрятал его вместе с камерой.

Наконец Вехс взял в руки выкидной нож с семидюймовым лезвием - еще липкий от работы, которую он проделал в доме Темплтонов, - и вспорол им подкладку левого кармана плаща, а лохмотья ткани попросту оборвал. Теперь, если он забудется и случайно положит в этот карман мелочь, она непременно высыплется на пол.

Зато эта операция позволила Вехсу спрятать ружье под плащом, удерживая его левой рукой сквозь дыру в кармане. Этот прием он считал очень эффективным и был уверен, что его внешний вид не вызовет никаких подозрений.

На всякий случай Вехс сделал несколько шагов к спальне и обратно, проверив, сможет ли он свободно двигаться, чтобы ружье не било его по коленям.

И еще он может положиться на быстроту и грацию, позаимствованную у съеденного в доме Темплтонов паука.

Ему все равно, что станет с рыжим сероглазым кассиром, на лбу которого красуется этакое мерзкое пятно. Что касается молодого джентльмена азиатской наружности, тут он должен быть очень осторожен, чтобы не испортить лицо. Ариэль можно показывать только первосортные фотографии.


Кот слышала, как убийца возится не то на кухне, не то в столовой. Под его весом пол слегка поскрипывал.

Оттуда, где он стоял, убийца не мог видеть, что происходит снаружи, и, положась на удачу, Кот могла бы рискнуть сделать рывок к свободе.

Но Кот решила оставаться под машиной до тех пор, пока убийца не заправится и не уедет. Только после этого она сможет без опаски добежать до магазинчика и позвонить в полицию.

Но ведь убийца нашел кухонный нож, и эта находку заставит его задуматься. Кот не представляла себе, как по ножу можно догадаться о происшедшем, однако сверхъестественный страх, который она испытывала, вселил в нее иррациональную уверенность, что стоит ей остаться под фургоном, и преступник непременно обнаружит ее. И тогда...

Она выползла из-под дома на колесах и, низко пригибаясь к земле, бросила взгляд сначала на водительскую дверь, а потом - на окна. Все окна были плотно зашторены.

Ободренная этим обстоятельством, Кот выпрямилась в полный рост и, перебежав ко внутренней зоне обслуживания, притаилась в тени между двумя бензонасосами, убийца все еще оставался в машине.

После неприютной и холодной ночной темноты Кот попала в помещение магазинчика, освещенное люминесцентными лампами, где звучала музыка и где сидели за стойкой два молодых человека. Сначала она хотела сказать им, что нужно срочно вызвать полицию, однако, бросив взгляд сквозь стеклянную дверь, едва успевшую закрыться за ней, Кот увидела, что убийца выбрался из машины и возвращается в магазин, хотя навряд ли он успел залить бак полностью.

Он смотрел себе под ноги. Значит, он ее не заметил.

Кот быстро отступила от двери, и двое мужчин выжидательно уставились на нее.

Если она попросит их вызвать полицию, они непременно спросят, что случилось, а времени на уговоры и объяснения у нее нет. Даже для простого телефонного звонка нет ни одной лишней минуты.

Вместо этого она сказала: "Пожалуйста, не говорите ему, что я здесь", - и, прежде чем удивленные служащие успели отреагировать, шагнула в сторону, углубившись в проход между шестифутовой высоты полками с товарами. Через несколько шагов она уперлась в стену и, свернув в сторону, затаилась.

Несколько мгновений спустя она услышала, как дверь распахнулась и в магазин вошел убийца. Вместе с ним в помещение ворвались недовольные стенания ветра, а потом дверь снова захлопнулась.


Он сразу заметил, что рыжеволосый кассир и молодой азиат с глазами блестящими, как ночное море в южных широтах, смотрят на него как-то не так - словно знают нечто такое, что знать им нет никакой возможности. Шагнув через порог магазина, Вехс едва не выхватил ружье и не расстрелял обоих без всяких предисловий, но ему удалось успокоить себя. Может быть, он просто неправильно истолковал выражения их лиц, и служащие просто любопытствуют, кто это свалился им на головы? Их недоумение можно было понять, поскольку Вехс считал себя фигурой во всех отношениях экстраординарной. Многие люди подспудно ощущали исходящее от него исключительное могущество и интуитивно чувствовали, что он живет более насыщенной и богатой ощущениями жизнью, чем они. На вечеринках Вехс всегда пользовался особым вниманием, а женщин к нему так и тянуло, - как и многих мужчин, впрочем. Кроме того, убив работников магазина сразу, не перекинувшись с ними ни словом, он лишит себя прелюдии, форшпиля, который всегда доставлял ему особенное удовольствие.

Звучавшая по радио песня Алана Джексона давно закончилась, и Вехс, наклонив голову и прислушиваясь к доносящемуся из динамиков голосу, с видом знатока произнес:

- Боже, как мне нравится Эммайлоу Харрис! А вам? Найдется ли какой-нибудь другой человек, который сумел бы спеть так, чтобы пробирало до самых печенок?

- Она действительно хороша, - сдержанно ответил рыжий.

Раньше он вел себя совершенно естественно, теперь же был внимателен и насторожен.

Азиат промолчал, спрятав свое непроницаемое лицо за буддийской пагодой, сложенной из "Сникерсов", плиток шоколада "Хершис", пачек печенья и прочей дребедени.

- Мне больше всего нравится ее песня до домашних очагах и о вечере в семейном кругу, - молвил Вехс.

- Вы в отпуске? - уточнил рыжий.

- Черт побери, приятель, я всегда в отпуске.

- Вы слишком молодо выглядите, чтобы быть на пенсии.

- Я хотел сказать, - поправился Вехс, - что жизнь сама по себе сплошные каникулы, если правильно на нее взглянуть. Я охотился, и...

- Где-нибудь поблизости? И на какую же дичь сейчас разрешена охота?

Азиатский джентльмен по-прежнему молчал, но Вехс понял, что он внимательно слушает. Не отрывая взгляда от странного гостя, он взял из коробки сосиску "Тощий Джим", содрал с нее целлофан и надкусил.

Никто из двух служащих явно не подозревал, что через пару минут они оба будут мертвы, и их коровья неспособность предчувствовать близкую опасность привела Вехса в состояние, близкое к восторгу. В самом деле, это же просто смешно! Как полезут на лоб их глаза, когда грянет помповое ружье!

Вместо того, чтобы ответить на вопрос, заданный рыжим кассиром, Вехс спросил сам:

- А вы охотничаете?

- Предпочитаю рыбалку, - ответил тот.

- Никогда не интересовался, - Вехс пожал плечами.

- Здорово помогает почувствовать природу, знаете ли... маленькая лодка на озере, спокойная чистая вода...

Вехс покачал головой:

- Но ведь в их глазах ничего нельзя разглядеть!

- В чьих глазах? - удивленно моргнул рыжий.

- В рыбьих, - пояснил Вехс. - Я хотел сказать, что они - просто рыбы, и у них холодная кровь и невыразительные стеклянные глаза. Бр-р-р, мерзость...

- Ну, я, понятно, тоже никогда не считал их прелестными созданиями, однако вряд ли найдется что-либо вкуснее жаркого из собственноручно пойманного лосося или ухи из форели.

Несколько мгновений Крей Вехс прислушивался к музыке, давая обоим мужчинам возможность полюбоваться им. Доносящаяся из динамиков мелодия по-настоящему тронула его, и он начал ощущать одиночество дальней ночной дороги и тоску любовника, который оказался вдали от родных мест. Нет, безусловно его нельзя назвать бесчувственным, а порой он становился просто сентиментальным.

Азиат откусил еще кусок сосиски. Жевал он деликатно, и его челюстные мышцы едва двигались.

Вехс решил, что отвезет недоеденную сосиску Ариэль, чтобы она могла приложить свой ротик к тому месту, где были губы этого японца или корейца. Ощущение интимной близости с красивым молодым мужчиной, которое она несомненно испытает, станет его подарком юной девушке.

- Скорее бы вернуться домой к моей Ариэль, - вздохнул он. - Вам нравится это имя? Разве оно не прекрасно?

- Конечно, - согласился рыжий любитель рыбалки. - И оно ей подходит.

- Это ваша хозяйка? - снова спросил рыжеволосый, его дружелюбие было уже не таким искренним, как в самом начале, когда Вехс сообщил, что остановился у седьмой заправки. Кассиру явно было не по себе, хотя он и пытался это скрыть. Пожалуй, настала пора слегка пугнуть обоих и посмотреть, как они прореагируют. Может быть, хоть один из них прозреет и начнет понимать, какая беда им грозит?

- Нет, - ответил Вехс. - К чему мне ярмо на шею? Может когда-нибудь потом... Как бы там ни было, Ариэль еще только шестнадцать, и она еще не до конца созрела.

Работники магазина явно растерялись, не зная что говорить. Шестнадцать лет - это половина того, на сколько выглядит сам Вехс. Шестнадцать лет - это ребенок. Девочка-подросток, связь с которой карается законом.

Риск был велик, но тем приятнее пощекотать себе нервы. Каждую минуту с шоссе к бензоколонке мог подъехать очередной клиент, и с каждой минутой ставки росли.

- Самая прелестная штучка, которую только можно встретить на нашей земле, - заметил Вехс и облизнулся. - Ариэль, то есть...

С этими словами он достал из кармана плаща фотографию девушки и бросил на прилавок. Оба мужчины невольно повернулись, чтобы посмотреть.

- Она - настоящий ангел, - продолжил Вехс - Кожа такой белизны, что аж дух захватывает. Одного взгляда достаточно, чтобы мошонка загудела, как контрабас.

Рыжий кассир с едва скрываемым отвращением перевел взгляд на счетчик подачи топлива, расположенный слева от кассы, и неприязненным тоном сообщил:

- Ваша заправка на шестьдесят баксов только что закончилась.

- Не поймите меня превратно, - пояснил Веха - Я ни разу не тронул ее. Ну, в этом смысле... Она с прошлого года сидит под замком у меня в подвале, и я могу любоваться ею, когда захочу. Я жду, пока моя маленькая куколка дозреет и станет послаще.

Мужчины уставились на него стеклянными рыбьими глазами. Выражение их лиц привело Вехса в состояний близкое к экстазу.

Неожиданно он улыбнулся и, расхохотавшись, сказал:

- Ага, здорово я вас поймал?!

Ни одной улыбки в ответ. Рыжий разлепил губы и с трудом процедил:

- Будете брать что-нибудь еще или отсчитать вам сдачу?

Вехс скроил самую искреннюю мину, на какую только был способен. Кажется, он даже покраснел.

- Послушайте, простите, если я вас обидел. Я, видите ли, люблю шутки. Не могу удержаться, чтобы кого-нибудь не разыграть.

- Дело в том, - отчеканил рыжий, - что у меня у самого шестнадцатилетняя дочь, и я не вижу, что тут смешного.

Но Вехс уже повернулся к азиату.

- Отправляясь на охоту, - стал обстоятельно объяснять он, - я всегда привожу с собой какой-нибудь трофей в подарок для Ариэль. Ну, как матадор, который получает уши и хвост убитого им быка. Иногда это просто фотография. Я думаю, ты ей понравишься.

Говоря это, он поднял свой "моссберг", укутанный плащом, словно черным траурным крепом, перехватил ствол второй рукой, выстрелом сшиб с табуретки рыжего и одним рывком дослал в патронник новый патрон.

Азиат... О, как расширились эти миндалевидные глаза! А какое в них появилось выражение! Ничего подобного не увидишь в зрачках ни одной рыбы.

Рыжий еще не ударился об пол, а смуглолицый молодой азиат с невероятно красивыми глазами уже протянул одну руку под прилавок - за оружием.

- Только попробуй, - прогремел Вехс, - и все твои пули окажутся у тебя в заднице!

Но азиат все равно выхватил револьвер. Это оказался "смит и вессон" калибра 38, модель "чифс спешиал", и Вехс, развернув ствол ружья в его сторону, ударил в упор, прямо в грудь, чтобы не испортить лицо. Азиат взмыл в воздух, и револьвер вывалился из его руки прежде, чем он успел нажать на курок.

Рыжеволосый пронзительно закричал.

Вехс открыл дверцу прилавка и прошел за барьер.

Рыжий кассир, отец шестнадцатилетней дочери, скорчился за стойкой, словно подражая эмбриону, отпечаток которого пламенел у него на лбу; он обхватил себя руками, как бы не позволяя телу развалиться на части. По радио Гарт Брукс запел о раскатах грома над прерией. Кассир плакал и кричал одновременно, его пронзительные вопли эхом отражались от оконных стекол, а в ушах Вехса все еще звучал гром выстрелов. К тому же, каждую минуту мог появиться новый клиент. Напряжение стремительно нарастало, и вулкан страстей быстро наполнялся кипящей лавой.

Еще одна пуля заставила кассира замолчать.

Азиат лежал без сознания, но его скорая смерть сомнений не вызывала. К счастью, лицо нисколько не пострадало.

Подобно паломнику, падающему ниц перед ракой со святыми мощами, Вехс опустился на одно колено как раз в тот момент, когда изо рта молодого человека вырвался последний вздох. Раздался звук, похожий на биение крыльев насекомого, и Вехс склонился ближе, чтобы поймать последний выдох и принять его глубоко в себя. Теперь какое-то количество красоты и грации азиатского юноши перейдет к нему, переданное от тела к телу вместе с едва уловимым запахом сосиски "Тощий Джим".

За песней Брукса последовал старый номер в исполнении Джонни Кэша "Мальчик по имени Сью". Эту песенку Вехс всегда считал довольно глупой, способной испортить настроение момента. Выключив радио, он перезарядил ружье.

Оглядывая пространство за прилавком, Вехс заметил несколько расположенных в ряд выключателей. Возле каждого белела маленькая табличка с обозначениями, и Вехс быстро выключил все наружные огни, в том числе и неоновую вывеску на крыше: "Открыто 24 часа в сутки".

Он погасил и люминесцентные лампы на потолке, но наступившая в магазине темнота не могла даже считаться темнотой. Панели подсветки многочисленных холодильников горели сквозь матовые стеклянные дверцы призрачным потусторонним светом, на стене сияли зеленые огнем часы, рекламирующие пиво "Курз", а на прилавке осталась гореть настольная лампа на гибкой подставке, под которой работал над отчетностью служащий с азиатской наружностью.

Несмотря на это, по углам залегли глубокие черные тени, а окна-витрины померкли, так что постороннему глазу бензоколонка должна показаться неработающей. Теперь нормальный покупатель вряд ли свернет сюда с шоссе. Разумеется, заместитель шерифа или дорожный полицейский патруль могут заинтересоваться, почему закрылась колонка, которая должна работать всегда. Значит, ему нужно поторопиться и поскорее покончить с делами, которые еще остались.


Прижимаясь спиной к стене как можно дальше от прилавка, Кот чувствовала себя как в ловушке. Справа ей грозила густая тень, а слева - свет холодильников. Молодой женщине казалось, что в тишине, наступившей после стрельбы - особенно, когда замолчало радио, - убийца без труда расслышит ее неровное хриплое дыхание. Но как Кот ни старалась, взять себя в руки она не могла. Разве может перестать дрожать кролик, увидевший поблизости тень волка.

Оставалось надеяться, что компрессоры холодильников и морозильников производят достаточно шума, чтобы ее присутствие осталось незамеченным. От убийцы Кот прикрывал стеллаж, но она чувствовала, что должна проверить проход справа и слева, - чувствовала, и не могла найти в себе достаточно мужества, чтобы решиться на это. В ее воспаленном мозгу жила сумасшедшая уверенность, что стоит ей только выглянуть, и она лицом к лицу столкнется с пожирателем пауков.

Она-то думала, что ничего страшнее, чем обнаружить тела Поля и Сары - а потом и Лауры, - уже и быть не может, однако убийство, происшедшее почти на ее глазах, было стократ хуже. На этот раз она оказалась в одном помещении с преступником, так близко, что не только слышала крики умирающих, но и ощущала их физически, как сильные и болезненные удары в грудь.

Сначала она считала, что преступник намерен ограбить автозаправочную станцию, но для этого вовсе не обязательно было приканчивать служащих. Необходимость явно не была для убийцы чем-то определяющим. Он убил только потому, что ему нравился сам процесс. Преступника несло, он явно был "горяч".

Кот почувствовала себя во власти бесконечной ночи. Уездная машина как будто сломалась, и ночные светила застыли на своих местах. Рассвет завяз в грязи где-то за горизонтом, и с черных небес начал опускаться на все Живое жуткий космический холод.

Яркий луч ударил ей прямо в глаза, и Кот машинально закрылась рукой. Только потом она сообразила, что свет долетает до нее с другого конца магазина. Через секунду вспышка повторилась.

* * *

Крейбенст Вехс никогда не был охотником, как он сообщил рыжему. Он был знатоком-антикваром, который собирает коллекцию редких лиц, фиксируя большинство из них видеокамерой собственной памяти. Впрочем, время от времени он пользовался и "Поляроидом". Воспоминания об увиденной красоте каждый день скрашивали его мысли и служили основным материалом для ночных сновидений. Ему казалось, что вспышки встроенной в аппарат лампы не сразу гаснут в огромных, темных глазах красавца азиата, и что блики света на некоторое время задерживаются на сетчатке, как будто дух убитого никак не мог вырваться из холодеющего тела и метался в плену глазных орбит.

Однажды в Неваде Вехс прикончил несравненной красоты брюнетку, по сравнению с которой Клаудия Шифер и Кейт Мосс выглядели как старые курицы. Прежде чем начать методично разбирать ее на части, он успел сделать шесть превосходных фотографий. С помощью угроз ему удалось заставить девушку улыбаться, и ее ослепительная улыбка запечатлелась на трех снимках. С этого памятного события прошло уже больше трех месяцев, и каждые тридцать дней он съедал по одной фотографии, на которой она улыбалась, предварительно изрезав бумагу на мелкие кусочки, и каждый раз его охватывало невероятно сильное возбуждение от сознания того, что он снова и снова уничтожает ее красоту. Эта очаровательная улыбка продолжала согревать его, даже попав в желудок; чувствуя внутри себя ее лучистое тепло, Вехс начинал ощущать себя еще более привлекательным, потому что в него перешла часть обаяния жертвы.

Имени брюнетки он никак не мог вспомнить. Впрочем, личные имена никогда не имели для него значения.

Жаль только, что ему не известно, как звали азиатского джентльмена. Зная его имя, Вехсу было бы намного легче пересказывать Ариэль эпизод в магазине при бензоколонке.

А впрочем...

Он отложил "Поляроид" и, перекатив мертвеца набок, достал бумажник из его заднего кармана.

Вынув водительские права, он прочел при свете настольной лампы, что азиатского юношу звали Томас Фудзимото.

Вехс решил, что в разговоре с Ариэль будет называть его Фудзи. Как гору.

Он убрал водительские права в бумажник и вернул его на место. Денег убитого он не взял. Не собирался он и трогать выручку в кассе, за исключением тех сорока долларов, что причитались ему в качестве сдачи за заправку. Он же не вор и не грабитель.

Сделав три снимка, Вехс вспомнил про свое обещание, которое дал Фудзи. Надо показать ему, что он умеет держать слово. Правда, ничего такого Вехс никогда раньше не делал, однако в конце концов процедура ему даже понравилась.

Напоследок он решил заняться системой безопасности, которая записала все, что он тут проделал. Видеокамера была смонтирована над входной дверью и направлена на прилавок возле кассового аппарата.

Крейбенст Чангдомур Вехс совсем не стремился увидеть себя в вечерних новостях. Находясь в тюрьме, жить ощущениями было бы затруднительно.


Дыхание Кот кое-как восстановила, но сердце продолжало колотиться в груди с такой силой, что заболели глаза, а шейные артерии пульсировали так, словно по ним пропускали электрический ток.

Не желая изменять своей первоначальной установке на движение как залог безопасности, Котай шагнула туда, где было чуть светлее, и с осторожностью выглянула в проход между полками. Убийцы не было видно, но она слышала, как он движется в другом конце магазина и громко шелестит чем-то, словно крыса в опавшей листве.

Опустившись на четвереньки, Кот проползла еще Дальше и, в свете панелей холодильника принялась искать на полках что-нибудь такое, что могло бы сойти за оружие. Лишившись ножа, она чувствовала себя вдвойне Уязвимой и беспомощной.

Увы, ножей в продаже не оказалось. Никаких. Ближе всего были выставлены на всеобщее обозрение новейшие Цепочки для ключей, маникюрные наборы, карманные Четки для волос, кровоостанавливающие карандаши, пачки увлажняющих салфеток и бумаги для очистки стекол очков, колоды игральных карт и одноразовые зажигалки.

Кот протянула руку и сняла с полки упакованную в пластик и картон зажигалку. Она еще не знала, как можно использовать ее для самозащиты, однако в отсутствие достаточно длинного куска острой стали огонь был единственным оружием, которое она могла себе представить.

Люминесцентные лампы на потолке сонно заморгали и вспыхнули. Яркий свет заставил Кот оцепенеть.

В панике она бросила взгляд в дальний конец магазина. Убийцы по-прежнему не было видно, и только по одной стене двигалась непропорционально огромная, сутулая тень. Вот она вспухла до невероятных размеров, потом уменьшилась и скользнула обратно - совсем как тень мотылька, пронесшегося рядом с керосиновой лампой.


Вехс включил верхний свет только для того, чтобы повнимательнее взглянуть на видеокамеру, укрепленную над входной дверью.

Разумеется, пленка, на которую записывалось все происходящее, находится не в камере; это было бы слишком просто, к тому же даже самый тупой грабитель - из тех, что зарабатывают себе на жизнь налетами на станции техобслуживания и бензоколонки, - догадался бы взобраться на стул, чтобы вынуть кассету или уничтожить обличающую его запись каким-либо другим способом. Нет, скорее всего камера посылает изображение на видеомагнитофон, спрятанный где-нибудь в здании.

Судя по всему, видеосистема безопасности была установлена совсем недавно, так как кабель, идущий от камеры, не был вмурован в стену. Вехсу повезло - значит, поиски займут совсем мало времени. Строители даже не догадались убрать кабель внутрь звукопоглощающего подвесного потолка; прибитый скобами прямо к плитам "Шитрока", он шел к перегородке в глубине здания, а там исчезал в круглой полудюймовой дыре, ведущей в другую комнату.

А вот и дверь, которая ему нужна. Она была не заперта, и за ней Вехс обнаружил крошечный офис с единственным столом, серым металлическим ящиком картотеки, маленьким сейфом с цифровым замком и несколькими кабинетными шкафами.

К счастью, видеомагнитофон не был спрятан в сейфе.

Кабель появлялся из стены и, удерживаемый еще двумя скобами, скрывался в отверстии, высверленном в боку одного из кабинетных шкафов. Никакой маскировки не было и в помине.

Отворив верхние створки шкафа Вехс не нашел того, что искал, и заглянул в нижний отсек. Там, один на другом, стояли сразу три видеомагнитофона. На "запись" был включен самый нижний - оттуда доносился характерный шелест пленки, и горел соответствующий индикатор. Вехс нажал на "стоп" и, достав кассету, опустил в карман дождевика.

Он решил прокрутить ее Ариэль. Разумеется, качество бумаги будет не ахти какое, поскольку видеомагнитофон устаревшей модели явно был не из дорогих, да и изображение на тысячу раз перезаписанной черно-белой пленки может получиться слишком бледным, но его дерзкие и стремительные действия непременно произведут должное впечатление на его драгоценную девочку.

Заметив на столике телефонный аппарат, Вехс вырвал шнур, соединявший его с розеткой на стене, а затем разбил клавиатуру прикладом ружья.

Он знал, что дневная смена служащих появится здесь в восемь или девять утра, то есть еще через четыре или пять часов. К этому времени Вехс рассчитывал быть уже достаточно далеко, однако он не собирался облегчать им задачу по вызову полиции. Ведь всегда может произойти что-нибудь непредвиденное, что задержит его здесь или на шоссе, а разбитый телефон может подарить ему еще полчаса отсрочки.

У двери комнаты Вехс обнаружил дощечку с набитыми в нее гвоздями. На гвоздях висело восемь ключей с бирками. Вехс внимательно прочел каждую. Несмотря на то, что колонка должна была работать двадцать четыре часа в сутки - сегодняшние событие, разумеется, не в счет, - на дощечке обнаружился и ключ от входной двери. Сняв его с крючка, Вехс покинул крошечный офис.

Вернувшись в торговый зал, Вехс погасил люминесцентные лампы на потолке и остался стоять в полутьме, часто дыша через рот и облизывая губы, ощущая на языке едкий запах порохового дыма. Мягкий полумрак нежно прикасался к его лицу и тыльным сторонам ладоней - ласки теней всегда казались ему такими же эротичными и возбуждающими, как и касания дрожащих тонких пальцев.

Тщательно обойдя распростертые на полу тела, Вехс подошел к кассовому аппарату и достал из выдвижного ящика свои сорок долларов сдачи. "Смит и вессон" юного азиатского джентльмена так и остался лежать в свете настольной лампы, куда Вехс положил его несколько минут назад. Он не считал себя способным украсть оружие - точно так же, как и деньги, которые ему не принадлежали.

Надкушенная сосиска лежала рядом с револьвером. К сожалению, пластиковая обертка оказалась содрана, и "Тощий Джим" был безнадежно испорчен. Впрочем...

Вехс взял с витрины еще одну сосиску, аккуратно откусил кончик вместе с целлофаном и выдавил мясной столбик из упаковки. Затем он затолкал надкушенную японцем сосиску в целлофановую кишку и закрутил край. Эту сосиску он убрал в тот же карман, в котором уже лежала видеокассета для Ариэль.

Потом он заплатил за выброшенную им сосиску, набрав сдачу из незапертой кассы.

На прилавке он заметил еще один телефонный аппарат. Выдернув его из розетки, Вехс раздробил клавиатуру несколькими сильными ударами.

Вот теперь можно сделать покупки - и в путь.


Когда свет над головой погас, Кот почувствовала значительное облегчение, однако раздавшиеся вслед за этим трескучие удары напугали ее, а наступившая тишина заставила снова насторожиться.

Она выползла из прохода, тускло освещенного панелью холодильника, и вернулась в самый темный уголок в конце ряда полок, сжимая в руке упаковку с одноразовой зажигалкой. Пока на потолке горели лампы и можно было не бояться, что свет выдаст ее присутствие, Кот испытала свое жалкое оружие и убедилась, что зажигалка работает исправно.

Теперь она стискивала ее в кулаке и тихо молилась, чтобы убийца как можно скорее закончил то, что ой сейчас делает (ей представлялось, что он как раз обчищает кассу), и - Прошу Тебя, Боже! - убрался отсюда. Ей совсем не хотелось оказаться с ним один на один, имея в активе один только "биковский" баллончик с бутаном. Если, обходя магазин в поисках поживы, убийца случайно наткнется на нее, Кот могла рассчитывать только на внезапность и везение. Она собиралась ткнуть ему горящей зажигалкой в глаза или даже поджечь волосы, однако всерьез рассчитывать на успех не стоило. Убийца - она уже убедилась в этом - умел двигаться с невероятным проворством. Наверняка, он сумеет выбить зажигалку у нее из рук, прежде чем она успеет нанести ему сколько-нибудь серьезный урон.

Даже если ожог выйдет серьезным, у нее будет всего лишь несколько секунд, чтобы повернуться и бежать, убийца погонится за ней и настигнет, что с его длинными ногами не составит труда. В этом случае исход схватки будет зависеть от того, что пересилит: его сумасшедший гнев или ее безумный страх.

Кот услышала шорох движения, скрип дверцы прилавка, шаги. От нахлынувшего страха ее чуть не стошнило, но как только она поняла, что убийца, похоже, уходит, ее радости и облегчению не было границ.

Неожиданно она осознала, что шаги - вместо того, чтобы удаляться по направлению к входной двери, - приближаются к ней.

Кот сидела на корточках, ни жива ни мертва, прижимаясь напряженной спиной к торцу длинной полки-стеллажа. Она никак не могла сообразить, где именно находится преступник. Идет ли он по первому, ближайшему к дверям проходу? Или по центральному, слева от нее? Нет.

Это был третий проход. Справа.

Убийца, не торопясь, шагал мимо холодильников. Он еще не заметил ее и не спешил разделаться с нежелательным свидетелем.

Кот поднялась на ноги и, не осмеливаясь выпрямиться в полный рост, беззвучно отступила влево. Свет от панелей холодильников, отражаясь от звукопоглощающего потолка, попадал и сюда, но почти ничего не освещал. Во всяком случае, разложенные на полках товары были погружены в благословенную тьму.

Стараясь наступать только на носки своих мягких кроссовок, Кот сделала несколько шагов по направлению к входной двери. Тут ей пришло в голову, что вскрытую упаковку от зажигалки она оставила на полу у торца стеллажей, там, где проводила испытания своего оружия. Убийца непременно увидит ее, может быть, даже наступит. Возможно, ей повезет, и он решит, что в магазине побывал мелкий воришка, который вынул зажигалку из упаковки, чтобы сподручнее было прятать ее в кармане, а возможно, убийца поймет в чем тут дело.

Инстинкт мог служить ему так же хорошо, как он порой служил Кот. Если рассматривать интуицию как голос бога, то вполне вероятно, что другое, менее человеколюбивое божество, может потихоньку нашептывать свои советы маньякам и убийцам.

Кот шагнула назад и, низко наклонившись, схватила упаковку от зажигалки. Жесткий пластик хрустнул у нее в руках, но, к счастью, звук вышел достаточно тихим, и шаги убийцы полностью его заглушили.

Преступник был уже почти на середине третьего прохода, когда Кот двинулась в противоположную сторону по второму. Он не торопился, а Котай спешила изо всех сил и поэтому достигла начала своего прохода гораздо раньше, чем убийца.

С этой стороны торец стеллажа был не плоским, как в глубине магазина. Какого-то черта здесь оказалась вертящаяся, как карусель, полка с книгами в бумажных обложках, на которую Кот едва не натолкнулась, когда огибала ряд. Остановившись в последний момент, она юркнула за полку и притаилась.

На полу валялась моментальная фотография, сделанная "Поляроидом", на которой крупным планом была запечатлена удивительно красивая девушка лет шестнадцати-семнадцати - платиновая блондинка с длинными распущенными волосами. Черты ее лица были спокойны, но не расслаблены; они словно застыли в заученном выражении вежливого внимания, как если бы истинный характер девушки был столь взрывным, что, дав ему волю, она рисковала прийти к саморазрушению. Безмятежному выражению лица противоречили одни только глаза - они были слишком широко открыты, слишком внимательны и болезненно выразительны, - два зеркала мятущейся, исполненной гнева, отчаяния и страха души.

Кот поняла, что эта та самая фотография, которую убийца показывал служащим. Ариэль - девушка, которую преступник держит в своем подвале.

Несмотря на то, что внешне Ариэль ничем не походила на нее, Кот поймала себя на мысли, что смотрит на фотографию не как на картинку, а как на свое собственное зеркальное отражение. В глазах шестнадцатилетней девушки она разглядела страх сродни тому, что преследовал маленькую Кот на протяжении всех ее детских лет, узнала свои собственные отчаяние и одиночество - глубокие, как Северный ледовитый океан.

Шаги убийцы заставили ее снова вернуться к реальности. Кот поняла, что преступник больше не находится в третьем проходе - обойдя стеллаж, он повернул обратно и достиг середины второго прохода.

Убийца шел совершенно спокойно, даже лениво; шел по той самой территории, которую Кот только что в спешке покинула.

Какого дьявола ему еще здесь надо? Кот очень хотелось забрать фотографию Ариэль, но она не осмелилась. Вместо этого она положила ее на то же место на полу.

Из-за вращающейся полки с книгами она снова отступила в третий проход - тот самый, который убийца только что покинул, - и двинулась по нему в глубь магазина, вынужденная прижиматься почти к самому стеллажу чтобы избежать света, пробивавшегося сквозь стеклянные дверки холодильников. В противном случае ее тень легла бы на потолок, и убийца непременно бы ее заметил.

Кот двигалась совершенно бесшумно и потому без груда различала тяжелые, уверенные шаги, однако даже когда она останавливалась, чтобы прислушаться, ей не удавалось определить, в какую сторону движется преступник. Остановиться совсем Кот не осмеливалась: если бы преступник дошел до конца и снова свернул в этот же проход, он застал бы ее практически на открытом месте. Сворачивая налево в конце рядов, она была наполовину уверена, что ее враг уже давно изменил направление Движения и что она сейчас столкнется с ним нос к носу. Но убийцы за углом не оказалось. Котай снова опустилась на корточки за торцевой опорой стеллажа - на том же самом месте, откуда начинала свое движение. Пустую упаковку из-под зажигалки она положила на пол между ног - туда, откуда подняла ее Минуту тому назад. Прислушавшись, она поняла, что шаги стихли. Ничто не нарушало тишины, кроме приглушенного ворчания холодильников.

Кот положила большой палец на колесико зажигалки, готовясь высечь огонь.

* * *

Две пачки крекеров с сыром и орехами, упаковку арахиса и две плитки шоколада с миндалем Вехс положил в карманы плаща, где уже находились пистолет, фотоаппарат и видеокассета. Стоимость Вехс подсчитал в уме, но, чтобы не тратить времени на поиски мелочи в кассе, округлил сумму до ближайшего доллара и оставил банкноту на прилавке.

Подобрав с пола фотографию Ариэль, он ненадолго задержался, впитывая в себя установившуюся в торговом зале ауру. Ему казалось, что в комнатах, в которых только что погибли люди, бывает по-особому тихо - совсем как в театре, когда закончилось действо и упал занавес, но еще не раздались первые нерешительные хлопки, предвестники бури аплодисментов. Эта удивительная атмосфера, безусловно, включала ощущение торжества, подчеркнутого триумфальным присутствием вечности, что как капля холодной воды дрожала на самом острие тонкой звенящей сосульки. Когда смолкали крики и пролитая кровь застывала неподвижными бездонными озерами, Крейбенст Вехс заново переживал содеянное, наслаждаясь величием смерти.

В конце концов он покинул помещение магазина, тщательно заперев дверь ключом, который снял со стены в офисе.

На углу бензоколонки Вехс заметил платный телефон-автомат. Трубка была соединена с корпусом бронированным кабелем, так что оторвать ее Вехсу не удалось. Тогда он принялся колотить ею о телефон - пять, десять, двадцать раз, - пока пластмасса не треснула и ему в руку не вывалился микрофон. Бросив его на асфальт, Вехс раздавил его каблуком, а изуродованную трубку повесил на рычаг.

Итак, он сделал все, что нужно. Интермедия на бензоколонке принесла Вехсу удовольствие, но была незапланированной, и он выбился из расписания. Ему предстоял долгий путь, но Вехс не чувствовал усталости; не зря же вчера, прежде чем нанести визит Темплтонам, он проспал всю вторую половину дня и проснулся только ближе к вечеру. Но терять время не стоило. К тому "е Вехсу не терпелось скорее вернуться домой.

Далеко на севере, в самой гуще плотного облачного покрова, полыхнула беззвучная молния, за ней - почти без перерыва - еще одна. Грома еще не слыхать, но туча скоро будет здесь. Приближение свирепой бури обрадовало Вехса. Внизу, на грешной земле, где обитали люди Я другие мелкие твари, свирепые катаклизмы и прочие возмущения давно стали неизменной и самой главной составляющей человеческих отношений, и по причинам, которые Вехс никак не мог понять, свидетельства того, что и небеса не свободны от всесокрушающей жестокости, неизменно вселяли в него уверенность. Он никогда и ничего не боялся, и только вид безмятежных небес - голубых или чуть подернутых облачностью - каким-то образом будил в нем безотчетную тревогу, а в ясные звездные ночи, когда на небосвод высыпали прохладные чистые звезды, он старался как можно меньше смотреть вверх. Но сейчас звезд совсем не видно. Над головой торопились куда-то лишь плотные массы облаков - гонимые ледяным ветром, пронизанные жгучими молниями, готовые пролиться новым потопом.

Вехс торопливо пересек площадку и забрался в кабину своего мобильного дома. Ему хотелось продолжить свое путешествие на север, навстречу долгожданной буре, чтобы увидеть, как гигантские молнии раскалывают небо, как трещат под напором ветра могучие деревья и как дождь низвергается с небес стремительным водопадом.


Скорчившись в темноте за стеллажом, Котай услышала, как отворилась и захлопнулась входная дверь. Некоторое время она не верила, что убийца ушел, и что ее пытка закончилась. Сдерживая дыхание, она напряженно прислушивалась, каждую минуту ожидая, что дверь отворится снова и тяжелые шаги возвестят о том, что убийца вернулся. Вернулся за ней.

Но вместо этого она услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине и резкий щелчок замка. Только тогда она осмелилась сделать несколько шагов по среднему проходу, не забывая при этом низко пригибаться и ступать как можно осторожнее, чтобы, не дай бог, не наделать шума. Что-то подсказывало ей, что убийца, обладающий сверхъестественно острым слухом, способен услышать ее, даже находясь снаружи.

Оглушительный грохот, от которого, казалось, заходили ходуном хлипкие стены магазинчика, заставил ее замереть у самого конца стеллажей. Убийца чем-то стучал, но Кот никак не могла сообразить, в чем тут дело.

Когда стук прекратился так же неожиданно, как и начался, Кот не без колебаний выпрямилась и, высунувшись из-за полки, поглядела в первую очередь направо - туда, где находились стеклянная дверь и широкие окна-витрины, выходившие на площадку.

Фонари снаружи больше не горели, а колонки обеих зон обслуживания утопали в густом, словно на дне реки, полумраке.

Она не сразу разглядела убийцу, чей черный плащ сливался с ночной темнотой. Он стал заметен только тогда, когда двинулся через площадку к своему мобильному дому.

Даже если бы убийца обернулся, он не смог бы разглядеть ее в едва освещенном магазине, однако сердце Кот подпрыгнуло в груди, когда он сделал шаг вперед, выходя на открытое пространство перед прилавком.

Фотографии Ариэль на полу не было, и Кот очень хотелось верить, что ее не существовало вовсе.

Впрочем, в этот момент и Ариэль, и убийца отошли на второй план; все мысли Кот занимала судьба двух работников бензоколонки, которые не выдали ее. Грохот выстрелов и внезапно оборвавшиеся крики свидетельствовали о том, что оба они мертвы, но она должна была убедиться. Если бы хоть одному из них каким-то чудом удалось остаться в живых, то Кот, вызвав полицию или "скорую помощь", сумела бы частично отплатить им за услугу.

Кот ничем не смогла помешать кровожадному ублюдку; она только пряталась от него, беззвучно моля бога, чтобы он сделал ее невидимой. Тошнота перекатывалась у нее в желудке, словно ледяные устрицы, но вместе с тем она чувствовала головокружительный восторг, оттого что ухитрилась остаться в живых, в то время как от руки маньяка полегло столько человек. Это было вполне понятно и простительно, однако Кот тут же устыдилась своей радости. Если бы только ей удалось спасти хотя бы одного из служащих...

Она отворила дверцу в прилавке. Скрип несмазанной петли, казалось, пронзил ее насквозь.

Настольная лампа на прилавке давала кое-какой ответ.

Оба убитых были здесь, на полу.

- Ах! - невольно вскрикнула Кот, и пробормотала уже тише: - Боже мой!..

Она уже ничем не могла им помочь и поспешно отвернулась. Перед глазами все плыло.

Прямо под лампой на прилавке лежал блестящий револьвер. Несколько мгновений Кот тупо смотрела на него, часто-часто моргая, стремясь загнать обратно выкупившие слезы.

Револьвер явно принадлежал кому-то из служащих. Кот расслышала часть разговора между убийцей и его жертвами, и теперь смутно припоминала резкий выкрик, который мог быть приказом бросить оружие. И вот, оно брошено...

Кот схватила револьвер и сжала рукоятку сразу обеими руками. Тяжесть оружия немного успокоила ее.

Если убийца вернется, она будет готова встретить его. Кот больше не чувствовала себя беспомощной и беззащитной хотя бы потому, что она кое-что знала о револьверах я умела ими пользоваться. Некоторые из друзей ее матери, - самые отчаянные или самые безумные, исполненные разрушительной ненависти, те, кого отличала удивительная чистота и прозрачность взгляда, проявлявшаяся только в двух случаях: чаще всего - после принятия дозы наркотика и изредка, когда они говорили о своей приверженности идеалам правды и справедливости, - знали в оружии толк. Когда Кот было двенадцать, женщина по имени Дорин и мужчина по имени Керк учили ее стрелять из пистолета на уединенной ферме в Монтане, хотя ее слабая рука еще с трудом удерживала подпрыгивающее при каждом выстреле оружие. С удивительным терпением работая над ее ошибками, Керк и Дорин учили ее контролю и говорили, что когда-нибудь она станет настоящим бойцом и одним из лучших участников их движения.

Но Кот хотелось научиться стрелять вовсе не затем, чтобы использовать оружие в интересах того или иного правого дела; у нее была вполне определенная цель - уметь защитить себя от некоторых людей из числа "друзей" ее матери, которые, приняв наркотик, впадали в беспричинную ярость или начинали смотреть на нее с гнусной похотью в глазах. Кот была слишком юна, чтобы алкать их внимания, и слишком уважала себя, чтобы поощрять их желания, ибо благодаря собственной маечке не слишком заблуждалась в отношении того, что большинству из них хочется с ней сделать.

Сжимая в руках револьвер убитого служащего, она повернулась и увидела разбитый телефонный аппарат.

- Черт!

Она выбежала из-за прилавка и устремилась к стеклянной двери.

Фургон все еще стоял на ближнем краю второй зоны обслуживания. Фары его не горели.

Сначала она не увидела убийцы ни в кабине, ни где-либо еще. Потом он вышел из-за фургона сзади, его расстегнутый плащ развевался по ветру, словно большие черные крылья.

До машины было около шестидесяти футов, и Кот не сомневалась, что убийца не увидит ее, даже если она подойдет к двери вплотную. Он не смотрел в ее сторону, но Кот, на всякий случай, на шаг отступила.

Должно быть, он повесил на место заправочный шланг и завинчивал крышку бензобака. Теперь убийца направлялся к кабине.

Поначалу Кот собиралась позвонить по телефону в полицию и сообщить, что убийца поехал на север по шоссе 101, но теперь - пока она доберется до работающего телефонного аппарата, пока дозвонится до полицейского участка и объяснит в чем дело - преступник может получить фору почти в час. За это время он раз десять успеет свернуть с шоссе 101 на какие-нибудь боковые дороги. Если ехать по трассе строго на север, то в конце концов можно попасть в Орегон; поворот на восток уведет его в Неваду; может он и отклониться на запад - к самому побережью, а там развернуться в обратном направлении и проехать вдоль тихоокеанского побережья до Сан-Франциско, где в лабиринте большого города легко затеряться. Чем больше миль убийца преодолеет до того, как полиция успеет разослать ориентировку во все населенные пункты и во все полицейские участки, тем труднее его будет найти. Очень скоро фургон может оказаться на территории другого округа или даже другого штата, а это потребует взаимодействия уже нескольких полицейских управлений и участков и существенно затруднит поиски.

Подумав обо всем этом, Кот сообразила, что у нее чертовски мало информации, которую она могла бы сообщить копам. Она так и не рассмотрела в какой цвет - голубой или салатно-зеленый - выкрашен фургон; очень может быть, что и в тот и в другой, поскольку она видела его только в полутьме или в серо-желтом свете галогеновых ламп автозаправочной станции, сильно искажавшем естественные цвета. Кроме того. Кот не могла назвать ни марку фургона, ни его номер. Убийца уходил.

Действую неторопливо, совершенно уверенный в том, что в ближайшее время ему не грозит никакая опасность, он поднялся в кабину и захлопнул за собой дверцу.

Он уезжает! Боже мой, он уезжает. Нет, невозможно, невероятно! Нельзя допустить, чтобы он скрылся, так и не заплатив за то, что он сделал с Лаурой и со всеми!.. Ведь он может сделать то же самое еще раз. Еще много раз!.. Боже милостивый, помоги мне, дай мне уложить этого мерзкого грязного сукиного сына, помоги мне прострелить башку этой похотливой свинье!

Кот снова подступила к двери. Ее можно было отпереть только при помощи ключа, а ключа у нее не было.

Если разбить стекло, он услышит. Даже на расстоянии, даже за шумом двигателя.

Стрелять сквозь стекло бесполезно. Ночью, из револьвера, на расстоянии пятидесяти или шестидесяти футов, да еще эти бензоколонки... У нее нет никаких шансов убить его. Нужно подобраться вплотную к фургону так, чтобы можно было приставить ствол к самому окну.

Но если убийца услышит, как она пробивается сквозь стеклянную дверь и увидит ее выходящей из магазина, он просто не подпустит ее к себе. Хуже того - тогда уже он будет охотиться за ней. Куда бы она ни двинулась, куда бы ни скрылась, убийца выследит ее на площадке бензозаправочной станции, а его дробовик послужит куда лучшим оружием, чем ее револьвер.

Убийца в фургоне включил фары.

- Нет!

Котай бросилась к калиточке в прилавке, отворила ее резким толчком и, обогнув распростертые тела, распахнула заднюю дверь. Здесь непременно должен быть второй выход. Этого требовали и практическая необходимость, и строгие правила пожарной безопасности.

Дверь открылась в темноту. Насколько Кот могла судить, здесь не было никаких окон. Очень может быть, Что она попала в душевую или в кладовку.

Перешагнув через порог, Кот прикрыла за собой дверь, чтобы она не пропускала света, и, нашарив слева на стене выключатель, рискнула зажечь свет.

Она оказалась в крошечной конторе. На письменном столе валялись обломки разбитого телефона.

Прямо напротив нее была еще одна дверь без каких бы то ни было признаков замочной скважины. Это наверняка ванная.

Слева, в задней стене заправочной станции, оказалась металлическая дверь с двумя мощными засовами. Кот налегла на рукоятки, отодвинула их, отворила тяжелую створку, и в офис сразу ворвался порыв холодного ветра.

Позади здания лежала двадцатифутовая асфальтированная площадка, за которой круто уходил вверх поросший деревьями склон холма. Фонарь над дверью, защищенный проволочной сеткой, горел, и в его свете Кот увидела два легковых автомобиля, несомненно принадлежавших убитым служащим.

Проклиная убийцу, Кот побежала направо, к общественному туалету, чтобы обогнуть здание по самому короткому пути. За всю свою жизнь она не причинила вреда ни одному человеческому существу, но сейчас готова была убить. Мало того: Кот была уверена, что сделает это без колебаний и без снисхождения, сделает из одного лишь чувства мести, потому что он заставил ее стать такой. Это он довел Кот до того, что все ее чувства угасли, оставив только слепую, звериную ярость, а хуже всего было то, что сейчас это было плюсом, особенно по сравнению с беспомощностью и страхом, от которых она страдала так долго. Кот буквально наслаждалась восхитительным ощущением собственной яростной силы, наполнявшей ее под пение крови, которая неслась в жилах, все ускоряя свой бег. В других обстоятельствах обуявшая ее жажда убийства непременно бы вызвала в Кот сильнейшее отвращение, но в эти мгновения она только радовалась этому, зная, что ее радость возрастет, когда она поравняется с домом на колесах и через боковое стекло всадит в убийцу первую пулю. После этого она распахнет дверцу и, пока он будет истекать кровью, выстрелит в него еще раз, а потом вытащит наружу, бросит на асфальт и будет стрелять в него до тех пор, пока он навсегда не утратит способность ходить на охоту.

Кот обогнула второй угол здания и оказалась перед фасадом автозаправочной станции. Фургон отъезжал от бензоколонки. Котай погналась за ним. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни, и упругий встречный ветер высекал слезы из ее глаз, а мягкие подошвы туфель звонко шлепали по асфальтовому покрытию.

"Милый Боже, дай мне догнать его! - молилась она, хотя раньше просила только об одном: Господь милосердный, дай мне убежать от него!

Милый Боже, помоги мне убить его! - мысленно кричала она, хотя раньше умоляла: Боже милосердный, ре позволь ему убить меня!"

Фургон стал набирать скорость. Он уже вырулил из зоны обслуживания и теперь катился по недлинной подъездной дорожке, которая вела обратно на шоссе.

Нет, так она никогда его не догонит.

Фургон удалялся.

Кот остановилась, широко расставив чуть согнутые ноги. Револьвер она держала в правой руке; теперь рука ее плавно поднялась. Кот подхватила ее второй рукой я зафиксировала локти в классической стрелковой стойке.

"Каждая приличная девушка должна уметь стрелять на случай, если начнется революция".

Ее сердце уже не стучало, оно рвалось из груди, захлебываясь кровью, и каждое его судорожное сокращение заставляло ее руки чувствительно вздрагивать, так что Кот не могла даже удержать револьвер на цели. Да и фургон успел отъехать слишком далеко. Если она выстрелит сейчас, то промахнется, как минимум, на несколько ярдов. Даже если ей повезет и она сумеет влепить пулю в заднюю стенку, водитель почти наверняка не пострадает. Он был уже вне досягаемости, он уходил, и Кот бессильно была ему помешать.

Кот поняла, что все кончено. Можно было отправляться на поиски работающего таксофона, чтобы позвонить в местную полицию и попытаться максимально сократить выигрыш во времени, однако здесь и сейчас она уже больше ничего не в состоянии сделать.

Но ее личная война еще не подошла к концу; Кот знала это, как бы ей ни хотелось обратного. Она все еще помнила имя, которое преступник произнес вслух, прежде чем расправиться со служащими.

"Ариэль.

Ей шестнадцать. Самая восхитительная штучка, которую только можно найти на нашей грешной земле. Чистый ангел. Фарфоровая кожа. Как посмотришь, аж дух захватывает. Я запер ее в подвале на год-другой. И ни разу не тронул - в этом смысле. Жду, пока она созреет и станет чуть-чуть послаще".

И тут же услужливая память Кот явила ей мельком увиденную фотографию платиновой блондинки, явила во всех подробностях, словно Котай все еще продолжала держать снимок в руке. О, это выражение безмятежного спокойствия на лице, удерживаемое с таким явным напряжением воли, и эти глаза, в которых кипят отчаяние и боль!

Еще когда Кот прислушивалась к разговору между убийцей и служащими бензоколонки, она чувствовала, что он не просто ведет свою игру - он говорит правду. Эта сволочь намеренно приоткрыла перед ними свой самый главный секрет и призналась в своих извращенных преступлениях, получая от своих откровений явное удовольствие, ибо не сомневался, что служащие бензоколонки унесут эту тайну в могилу и никогда никому не смогут о ней рассказать. Даже если бы она не видела фотографии, сомнений быть не могло.

Ариэль. Воздушное, легкое имя, которое очень к ней шло, - и эти глаза, наполненные страданием...

Сосредоточившись на сохранении собственной жизни, Кот не думала о плененной девушке. Найдя револьвер, она мгновенно убедила себя, что единственное, чего ей хочется, это нашпиговать свинцом чудовище в человеческом облике, продырявить ему шкуру, выпустить всю кровь и вышибить мозги, ибо Кот еще не была готова посмотреть правде в глаза. Правда же заключалась в том, что она все равно не осмелилась бы прикончить это отродье, потому что в этом случае терялись все нити, ведущие к Ариэль. Ее могли никогда не найти или найти слишком поздно - через много дней после того, как она бы умерла в своей бетонной темнице от голода и жажды. Ублюдок, наверняка, запер девушку в подвале собственного дома, который, в конце концов, можно было бы отыскать, установив личность убийцы, но с другой стороны, что мешает ему оборудовать для нее тюрьму в таком месте, на которое мог бы вывести полицию только он один? Кот и преследовала-то убийцу лишь для того, чтобы обездвижить, чтобы лишить его способности защищаться и дать копам возможность выпытать у него, где находится тот подвал, в котором он запер Ариэль. Если бы она сумела нагнать дом на колесах, то распахнула бы дверь и на бегу выстрелила ублюдку в ногу, чтобы он не смог вести машину. Просто поначалу ей пришлось скрывать эту правду от себя самой, потому что пытаться ранить убийцу было гораздо рискованнее, чем выстрелить ему в голову через окно. Кроме того, если бы Кот полностью осознавала, что именно она должна сделать, у нее просто-напросто не хватило бы мужества бежать за фургоном так быстро.

Впрочем, она все равно опоздала. Фургон с двумя трупами на борту и с водителем, у которого могло быть десять миллионов имен, медленно удалялся по подъездной дорожке в направлении шоссе 101. Настоящий "Ад на колесах"...

Где-то у этого подонка есть дом, а под домом - подвал, в котором вот уже год томится шестнадцатилетняя девушка по имени Ариэль. Она еще жива и невинна, но ни то, ни другое не продлится долго.

- Она существует... - шепнула Кот ветру.

Задние огни фургона мрачно рдели в ночной тьме, продолжая удаляться.

Котай отчаянно завертела головой, оглядываясь вокруг, но сельский ландшафт был безлюдным и пустынным. Нигде поблизости не светились окна домов; со всех сторон ее обступали только деревья и холодный, ветреный мрак. Лишь далеко на севере - за гребнями двух холмов - горел какой-то огонь, но Кот никак не могла понять, что это такое, да и пешком она не скоро бы туда добралась.

На шоссе появился грузовик. Он двигался с юга и, ослепив Котай светом фар, промчался мимо темной бензоколонки, не свернув, чтобы заправиться, и даже не притормозив. С низким протяжным ревом он исчез вдали, а водитель его даже не заподозрил о существовании Кот.

Неуклюже покачиваясь, фургон вывернул на шоссе.

Всхлипывая от бессильного гнева, от разочарования, от страха за девушку, которой она даже не знала, и от дознания своей грядущей вины, которая непременно настигнет ее, если Ариэль умрет, Кот развернулась спиной к шоссе и быстро зашагала мимо бензиновых колонок туда, откуда она выбежала на площадку.

За все ее детские годы ни один человек ни разу не протянул ей руку помощи. Никто не обращал внимания на ее трудности, ни на ее беспомощность и страх.

Теперь, когда Кот думала о моментальном снимке

Ариэль, он напоминал ей голограмму, изменяющуюся всякий раз, когда посмотришь на нее под другим углом. Иногда на фотографии было лицо девушки, иногда - ее собственное.

На бегу Котай молилась только о том, чтобы ей не пришлось снова возвращаться в торговый зал и обыскивать тела.

Вдалеке сверкнула молния, а гром прогрохотал как топот каблуков по железным ступеням лестницы, ведущей куда-то в глубокое, гулкое подземелье. Черные деревья на склоне холма шумно вздохнули под порывом налетевшего ветра.

Первой машиной был белый "шевроле", выпущенный лет десять назад. Дверца оказалась не заперта.

Когда Кот забралась на водительское сиденье, изношенные пружины жалобно застонали, а под ногой зашелестела брошенная обертка от конфеты или от чего-то подобного. Салон насквозь пропах застарелым табачным дымом.

Ключей от замка зажигания на месте не оказалось, как не было их нигде - ни за противосолнечным козырьком, ни под сиденьем.

Второй машиной была "хонда", гораздо более новая, чем белый "шеви". Внутри пахло лимонным освежителем воздуха, а ключи лежали в неглубоком лотке на панели управления.

Кот положила револьвер на пассажирское сиденье - поближе к себе, чтобы до него легко было дотянуться, хотя поначалу ей очень не хотелось выпускать оружие из рук. Даже став взрослой, она всегда старалась вести себя предусмотрительно и осторожно и никогда не лезла на рожон. Оружия она не брала в руки с шестнадцати лет, с тех пор, как ушла от матери, однако просто не могла себе представить, как это выпустить револьвер из рук сейчас и как будет жить без оружия дальше. Иными словами, за последние несколько часов она сильно изменилась, но произошедшая перемена не слишком обрадовала Кот.

Двигатель запустился с пол-оборота, покрышки взвизгнули, оставив на асфальте черный дымящийся след, "хонда" рванула с места и, обогнув здание автозаправочной станции, метеором промчалась по зонам обслуживания, чудом не задев ни одной бензоколонки.

Ведущая на шоссе дорожка была пуста. Фургон убийцы уже успел скрыться из вида.

К счастью, в районе бензозаправки шоссе 101 представляло собой четыре полосы движения, разделенных посередине бетонным барьером, так что на юг повернуть было нельзя. Значит, убийца направился дальше на север. За тот отрезок времени, что Кот бегала за машиной, далеко он уйти не мог.

Кот устремилась в погоню.


* * *

ГЛАВА 5

В четыре часа утра движение на дорогах почти совсем замирало, и свет фар редких встречных машин тихонько шевелил тонкие волоски на ушах Вехса. Это был очень приятный звук, совершенно отличный от рева двигателей и тоненького - спасибо Доплеру10 - воя покрышек по асфальту.

Продолжая вести машину одной рукой, он съел одну из плиток "Хершис". Шелковистый вкус тающего во рту шоколада напомнил ему мелодии Анжело Бадаламенти, а музыка, в свою очередь, вызвала в памяти восковые лепестки пурпурного аронника, имеющие форму сердца. Возникший перед глазами образ тропического растения неожиданно заставил Вехса ощутить на языке прохладный вкус хрустящих корнишонов, который на несколько секунд полностью перебил съеденный шоколад.

Прислушиваясь к негромкому бормотанию надвигающегося света и наслаждаясь свободными ассоциациями, которые возбуждали в нем память о недавнем чувственном опыте, Вехс ощущал себя совершенно счастливым. Он на самом деле воспринимал жизнь гораздо сильнее и глубже, чем все остальные. Он - единственный в своем роде. Его разум свободен от глупостей и фальшивых эмоций, он способен понимать многое из того, что недоступно другим. Он воспринимает истинную природу вещей такой, какова она есть; представляет себе, в чем состоит смысл бытия и видит истину, сокрытую Большой Ложью. Благодаря этим своим качествам, Вехс свободен, а свобода, в свою очередь, дарит ему счастье.

Истинная природа мира - это ощущения. Мы все блуждаем в океане сенсорных раздражителей; со всех сторон нас окружают движение, цвет, текстура, форма, тепло, холод, естественные симфонии звуков, бесчисленные оттенки разнообразнейших запахов и вкусовых ощущений, перечислить которые не в силах ни один человек. Все живое когда-нибудь умирает, и только ощущения вечны. Исчезают под песком великие города, ржавчина гложет металл, ветер точит скалу. За миллиарды лет изменяют свои очертания континенты, пропадают бесследно целые горные системы и пересыхают океаны. Сама планета может испариться, когда солнце взорвется в ослепительной вспышке, но даже в пустоте открытого космоса, даже в безвоздушных пространствах между планетными системами, являющихся непреодолимым препятствием для звука, будут всегда существовать свет и тьма, холод, движение и форма - постоянные декорации жуткой панорамы вечности.

Единственный смысл существования заключается в том, чтобы открыть себя для ощущений и чувств, беспрепятственно утоляя любой сенсорный голод, который только появится. Крейбенст Вехс лучше других знал, что таких категорий, как хорошее или плохое ощущение, не существует; ощущение либо есть, либо его нет, и оттого любой чувственный опыт следует рассматривать как дар. Хорошее и плохое - это всего лишь человеческие оценки того или иного нейтрального раздражителя, и потому все накопленные людьми ценности, как позитивные, так и отрицательные, столь же недолговечны - и столь же бессмысленны, - как и сами человеческие существа. Сам Вехс давно научился наслаждаться терпкой горечью полыни точно так же, как и сладостью спелого плода, и если он иногда жует аспирин, то вовсе не для того, чтобы избавиться от головной боли, а чтобы оживить в памяти несравненный вкус лекарственного препарата. Он не боится порезаться, потому что боль доставляет ему радость, и он приветствует ее, ибо для него она просто иная форма наслаждения. Даже вкус собственной крови всегда интриговал Вехса.

Нет, мистер Вехс доподлинно не знает, существует ли в природе такая особая нематериальная субстанция как бессмертная душа, однако он непоколебимо уверен в одном: если душа существует, то мы не рождаемся с нею подобно тому, как являемся на свет с ушами или глазами. По его просвещенному мнению, душа - если она есть вырастает в наших телах точно так же, как понемногу растут коралловые рифы, складываясь из миллионов и миллиардов известковых скелетиков морских полипов. Мы сами выращиваем в себе риф души, но его основой служат не трупы микроскопических животных, а все те ощущения, которые мы испытываем в течение всей жизни. Лично Вехс считал, что если кому-то хочется обладать могущественной и грозной душой - или какой-либо душой вообще, - то этот человек ни в коем случае не должен отворачиваться ни от каких переживаний или ощущений. Даже наоборот, этому человеку необходимо с головой уйти в бездонный океан сенсорных стимулов (А что такое наш мир, если не гигантский котел, в котором бурлят самые разные возможности и ощущения?) и черпать из него чувственный опыт, черпать все подряд, не пытаясь оценивать, что хорошо, а что плохо, что правильно, а что нет - черпать без страха и с полной самоотдачей. И если его, Вехса, умопостроения верны, то он взрастил в себе самую совершенную, самую сложную - если не сказать затейливую - и самую значительную душу, из всех существующих на данном этапе бытия.

Большая Ложь, по его понятиям, заключается в утверждении, что такие вещи как "любовь", "вина" и "ненависть" существуют в действительности. Но если посадить мистера Вехса в одну комнату с каким-нибудь священником и показать им карандаш, то оба они совершенно одинаково опишут его размер, форму и цвет. Если завязать им глаза и поднести к носу корицу, оба они опознают ее по запаху. А стоит показать им мать, обнимающую свое дитя, и священник узрит перед собой любовь, в то время как для Вехса это будет просто женщина, которая наслаждается ощущениями, подаренными ей присутствием ребенка - запахом его маленького тельца, гладкостью шелковистой розовой кожи, бесспорной миловидностью округлого невинного личика, музыкальностью его смеха и другими. При этом он уверен, что наиболее глубокое удовлетворение принесут женщине очевидная беспомощность крошечного существа и его полная зависимость от нее.

Главным недостатком человека является наличие разума, который заставляет большинство индивидуумов считать себя чем-то большим, чем они есть на самом деле. По мнению Вехса, все мужчины и все женщины по природе своей просто животные, правда, довольно сообразительные, этого у них не отнимешь, но все-таки животные. А еще - и это будет гораздо точнее - их можно сравнить с рептилиями, которые произошли от перворыбы с ногами вместо плавников, догадавшейся выползти на берег силурийского океана. Вехс знает, что люди сформировались благодаря сенсорным раздражителям, которые до сих пор управляют их поведением, однако признать примат физических ощущений над чувствами и разумом они не способны. Рептильное сознание, которое время от времени просыпается в людях, пугает их, ибо оно алчет, стремится к тому, что ближе его природе, и человек пытается обуздать свои инстинкты при помощи лживых условностей, к коим как раз и относятся любовь, вина, ненависть, мужество, верность и честь.

Такова философская концепция мистера Крейбенста Вехса. И, исходя из нее, он слился со своей первобытной природой, которая стремится только к одному - познать небывалые и самые сильные ощущения. Подобную философию отличают бесконечная функциональность и рационализм, а главное - она не требует от своего адепта ни поддержки системы черно-белых ценностей, которой так привержены последователи всевозможных религий, ни принятия в качестве модели поведения противоречивой ситуационной этики, в высшей степени характерной как для современных атеистов, так и для тех, чьей религией стала политика.

Жизнь существует. Вехс живет. Вот как можно кратко сформулировать все его умопостроения.

Продолжая двигаться дальше на север по шоссе 101, Вехс прикончил и вторую плитку шоколада, размышляя о том, много ли сходства у тающего во рту лакомства и сворачивающейся крови. Он неоднократно задумывался об этом и раньше, но теперь эта мысль снова навестила его.

Он припомнил покойную тишину кровавой лужи, которая успела собраться в душевой кабинке под телом миссис Темплтон, прежде чем он нарушил это безмятежное спокойствие, пустив холодную воду.

Воспоминание о том, с каким гулом упали первые крупные капли воды заставило его представить прохладу дождя, что копился в кучевых облаках на севере, но никак не мог пролиться на землю.

Потом он увидел неяркую молнию, промелькнувшую на антрацитовом фоне грозовых туч, и почувствовал ее вкус - свежий вкус озона.

Гром, мягко раскатившийся над шоссе, тоже вызвал в его мозгу свою особую ассоциацию - глаза японца Фудзи за мгновение до выстрела, открывающиеся все шире, шире и шире.

Даже в безвоздушной мертвой пустоте между галактиками существуют свет и тьма, форма и цвет, движение и боль...


Шоссе пошло в гору, и деревья подступили к самым обочинам. На повороте фары "хонды" скользнули по склонам близких холмов, и Кот успела разобрать, что они густо поросли неохватными соснами и елями. Вскоре должны были начаться рощи калифорнийского мамонтового дерева11.

Она гнала машину, не снимая ноги с педали акселератора. На памяти Кот это был, пожалуй, единственный случай, когда она позволила себе превысить установленный предел скорости. Ни разу ее не привлекали к ответственности за нарушение правил дорожного движения, но если бы сейчас ее остановил полицейский патруль, она была бы только рада.

Незапятнанная водительская репутация Кот проистекала из склонности к умеренности во всем, включая скорость, с какой она обычно водила машину. Наблюдая аварии и несчастные случаи, которые время от времени происходили с другими, Кот поняла, что для того чтобы сохранить жизнь, важно не переходить некие границы и во всем придерживаться золотой середины. И в этом не было ничего удивительного, поскольку целью ее жизни было именно выживание - совсем как для монашенки целью существования служила вера, а власть являлась путеводной звездой политика. Котай редко выпивала больше одного стакана вина, никогда не пробовала наркотиков, не занималась никакими видами спорта, которые могли быть связаны с риском, в еде избегала жиров, сахара и соли, никогда не оказывалась вблизи мест, пользующихся дурной репутацией, не высказывалась категорично и, иными словами, - благоразумно не выделялась из общей массы, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы не лезть на рожон, обойти стороной, притаиться и выжить.

И вот теперь, несмотря на то, что все шансы были против нее, Кот благополучно пережила события последних нескольких часов. Убийца даже не подозревал о ее существовании. Она добилась своего и снова могла чувствовать себя свободной как ветер. Для нее все закончилось, и самым умным, самым рациональным, самым Котайским решением в подобной ситуации было бы оставить все как есть, дать возможность убийце ехать своей дорогой, а самой свернуть на обочину, остановиться и отдаться во власть нервной дрожи, подавлять которую ей стоило больших усилий. Слава богу, она вышла из этой переделки невредимой.

И, продолжая давить на газ, Кот спорила сама с собой, пытаясь разрушить свое прежнее убеждение и доказать себе, что никакой юной девушки, запертой в подвале, девушки с ангельским лицом и небесно-голубым именем Ариэль, не существует в природе. Фотография могла быть сделана с той, кого преступник давно убил, а вся история о том, что Ариэль, словно сказочная принцесса, томится в сыром и мрачном подземелье, могла оказаться плодом извращенной фантазии пожирателя пауков, психотической версией известной сказки братьев Гримм о заточенной в темнице Рапунцель.

"Лгунишка", - сказала Кот самой себе.

Девочка на фотографии была жива и действительно томилась в каком-то подвале. Ариэль не могла быть плодом фантазии. Ну конечно же нет, потому что она - Котай - существовала, а они с Ариэль были одним, ибо страдания объединяют всех девушек, которым грозит насилие и смерть.

И Кот продолжала гнать вперед, не снимая ноги с акселератора. "Хонда" легко взлетела на гребень холма, за которым, на длинном пологом спуске, замаячил престарелый дом на колесах, опережавший ее на каких-нибудь пятьсот футов. Кот почувствовала, как дыхание сперло в груди.

- Господи Иисусе!.. - Вот и все, что удалось ей сказать.

Она нагоняла убийцу, но слишком быстро. Пришлось перестать давить на газ и уменьшить скорость.

Когда дистанция между машинами сократилась до двухсот футов, их скорости уравнялись, но Кот притормозила еще, надеясь, что убийца не заметил ее первоначальной спешки.

Фургон шел со скоростью пятьдесят - пятьдесят пять миль в час, что было довольно благоразумно на таком шоссе, поскольку полосы для движения стали уже, а разделительный бордюр посередине исчез. Кот рассчитывала, что в этих условиях убийца не будет ожидать, что она непременно пойдет на обгон и ничего не заподозрит, если она и дальше будет держаться позади него; в конце концов, в этот сонный час далеко не каждый калифорнийский водитель спешит, сломя голову, сам не зная куда и проявляя при этом самоубийственную беспечность и лихость.

Снизив скорость, Кот получила некоторую передышку. Ей больше не нужно было отдавать всю себя управлению бешено мчащейся машиной, и она воспользовалась этим, чтобы бегло осмотреть салон в поисках сотового телефона. Разумеется, шансы на то, что ночной дежурный с бензоколонки обзавелся переносным радиотелефоном были не велики, однако с другой стороны, подобные игрушки были уже почти у половины водителей страны, и не только у брокеров, юристов и риэлтеров.

Сначала она проверила перчаточницу, потом отделение под приборной доской и даже пошарила под водительским сиденьем. К сожалению, ее скептицизм оказался обоснованным.

Навстречу попалось несколько транспортных средств; первым прокатился внушительных размеров культиватор, за рулем которого сидел заспанный водитель. Следом появился "мерседес", а чуть дальше "форд". На легковые машины Кот обратила особое внимание, надеясь, что хоть одна из них окажется полицейским патрулем.

В случае встречи с полицией она рассчитывала привлечь внимание копов, сигналя фарами, гудком или виляя из стороны в сторону, словно она пьяная. Если бы с гудком она опоздала, и если бы коп поленился поглядеть в зеркало заднего вида, чтобы заметить ее головоломные упражнения в слаломе, ей пришлось бы развернуться и самой последовать за ним, хотя так она рисковала потерять из вида фургон.

Впрочем, Кот уже не надеялась на скорую встречу с представителями закона. Удача, похоже, была на стороне убийцы. Во всяком случае, вел он себя с такой спокойной уверенностью, что это начинало сильнейшим образом нервировать Кот. Возможно, именно этим нечеловеческим спокойствием и объяснялось его везение, хотя даже человеку, держащемуся за реальность мира так же крепко, как Кот, было бы не легко разобраться в этом, не приписывая убийце никаких сверхъестественных способностей и звериного чутья.

Нет. Он всего лишь человек.

И еще у нее есть револьвер. Она больше не беспомощна и не беззащитна. Самое худшее позади.

Еще одна молния пересекла небо на севере, но на этот раз она не была бледной, рассеянной слоем облаков. Слетевшие с неба огненные стрелы показались Кот такими яркими, словно само солнце проглядывало с обратной стороны ночи сквозь прорехи в облаках.

Вспышки следовали одна за другой, будто где-то высоко-высоко работал гигантский стробоскоп, и в этом трепещущем свете дом на колесах то исчезал, то появлялся вновь, словно божественный гнев наконец-то пролился с неба, готовый вот-вот испепелить и страшный фургон, и его водителя.

Однако в этом мире меч возмездия был вложен в руки простых смертных - мужчин и женщин. Господь Бог, похоже, был склонен переносить воздаяние за грехи в следующие жизни. На взгляд Кот это была, пожалуй, единственная жестокость, которую он себе позволял, но зато жестокость божественно большая.

Молнии сопровождались артиллерийскими раскатами грома. Они были такими трескучими, что становилось ясно: там, наверху, что-то ломается и бьется, однако ничего больше не происходило, и дождь, все еще закупоренный в тучах, никак не желал пролиться.

Кот продолжала оглядываться по сторонам, выискивая знак или указатель, что где-то поблизости находится база дорожного полицейского патруля, куда она могла бы обратиться за помощью, однако знак все не появлялся. Ближайшим городком, достаточно крупным, чтобы там мог оказаться полицейский участок, была Эврика, которую по-настоящему и городом-то назвать было нельзя, однако и до нее оставалось около часа пути.

Будучи ребенком, Кот всегда пережидала гнев и ярость взрослых, распластавшись под кроватью, забившись в самый дальний угол платяного шкафа, балансируя на крыше или на верхних ветвях дерева, замерзая в пустых амбарах или считая звезды на берегу теплого океана. При этом она неизменно испытывала страх, но не только - жизнь ей существенно облегчали бесконечный запас терпения и некая дзен-буддистская отрешенность, с которой она взирала на происходящие вокруг события. Сейчас же нетерпение сжигало ее, как никогда раньше. Она очень хотела видеть, как этого человека настигают, заковывают в наручники, подвергают суду и наказанию. В отчаянии, Кот молилась, чтобы все это произошло как можно скорее, до того, как он успеет убить кого-то еще. В данную минуту ее собственному существованию ничто не угрожало, но на карту была поставлена жизнь шестнадцатилетней девочки, которую она даже не знала. Кот самой было удивительно и немного тревожно от того, что она, оказалась способна так беззаветно и безрассудно заботиться о постороннем для себя человеке. Возможно, однако, что эта способность всегда была скрыта внутри нее; просто Кот никогда раньше не оказывалась в такой ситуации, чтобы эта черта ее характера проявилась. Впрочем нет, не надо себя обманывать. Десять лет назад она не погналась бы за страшным фургоном ни за какие коврижки. И даже пять лет назад. Даже один год. Даже вчера...

Что-то незаметно - исподволь, но сильно - повлияло на нее, да так, что переменился самый ее характер. И виновато в этом было не зверство, свидетельницей которому она стала в доме Темплтонов. Душой Кот понимала, что эта непонятная метаморфоза должна была произойти с ней уже давно; так день за днем, понемногу подтачивая берег, готовит река грядущее изменение русла. И вот каким-то образом собственная жизнь перестала быть для нее основным - река размыла последний тонкий перешеек, сдвинула последний тяжелый камень и шумным потоком устремилась в низину, которая отныне будет служить ей новым ложем.

Эта не рассуждающая забота о другом, постороннем человеке испугала ее самое.

Новая молния, ослепительная и яростная, выхватила из темноты стволы мамонтовых деревьев. Они были столь массивны и высоки, что напомнили Кот соборные шпили. За вспышкой холодного света последовал гром такой силы, словно в разломе Сан-Андреас12.

Самая активная подвижка геологических пластов зафиксирована во время сан-францисского землетрясения в 1906 году. Снова пришли в движение тектонические пласты. Небо наконец раскололось, и на землю пролился долгожданный дождь.

Первые капли были крупными и казались молочно-белыми в свете фар, словно вся ночь в один миг превратилась в изысканный подсвечник, в котором горят миллионы свечей и переливаются миллиарды хрустальных подвесок. Неожиданно срываясь со своих мест, они с глухим стуком разбивались о капот, о ветровое стекло и об асфальт.

Понемногу ливень перегородил шоссе сплошной стеной, за которой начал исчезать свет задних огней фургона.

За считанные секунды размер дождевых капель уменьшился, а число их стремительно возросло. Теперь они казались серебристо-серыми, и падали не вертикально вниз, а летели навстречу, подгоняемые налетевшим ветром.

Кот включила "дворники" на полную мощность, но видимость продолжала падать, и дом на колесах почти совсем исчез из ее поля зрения. Кот поняла, что, несмотря на погоду, убийца и не подумал притормозить; напротив, он увеличил скорость.

Боясь выпустить его из вида хоть на мгновение, Кот снова сократила разделявшую их дистанцию до двухсот футов. Вместе с тем, ее снова посетило тревожное чувство, что убийца разгадает ее маневр и поймет, что кто-то его преследует.

Встречные машины с самого начала попадались редко, а теперь их число сократилось обратно пропорционально силе неистовствующей стихии - как будто большинство автомобилей просто смыло с шоссе ливнем. В зеркальце заднего вида тоже не мелькал свет ничьих фар. Психопат за рулем фургона задал такой темп, что, кроме Кот, его вряд ил кто-нибудь взялся бы догонять.

И на этом пустынном и мокром шоссе Котай снова почувствовала себя один на один с преступником - точно так же, как тогда, когда она пряталась в его моторизованной скотобойне.

Когда же прошло достаточно времени - ровно столько, чтобы пустынное шоссе и страшные катаракты дождя стали не такими пугающими, более привычными, - преступник неожиданно предпринял странный маневр. Не потрудившись включить сигнал поворота, он быстро нажал на тормоза и свернул на съезд какой-то второстепенной развязки.

Он застал Кот врасплох. Она снова испугалась, что преступник встревожится, если увидит, как она поворачивает вслед за ним. На дороге в пределах прямой видимости оставалось только две машины - ее "хонда" и его фургон, так что не привлечь к себе внимания было практически невозможно. Но другого выхода у Кот не было.

Когда она достигла конца наклонного съезда, дом на колесах уже растворился в пелене дождя и легком тумане, однако еще находясь на шоссе, Кот заметила, что убийца свернул налево. Собственно говоря, дорога была здесь только одна, она вела на запад и, если верить указателю, пролегала по территории Национального заповедника мамонтовых деревьев имени Гумбольдта.

Где-то впереди лежали три населенных пункта: Хани-дью, Петролия и Кейптаун. И хотя Кот никогда не приходилось слышать ни об одном из них, она не сомневалась, что это всего лишь придорожные поселки, В которых не найдешь никакой полиции.

Подавшись вперед к рулевому колесу и вглядываясь в залитое дождевой водой ветровое стекло, Котай увеличила скорость, торопясь поскорее нагнать убийцу, потому что он мог жить либо в одном из трех поселков, либо где-то вблизи них. Она поступила довольно разумно, на некоторое время выпустив фургон из поля зрения, так что теперь преступник не мог быть абсолютно уверен, что за ним следует та же самая машина. Тем не менее, Кот понимала, что если она не хочет потерять его след, то ей придется снова сократить разрыв, и сделать это нужно до того, как фургон покинет пределы национального парка и либо вернется на шоссе, либо свернет на какую-нибудь потайную тропу.

Чем глубже уходила дорога в чащу подпирающих небо великанов, тем слабее хлестали ветер и дождь ее "хонду". Буря нисколько не ослабела, просто теперь ее главные удары приходились на могучие мамонтовые деревья, защищавшие дорогу от неистовой ярости непогоды.

Проезжая часть здесь была намного уже, к тому же Дорога прихотливо петляла, и поддерживать такую же, как на шоссе 101, скорость было невозможно. Убийца, по-видимому, тоже решил, что ему незачем спешить, так как он уже удалился от разгромленной бензоколонки на вполне безопасное расстояние. Когда Кот наконец завидела впереди фургон, убийца ехал много медленнее верхнего предела скорости, установленного дорожным знаком.

Впервые оказавшись так близко к фургону, Кот рассмотрела, что на нем нет никаких номеров. Насколько ей было известно, в Калифорнии и в некоторых других штатах временные номерные знаки для только что купленных автомобилей не были предусмотрены официально, поэтому, - до тех пор, пока соответствующие таблички не приходили по почте из департамента автомототранспорта, - ездить без номеров не возбранялось. Или, возможно, убийца снял номера прежде, чем отправиться к дому Темплтонов, опасаясь нарваться на нежелательного свидетеля с хорошим зрением и цепкой памятью.

Отпуская педаль газа, Кот бросила взгляд на спидометр и заметила красный глазок сигнальной лампочки. Стрелка указателя топлива опустила ниже нулевой отметки.

Она понятия не имела, как долго уже горит эта лампочка, потому что, сосредоточившись на преследовании фургона по мокрому шоссе, Кот почти не глядела на приборную доску. В баке могли оставаться еще один или два галлона, а могли - последние полпинты.

В любом случае, о том, чтобы преследовать преступника до его логова, нечего было и думать.


Мамонтовые деревья придуманы вовсе не для того, чтобы символизировать величие, красоту, безмятежный покой или вневременное бытие природы. Они предназначены олицетворять собой могущество.

Крейбенст Вехс опустил оконное стекло и глотнул холодного, влажного воздуха, напоенного ароматом мамонтовых деревьев - запахом могущества и силы. Этот запах попадет к нему в легкие, проникнет в кровь и таким образом его собственное могущество возрастет еще больше.

С их размерами не может сравниться никакое другое дерево. Это удивительно долгоживущие деревья: возраст многих экземпляров, которые росли здесь еще до рождества Христова, составляет несколько десятков веков. И все благодаря коре - толстой, как броня, и исключительно богатой танином, так что лесным великанам не страшны ни вредители, ни болезни, ни даже лесные пожары. Они стоят и стоят, а все вокруг них рождается и умирает. Проходят меж их стволами люди и животные - проходят и исчезают; птицы спускаются на их верхние ветки, и кажется, что они-то гораздо свободнее и сильнее, чем прикованные корнями к земле деревья, но в конце концов беспечные летуньи падают со внезапно охладевшим сердцем с ветвей и глухо бьются о землю, или умирают в полете, а деревья-великаны все растут, все тянутся к небу. Пусть под сенью мамонтовых лесов застилают землю стыдливые папоротники, и каждый сезон распускаются нежные рододендроны, - их бессмертие не более чем иллюзия, потому что и они в конце концов умрут, а на гниющих останках поднимутся новые поколения рододендронов и папоротников. Христос - этот апологет смирения и пророк любви - закончил свою жизнь на кизиловом кресте, однако за всю его жизнь ни одно из этих деревьев не рухнуло на землю под напором ветра; мамонтовые деревья выжили, хотя не знали ничего ни о смирении, ни о любви. Смерть, этот неустанный жнец жизней, отбрасывает лишь тень на эти могучие рощи, и мрак, поселившийся меж стволами лесных гигантов, лишь безвредно скользит по толстой коре - так огонь в бессилье лижет камни очага.

Могущество заключается в том, чтобы жить, в то время как другие неизбежно гибнут. Могущество - это спокойное равнодушие к чужим страданиям. Могущество - это способность извлекать чувственное наслаждение из смерти других - точно так же, как могучие мамонтовые деревья черпают силу, усваивая продукты разложения тех, кто когда-то - но слишком недолго - жил рядом с ними.

И это тоже было частью философской системы Крейбенста Чангдомура Вехса.

Через открытое окно он вдыхал аромат могучего леса, и молекулы этого запаха оседали в верхушках его здоровых легких, а тысячелетнее могущество древних деревьев впитывалось в кровь вместе с кислородом, омывало сердце, достигало самых удаленных участков тела, наполняя все его существо энергией и силой.

Могущество есть бог. Бог - это природа. Природа - сила, которая бушует в нем.

И его могущество продолжает расти с каждым днем.

Если бы Вехс был верующим, он непременно стал бы пламенным пантеистом, убежденным в том, что каждая вещь на земле свята - каждое дерево, и каждый цветок, и каждая былинка, жучок или птица. В мире полным-полно пантеистов, и Вехс мог бы стать среди них своим, если бы ему вздумалось примкнуть к ним. Если все свято - значит, не свято ничто. В этом-то и заключена вся прелесть пантеистического мировоззрения, которое уравнивает жизнь ребенка и жизнь неясыти. Раз так, значит Вехс может убивать маленьких девочек с такой же легкостью, с какой он раздавил бы каблуком скорпиона или фалангу - без особых угрызений совести, но с гораздо большим удовольствием.

Но он не преклоняется ни перед чем.

Обогнув очередной поворот, Вехс оказался на прямом участке дороги, окруженном такими толстыми деревьями, каких он никогда еще не видел. Резкие, белые, как кости, молнии раздирали набухшую кожу небес. Гром с оглушительным, гневным ревом сотрясал воздух, а дождь прибивал к земле электрический запах молний. Два аромата силы - молний и мамонтовых деревьев - смешались в один и наполнили его грудь.

Свернув на эту проселочную дорогу, идущую параллельно побережью сквозь заповедник мамонтовых деревьев и снова соединяющуюся с шоссе 101 южнее Эврики, Вехс удлинил свой путь на полчаса или час - в зависимости от того, с какой скоростью он будет ехать и насколько сильно будет бушевать гроза. И все же, как ни хотелось ему поскорее вернуться домой, к Ариэль, Вехс не смог избежать соблазна глотнуть живительной мощи гигантских деревьев.

Позади фургона неожиданно блеснул свет фар; Вехс заметил его в боковом зеркальце заднего вида. Автомобиль. Кто-то преследовал его по шоссе на протяжении часа, осторожно держась на самой границе видимости, однако это, скорее всего, какая-то другая машина - уж больно агрессивно ведет себя его водитель, на большой скорости, сокращая разделяющее их расстояние.

Неизвестный автомобиль - "хонда", машинально отметил Вехс - вырулил на встречную полосу и стал обгонять фургон, хотя обгон на этом участке дороги был запрещен. Обе машины находились на прямом отрезке дороги и никакое встречное движение "хонде" не угрожало, однако впереди был крутой поворот, и Вехс видел, что обгоняющему автомобилю не хватит места, чтобы завершить маневр и вписаться в изгиб дороги на опасном, скользком асфальте. Вехс слегка притормозил. "Хонда" поравнялась с ним.

Бросив взгляд сквозь ветровое стекло "хонды", Вехс попытался рассмотреть водителя, но из-за дождя и частых взмахов работающих "дворников" это было не легко. Он сумел заметить только расплывчатое красное пятно рубашки или свитера и бледную руку, лежащую на руле. Суля по толщине запястья, за рулем "хонды" сидела женщина. Кроме нее, в салоне, похоже, никого больше не было.


В следующее мгновение "хонда" продвинулась еще немного вперед, так что Вехс не мог больше видеть ветровое стекло, а только мокрую блестящую крышу. Обе машины быстро приближались к повороту. Вехс притормозил еще немного.

Сквозь открытое окно до него донесся визг покрышек и рев двигателя - "хонда" прибавила скорость. Но какими же жалкими казались сила и мощь ее мотора в этих величественных дебрях - точь-в-точь сердитое жужжание слепня среди стада слонов.

Ему достаточно было крошечного усилия - такого маленького, что даже сердце не забилось бы чаще, - Чтобы повернуть руль влево, ударить бампером в бок "хонды" и столкнуть ее с дороги. В этом случае она либо опрокинется и взорвется, либо на полном ходу врежется в двадцатифутовый ствол мамонтового дерева. Вехс почувствовал, что ему хочется это сделать. Зрелище обещало быть великолепным. Он пощадил женщину в "хонде" только потому, что в эти минуты был расположен скорее к тонким чувствованиям, нежели к взрывным ощущениям. Сегодняшняя экспедиция и без того подарила ему не только семейку из Долины Напа - как он планировал с самого начала, - но и двух служащих с автозаправочной станции и голосовавшего на дороге хич-хайкера, который теперь висит в стенном шкафу в спальне наподобие любителя амонтильядо из рассказа По, замурованного в нише винного погреба. Этого вполне хватило для того, чтобы утолить его волчий аппетит. Риф души Вехса строился из самых разных ощущений, поэтому он не испытывал нужды повторять одно и то же из раза в раз. К примеру, в данную минуту он не хочет слушать мрачную симфонию проливаемой крови и ощущать обжигающее тепло криков. Сейчас ему хочется обонять влажность дождя, чувствовать близость массивных стволов и прислушиваться к спокойному покачиванию невидимых во тьме папоротников.

Он нажал на тормоз, уменьшая скорость еще больше.

"Хонда" наконец-то обогнала его, веером взметнула из-под колес поток грязной воды и вошла в поворот перед фургоном, высветив ночной мрак красным тормозным огнем, который багровым отблеском лег на мокрую кору деревьев и лизнул мокрый асфальт кровавым апокалиптическим светом. Затем все исчезло.

Крейбенст Вехс за рулем своего ковчега снова остался на шоссе один, один в бесцветном мире серого дождя, черных теней и белого света фар. Он опять мог беззвучно разговаривать с мамонтовыми деревьями, воспринимая частицу их мощи.

Неожиданно Вехс подумал о Христе, распятом на кизиловом столбе, и слегка улыбнулся. "Кроткий унаследует царствие земное..." Эта перспектива его не прельщала. Он не хотел ничего наследовать. Вехс сравнивал себя с неистовым пламенем, могучим и жарким, которое выжжет все краски этого мира, впитав в себя все ощущения, которые мир может ему предложить. После себя он оставит лишь пустые пространства, засыпанные остывающим пеплом. Пусть слабые и кроткие наследуют угли и золу.


Обгоняя дом на колесах, "хонда" развила такую скорость, что вылетела за двойную желтую линию, но Кот боялась только одного - что бензин кончится, и двигатель поперхнется и заглохнет. После того как она один раз увидела красный огонь сигнальной лампочки, ей больше не нужно было смотреть на приборную доску - периферийным зрением она продолжала видеть ее тревожное мерцание. Впрочем, что бы ни оставалось в баке - подонки, пары, дух святой, - "хонда" продолжала мчаться вперед, а мотор работал уверенно, без перебоев.

Чтобы осуществить задуманный ею план, Кот необходимо было намного опередить фургон, и поэтому она продолжала гнать так быстро, как только осмеливалась на скользкой от дождя дороге.

Узкая дорога повернула еще раз, выпрямилась, покатилась под гору, снова свернула, вскарабкалась на небольшой склон и опять пошла вниз. Несмотря на все эти спуски и холмы - невысокие и весьма пологие, - рельеф местности оставался исключительно монотонным и однообразным, постепенно опускаясь по направлению к побережью Тихого океана, находящемуся всего в нескольких милях к западу.

По сторонам шоссе, сразу за обочинами, поднимались теперь небольшие брустверы мягкой земли, однако Кот это совершенно не подходило. Наконец они исчезли, дорога поднялась вровень с лесом и почти неощутимо побежала под уклон. Этот участок был прямым и прекрасно подходил для плана Кот.

По ее подсчетам, она опередила фургон на целую минуту или даже больше - в зависимости от того, увеличил ли убийца скорость, после того как она обогнала его, или нет. Впрочем, минуты ей должно было хватить в любом случае.

Она сбросила скорость до тридцати миль в час, однако ей продолжало казаться, что машина, как и прежде, летит сквозь лес с неимоверной скоростью. Кот позволила машине замедлить ход до двадцати пяти миль в час, все еще недоумевая, откуда взялась в ней тяга к безрассудному геройству и почему она вдруг оказалась так непреодолимо сильна. Наконец, когда ей показалось, что скорость упала до разумных пределов, Кот повернула руль, выскочила на обочину и, перелетев неглубокий дренажный ров, направила "хонду" в ствол самого толстого мамонтового дерева. Левая фара взорвалась тысячью осколков, обиженно взвизгнул раздираемый металл, а противоударный бампер смялся и треснул в полном соответствии с задумками конструкторов.

Благодаря ремням безопасности, Кот не швырнуло грудью на рулевое колесо и не выбросило вперед через Ветровое стекло, однако длинная капроновая поперечина натянулась у нее на груди с такой силой, что Кот даже вскрикнула от боли.

Двигатель продолжал работать.

У Кот не было времени выбираться наружу и смотреть, какой ущерб причинен передку машины. Она знала, что все должно выглядеть настолько внушительно, чтобы убийца сразу решил, что в такой аварии водитель не мог не пострадать. Когда через несколько секунд фургон окажется на месте происшествия, преступник должен принять все за чистую монету. Если же в его душе зародится подозрение, то у Кот ничего не выйдет. Ее план просто не сработает.

Не тратя драгоценного времени, Кот двинула рычаг коробки скоростей в положение заднего хода и попятилась от дерева, которое от столкновения нисколько не пострадало. Земля под ним была присыпана толстым ковром иголок, и покрышки несколько раз пробуксовали, прежде чем "хонда" тронулась с места. К счастью, земля еще не успела превратиться в грязь. Поскрипывая и покряхтывая, машина Кот перевалила неглубокий кювет, по дну которого текло совсем немного воды, и снова выбралась на мостовую.

Кот обернулась и посмотрела вверх по склону, с которого она только что съехала. Покуда над гребнем не появилось даже слабого намека на сияние фар фургона, но убийца приближался. Кот нисколько в этом не сомневалась.

Скоро он будет здесь.

Времени, чтобы хоть немного подняться по склону и набрать скорость, у нее не было. Вместе с тем, чтобы достичь желаемого эффекта, она должна была как-то разогнаться.

Левой ногой Кот утопила тормоз, а правой нажала на педаль газа. Двигатель взвыл, потом завизжал, а "хонда" напряглась и задрожала, будто пришпоренный конь на родео, навалившийся грудью на ворота арены. Кот чувствовала желание машины рвануться вперед, словно та была живой, и у нее мелькнула мысль о том, не убьется ли она сама и не застрянет ли в покореженном салоне.

И все же она еще немного прибавила газ, и, почувствовав запах дыма, убрала ногу с педали тормоза.

Покрышки с визгом пробуксовали по мокрому асфальту, "хонда" вздрогнула и рванулась вперед. Перелетев дренажную канавку, она снова ударилась передом о ствол могучего дерева. Теперь разлетелась и правая фара, металл жалобно застонал, капот смялся, словно бумажный, и откинулся со звуком, странно напоминающим взятый на банджо аккорд. Ветровое стекло уцелело каким-то чудом.

Мотор оглушительно рявкнул и заработал с перебоями. Либо все-таки подошло к концу топливо, либо от удара что-то разладилось.

Задыхаясь от боли в плече, в очередной раз пострадавшем от резкого натяжения ремня безопасности, Кот снова взялась за переключатель скоростей, молясь, чтобы двигатель не подвел, чтобы продержался еще немного. В идеале, изуродованная "хонда" должна была загораживать дорогу, когда фургон появится из-за поворота. Она должна заставить убийцу остановиться и выйти из кабины.

Побитая "хонда" забуксовала на месте, мотор поперхнулся, но сдюжил, и машина задним ходом поползла обратно на дорогу.

- Слава тебе, Господи! - благодарно выдохнула Кот, опять выбираясь на шоссе.

Она поставила машину поперек обеих полос, развернув ее таким образом, чтобы убийца увидел покореженный передок, как только минует поворот и покатится вниз.

Двигатель в последний раз чихнул и заглох, но это уже не имело значения. Свое дело он сделал.

Теперь, когда мотор молчал, ничем не заглушаемый шум дождя стал громче. Капли воды изо всех сил барабанили по крыше и по стеклу.

На верхнем участке склона все еще стояла темнота.

Кот включила ручник, чтобы "хонда" не скатилась вниз, когда она уберет ногу с тормоза.

Обе фары были разбиты, но "дворники" продолжали возить по ветровому стеклу, расходуя энергию аккумуляторных батарей. Выключать их Кот не стала.

Она отворила дверцу и, чувствуя себя странно беззаботной в свете загоревшейся в салоне верхней лампочки, стала торопливо выбираться. К тому времени, когда на шоссе покажется фургон, она должна успеть отойти от машины подальше и спрятаться. Когда это будет - через пять секунд, через двадцать, - Кот сказать не могла, поскольку утратила ощущение времени и не знала даже сколько времени прошло с тех пор, как она сама выехала, из-за поворота. Револьвер!

Хорошо, что она вспомнила о нем прежде, чем успела выбраться из салона. Наклонившись к пассажирскому сиденью, она стала шарить рукой по обивке, но оружия там не было.

Должно быть, от удара револьвер слетел с кресла и свалился на пол. Опершись о консоль между сиденьями, Кот принялась разыскивать оружие в темноте под приборной доской. Наконец ее рука нащупала холодную сталь, а палец едва не попал в отполированный канал ствола. Кот почти беззвучно прошептала благодарность и, выудив револьвер из щели между бортиком половика и дном машины, взяла его как положено - за рукоятку.

Крепко держа револьвер в руках, она выбралась из салона. Водительскую дверцу Кот запирать не стала.

Дождь и ветер сразу накинулись на нее сыростью и холодом.

Над дорогой, в той стороне, откуда она сама только что приехала, ночь слегка посветлела, а стволы мамонтовых деревьев замерцали в свете восходящей луны.

Торопясь убраться с проезжей части, Кот метнулась через дорогу и, разбрызгивая кроссовками ледяную воду дренажной канавы и морщась от холода, помчалась во всю прыть к спасительным стволам. С этой стороны деревья отстояли от обочины футов на двадцать или тридцать, и Кот должна была вбежать в рощу прямо напротив того места, где росло чудовищной толщины дерево, об которое она разбила "хонду".

Но прежде чем Кот успела достичь леса, она поскользнулась на пористом ковре из многочисленных бурых иголок и упала спиной прямо на кучу старых шишек. Раздался адский треск, и Кот испытала такую резкую боль, что в первые мгновения ей показалось будто треснул и захрустел ее позвоночник.

Она готова была ползти в укрытие на четвереньках, и поползла бы, если бы не необходимость держать в руках револьвер. Кот боялась, что при таком способе передвижения в ствол или механизм оружия набьются мокрые иглы или земля. Мгновенно вскочив на ноги, она приготовилась сделать последний рывок, но тут по мокрому шоссе за ее спиной растекся яркий свет и послышалось рычание мотора, который громко ссорился с дождем.

Фургон преодолел поворот и вскарабкался на пригорок.

Кот успела отбежать от шоссе на каких-нибудь пятнадцать футов или около того, чего было явно недостаточно, поскольку у подножий гигантских деревьев почти ничего не росло, а подлесок, в котором она собиралась укрыться, был довольно редким. Благоденствовали здесь одни лишь тенелюбивые папоротники, но они росли достаточно густо только между деревьями, заметно редея по мере приближения к дороге. Если убийца заметил, как она рванулась к лесу, то все погибло.

К счастью, джинсы Кот были относительно новыми и не успели вытереться и полинять; свитер был красным, а не желтым или белым; и даже волосы ее от рождения были темными, и все же она чувствовала себя такой же заметной, как если бы стояла здесь в белом подвенечном платье.

Единственное, на что оставалось уповать Кот, это на то, что внимание убийцы будет целиком сосредоточено на перегородившей дорогу "хонде". Вряд ли он станет оглядываться по сторонам в первые же мгновения, а когда разбитая машина перестанет его интересовать, он, скорее всего, поглядит направо - туда, где "хонда" слетела с шоссе и ударилась в дерево. Кот же скрывалась слева от дороги.

Так, твердя себе, что она в безопасности и что никто ее не видел, но сама не очень-то в это веря, Кот достигла первой шеренги стволов. Мамонтовые деревья росли довольно близко одно к другому, что, учитывая их колоссальные размеры, было вдвойне удивительно. Когда Кот спряталась за стволом, имевшим не менее пятнадцати футов в диаметре и покрытым складчатой, точно гофрированной корой, ей сразу бросилось в глаза, что ближайшее, еще более толстое дерево, находится не далее чем в двух ярдах, зато самые нижние ветви расположены высоте ста пятидесяти - ста восьмидесяти футов от земли. Они были так далеко, что становились видны только тогда, когда их освещали вспышки молний, и поэтому стоять между деревьями было все равно, что между колоннами собора - слишком большого, чтобы он мог когда-нибудь существовать, а ощетинившиеся иглами ветви образовывали чудесный свод, вознесшийся на высоту пятнадцатиэтажного дома.

Скрываясь за стволом дерева, Кот с осторожность выглянула из своего сырого и темного укрытия, чтобы бросить взгляд на дорогу.

За кружевными листьями папоротников, за серебристой завесой дождя ярко горели фары, и с каждой секундой их свет становился все ослепительнее. Потом послышался негромкий вздох пневматических тормозов.


Мистер Вехс остановился на шоссе, поскольку обочина была недостаточно широка, да и мокрая земля выглядела недостаточно твердой чтобы выдержать вес его фургона. Ему очень не хотелось перегораживать дорогу дольше, чем необходимо, хотя было совершенно ясно, что этим живописным шоссе мало кто пользуется, да еще в такой глухой час. Просто Вехс всегда чтил "Свод дорожных правил штата Калифорния".

Поставив рычаг переключения скоростей в положение для парковки и включив стояночный тормоз, он, однако, не погасил фар и не выключил двигатель. Плащ Вехс надевать не стал. Выбравшись из кабины, он даже не захлопнул дверцу.

Дождь выбивал барабанную дробь по асфальту, тихонько пел на металлических крышах машин, негромко шипел и бормотал в ветвях, словно хор, без слов выводящий старинную кантату. Эти звуки неожиданно понравились Вехсу - равно как и холод, запах плодовитых папоротников и обильно сдобренной перегноем мергельной почвы.

Несомненно, это была та самая "хонда", которая обогнала его несколько минут назад. Учитывая скорость, с какой мчалась по мокрой дороге беспечная девчонка, Вехс нисколько не удивился, обнаружив машину в таком плачевном состоянии.

Судя по всему, водитель не справился с управлением, "хонда" соскочила с шоссе и ударилась в дерево. Прежде чем мотор заглох, девица успела выехать из-под деревьев обратно на дорогу.

Но где же она сама?

Разумеется, навстречу могла ехать другая машина, водитель которой повез пострадавшую в ближайший медпункт, но это объяснение показалось Вехсу слишком громоздким, а главное - совершенно невероятным. По его подсчетам, авария произошла всего минуту или две назад.

Водительская дверца оставалась открытой, и Вехс, заглянув в салон, увидел ключи, торчащие в замке зажигания. "Дворники" продолжали обихаживать мокрое стекло, а задние фонари, свет в салоне и подсветка приборной доски все еще горели.

Отступив от машины, Вехс поглядел в ту сторону, куда вели следы машины, и увидел дерево со слегка поцарапанной корой. Заинтригованный, он внимательнее всмотрелся в темноту между деревьями по эту сторону шоссе.

Может быть, водитель, оглушенный ударом, выкарабкался из разбитой машины и в бессознательном состоянии забрел в лес? Даже сейчас эта девица может брести в темноте, натыкаясь на стволы и все больше углубляясь в рощу. А может быть, она получила какие-то увечья и теперь, потеряв сознание, лежит где-нибудь на поляне среди папоротников?

Стоящие почти вплотную стволы образовывали путаный лабиринт, в котором деревьев было намного больше, чем свободного пространства. Пожалуй, даже в погожий летний день, когда солнце стоит в зените и на небе нет ни облачка, дневной свет проникает в эти темные коридоры только в виде длинных и тонких лучей, а непобедимая темнота продолжает клубиться у подножий могучих стволов, словно за их невообразимо долгую жизнь каждая прошедшая ночь оставила здесь свой осадок теней. Даже теперь, в преддверии скорого рассвета, чернота Между деревьями столь беспримесна и чиста, что она кажется чем-то живым, хищным, настороженным, и в то же время - зовущим.

Этот живой, клубящийся мрак неожиданно всколыхнул Вехса, заставил его затосковать о наслаждениях, которые - чувства подсказывали ему это - были вполне доступны, однако он никак не мог представить себе эти таинственные, наделенные могучей преображающей силой опыты. Быть может, глубоко в зарослях мамонтовых деревьев, среди стен, образованных складчатой корой, в какой-то неведомой цитадели звериной страсти, населенной мрачными, еще более древними, чем само человечество, тенями, поджидало его мистическое приключение.

Если эта женщина действительно все еще блуждает среди деревьев, он мог бы оставить фургон на обочине и отправиться на поиски. Возможно, нож, который Вехс нашел на автозаправочной станции, все же был чем-то вроде знамения, и теперь с его помощью он должен выпустить кровь неосторожной девицы.

Вехс живо представил себе, каково это будет - снять одежду и вступить под сень мамонтовой рощи обнаженным, с одним лишь ножом в руке. Он должен будет выследить и настичь жертву, полагаясь лишь на свои звериные инстинкты. Дождь и туман будут оседать на его коже холодными каплями, и дыхание будет вырываться изо рта легким парком, но он нисколько не замерзнет - напротив, он сумеет поделиться с ночной мглой жаром своего тела.

Он повалит эту женщину на землю и растерзает на ней одежду. Мысль об этом уже возбудила его, но Вехс еще не решил, будет ли он действовать ножом или членом, или может быть, зубами. Окончательное решение он примет в момент нападения, и многое будет зависеть от того, насколько привлекательной окажется его добыча. Впрочем, что бы ни произошло между ними, это непременно будет таинственно, совершенно ново и невыразимо глубоко.

Однако рассвет уже близок, и с его стороны было бы мудрее, не мешкая, отправиться в путь. Ему необходимо убраться как можно дальше от мест, которые он посетил сегодняшней ночью и где он так неплохо провел время.

Быть Крейбенстом Вехсом означает - среди всего прочего - умение подавить свои самые жгучие желания, если потакать им опасно. Если бы он немедля удовлетворял каждую свою прихоть, он был бы не человеком, а животным; к тому же в этом случае его давно бы уже изловили или прикончили. Быть Крейбенстом Вехсом означает быть свободным, но не беспечным; действовать быстро, но не импульсивно. Нельзя терять чувство меры, как нельзя утрачивать ощущение подходящего момента. Чтобы выжить, ему нужны кураж и чувство ритма чечеточника. И еще - обаятельная улыбка. Настоящая обаятельная улыбка и надежный самоконтроль могут помочь любому человеку зайти достаточно далеко. И он улыбнулся, глядя в чащу.


Фургон стоял на дороге футах в двадцати от разбитой "хонды", выглядевшей рядом с могучими стволами деревьев крошечной и жалкой.

Пока убийца, освещенный фарами фургона, шагал к ее машине, Кот двигалась сквозь темный лес в противоположном направлении, поднимаясь вверх по склону. Огибая дерево справа от себя, Кот крепко сжала револьвер в правой руке, а левой прикоснулась к стволу, чтобы было на что опереться, если она вдруг споткнется о корень или о какое-то другое препятствие. Ладонью она чувствовала изящные готические арки, образованные складками коры, и с каждым шагом Кот все сильнее и сильнее казалось, что это не дерево, а какое-то здание - могучая крепость, воздвигнутая здесь, чтобы противостоять всем злу мира и ярости стихий.

Обойдя толстый ствол и достигнув проема между ним и соседним деревом - всего в локоть шириной, - Кот бросила осторожный взгляд на дорогу. Убийца неподвижно стоял возле распахнутой дверцы "хонды" и смотрел в чащу по другую сторону шоссе.

Кот вдруг испугалась, что какая-нибудь машина покажется из-за пригорка и испортит ее план.

Она двинулась дальше, огибая следующее дерево. Оно было еще толще, чем предыдущее, но складки его коры были собраны в такие же стрельчатые арочки.

Несмотря на ветер, завывающий высоко в ветвях, и на холодные брызги, которые срывались с пушистых иголок, Кот чувствовала себя довольно уютно и безопасно. Под пологом леса было темно, но не угрожающе, холодно, но не страшно, и хотя Кот по-прежнему противостояла своим бедам в одиночку, она больше не ощущала одиночества.

Выглянув из следующего проема между деревьями, Кот увидела, что убийца садится за руль "хонды". Что ж, вполне понятно: чтобы проехать, он должен Убрать с дороги искореженную машину, которая перекрыла шоссе.

Потом она бросила быстрый взгляд на фургон. Должно быть потому, что Кот была посвящена в его секреты и знала и о мужчине, распятом в шкафу, и о трупе женщины, закутанном в белую, как саван, простыню, дом на колесах показался ей зловещим и грозным, как какая-то марсианская боевая машина.

Она могла бы переждать в роще. Забыть о своем плане. Убийца вот-вот уедет, и жизнь пойдет дальше - для нее.

Это так просто - пересидеть опасность. Выжить.

В конце концов полиция найдет его логово и спасет Ариэль. Как-нибудь все образуется. Непременно случится что-то особенное, и они не опоздают. И все обойдется без ее героических подвигов.

Почувствовав неожиданную слабость, Кот прислонилась спиной к шершавому стволу. Она вся дрожала, а конечности отяжелели и не слушались. От отчаяния, от страха Кот едва не стало дурно.

Задние огни "хонды" и свет в салоне пригасли, и раздался сухой кашель стартера. Убийца пытается запустить двигатель.

Неожиданно Котай услышала какой-то посторонний звук. Он раздался совсем рядом, прямо за ее спиной. Что-то коротко зашуршало, щелкнуло, и послышалось негромкое фырканье, словно где-то в темноте бродила испуганная лошадь.

Кот испуганно обернулась.

В отблеске фар фургона, который доходил даже сюда, Кот увидела ангела. Или ангелов. Во всяком случае, так ей показалось в первые минуты. Прямо на нее смотрели из темноты бледные, вытянутые лица, и пытливые, важно блестящие, добрые глаза.

Но даже неяркого, луноподобного света оказалось достаточно, чтобы разрушить ее надежду на то, что силы небесные пришли к ней на помощь. После нескольких мгновений замешательства Кот сообразила, что приняла за ангелов стадо вапити. Шесть оленей замерли на свободном пространстве в пятнадцать футов шириной. Они были так близко, что Кот достаточно было сделать три шага, чтобы смешаться с ними. Благородные головы были приподняты, напряженные уши чуть заметно подрагивали, а глаза пристально следили за каждым ее движением.

Вапити всегда были любопытны, однако, учитывая их природную боязливость, они странным образом не боялись ее.

Однажды Кот и ее мать целых два месяца прожили на ранчо в округе Мендочино, где в ожидании расовых волнений и войн, которые, по их мнению, должны были вот-вот начаться и уничтожить белую нацию, сосредоточилась группа хорошо вооруженных сюрвивалистов. Атмосфера ожидания Судного дня была не по душе маленькой Кот, и она старалась проводить как можно больше времени исследуя окружающие холмы, перелески и крошечные долины, отличавшиеся удивительной, небывалой красотой. Особенно ей нравились светлые сосновые рощи и золотые поля, где были разбросаны кряжистые дубы-великаны, каждый из них рос в гордом одиночестве, напоминая вырезанный из черной бумаги силуэт на фоне безмятежного голубого неба. Именно в тех краях время от времени появлялись небольшие стада береговых вапити, которые, впрочем, старались держаться подальше от людей и от их занятий. Кот не раз выслеживала их, но не по-охотничьи, а с неуклюжим девчоночьим вероломством, держась, как и олени, предельно осторожно, то и дело смущаясь своего подглядывания, однако ее снова и снова с непреодолимой силой влекло к этим грациозным созданиям, а пуще того - к спокойствию и миролюбию, которые они одни излучали в мире, отравленном жестокостью и войной.

За эти два месяца так и не удалось подойти к осторожным животным ближе чем на восемнадцать-двадцать футов, так как, заметив непрошеного соглядатая, вапити отступали на дальние поляны и холмы.

Но теперь они сами подошли к ней почти вплотную - настороженные, но не напуганные, - словно это были те же самые олени из ее детства, наконец-то уверовавшие в ее добрые намерения.

Впрочем, Кот сразу же подумала о том, что береговым вапити следовало бы пастись поближе к океанскому побережью, на открытых сочных лугах, где после зимних дождей уже взошла сочная молодая трава, которую так хорошо щипать солнечным утром. И хотя вапити с удовольствием жили и в лесах, их появление здесь, среди заповедных мамонтовых деревьев в дождливый предрассветный час, было в высшей степени удивительным и странным.

Чуть позже она увидела еще несколько оленей - одного, другого, третьего, - которые виднелись в голубом полумраке среди деревьев, не осмеливаясь подойти так близко, как группа из шести передовых разведчиков. Некоторых едва можно было разглядеть среди сомкнутых стволов, на самой границе видимости, но Кот показалось, что их здесь не меньше дюжины, и все они замерли неподвижно, словно загипнотизированные могучей музыкой леса, которую не слышит человеческое ухо.

Зигзагообразная яркая молния выросла в полнеба, опустила к земле ветвистые желтые корни, ненадолго осветив даже пространство под деревьями, так что Кот сумела рассмотреть вапити яснее, чем прежде. Оленей оказалось гораздо больше, чем ей показалось вначале. Они стояли среди папоротников, среди молочного тумана и пламенеющих рододендронов, гордо подняв точеные головы, озаренные трепещущим светом. Кот даже разглядела легкий парок дыхания, вырывающийся из темных ноздрей. Черные глаза животных были по-прежнему устремлены на нее.

Котай снова посмотрела на шоссе. Отчаявшись запустить двигатель, убийца освободил ручной тормоз, и "хонда", увлекаемая собственным весом, медленно покатилась под уклон.

Бросив последний взгляд на вапити, застывших в позе настороженного внимания, Кот шагнула в проем между двумя толстыми стволами.

Убийца резко вывернул руль вправо, так что "хонда", продолжавшая двигаться по инерции, развернулась передком на север.

Котай пробиралась к шоссе сквозь папоротники и пучки жесткой травы. Слабость в ногах сняло как рукой, а от нерешительности не осталось и следа.

Управляемая убийцей "хонда" покатилась вперед и вырулила на правую обочину.

Она могла последовать за ним и выстрелить в убийцу, пока он сидит за рулем или когда будет выбираться. Главная трудность, однако, заключалась в том, что теперь их разделяло расстояние в пятьдесят... нет, уже в шестьдесят ярдов, и преступник непременно заметил бы ее приближение. В этом случае ни о какой внезапности не могло быть и речи, и Кот пришлось бы стрелять на поражение. Если она убьет его здесь и сейчас, Ариэль тоже поздоровится, потому что тогда копам придется самим разыскивать дом и подвал, в котором она заперта. И они могут никогда не найти ее. Кроме того, у этого подонка, наверняка, имеется при себе оружие, и если дело дойдет до перестрелки, он обязательно выиграет, поскольку его практика, несомненно, богаче; а Кот уже убедилась в том, что убийца умеет действовать изобретательно и дерзко.

Как и в детстве, ей не к кому было обратиться за советом.

Пожалуй, самым лучшим было не обнаруживать своего присутствия. Не пороть горячку, а ждать подходящей возможности. Нужно самой выбрать момент прямого столкновения и самой довести его до желаемого финала.

Ночную темноту снова расколола жаркая молния, а следом раздался такой сильный грохот, словно где-то высоко в небе рушились многоэтажные дома.

Кот приблизилась к дому на колесах.

О боже!

Водительская дверца была распахнута. О боже! Господи Иисусе! Она не может, не может этого сделать! Но она должна.

Ниже по склону противно заскрежетали тормоза, задребезжала измятая жесть.

Теперь у нее есть револьвер. Это совсем другое дело. С оружием она может чувствовать себя в большей безопасности.

Кто спасет запертую в погребе невинную девушку, созревающую для утех этого грязного сукиного сына и так похожую на меня? Разве кто-то когда-нибудь спасал маленьких испуганных девочек, прячущихся в шкафах и под кроватями? Кто приходил к ним в час нужды, Кроме суетливых жуков пальметто? Кто будет рядом с Ариэль, если не я, и где буду я, если не там? Почему это - единственный верный шаг и для чего спрашивать "Почему?", когда ответ очевиден? Ее "Хонда" застыла на обочине.

Сжимая в руке револьвер, Кот вскарабкалась в кабину Фургона и, быстро перекатившись через водительское сиденье, встала на ноги. Бормоча себе под нос имя Иисусово, она торопливо пошла в глубь машины, не перестала уговаривать себя, что совершенный ею сумасшедший поступок не приведет ни к каким страшным последствиям, потому что теперь у нее есть оружие.

И все же она продолжала сомневаться, что даже револьвер даст ей какое-то преимущество, когда настанет время встать лицом к лицу с этим страшным человеком.

Разумеется, она не собиралась доводить дело до рукопашной схватки. План Кот состоял в том, чтобы прятаться в машине до тех пор, пока фургон не прибудет на то место, где живет этот подонок и где он держит свою пленницу. Зная это, она сможет отправиться в полицию, а уж они прижмут мерзавца к ногтю, освободят Ариэль, и тогда...

И что тогда?

Спасая девочку, Кот спасала себя. От чего - этого она толком не знала. Может быть, от жизни, целиком посвященной одному - как выжить? Или от бесконечных и бесплодных попыток это понять.

Безумно, опасно, глупо - тысячу раз глупо! - но обратного пути нет. И в глубине души Кот понимала, что рискнуть всем было меньшим безумием, чем продолжать жизнь, в которой нет цели выше собственного спасения.

Словно брошенная вперед тяжким ударом своего собственного сердца, Кот достигла конца коротенького коридора и двери, что вела в единственную спальню.

Господи Иисусе!..

Она не могла войти. Там была мертвая Лаура и мертвый юноша в шкафу. И набор для шитья, который словно ждал, чтобы им воспользовались еще раз.

Господи боже мой!

И все же, это было самое подходящее место, в котором можно было спрятаться, поэтому она вошла в спальню и аккуратно прикрыла за собой дверь. Темнота внутри была почти осязаемой, и Кот торопливо шмыгнула влево, прижавшись спиной к стене возле входа.

Возможно, убийца поедет не прямо домой. Он может остановиться в любой момент, чтобы полюбоваться своими трофеями.

В этом случае она не станет испытывать судьбу и убьет его, как только он переступил порог.

Если преступник будет мертв, они могут никогда не найти Ариэль. Или же это случится уже после того, как она погибнет от голода или от жажды. Насколько Кот было известно, это был одни из самых мучительных способов уйти из жизни.

И все же Кот решила не полагаться на полумеры, если убийца внезапно войдет в спальню. Пытаться ранить его, сохранить для полицейского допроса и тем самым обречь себя на пребывание с ним в тесном пространстве фургона, когда каждую секунду может произойти что-нибудь непредвиденное, было сопряжено со слишком большим риском.


Выключив "дворники" и погасив свет, Крейбенст Вехс сидел в замершей на обочине "хонде" и размышлял.

Как ему поступить, какой путь выбрать? Жизнь часто представлялась ему чем-то вроде буфета, битком набитого сладостями, или огромного стола, накрытого "а-ля фуршет" и ломящегося от бесчисленных блюд - ощущений и переживаний, способных доставить радость его жадному до всего нового сердцу. Нельзя сказать, чтобы он был слишком разборчивым, просто Вехс считал себя не вправе попусту транжирить представившиеся возможности, и из каждой стремился выжить максимум удовольствия. Именно поэтому он никогда не действовал сломя голову.

Судьба сделала ему неожиданный подарок. Когда он случайно поднял голову, то увидел в зеркальце заднего вида пропавшую девицу. Она выскочила на шоссе, словно вспугнутый олень, заколебалась перед дверцей его фургона, а потом решительно вскарабкалась внутрь и исчезла из вида.

Что это та самая девушка из "хонды", он не сомневался: когда она обгоняла его на шоссе, Вехс посмотрел на водителя сквозь ветровое стекло и заметил красное пятно свитера.

Должно быть, во время аварии она крепко ударилась головой, и теперь все еще оглушена, растеряна, испугана. Помраченное сознание заставляет ее действовать Инстинктивно, чем, вероятно, и объясняется то, что она не подошла к нему и не попросила о помощи, не попросила подбросить ее до ближайшей станции техобслуживания. Если он прав, и ее мозги работают не совсем хорошо, иррациональное решение "зайцем" пробраться в его фургон, несомненно, покажется девице самым правильным.

Впрочем, на первый взгляд девица из "хонды" вовсе не страдала от травмы головы, и ни от какого другого увечья тоже. Насколько Вехс успел заметить, она не шаталась из стороны в сторону и не спотыкалась; напротив, ее движения были быстрыми и уверенными. Правда, на таком расстоянии, да еще глядя в зеркало заднего вида, Вехс не смог бы разглядеть кровь, однако он интуитивно чувствовал, что никаких ран на ее теле нет.

Чем дольше он обдумывал ситуацию, тем сильнее ему начинало казаться, что авария на дороге подстроена.

Но зачем?

Если все это затевалось ради ограбления, то девица напала бы на него, как только он спустился из кабины на мостовую.

Кроме того, его фургон - это не сухопутная яхта стоимостью в триста тысяч долларов, которая привлекает грабителей одним лишь внешним видом. Старине-фургону уже исполнилось семнадцать лет, и хотя Вехс старался поддерживать его в хорошем состоянии, стоит он гораздо меньше пятидесяти тысяч. Разбивать относительно новую "хонду" ради того, чтобы выпотрошить древний фургон, в котором почти нечем поживиться, не имело никакого смысла.

Он оставил ключи в замке зажигания, да и двигателя не выключал. Если бы ограбление входило в намерения странной девицы, она уже давно бы укатила в его фургоне.

Кроме того, одинокая женщина на пустынном ночном шоссе вряд ли решилась бы на дерзкое ограбление. Это не укладывалось ни в какие логические рамки.

Вехс был озадачен.

И довольно сильно.

Тайна не слишком часто вторгалась в простую и незатейливую жизнь мистера Вехса. Мир делился для него на две части - на тех, кого он мог убить, и тех, кого не мог. Одних умерщвлять было труднее, других - приятнее. Кто-то перед смертью кричал, кто-то плакал, кто-то делал и то и другое, а кто-то умирал безмолвно, дрожа всем телом и ожидая конца с таким чувством, словно всю жизнь провел в ожидании последней страшной боли. Так проходили дни Вехса - все вперед и вперед, - словно река грубых наслаждений, лишь изредка отмеченных печатью загадочности и тайны.

Но эта женщина в красном свитере была настоящей загадкой. Она оказалась таинственна и непонятна как ни кто из тех, с кем мистеру Вехсу приходилось иметь дело. Какой новый чувственный опыт подарит она ему? Он не смог даже вообразить этого, и предвкушение глубоких ощущений привело его в восторг.

Вехс выбрался из "хонды" и захлопнул дверь. Несколько мгновений он стоял под дождем, вглядываясь в темный лес. Вехс искренне надеялся, что если женщина наблюдает за ним из фургона, то она решит, что он ни о чем не подозревает. Может быть, он недоумевает, куда девался водитель "хонды". Может быть, как добропорядочный гражданин, он просто беспокоится о ее судьбе и планирует отправиться на поиски в чащу.

Несколько молний, беловато-желтых и изломанных, как бегущие скелеты, одна за другой промчались по небу. Мощные раскаты грома отозвались в костях Вехса тихой вибрацией, которую он нашел приятной.

Неожиданно из леса показалось несколько оленей, которых разбушевавшаяся стихия почему-то нисколько не пугала. Стадо вапити плыло между стволами, а передние, грациозные и бесшумные, словно призраки, уже вторгались в колышущиеся заросли мокрых папоротников вдоль обочины. Ворчливое эхо недавнего грома лишь подчеркивало изящную плавность их беззвучных движений. Черные глаза оленей влажно блестели в свете фар, а серые силуэты казались плоскими, одномерными, словно это действительно были видения, а не настоящие животные.

Два, пять, семь... затем еще и еще. Несколько вапити застыли на асфальте, словно позируя, другие продолжали свой переход через шоссе, тоже время от времени останавливаясь. В конце концов на дороге оказалось больше Десятка оленей, и все они смотрели на Вехса.

Их красота показалась ему какой-то неземной, небывалой, и Вехс подумал о том, с каким удовольствием он бы убил их. Окажись у него под рукой ружье, он настрелял бы оленей столько, сколько успел, прежде чем они скрылись бы за деревьями.

Собственно говоря, еще будучи мальчиком, Вехс начинал свои забавы с братьев меньших. Первыми были насекомые, но вскоре он перешел на ящериц и черепах, а впоследствии отдавал предпочтение кошкам и другим, более крупным животным. Еще подростком, едва только получив водительские права, Вехс повадился ездить по ночам - или рано утром, перед школой - по глухим проселочным дорогам, стреляя в оленей, если они попадались, в бездомных собак, пасущихся коров и лошадей в загонах, если он был уверен, что это сойдет ему с рук.

При мысли об убийстве вапити Вехс ностальгически порозовел. Вид их бьющихся на асфальте тел добавил бы красноты его собственной крови - так чтобы все артерии и вены заныли и застонали от возбуждения.

Олени, обычно пугливые и осторожные, продолжали дерзко рассматривать его. Казалось, они не испытывают никакой тревоги, а в их позах не видать было обычной готовности мгновенно сорваться с места и стрелой унестись в лес. Их непосредственность и бесстрашие показались Вехсу странными, и он даже поймал себя на том, что испытывает легкое беспокойство.

Впрочем, его ожидала женщина в красном свитере, а она интересовала Вехса гораздо больше, чем целое стадо оленей. В конце концов, он больше не мальчик, а взрослый мужчина, и его возросшее стремление к тому, чтобы жить ощущениями нельзя удовлетворить с помощью простых детских шалостей. Крейбенст Вехс давным-давно отказался от своих прежних забав. Он вернулся к фургону.

Остановившись у дверей, Вехс увидел, что женщины нет ни на водительском, ни на пассажирском сиденье.

Устроившись за баранкой, он словно невзначай обернулся, но не заметил никаких следов присутствия незваной гостьи ни в холле, ни в кухонном блоке. Коротенький коридор в задней части машины тоже оказался пустым.

Повернувшись вперед, но, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида, Вехс приподнял вогнутую лотком крышку консоли между сиденьями. Его пистолет никуда не делся, на месте был и глушитель.

Не выпуская оружия из руки, Вехс повернулся назад вместе с креслом, поднялся и прошел назад, к кухне и крошечной столовой. Мясницкий нож, найденный им на заправочной станции, по-прежнему лежал на разделочном столике. "Моссберг" двенадцатого калибра, который он убрал в шкафчик над электродуховкой после расправы на бензоколонке, надежно держался в пружинных зажимах.

Впрочем, это ничего не значило. Девица могла иметь свое собственное оружие. Правда, с того расстояния, с которого он наблюдал за ней, Вехс не смог рассмотреть ни того, держит ли она что-нибудь в руке, ни того, - что было для него едва ли не важнее, - достаточно ли она привлекательна, чтобы убийство доставило ему удовольствие.

Вехс с осторожностью двинулся дальше, в глубину своего тесного королевства. Он помнил, что за огороженной столовой находятся уходящие вниз ступеньки, где могла бы притаиться странная женщина. Но ее не было и здесь.

Он шагнул в коридор и прислушался.

Барабанил по крыше дождь, негромко ворчал двигатель.

Дверь в ванную комнатку он открыл быстро и с шумом, заранее уверенный в том, что действовать скрытно В этой жестянке на колесах просто невозможно, но и тут никого не было - никто не прятался за вешалкой для полотенец и в душевой кабинке.

Затем он проверил неглубокую кладовку за раздвижной дверью, но и там никого не нашел. Единственным помещением, которое ему осталось обыскать, была спальня.

Вехс остановился перед последней запертой дверью, совершенно очарованный мыслью о том, что его гостья скорчилась сейчас в темноте комнаты и не подозревает о тех двоих, с кем ей приходится делить это тесное пространство.

Сквозь щели под дверью и у притолоки не пробивался ни единый лучик света, так что нет никакого сомнения, что лампу эта женщина не зажгла. Должно быть, она просто не успела присесть на койку и наткнуться на спящую красавицу.

А может быть, ощупью обходя спальню, она нашла дверь стенного шкафа. Тогда, если Вехс возьмет и откроет входную дверь, она сдвинет виниловую "гармошку" и бесшумно скользнет внутрь, ища убежища. Каково-то ей будет почувствовать странный холод мертвого тела, висящего в шкафу вместо рубашек?

Вехс с удовольствием посмаковал эту мысль.

Искушение резко распахнуть дверь было непреодолимо сильным - распахнуть и увидеть, как отпрянет она от мертвеца в шкафу, как налетит на кровать и отшатнется от мертвой девушки, увидеть, как замечется она в ужасе, и услышать, как завизжит при виде зашитых век юноши, скованных запястий трупа на кровати и самого Вехса.

Однако, если он позволит событиям развиваться именно по этому сценарию, ему придется приступить к делу немедленно. Тогда он быстро узнает, кто она такая и что она, по ее мнению, здесь делает.

Вехс поймал себя на том, что ему вовсе не хочется, чтобы загадка - это удивительное и редкое приключение, выпавшее на его долю - разрешилась слишком быстро. Пожалуй, он получит гораздо большее удовольствие, если на время оставит свою новую пленницу в покое, а сам попробует проникнуть в ее тайну силою мысли.

Совсем недавно он начинал чувствовать легкую усталость, вызванную ночными трудами, однако последние удивительные события снова взбодрили его.

Разумеется, построив свою игру подобным образом, он несколько рискует, однако жить глубокими, сильными ощущениями, одновременно избегая всяческого риска, невозможно. Опасность - вот в чем заключена вся прелесть и красота его существования.

И мистер Вехс бесшумно отошел от двери спальни. Стараясь производить побольше шума, он вернулся в ванную, громко помочился и спустил воду. Пусть женщина думает, что он отправился в эту часть своего дома не в поисках ее драгоценной персоны, а просто по нужде. Если она и дальше будет полагать, что ему не известно о ее присутствии, она станет действовать в соответствии со своим первоначальным планом, преследуя те цели, которые побудили ее забраться в фургон. Интересно будет посмотреть, что именно она предпримет.

Вехс прошел вперед, задержавшись в кухоньке, чтобы налить себе чашку горячего кофе из двухлитрового термоса у плиты. Попутно он включил на потолке пару лампочек, чтобы отчетливее видеть в зеркале все, что будет происходить у него за спиной.

Снова усевшись за руль, Вехс отпил кофе. Это был горячий крепкий напиток без сахара - именно такой, какой он любил больше всего. Насладившись первым глотком, он закрепил чашку в специальном держателе на приборной доске.

Пистолет он опустил рукояткой вверх между сиденьями, предварительно сняв его с предохранителя. Чтобы, не выпуская управления, схватить оружие, повернуться вместе с сиденьем и подстрелить девицу, если ей вздумается подкрадываться к нему сзади, потребуется не больше секунды.

Впрочем, Вехс был уверен, что его непрошеная гостья навряд ли попробует напасть на него - во всяком случае в самое ближайшее время. Если бы причинить ему вред было ее первоначальным намерением, она уже давно попыталась его осуществить.

Странно, очень странно...

- Ну? - сказал он вслух, наслаждаясь драматическим характером ситуации. - Что теперь? Что дальше-то, ась? Вот так сюрприз...

Вехс покачал головой и отпил еще немного кофе. Его запах напоминал текстуру хрустящих поджаристых хлебцев.

Вапити пересекли шоссе и пропали из вида. Вот уж поистине ночь загадок!

Усиливающийся ветер пригнул длинные ветки папоротников почти к самой земле. Мокрые цветы рододендронов ярко сверкали в ночи, словно свидетели разыгравшейся трагедии.

Лес сомкнулся вдоль полотна дороги нетронутый, равнодушный. В этих массивных, прямых и толстых стволах заключена истинная мощь и мудрость столетий.

Мистер Вехс отключил стояночный тормоз и включил передачу. Вперед.

Проезжая мимо разбитой "хонды", он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Дверь спальни оставалась закрытой. Загадочная женщина не покинула своего укрытия.

Пока фургон движется, она может рискнуть включить свет, и у нее будет возможность поближе познакомиться с товарищами по комнате. Вехс улыбнулся.

Из всех его вылазок, которые он когда-либо совершал, эта была самой интересной и самой возбуждающей. Приключение еще не окончено.

* * *

Кот сидела на полу в полной темноте, прислонившись спиной к стене. Револьвер лежал рядом. Она была жива и невредима.

- Котай Шеперд, живая, и невредимая, - прошептала она. В ее устах это было одновременно и молитвой и шуткой.

Будучи ребенком, она часто и всерьез молилась богу об этой двойной милости о спасении жизни и сохранении добродетели, хотя ее обращения к высшим силам, как правило, были столь же путаны и невнятны, сколь искренни и горячи. В конце концов ей пришло в голову, что богу, должно быть, надоело слушать ее бесконечные отчаянные просьбы об избавлении, что Его уже тошнит от ее неспособности самой позаботиться о себе, и что Он вполне мог решить, что она давно израсходовала всю причитающуюся ей божественную милость. Кроме того, Господь Бог был, по ее понятиям, довольно занятым существом, ибо ему приходилось управлять целой вселенной, приглядывать за огромным количеством пьяниц, влюбленных и просто дураков, которым дьявол постоянно подстраивал самые разные неприятности, справляться с беспорядочно извергающимися вулканами, спасать попавших в шторм моряков и раненых ласточек. К тому времени, когда Котай исполнилось десять или одиннадцать, она предприняла попытку учесть напряженный распорядок дня бога и сократила свои торопливые молитвы, к которым продолжала прибегать в самые страшные минуты, до следующей фразы: "Милостивый Боженька, это Котай Шеперд. Я здесь, в...", - пропуск следовало заполнить точным наименованием места, в котором она скрывалась в каждом конкретном случае. "Прошу тебя, Боженька, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне остаться живой и невредимой". Вскоре она сообразила, что Господь Бог, как и всякий бог, прекрасно осведомлен о том, где именно следует ее искать, поэтому Кот сократила свою скороговорку до "Милостивый Боже, говорит Котай Шеперд. Пожалуйста, помоги мне остаться живой и невредимой!". Очень скоро, когда до нее наконец дошло, что ее частые панические притязания на Его свободное время и благосклонность прекрасно знакомы Господу, она сократила свое послание до телеграфного минимума: "Котай Шеперд, живая и невредимая". С тех пор в самые критические мгновения - скрываясь под кроватями, путаясь среди спасительной одежды в темных шкафах, задыхаясь от пыли и паутины на вонючих гнилых чердаках и даже расплющиваясь среди куч крысиного дерьма под террасой древнего покосившегося дома - она без устали шептала эти пять спасительных слов, повторяя их снова и снова словно заклинание: "Котай-Шеперд-живая-и-невредимая". И дело было не в том, что Кот боялась, будто именно в эти минуты бога может отвлечь какой-то другой неотложный вопрос и он не расслышит ее мольбы, - просто она должна была непрестанно напоминать себе, что он есть, что он непременно получит ее сигнал и позаботится о ней, если она потерпит еще чуточку. И каждый раз, когда кризис разрешался благополучно, когда отступал слепой ужас и ее захлебывающееся сердечко опять начинало отсчитывать удары размеренно и ровно, Кот снова повторяла заветные пять слов, но с другой интонацией и с другим смыслом. Теперь это была уже не мольба, а благодарственная открытка: Котай-Шеперд. Живая-и-невредимая, - точь-в-точь рапорт боцмана капитану корабля, только что пережившего жестокий налет вражеской авиации: "Все на борту, потерь нет, сэр".

И если Кот действительно выходила из переделки живой и без потерь, она сообщала богу о своей благодарности, используя тот же набор слов, которые уже один раз достигли его слуха, надеясь при этом, что он прекрасно разбирается в оттенках и интонациях и все поймет правильно. Со временем Кот стала относиться к этой фразе как к маленькой шутке и порой даже присовокупляла к своему рапорту военный салют. В этом она не видела ничего страшного, так как бог на то и бог, чтобы обладать чувством юмора.

- Котай Шеперд, живая и невредимая...

На этот раз ее коронная фраза, произнесенная в спальне страшного моторного дома, звучала одновременно как сообщение о том, что она, Кот Шеперд, выжила и уцелела и как мольба избавить ее от всего того страшного, что ей угрожает.

- Котай Шеперд, живая и невредимая...

В детстве Кот ненавидела свое имя, прибегая к его Волной форме только в том случае, когда надо было молиться. Ее имя представляло собой поверхностное, глупое искажение реально существующего слова, и поэтому, когда другие дети принимались дразнить ее, она не могла придумать ничего для самой защиты. Учитывая, что ее мать звали Энне - просто Энне, - подобный выбор имени был не просто легкомысленным, а бездумным, даже зловещим. Большую часть своей беременности Энне жила в коммуне радикально настроенных энвироменталистов - ячейке печально знаменитой "Армии Земли", - которые считали, что спасение природы оправдывает любую жестокость. Они набивали в стволы деревьев железные костыли в надежде, что лесорубы, работающие мощными бензопилами, покалечат руки. Они сожгли до тла две консервные фабрики, сожгли вместе с беспечными ночными сторожами, они саботировали сборку строительного оборудования в пригородах, наступающих на нетронутые пустоши, и даже убили одного ученого в Станфордском университете за то, что он использовал для своих лабораторных экспериментов животных. Под влиянием этих людей Энне Шеперд перебрала множество имен для своей дочери: Гиацинт, Лужок, Марина, Снежка, Бабочка, Листок, Капелька и так далее, однако когда ей приспела пора рожать, мать Кот уже не жила в коммуне энвироменталистов, и потому назвала дочь в честь коммунистического Китая. Как она сама объясняла: "Я, душечка, внезапно поняла, что китайская общественная система - сама справедливая на земле, да и имя Китай очень красивое". Впоследствии Энне никак не могла припомнить, зачем она заменила букву "и" на букву "о". Впрочем, к тому времени она уже вовсю трудилась в подпольной лаборатории по производству амфетаминов, расфасовывая наркотик по крошечным пакетикам, каждый из которых шел на улицах по пяти долларов. Эта работа отнюдь не мешала ей время от времени "контролировать" качество товара, так что многие и многие дни не оставили в ее памяти никакого следа.

Имя Котай нравилось Кот только в те моменты, когда она молилась богу, поскольку она рассчитывала, что благодаря его необычности, он лучше запомнит ее и выделит среди многочисленных Мэри, Сьюзен, Джейн, Трейси и Линд.

Теперь она стала старше; странное Котай превратилось в демократичное Кот, и собственное имя больше не вызывало у нее ни положительных, ни отрицательных эмоций. Это было вполне обычное имя, не хуже и не лучше, чем у других. Возможно, Кот просто поняла, что она - настоящая она - не имеет никакого отношения ни к имени, ни к тем шестнадцати годам, которые она прожила с матерью. Никто не мог бы поставить ей в вину страшную ненависть и животную похоть, которые она повидала, никто не мог бы презирать ее за непристойную брань, которую она слышала, никто не имел права обвинять ее ни в жестоких преступлениях, которым она стала свидетельницей, ни в каких-то вполне определенных вещах, которые хотелось получить от нее любовникам ее матери. Ни имя, ни постыдный опыт еще не определяли ее как личность; напротив, характер Кот развивался под влиянием снов, надежд, вдохновения, самоуважения и врожденного целомудрия. Она никогда не была мягкой глиной в руках других - она была твердой и неподатливой, как камень, из которого только ее собственные решительные руки способны были вылепить такого человека, каким ей хотелось стать.

Все это Кот окончательно поняла примерно год назад, когда ей исполнилось двадцать пять лет. Мудрость пришла к ней не ослепительным озарением, а постепенно, подобно тому, как медленно, не спеша покрывается ползучим вьюном участок голой земли, чтобы в один прекрасный день на том месте, где не было ничего, кроме бурой почвы, вдруг зазеленели изумрудные листья и распустились крошечные голубые цветы. Впрочем, необходимый опыт всегда давался ей не легко - Кот приходилось прилагать усилия, чтобы его добыть, - но, благоприобретенный, он начинал казаться совершенно естественным.

Старый фургон проваливался в темноту, поскрипывая всеми своими частями словно дверь, которую давно не открывали, скрежеща словно старые часы, которые настолько проржавели, что уже не могут верно сосчитать оставшиеся до рассвета секунды.

Глупо было решаться на это путешествие. Глупо и безрассудно.

Но иного выхода у нее не было.

Именно к такому решению Кот шла всю свою жизнь. Впрочем, безумство храбрых никогда не возбранялось на Поле боя, хотя и считалось прерогативой мужчин.

Кот промокла до нитки и теперь стучала зубами - не то от холода, не то от страха, но, как ни странно, впервые в жизни она чувствовала в душе уверенность и непоколебимое спокойствие.

- Ариэль, - негромко шепнула она.

Так одна запертая в темноте женщина негромко беседовала с другой, стараясь подбодрить и утешить далекую подругу.


* * *

ГЛАВА 6

Мистер Вехс выехал из рощи мамонтовых деревьев и покатил сквозь сырой дождливый рассвет, серо-стальной поначалу, но вскоре ставший чуть более светлым. Оставив позади прибрежные луга того же жутковатого металлического оттенка, он вернулся на шоссе 101 и снова оказался в окружении лесов, на сей раз сосновых и еловых. Так он покинул пределы округа Гумбольдт и очутился в округе Дель-Норте, еще более безлюдном, неухоженном и диком. Через несколько миль он оставил шоссе, свернув на неприметную дорогу, ведущую на северо-восток.

В начале пути он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, однако дверь спальни оставалась закрытой; очевидно, забравшаяся в фургон женщина чувствовала себя довольно уютно в обществе трупов, хотя, скорее всего, она так и не открыла, с кем ей приходится делить тесную темную комнатку, благо что окно там было заделано фанерой и снаружи не проникал ни один луч света.

Вехс всегда был прекрасным водителем и всегда, даже в плохую погоду, добирался до цели своего путешествия исключительно быстро. Как правило, лучше всего мы делаем то, что доставляет нам удовольствие; поэтому мистер Вехс так ловко убивал свои жертвы, и именно поэтому он так умело сочетал это свое пристрастие с любовью к вождению, выбирая для охоты самые отдаленные районы, вместо того чтобы выслеживать добычу в разумной близости от своего жилища.

Двигаясь по открытой местности - по дороге, по обеим сторонам которой проносятся непрерывно меняющиеся ландшафты, Вехс не переставал улавливать и перерабатывать поток свежей визуальной информации, ибо это тоже доставляло ему удовольствие, воздействуя на зрительные рецепторы. Разумеется только человек, обладающий способностью чувствовать так же тонко, как он, способен использовать получаемые ощущения для создания своего рода объемной модели окружающего, некоего подобия голограммы, где прелестный пейзаж может восприниматься как чистый музыкальный звук, а легкий запах, пойманный в потоке ворвавшегося в окно ветра, воздействует не только на обоняние, но предстает и как тактильное ощущение - так легкий запах фиалок ассоциируется с ощущением легкого женского дыхания на щеке. Укрывшись в кабине своего фургона, Вехс на самом деле путешествовал в океане ощущений, которые непрестанно омывали его органы чувств наподобие того, как подводные течения омывают корпус идущей на глубине субмарины.

Наконец он пересек границу Орегона. Надвинувшиеся со всех сторон горы заключили его в свои объятия. На крутых склонах появились густые заросли - скорее серые, чем зеленые, насквозь промоченные упрямым дождем, - при виде которых Вехс почувствовал во рту такой вкус, словно откусил кусок льда: твердость на зубах, несильный, но приятный металлический привкус на языке и прохладу мелких осколков на губах.

Теперь он почти не глядел в зеркало заднего вида. Эта женщина - настоящая загадка, а загадки такого рода нелегко разгадать простым напряжением воли. В конце концов она себя обнаружит, а интенсивность этого ощущения будет зависеть от того, какие цели она преследует и какие тайны хранит.

Но и простое ожидание сладостно само по себе. В последние несколько часов путешествия Вехс ни разу не включал радио, но вовсе не из боязни, что звуки музыки заглушат шорох крадущихся шагов за спиной. За рулем он вообще очень редко слушал радио. Его превосходная память хранила десятки других записей, которые ему нравились гораздо больше: крики и вопли пытаемых, жалобный визг, тонкий, как оставленный листом бумаги, порез, судорожные всхлипы и мольбы о пощаде, предсмертный молитвенный шепот и сладострастные соблазны безнадежного отчаяния.

Сворачивая с главной магистрали на окружную дорогу, Вехс вспомнил Сару Темплтон, бьющуюся в душевной кабинке, вспомнил ее жалобные крики и беспомощное мычание, заглушённое зеленой посудной губкой, которую он затолкал ей в рот и закрепил двумя полосками клейкой ленты. Никакая музыка, которую можно услышать по радио - от Элтона Джона до Гарта Брукса, от Пирл Джем до Шерил Кроу, вплоть до Моцарта и Бетховена, если уж на то пошло, - не могла сравниться с теми чарующими звуками, которые звучали внутри него.

Вехс продолжал вести машину по мокрому двухполосному окружному шоссе, направляясь к дороге, ведущей в его частные владения. Съезд на нее, прикрытый частыми соснами и спутанным колючим кустарником, был надежно перегорожен воротами. Ворота, сделанные из толстых железных труб и колючей проволоки, были навешены на петлях на два мощных столба из нержавеющей стали, утопленных в бетонном основании, и приводились в действие электромотором с дистанционным управлением. Свернув к ним, Вехс достал из перчаточницы пульт и нажал на кнопку, посылая сигнал к замаскированным датчикам. Ворота послушно и слегка торжественно отворились.

Въехав на свой участок, Вехс еще раз затормозил, опустил оконное стекло и выставил наружу руку, направив пульт управления назад. Еще одно нажатие, и ворота медленно закрылись. Вехс наблюдал за этим процессом в зеркало заднего вида.

Его подъездная дорожка почти так же длинна, как и та, что вела к усадьбе Темплтонов, поскольку владения Вехса включали в себя пятьдесят четыре акра земли, к которым вплотную примыкала пустошь, находящаяся в федеральной собственности. Правда, он не был таким состоятельным, как Темплтоны, да и земля здесь стоила намного дешевле, чем в долине Напа, но зато это было его собственное гнездо.

Несмотря на отсутствие асфальта или хотя бы щебенки, на ведущей к дому Вехса дорожке почти не было грязи, и он мог не бояться, что его тяжелый фургон увязнет. В свое время дорогу хорошо утрамбовали, а верхний слой, разбитый колесами, еще не был слишком глубок и не представлял опасности. Конечно, дорога не совсем ровная, но он же не в Нью-Йорке.

Пока Вехс въезжал на некрутой пригорок, к дороге вплотную подступали высокие сосны, и ели, между которыми изредка встречались лиственницы. Потом деревья отступили, а гребень холма, через который он в конце концов перевалил, был почти голым. Отсюда дорожка побежала вниз, игриво изгибаясь в сторону и сворачивая в неширокую долину, где стоял его дом, защищенный с тыла крутыми холмами, скрытыми дождем и утренним туманом.

При виде знакомой картины сердце Вехса наполнилось радостью. Здесь его терпеливо ждет Ариэль.

Двухэтажный дом Вехса был небольшим, приземистым, но удивительно прочным и надежным, сложенным из толстых, скрепленных строительным раствором бревен. Неоднократно просмоленные, они стали почти черными, а цементный раствор со временем приобрел темно-коричневый, почти табачный цвет, и только кое-где светлели желтовато-серые заплаты - следы недавнего ремонта.

Этот дом был построен владельцем небольшой семейной лесопилки в конце 1920-х годов, то есть задолго до того, как мелкие лесозаготовители были вытеснены из отрасли, и задолго до того, как правительство объявило окружающие леса федеральной собственностью и запретило заготовку бревен. Электричество в дом провели примерно в сороковых годах.

Крейбенст Вехс владел этим домом вот уже шесть лет. Купив его, он первым делом сменил проводку, подлатал углы, расширил ванную комнату на втором этаже. И, действуя исключительно своими силами, он тайно перестроил и переоборудовал подвал под фундаментом здания.

Кое-кому этот дом показался бы слишком изолированным, стоящим вдали от антенн телевизионных ретрансляторов и кабельных сетей, однако для мистера Вехса, чьи увлечения вряд ли могли быть понятны и близки большинству соседей, относительная изоляция стала тем самым непременным условием, которым он руководствовался, выбирая себе участок.

Летним полднем или теплым вечером он любил сидеть в старинной деревянной качалке на крытой веранде дома и смотреть на широкий двор и полный ярких полевых цветов луг, некогда расчищенный лесозаготовителем и его трудолюбивыми сыновьями. Это было очень красивое зрелище, к тому же, что ни говори, в уединении есть свое очарование. С этим не мог не согласиться даже горожанин.

В хорошую погоду Вехс выходил на веранду ужинать, захватив с собой пару банок пива. Когда тишина окружающих холмов начинала ему надоедать, он оживлял ее, позволяя себе услышать голоса тех, кто был похоронен на лугу, и тогда над травой и цветами разносились протяжные стоны и жалобы, которые звучали для Вехса как самая прекрасная музыка, какой не услышишь по радио, даже если будешь слушать его сто лет подряд.

Кроме дома на участке Вехса был небольшой сарай. Прежний хозяин ничего не выращивал, но держал лошадей, для которых он и предназначался. Сарай представлял собой традиционную для этих мест постройку - массивный деревянный каркас на фундаменте, сложенном из булыжников-голышей, надежно скрепленных цементом. Солнце, дожди и ветры давно уже покрыли кедровые брусья благородной серебристой патиной, которая казалась Вехсу очень красивой.

Лошадей он не держал, и поэтому сарай обычно служил гаражом.

Но сегодня случай особый.

Вехс подрулил к дому и остановился. Таинственная женщина продолжала скрываться в его фургоне, и Вехс чувствовал, что ему самому вскоре придется предпринимать какие-то шаги, чтобы разобраться с ней по-своему. Поэтому он и предпочел остановиться у самого крыльца, чтобы иметь возможность наблюдать из дома за тем, как будут развиваться события.

На всякий случай он еще раз поглядел в зеркало заднего вида.

Никаких признаков того, что женщина вообще существует, Вехс не заметил.

Выключив двигатель, но, оставив работать "дворники", он стал ждать, пока появятся его верные сторожа. Тусклое мартовское утро оживляли лишь косой серый дождь, качающиеся под ветром былинки и ветки деревьев, но ничто живое не бросалось в глаза.

Нет, не зря он учил их не бросаться очертя голову на каждую подъехавшую машину и не спешить атаковать пеших. Для начала необходимо было заманить вторгшегося на участок человека так глубоко, чтобы спасение стало невозможным. Его стражи знали, что скрытность и осторожность так же важны, как и их свирепая ярость, что самым успешным атакам непременно предшествуют несколько точно рассчитанных минут полной тишины, которые вселяют в жертву губительную самоуверенность.

Наконец из-за угла дома показалась черная, узкая, как пуля, голова с навострившимися ушами. Некоторое время пес только выглядывал из укрытия, не спеша показаться целиком, как опытный разведчик оглядывая местность и оценивая ситуацию.

- Умница, песик, - прошептал Вехс.

Из-за угла гаража, в промежутке между кедровой балясиной и стволом по-зимнему голого клена, выступил второй пес. Сквозь кисею дождя он казался похожим на случайную игру тени и полутени.

При всей своей внимательности Вехс ни за что не заметил бы этих молчаливых и грозных часовых, если бы не знал, где и кого высматривать. Псы проявляли удивительную сдержанность и самоконтроль, и в этом, безусловно, была заслуга самого Вехса, который открыл в себе настоящий талант дрессировщика.

Где-то за серой завесой дождя должны были подстерегать врага еще две собаки. Наверное, они уже подошли вплотную и притаились за фургоном или ползут на животах сквозь кустарник - там, где их невозможно увидеть. Все его псы одной породы - доберманы пяти или шесть лет, что считается для них самым лучшим возрастом.

Вехс, правда, не стал купировать им уши или хвосты, как поступают с чистокровными доберманами, поскольку ощущал что-то вроде родственной близости к этим, созданным самой природой, хищникам. Он был уверен, что достигает мир так же глубоко, как и животные, что умеет видеть окружающее их глазами, что понимает их нужды и разделяет природные инстинкты. Да, у них действительно много общего. Он и эти свирепые хищники слеплены из одного теста.

Пес, скрывавшийся за углом дома, выскользнул на Открытое место, а второй вышел из-за ствола чернеющего клена. Третий доберман возник из-за широкого, наполовину сгнившего кедрового пня в заросшем густым дубом углу двора.

Дом на колесах был хорошо им знаком. Собачьего зрения, - которое, правда, не считалось самой сильной стороной этих животных, - им было бы вполне достаточно, чтобы узнать хозяина за лобовым стеклом, зато обоняние, в тысячу раз более острое, чем у обычного человеческого существа, наверняка донесло до них его запах и сквозь завесу дождя, и даже сквозь стекло и металл кабины. И все же они еще на посту и потому не виляют хвостами и не выражают своей радости никаким иным способом.

Четвертый доберман все еще скрывался в засаде, но три собаки понемногу приближались к нему сквозь дождь и туман, приподняв точеные головы и развернув вперед остроконечные уши.

Их дисциплинированное молчание и пренебрежение к ненастной погоде напомнило Вехсу оленей-вапити, которых он встретил сегодняшней ночью в роще мамонтовых деревьев. Основная разница между этими видами животных заключалась, конечно же, в том, что псы, столкнувшись с кем-либо, кроме своего любимого хозяина, отреагируют на вторжение не с робостью пугливых копытных, а с первобытной яростью хищников, разрывающих горло своей жертве.


Кот ни за что не поверила бы, скажи ей кто-нибудь, что в подобных обстоятельствах можно заснуть, однако она все же задремала, убаюканная плавным покачиванием фургона и монотонным шуршанием покрышек. Ей снились странные дома, в которых постоянно менялось расположение комнат, а в стенах обитало что-то хищное и голодное, разговаривавшее с ней в ночном мраке сквозь вентиляционные решетки и электрические розетки, шепотом исповедуясь в своих неутоленных желаниях и страстях.

Разбудил ее скрип тормозов. Еще не до конца очнувшись, Кот поняла, что всего несколько секунд назад фургон останавливался, а затем снова тронулся с места. Остановку она проспала, хотя ее сон и был слегка потревожен. Теперь же, несмотря на то, что ведомый убийцей фургон снова двигался, Кот схватила с пола револьвер и, поднявшись на ноги, встала возле двери, прижимаясь спиной к стене, напряженная и готовая к схватке.

Судя по наклону пола и натруженному ворчанию двигателя, фургон взбирался на холм. Вскоре он достиг вершины и покатился вниз. Через несколько минут он снова остановился, и шум мотора окончательно стих.

Единственным звуком, нарушавшим тишину, был монотонный стук дождевых капель по металлической крыше.

Кот стояла, ожидая услышать шаги.

Она знала, что полностью проснулась, но - скованная мраком и загипнотизированная шепотом дождя за стенами - продолжала чувствовать себя так, словно ее сон продолжался.


Мистер Вехс подождал еще немного, потом надел плащ и опустил в карман свой "хеклер и кох". Он также вынул ружье из шкафчика на кухне на случай, если женщине придет в голову обыскать фургон в его отсутствие. В последнюю очередь он погасил свет.

Как только он спустился из кабины на землю и встал, не обращая внимания на холод и дождь, три огромных пса тут же подскочили к нему. Все они поеживались и передергивали шкурами от радости, вызванной его возвращением, но продолжали вести себя сдержанно, не желая, чтобы хозяин подумал, будто они небрежно относятся к своим обязанностям.

Прежде чем отправиться в свою охотничью экспедицию, Вехс прошептал псам слово "Ницше", что было равнозначно команде: "Охраняй!" После этого доберманы готовы были растерзать любого, кто незваным проникнет на охраняемый участок. Отменить команду можно было словом "Сюсс", после которого доберманы становились вполне общительными и мирными собаками, если, конечно, кто-нибудь не попытается неосмотрительно угрожать их хозяину.

Прислонив ружье к стене фургона, Вехс протянул собакам обе ладони. Псы тут же сгрудились перед ним, торопясь понюхать его пальцы. Сопя, толкаясь, фыркая, они преданно лизали его руки, словно говоря, как они его любят и как они без него скучали.

Вехс присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с доберманами, и их восторг стал еще более явным. По поджарым бокам волнами покатились судороги радости, псы запрядали ушами и чуть слышно заскулили, ревниво наседая на него все сразу, спеша удостоиться легкого поглаживания, покровительственного похлопывания или сладостного почесывания.

Доберманы жили позади гаража в просторном вольере, куда они могли входить и выходить, когда им вздумается. Вольер Вехс оборудовал электроподогревом, чтобы его собачки не мерзли и не болели.

- Здравствуй, здравствуй, Мюнстер. Здравствуй, Лейденкранц. Тильзитер, дружище, ты выглядишь точь-в-точь как заправский злобный сукин сын... Эй, Лимбургер, ты мой хороший мальчик, хороший, да?..

И каждый доберман, услышав свое имя, так радовался этому, что готов был повалиться на землю и, оскалив в собачьей улыбке страшные клыки, замахать в воздухе всеми четырьмя лапами, показывая светлое песочное брюхо, но не смел, скованный полученной командой. Вехсу всегда нравилось наблюдать эту борьбу между характером и приобретенными рефлексами, эту сладкую муку, заставляющую тела собак спазматически вздрагивать. Вот и сейчас он с удовольствием увидел, как два пса обмочились от возбуждения и разочарования.

В вольере Вехс установил также автоматические кормушки, которые в его отсутствие выдавали доберманам строго отмеренные порции пищи. Таймер системы питался от автономного аккумулятора, который продолжал отсчитывать время, даже если где-то произошло короткое замыкание. В случае, если бы подача тока прекратилась надолго, псы всегда могли прожить охотой, поскольку близлежащие луга были полны кроликов, сурков и полевых мышей, а доберманы - свирепые и безжалостные хищники. Что касалось воды, то их общее корытце заполнялось из водопровода через форсунку-капельницу, однако даже если бы водопровод почему-либо перестал действовать, псы всегда сумели бы найти дорогу к роднику, который выходил на поверхность на его участке.

Как правило, все предпринятые Вехсом экспедиции занимали три выходных дня, реже - пять, но псам он всегда оставлял десятидневный запас провизии, не считая мелкой живности, которой кишела округа. Четыре добермана составляли эффективную и надежную систему безопасности, которую не могло вывести из строя ни замыкание, ни сгоревший детектор, ни окислившийся контакт. Кроме того, с ними он был застрахован от ложных тревог.

Но зато как они любят его! Как беззаветно и верно служат своему грозному хозяину! Их просто нельзя было сравнить ни с микросхемами-чипами, ни с натянутыми проводами, ни с видеокамерами, ни с инфракрасными датчиками. Вот они почувствовали запах крови на его брюках и грубой куртке и, прижав уши, стали тыкаться носами под распахнутый плащ, выражая свои чувства громким фырканьем. Доберманы принюхивались внимательно, жадно, улавливая своим тонким обонянием не только запах пролитой крови, но и тончайший аромат ужаса, который источали жертвы в его руках - запах их боли, беспомощности и полового сношения, которое он имел с Лаурой Темплтон. Эта симфония примитивных ароматов не только возбуждала доберманов, но и поднимала в их глазах авторитет хозяина, который учил их убивать не только ради еды и самообороны, но и - не теряя при этом самообладания - ради чистой радости убийства, которую разделял с ними и их господин. Доберманы прекрасно чувствовали, что в своей изощренной свирепости Вехс не только способен сравниться с ними, но и превзойти их. Кроме того, в отличие от них он никогда не нуждался в том, чтобы его этому учили и натаскивали, - вот почему доберманам оставалось только негромко повизгивать, дрожать у его ног и следить за своим божеством полными благоговения глазами.

Наконец мистер Вехс поднялся и, взяв в руки ружье, захлопнул дверцу кабины.

Псы тотчас заняли свои места рядом с ним, слегка толкаясь в ревнивом соревновании за право быть ближе других к хозяину, не забывая при этом внимательно осматривать заливаемые дождем окрестности и выискивать хоть малейший признак опасности.

Вехс наклонился и, понизив голос, чтобы женщина в фургоне не могла ненароком его услышать, произнес:

- Сюсс!

Доберманы застыли на одном месте, словно по команде повернув к нему острые морды.

- Сюсс! - повторил Вехс.

Теперь команда "Охраняй!" отменена, и псы не бросятся рвать на куски первого же человека, который ненароком пересечет границы его участка. Вот они встряхнулись, словно сбрасывая с себя излишнее напряжение, и принялись радостно и несколько бестолково носиться из стороны в сторону, обнюхивая траву и передние колеса фургона.

Вехс подумал, что его доберманы похожи сейчас на боевиков мафии, которые после своей собственной казни только что прошли реинкарнации и, вновь обретя сознание, обнаружили, что в следующей жизни стали младшими продавцами продовольственной лавки.

Разумеется, если бы кто-то попытался напасть на их хозяина, они немедленно бросились бы на его защиту вне зависимости от того, успел бы он прокричать слово "Ницше" или нет. В обоих случаях для агрессора все кончилось бы плачевно.

Доберманы выучены в первую очередь бросаться на горло. Потом они станут кусать лицо, добираясь до глаз, носа и губ, чтобы причинить противнику максимальную боль и внушить ему ужас. Потом возьмутся за мягкую и чувствительную промежность и податливый живот. Нет, они не станут убивать сразу, чтобы равнодушно отойти от бездыханного тела. Доберманы выдрессированы сперва повалить свою жертву на землю и некоторое время над ней поработать, чтобы у хозяина не было никаких сомнений, что они выполнили свой долг до конца.

Даже человек, вооруженный дробовиком, не успел бы уложить четырех псов подряд. Хоть один доберман успел бы добраться до его горла и погрузить в него сверкающие клыки. Пальба не только не испугает их - они даже не поморщатся и ни секунды не промедлят. Ничто не может их испугать, так что гипотетический человек с ружьем в лучшем случае успеет расправиться только с двумя псами, прежде чем вторая пара расправится с ним по-своему.

- Домой, - негромко приказал мистер Вехс.

По этой команде доберманы должны были убраться к себе в вольер. Вот и сейчас они разом снялись с места и помчались к сараю длинными, упругими прыжками. За все время, как он приехал, ни один пес ни разу не гавкнул, ибо Вехс специально приучал их хранить молчание.

Обычно после удачной поездки он позволял им насладиться своим обществом и провести с ним в доме весь день. Иногда они даже дремали в его спальне, свернувшись на полу, когда Вехс отдыхал после "работы", а он почесывал их черно-пегие шкуры и ласково с ними сюсюкал, поскольку это были действительно хорошие собаки и верные сторожа. Свою награду они заслужили честно.

Но сегодня Вехс решил обойтись без обычных нежностей и отослал собак. И все из-за таинственной женщины в красном свитере, которая пробралась к нему в фургон. Если доберманы останутся на виду, она может испугаться и спрятаться там, опасаясь выйти наружу.

Он чувствовал, что ему следует предоставить женщине достаточно свободы, чтобы она могла начать действовать и тем самым выдать свои истинные намерения. Или, по крайней мере, иллюзию свободы.

Ему было любопытно знать, что же она предпримет. Наверняка, у нее есть какая-то цель, какая-то причина, побудившая ее ко всем тем загадочным поступкам, которые она совершила до сих пор. Без цели в мире ничто не происходит.

Например, целью мистера Вехса являлось удовлетворение всех своих желаний по мере их возникновения, а высшей целью и предназначением этой женщины - что бы она сама ни думала по этому поводу - в конечном свете будет служение его устремлениям и страстям. Она для него - просто разнообразный и изысканный набор чувственных ощущений, упакованный в мешок из человеческой кожи единственно для того, чтобы доставить наслаждение ему - совсем как шоколадка "Хершис" в ее коричневой с серебром обертке или как сосиска "Тощий Джим" в целлофановой оболочке.

Последний из несущихся во весь опор доберманов исчез за сараем и юркнул в вольер.

Мистер Вехс проводил его взглядом, прошел по Мокрой лужайке к своему старому бревенчатому дому и стал подниматься на веранду по каменным ступеням крыльца. Несмотря на то, что в руке его по-прежнему был "моссберг" с пистолетной рукояткой, Вехс постарался притвориться беспечным и ни о чем не подозревающим - на случай, если женщина следит за ним сквозь ветровое стекло.

Его уютная качалка из гнутого дерева была надежно убрана до весны - пока не станет по-настоящему тепло.

По крыльцу, оставляя за собой серебристые дорожки слизи, медленно ползали ранние улитки, осторожно пробующие прохладный воздух своими студенистыми, полупрозрачными рожками, обреченно волочащие за собой свои спиральные домики-раковины. Стараясь не наступать на них, Вехс взошел на веранду, в углу которой, свисая с карниза крытой дранкой крыши, покачивалась на ветру гирлянда не гирлянда, а что-то вроде подвижной пластической скульптуры из двадцати восьми белых морских раковин - очень маленьких, но с очаровательным розоватым нутром. Большинство раковин закручивались в спираль, и все были довольно редкими. К сожалению, безделушка почти не звучала, поскольку ноты, которые выдувал из раковин ветер, были довольно однообразными и относились к бемольному ряду. Вот и сейчас гирлянда приветствовала Вехса неблагозвучным клацаньем, но он все равно улыбнулся, поскольку с этой игрушкой были связаны у него... нет, не сентиментальные, а, скорее, ностальгические воспоминания.

Этот образец кустарного искусства принадлежал некогда одной молодой женщине, которая жила в Пригороде Сиэтла, штат Вашингтон. Она была адвокатессой тридцати двух с небольшим лет, достаточно известной, чтобы жить в своем собственном доме в привилегированном квартале, населенном представителями высшего сословия. Для человека, преуспевшего в такой жесткой профессии, какой является профессия адвоката, у нее оказалась манерная, ну прямо-таки девчоночья спальня с широкой кроватью на четырех подпорках-столбах с натянутым поверх балдахином, с рюшками и кружевами, с розовым бельем и покрывалом с крахмальными оборками. Здесь же расположились коллекция игрушечных медвежат, собрание картин в английском стиле с изображением уютных коттеджиков, обвитых плющом и утопающих в цветущих розовых кустах, а также несколько модерновых кинематических скульптор из морских раковин.

В этой спальне Вехс проделал с ней все, что ему хотелось, а потом увез в своем мобильном доме далеко-далеко - туда, где он смог попробовать вещи еще более восхитительные. Адвокатесса кричала не переставая почти несколько часов, а когда она спросила его - почему, он ответил: "Потому что мне так хочется". И это была чистая правда, так как для него это было единственное причиной и побудительным мотивом.

Сейчас Вехс уже не мог припомнить ее имени, хотя многое из того, что было с ней связано, он вспоминал часто и с удовольствием. Например, части, которые он от нее отрезал, были такими же розовыми и гладкими, как внутренняя поверхность этих болтающихся на шнуре раковин. Особенно отчетливо вспоминались ему изящные тонкие руки - почти такие же маленькие, как руки ребенка.

Он был восхищен ее руками. Просто очарован. Еще ни разу ему не приходилось так глубоко и сильно ощущать чью-то уязвимость, как тогда, когда он держал ее хрупкие, дрожащие, но сильные пальчики в своих. Да что там говорить - он замирал, как школьник на первом свидании!

Повесив гирлянду из раковин у себя на веранде в качестве напоминания об адвокатессе, он позволил себе добавить к ней еще один предмет. Вон он висит, на кусочке полинявшей зеленой ленточки - ее тонкий указательный палец, сохранивший свое изящество даже несмотря на то, что естественный процесс разложения оставил от него одни обызвествленные кости. Все три фаланги - от кончика пальца до костяшки - негромко ударялись то о тонкие чешуйки двустворчатой раковины, то о закрученные спиралью катушки, то о конические раковины морского трубача.

Стук-стук. Бряк-бряк.

Вехс отомкнул замок и вошел в дом. Дверь он за собой прикрыл, но запирать не стал: ему хотелось, чтобы женщина - если она решится на вылазку - могла проникнуть внутрь беспрепятственно.

Кто знает, на что она отважится, а на что нет? До сих пор ее поведение неизменно ставило его в тупик.

Он просто восхищен.

Вехс не стал углубляться в затемненную гостиную, а свернул налево, к узкой, ведущей наверх лестнице. Прыгая через две ступеньки и почти не держась рукой за дубовые отполированные перила, он взлетел наверх. В короткий коридор выходили три двери: спальни, кабинета и ванной комнаты. Его дортуар, которым Вехс обычно пользовался, располагался слева.

Оказавшись в привычной обстановке, Вехс бросил "моссберг" на кровать и подкрался к выходящему на юг окну, занавешенному двойной голубой портьерой. Чтобы увидеть внизу свой фургон, ему не понадобилось даже отодвигать штору - две ее части были задернуты неплотно, и, приникнув глазом к полуторадюймовой щели, Вехс получил возможность наблюдать за ним.

Если только непрошеная гостья не выскользнула из машины сразу вслед за ним, что сомнительно, значит, она все еще внутри. С высоты второго этажа он видел через ветровое стекло даже пассажирское и водительское сиденья, однако женщина еще не появлялась.

Вехс достал из кармана пистолет и положил его на столик. Потом сбросил с плеч плащ и кинул его на синелевое покрывало аккуратно заправленной кровати.

Еще раз выглянув в окно, он снова не заметил никаких признаков таинственной женщины, спрятавшейся в стоящем внизу фургоне.

Пожав плечами, Вехс вышел в коридор и отворил дверь ванной комнаты. Белая плитка, белая масляная краска, белая ванна, белый унитаз, белая раковина, блестящие бронзовые краны с белыми керамическими ручками. Все сверкало стерильной чистотой. Даже на зеркале не было ни одного сального отпечатка.

Мистер Вехс всегда придавал особое значение тому, чтобы в ванной комнате было чисто и светло. Когда-то в детстве - сто тысяч лет назад, - он жил в Чикаго со своей бабкой. Старуха не могла поддерживать в ванной комнате образцовый порядок, - такой как ему хотелось, - и в конце концов он не вытерпел и заколол старую свинью ножом. Тогда Крею было одиннадцать лет.

Теперь он протянул руку и, отдернув занавеску ванной, включил на полную мощность холодную воду. Мыться он не собирался, а расходовать без нужды горячую воду не стоило.

Потом Вехс отрегулировал душ таким образом, чтобы вода шла как можно сильнее. Льющаяся в пластмассовую ванну, она наполнила комнату громким шумом. Вехс по опыту знал, что звук разносится по всему дому; даже если дождь барабанит по крыше, его душ шумит и грохочет гораздо сильнее, чем вода в спальне Сары Темплтон, так что его наверняка будет слышно даже внизу. И все же - просто на всякий случай - он взял с полки радиоприемник со встроенными часами, включил и отрегулировал громкость.

Радиоприемник был настроен на портлендскую радиостанцию, круглосуточно передающую новости со всех концов страны. Принимая ванну или сидя на унитазе, Вехс всегда слушал сообщения о последних событиях, однако совсем не потому, что его интересовали последние политические новости или информация о культурной жизни. Просто в последнее время в сводках радионовостей стали все чаще и чаще попадаться сообщения о том, как люди убивают и калечат друг друга - о войне, терроризме, изнасилованиях, грабежах и убийствах. Когда же в силу каких-то неизвестных причин люди убивали друг друга не в достаточных количествах, на выручку скучающим репортерам приходила природа, подкидывавшая то ураган, то тайфун или цунами, то землетрясение, то новооткрытый болезнетворный вирус. Порой услышанные им репортажи с места происшествия будили в памяти Вехса его собственные похождения - как говорится, "повлекшие многочисленные жертвы среди мирного населения", - и тогда ему начинало казаться, что он сам такое же грозное природное явление, как ураган, самум, торнадо или сорвавшийся с орбиты астероид, дробящий неповоротливые планеты, - сгусток человеческой свирепости, собранной в одном теле. Необоримая природная стихия по имени Крейбенст Чангдомур Вехс.

Эта мысль всегда была ему приятна. Впрочем, в данном случае программа новостей не всем подходила, и Вехс крутил рукоятку, пока не настроил радио на музыкальную волну. Передавали эллингтоновскую вещь "Сядь на поезд "А". Превосходно.

Звуки джаза заставили его вспомнить игру света в точеных гранях хрустального бокала и пузырьки шампанского, стремительно бегущие вверх тончайшими цепочками. Ноздри его словно наяву уловили аромат свеженарезанных лаймов и лимонов. Он буквально ощущал витающую в воздухе мелодию - что-то легкое и летучее, Как пузырьки, взрывающиеся на поверхности сильно газированного напитка, что-то такое, что кололо его чувствительную кожу, точно крошечные резиновые шарики Или сухие осенние листья, гонимые прохладным ветром.

Это была изумительно осязаемая музыка, неудержимая и восхитительная.

Ритмы свинга непременно убаюкают женщину, усыпят ее бдительность. Ей будет очень нелегко поверить, что под такую музыку с ней может случиться что-то плохое.

Отлично.

Вехс быстро вернулся в спальню и приник к окну. Его отсутствие продолжалось не больше минуты.

Дождь хлестал по стеклу, и вниз стекали потоки воды.

Фургон, как и прежде, стоял на дорожке внизу.

Женщина наверняка все еще внутри. Навряд ли она выскочит из машины и помчится, не разбирая дороги, куда глаза глядят. Скорее всего она сперва оглядится, и только потом - с великими предосторожностями - выберется наружу. Разумеется, пока он колдовал в ванной, женщина могла выскочить из фургона и проникнуть в дом, но Вехс - оценивая ситуацию с ее точки зрения и учитывая то, как она вела себя до сих пор, - был абсолютно уверен, что этого не произошло. С его высокого наблюдательного пункта Вехсу был виден не только фургон, но и площадка вокруг него, за исключением мертвого пространства позади кузова. Женщины он не обнаружил.

- Жду не дождусь, мисс Десмонд, - проговорил он, имея в виду героиню Глории Свансон из фильма "Бульвар Сансет".

Эта кинопостановка произвела на Вехса очень сильное впечатление, особенно в первый раз, когда он только увидел ее по телевизору. Тогда ему было тринадцать, и с тех пор как он разделался с этой грязнулей - своей бабкой - прошло почти два года. С одной стороны, он понимал, что Норма Десмонд была главным злодеем - как и задумывали ее сценарист и режиссер, - но Крей просто обожал, любил ее. Ее эгоизм тронул его до глубины души, а приверженность своим собственным целям показалась героической. На его взгляд, это был самый верный и правдивый персонаж, который только встречался ему в кино. Именно такими на самом деле были все люди, лицемерно скрывающие свое истинное лицо под маской лжи и притворства, маскирующие свою подлинную сущность сладенькими теориями любви, сострадания, бескорыстия. Все без исключения были такими же, как Норма, просто мало кто осмеливался себе в этом признаться. Мисс Десмонд было плевать на весь остальной мир, но она умела подчинить окружающих своей стальной воле, даже когда перестала быть молодой, привлекательной и знаменитой. Когда ей не удалось согнуть героя Уильяма Холдена так, как ей хотелось, она просто-напросто взяла пистолет и застрелила его к чертям собачьим. Это было так сильно и так смело, что юный Крей долго не мог заснуть, а все лежал и думал о том, каково это - столкнуться с такой сильной, целеустремленной женщиной, как Норма Десмонд, и победить ее - сломать, растоптать, убить, - присвоив в качестве награды всю мощь ее эгоистического чувства.

Как было бы хорошо, если бы его таинственная гостья хоть капельку походила на Норму Десмонд. Вехс уже догадался, что она достаточно смела и самоотверженна, вот только он никак не мог взять в толк, что, черт возьми, ей нужно и чего она добивается. Когда он разберется в том, что заставило ее совершить такие экстраординарные поступки, он, возможно, разочаруется, однако до сих пор эта женщина вела себя так, как никто в его богатой практике.

Дождь.

Ветер.

Фургон.

"Сядь на поезд "А" сменила "Нить жемчуга". Прислонившись губами к голубой занавеске, Вехс прошептал:

- Жду не дождусь...


После того как убийца выбрался из фургона и захлопнул дверь, Кот долго сидела в темной спальне и прислушивалась к монотонной песне дождя.

Она убеждала себя, что просто ведет себя осторожно, как и подобает лазутчику во вражеском стане: выжидает и прислушивается, чтобы не совершить ошибки.

Прежде чем что-то предпринять, она должна быть уверена.

Абсолютно уверена...

Но через несколько минут она вынуждена была признать, что ей не хватает пороху. За время путешествия от округа Гумбольдт черт знает куда она успела обсохнуть, поэтому причиной ее озноба было не что иное, как холод сомнения.

Пожиратель пауков ушел, но для Кот было гораздо предпочтительнее сидеть в темноте наедине с двумя трупами, чем выбираться наружу, где она могла снова с ним столкнуться. Она знала, что убийца вернется, и что его спальня вовсе не самое безопасное место в мире, однако все, что она знала напрочь перечеркивалось тем, что она чувствовала.

Когда Кот наконец удалось избавиться от этого столбняка, она задвигалась решительно и быстро, ибо любое промедление ввергло бы ее в новый, еще более глубокий паралич, который ей вряд ли удалось бы преодолеть. Резко распахнув дверь спальни, Кот выскочила в коридор, держа револьвер наготове, ибо опасалась, что преступник мог остаться на месте. Несколько шагов - мимо двери ванной и мимо кухонного блока - привели ее в крошечный холл позади водительского сиденья.

Единственным источником света служили прозрачный потолочный люк в коридоре, сквозь который с трудом проникал в салон серый утренний свет, да ветровое стекло, однако этого оказалось достаточно, чтобы убедиться, что убийцы в машине нет. Она была одна.

Снаружи, прямо перед фургоном, Кот увидела мокрый двор, несколько деревьев, роняющих с ветвей крупные холодные капли, и неровную глинистую дорожку, ведущую к дверям видавшего виды сарая.

Отступив к правому бортовому окошку, Кот осторожно отогнула уголок засаленной занавески и посмотрела отсюда. В дюжине футов от машины стоял грубый бревенчатый дом, почерневший от времени и нескольких слоев креозота. Его мокрые от дождя стены блестели, словно сброшенная змеиная кожа.

Разумеется, Кот не могла знать этого наверняка, но она почему-то решила, что это и есть дом убийцы. Она помнила, как он сказал служащим автозаправочной станции, что возвращается домой после охотничьей экспедиции, а все, что он говорил тогда, было очень похоже на правду, особенно то, как он дразнил их рассказом об Ариэль.

Убийца должен быть внутри.

Кот снова двинулась вперед и, перегнувшись через спинку водительского сиденья, посмотрела на замок зажигания. Ключей там не было, как не было их ни в лотке между сиденьями, ни за зеркалом заднего вида.

Поколебавшись, Кот уселась на пассажирском сиденье. Несмотря на все еще плотный дождь и потоки воды, которые стекали по лобовому стеклу, делая все окружающее неясным и расплывчатым, она чувствовала себя словно на виду у всего мира. Первым делом она проверила перчаточницу, потом влезла в "карман" на дверце и пошарила под сиденьем, но не нашла ни ключей и ничего такого, что могло бы указать ей имя преступника или помочь узнать о нем что-либо сверх того, что ей и так было известно.

Кот не сомневалась, что очень скоро он вернется. По каким-то своим безумным и мрачным резонам он пошел на риск и привез сюда эти два трупа, так что, скорее всего, он не оставит их в фургоне надолго.

Дождь мешал ей рассмотреть все подробно, но Кот казалось, что занавески на всех окнах первого этажа, выходящих на эту сторону, задернуты. Следовательно, убийца не увидит, как она выбирается из кабины, даже если случайно бросит взгляд за окно. Что касается окон второго этажа, то Кот их было практически не видно, однако ей показалось - или же она сама убедила себя в этом, что и они тоже плотно зашторены.

Стоило ей чуть-чуть приоткрыть дверь, как ледяной ветер вонзился в нее, словно нож. Кот спрыгнула на землю и, стараясь действовать как можно тише, прикрыла дверцу за собой.

Низкое небо тревожно бурлило облаками. За домом вздымались грозные ряды лесистых холмов, отчасти скрытых жемчужно-серым туманом. Над холмами маячили далекие горы, присутствие которых Кот почувствовала раньше, чем их увидела. Должно быть, они были все еще увенчаны снегом, и именно от них Исходила по-зимнему пронизывающая стужа.

Спасаясь от дождя, Кот добежала до террасы и поднялась на ступеньки, но ливень, словно по заказу, припустил сильнее, и она опять вымокла. Прислонившись мокрой спиной к неровной грубой стене, Кот перевела Дыхание.

По сторонам входной двери были прорезаны в стене два небольших окна, и на ближайшем была отдернута шторка.

Внутри звучала музыка.

Свинг.

Обернувшись, Кот бросила взгляд на луг, потом на грунтовую дорогу, которая вела от дома к вершине невысокого холма и там пропала из вида. Может быть, за холмом вдоль этой дороги стоят другие дома, где она сумеет найти людей, которые придут к ней на помощь?

Но кто и когда помогал ей за всю ее предыдущую жизнь?

Кот припомнила две коротких остановки, которые разбудили ее. Судя по всему, фургон въехал в какие-то ворота. Раз так, значит эта дорога - частная подъездная дорожка, пересекающая владения убийцы, однако, где-то она должна выходить на федеральное или окружное шоссе. Если бы ей удалось до него добраться, то она смогла бы попросить о помощи каких-нибудь местных жителей или проезжающих мимо водителей.

От дома до вершины холма было примерно четверть мили открытого пространства - слишком много, чтобы она успела быстро его преодолеть и скрыться из вида. Если убийца увидит Кот, он, скорее всего, сумеет легко ее догнать.

А она все еще была не совсем уверена, что это действительно его дом. Даже если это мрачное бревенчатое строение на самом деле принадлежит убийце, то нет никаких гарантий, что именно здесь он держит под замком Ариэль. Если она, Кот, приведет сюда полицию, а девушки в доме не окажется, убийца ни за что не расскажет им, где искать пленницу. Скорее всего, он будет просто-напросто отрицать самый факт ее существования.

Нет, она должна знать наверняка, где томится в подвале Ариэль.

С другой стороны, если эта несчастная девушка здесь, то когда Кот вернется сюда с копами, преступник может забаррикадироваться в доме. Тогда для того, чтобы выкурить его из норы, потребуются усилия целого отряда спецназа, да и в этом случае он может убить Ариэль и покончить с собой прежде, чем полицейские возьмут его.

Строго говоря, это был самый вероятный из возможных вариантов развития событий в том случае, если в игру вступит полиция. Преступник поймет, что его свободе угрожает опасность, что его охотничьи экспедиции никогда больше не повторятся и что его веселым забавам пришел конец, и тогда ему останется только одно - как можно торжественнее обставить апофеоз собственного безумия.

Кот и в мыслях не могла допустить, что потеряет Ариэль - эту невинную, чистую душу, - вскоре после того, как она потеряла Лауру. Нет, не так... После того, как она подвела Лауру. Это было бы совершенно непереносимо. Она не могла предавать людей так, как другие продавали и предавали ее. Смысл жизни не отыщешь в занятиях по психологии или в учебниках; он - в заботе о других, в любви, в самопожертвовании, в вере, в действии, в конце концов. Кот не хотела рисковать - ей хотелось жить, но не ради себя самой, а ради кого-то другого.

По крайней мере теперь у нее есть оружие.

И преимущество внезапности.

Раньше - в доме Темплтонов и на автозаправочной станции - неожиданность тоже была на ее стороне, но она не посмела воспользоваться этим преимуществом, так как у нее не было револьвера.

Неожиданно Кот осознала, что она делает: уговаривает себя избрать самый опасный из всех возможных путей и выдумывает предлоги для того, чтобы войти в этот проклятый дом, хотя это и было настоящим безумием. "Господи, я сошла с ума, Господи!" - твердила одна часть ее сознания, в то время как другая его часть старалась рационально обосновать необходимость подобного шага, ибо про себя Кот уже решила, как именно она будет действовать.


Когда женщина выпрыгнула из кабины фургона, он разглядел у нее в руке револьвер тридцать восьмого калибра - похоже, это была модель "чифс спешиал".

Вехс знал, что подобное оружие пользуется популярностью у полицейских, но эта женщина двигалась не как коп, и обращалась с оружием не как коп, хотя в том, как она держала револьвер, не было бросающейся в глаза ловкости или напряжения.

Нет, определенно, она не принадлежит ни к одной из служб охраны порядка. Здесь что-то другое. Что-то странное и необъяснимое.

Мистер Вехс ни разу еще не чувствовал себя таким заинтригованным, как сейчас. Эта таинственная авантюристка представляла собой настоящую, серьезную угрозу.

В тот же миг, когда она выпрыгнула из фургона и, бросившись к дому, пропала из вида, Вехс отпрянул от южного окна своей спальни и перешел к восточному. Оно тоже было закрыто голубой портьерой, которую ему пришлось отодвинуть.

Никаких признаков женщины.

Вехс немного подождал, сдерживая дыхание, но странная гостья так и не показалась на дороге, ведущей к воротам. Примерно через полминуты он убедился, что она не намерена сбежать.

Если бы она попыталась спастись бегством, Вехс был бы сильнейшим образом разочарован. До сих пор он ни разу не подумал о ней как о человеке, способном на позорное отступление. Женщина была смела и опасна. Во всяком случае, ему очень хотелось, чтобы это оказалось так.

Побеги она, и он пустил бы за ней собак с приказом задержать, но не убивать. После этого он допросил бы ее как следует.

Но она сама шла к нему. По какой-то невероятной причине она решилась проникнуть в дом. С револьвером в руке.

Вехс подумал, что ему надо вести себя поосторожнее. И не потому, что он боялся. Просто так будет интереснее. То, что женщина вооружена, сделает игру еще более напряженной и драматичной.

Веранда и крыльцо находились прямо под окном спальни, но из-за нависающей крыши Вехс не видел, что там происходит. Таинственная незнакомка где-то на крыльце - это было ясно. Он просто чувствовал ее близкое присутствие; возможно, она остановилась прямо перед ним.

Он взял с тумбочки пистолет и, неслышно ступая по толстому ковру, направился к двери спальни. Выйдя в коридор, он сразу прошел к началу крытых ступеней и остановился там. Отсюда Вехс не мог видеть гостиной только нижнюю площадку, но если прислушаться... Одна из петель издавала характерный скрип, и он не сомневался, что сразу поймет, когда откроется входная дверь. Звук был совсем тихим, но довольно отчетливым, тому же Вехс напряженно ловил именно его, не обращая внимания ни на стук дождя по крыше, ни на шум душа в ванной, ни на композицию "Настроение", которую передавали по радио.


Безумие.

Но она совершит его ради Ариэль. Ради Лауры и ради я самой. Может быть, в первую очередь, - ради я самой.

После тех шестнадцати лет, которые - как ей порой казалось - она провела под кроватями, в шкафах и на чердаках, Кот не собиралась больше прятаться. После всех этих лет, когда она старалась обойти неприятности стороной или спрятать голову в песок в надежде, что ее не заметят, Котай Шеперд должна была сделать что-то - или взорваться. С самого момента своего рождения - и даже после того, как она оставила свою мать, - Кот жила в темнице, стены которой были сложены из кирпичей страха и стыда, не смея мечтать о лучшей доле. Она успела настолько привыкнуть к своей клетке, что не различала железных прутьев. Теперь праведный гнев освободил ее, и Кот упивалась безумием свободы.

Порыв холодного ветра залетел под крышу веранды, швырнул в Кот пригоршню ледяных капель и раздраженно застучал ожерельем из ракушек.

Кот проскользнула мимо окна, стараясь не наступать на ползающих по половицам улиток. Занавеска на дальнем окне оставалась плотно задернутой.

Входная дверь была закрыта, но не заперта. Кот тихонько толкнула ее от себя. Ржаво скрипнула петля.

Биг-бэнд закончил свою аранжировку цветистой музыкальной фразой, и Кот услышала, как в глубине дома забубнили два мужских голоса. В первое мгновение она застыла на пороге и только потом сообразила, что слышит какое-то рекламное объявление. Музыку передавали по радио.

Кот как-то не подумала о том, что в доме убийцы может жить кто-либо еще, кроме Ариэль и многочисленных трупов, которые он привозил из своих набегов. И все же она почему-то не могла себе представить, что у него есть жена - этакая спятившая Майри Хинкли13, с нетерпением ожидающая возвращения супруга-людоеда. Впрочем, случаи, когда социопаты "работали" вместе, хоть и редко, но встречались в психиатрической и судебной практике. Так, например, под именем Хиллсайдского Душителя из Лос-Анджелеса, действовавшего лет двадцать назад, на самом деле скрывались два маньяка-убийцы.

Но радиоголоса не представляли опасности. Держа револьвер перед собой, Кот шагнула внутрь. Ворвавшийся следом за ней ветер негромко свистнул в дверях и качнул громко зашуршавший старый абажур лампы под потолком. Эти звуки могли выдать ее, и Кот поспешно закрыла за собой дверь.

Мужские голоса доносились слева, со стороны уходящей на второй этаж глухой лестницы, и Кот решила не спускать с нее глаз на случай, если по ней начнет кто-нибудь спускаться.

Комната, расположенная прямо перед ней, была просторной - почти во всю ширину дома, - и хотя она была освещена только сочащимся из окна серым светом, Кот поняла, что ничего подобного она увидеть не ожидала. В просторной гостиной стояли кресла с мягкими подлокотниками и скамеечками для ног, обитые болотного цвета кожей, клетчатая софа на внушительных шаровых ножках, столики из крепкого дума и стеллаж с книгами, вмещавший почти три сотни томов. Возле камина, декоративно обложенного речной галькой, неярко мерцала латунная подставка для дров, а на каминной полке стояли старинные часы с двумя бронзовыми оленями вставшими на дыбы. Словом, это был типично холостяцкий, но не типичный агрессивно мужской интерьер, подразумевающий чучела со стеклянными глазами и медвежья головы на стенах. Никаких охотничьих фотографий, никаких винтовок и ружей на почетных местах - все очень цивильно, комфортабельно и уютно.

Словом, вместо назойливо бросающегося в глаза бес; порядка, свидетельствующего о серьезной психическое дезориентации, Кот видела только аккуратно расставленные вещи. Будь комната на свету, она блистала бы чистотой, но даже в полутьме Кот видела, как чисто здесь прибрано, да и сам дом, вместо того, чтобы пахнуть смертью, благоухал лимонной полировочной жидкостью для мебели и освежителем воздуха с запахом хвои, которые смешивались с едва уловимым и приятным запахом углей из камина.

Голоса, раздающиеся по радио, с энтузиазмом уговаривали доверчивых слушателей приобрести полуфабрикаты для приготовления пирожков с орехами и, чуть что, прибегать к оптовым скидкам системы "X. и Р.", и Кот мельком подумала, как можно слушать эту белиберду. Пожалуй, приемник работал слишком громко, словно с его помощью убийца хотел заглушить все остальные звуки.

И посторонний звук действительно был; схожий с шумом дождя, он, тем не менее, несколько от него отличался. Спустя две секунды Кот его опознала.

Душ. Это работает душ.

Вот почему убийца сделал радио так громко. Он слушает его, находясь в душе.

Итак, ей повезло. Покуда убийца моется, она может отправиться на поиски Ариэль, не рискуя быть обнаруженной.

Кот заметила напротив приоткрытую дверь, быстро пересекла гостиную и оказалась в кухне, отделанной канареечно-желтым кафелем и обставленной мебелью из отполированной сучковатой сосны. Пол был выложен серыми виниловыми квадратами с желто-красно-зеленой рябью и отдраен до блеска. Кухонная утварь висела на своих местах.

Перебегая от фургона к дому, Кот успела промокнуть, и дождевая вода капала с мокрых волос и сочилась из Джинсов и кроссовок, попадая на чистый пол.

К холодильнику куском скотча был приклеен календарь-ежемесячник. Он уже показывал апрель, а картинка на нем изображала двух котят - черного и белого, с удивленными зелеными глазами, - выглядывающих из куста лилий.

Абсолютная нормальность всего этого ужаснула Кот; икающие чистотой поверхности, аккуратность, явные следы неослабевающей заботы, - все вместе свидетельствовало о том, что хозяин дома может преспокойно выйти на улицу при свете дня и, несмотря на совершенные им злодеяния, сойти при этом за обычное человеческое существо.

Не думать об этом! Только не думать! Двигайся. Движение - залог твоей безопасности. Кот прошла мимо задней двери. Сквозь застекленную верхнюю половину она разглядела черное крыльцо, заросший травой двор, два больших дерева и сарай.

Между кухней и столовой не было предусмотрено никакой архитектурной перегородки, а вместе они занимали примерно две третьих ширины дома. Круглый обеденный стол был сработан из темной сосны и стоял не на ножках, а на массивной центральной тумбе. Столешницу окружали четыре тяжелых "капитанских" стула, также сосновых, дополненных привязными подушечками для спинки и сиденья.

Наверху снова загремела музыка, однако здесь, в кухне, она была не такой громкой, как в гостиной. Впрочем, если бы Кот была любительницей биг-бэнда, она сумела бы узнать мелодию и отсюда.

Зато шум воды в душевой слышался здесь гораздо отчетливее - скорее всего потому, что трубы были проложены вдоль внешней стены старого дома. Поднимаясь вверх, к ванной, вода сердито ворчала и покряхтывала внутри медного трубопровода. Кроме того, труба не была должным образом закреплена и закодирована, поэтому она вибрировала всем своим тонким телом и стучала о невидимый кронштейн. Этот звук - настойчивое та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та - гулко отдавался от гипсовых панелей внутренней обшивки стены.

Если бы этот стук внезапно прекратился, Кот сразу бы поняла, что период ее безопасного пребывания в доме подошел к концу. С наступлением тишины она могла рассчитывать всего на пару минут форы - пока ее враг вытирается полотенцем. После этого он может спуститься вниз в любой момент.

Кот огляделась в поисках телефона, но заметила только телефонную розетку на стене. Если бы здесь был аппарат, она, пожалуй, рискнула бы позвонить в "Службу спасения" по 911, если, конечно, эта служба существует в... в этом чертовом захолустье. Зная, помощь близка, она смогла бы закончить поиски с большим напряжением.

В северной стене столовой Кот обнаружила очередную дверь. Несмотря на то, что убийца продолжал плескаться в душе наверху, она повернула ручку со всей осторожностью, на какую была способна.

За дверью оказалось небольшое помещение - нечто среднее между прачечной и кладовой. Здесь стояли стиральная машинка и сушилка, а на двух навесных полках были разложены порошки и прочие моющие средства. В воздухе резко и сильно пахло отбеливающими составами и крахмалом.

С левой стороны, за стиральной машинкой и сушкой, Кот увидела небольшую дверцу, сколоченную из неструганых сосновых досок и выкрашенную зеленой краской. Открыв ее, Кот скорее почувствовала чем увидела уходящие куда-то вниз, в темноту, ступеньки. Сердце ее забилось быстрее и она позвала негромко:

- Ариэль!..

Но ответа не было, ибо она произнесла это слово больше для себя, чем действительно окликая девушку.

Внизу не было никаких окон. Даже сквозь крохотную отдушину или зарешеченное вентиляционное отверстие в подвал, не проникал дневной свет.

Это была настоящая темница.

Но если этот ублюдок держит свою пленницу здесь, тогда почему он не снабдил дверь в подвал подходящим замком? На ней была только пружинная защелка, которая отводилась назад поворотом ручки, и это показалось Кот по меньшей мере несерьезным.

Тогда, может быть, пленница заперта в глухой камере без окон, может быть, она даже скована наручниками? Судя по тому, что Кот знала об убийце, он не склонен был дать Ариэль ни малейшей возможности подняться по ступенькам и добраться до верхней двери, как бы Долго она не томилась в заточении; видимо, этим и объяснялась уверенность убийцы в том, что Ариэль никуда не денется, даже если его не будет дома целую неделю или больше.

Вместе с тем Кот показалось странным, что он пренебрег дополнительными мерами безопасности, могущими оказаться весьма кстати в случае, если бы к нему в дом брался вор, который бы спустился в подвал и случайно наткнулся на пленную девушку. Судя по внешнему виду дома, по его почтенному возрасту и отсутствию бросающихся в глаза датчиков и контактных групп, Кот сомневалась, что он оборудован системой сигнализации.

Вместе с тем тайны, которые хранил убийца, требовали того, чтобы ведущая в подвал дверь была стальной, укомплектованной сейфовыми замками повышенной секретности. Отсутствие оной могло указывать на то, что

Ариэль здесь нет.

Но Кот не стала рассматривать эту возможность всерьез. Она должна была найти девушку.

Перегнувшись через порог, она пошарила по глухой каменной стене в надежде наткнуться на выключатель. Пластмассовая кнопка попалась ей почти сразу, Кот включила ее, и на верхней и нижней площадках вспыхнули лампы накаливания.

Голые бетонные ступеньки, расположенные в один пролет, оказались довольно крутыми. Выглядели они гораздо моложе самого дома, так что вполне возможно, что подвал был оборудован совсем недавно.

На всякий случай Кот прислушалась. Журчание стремительной воды и сердитое та-та-та, та-та-та незакрепленной трубы подсказали ей, что убийца все еще в ванной - смывает следы своих ужасных преступлений. Что ж, тем хуже для него...

Она шагнула вперед и позвала чуть громче, но все-таки шепотом:

- Ариэль! Где ты?

Прохладный воздух подземелья не донес до нее даже эха.

- Ариэль! - осмелев, Кот почти кричала. Снова никакого ответа.

Котай очень не хотелось спускаться в темную яму, из которой не было никакого другого выхода, кроме этого - пусть даже дверь наверху не имела никакого замка, - однако ничего иного ей не приходило в голову. Она должна спуститься; только так она может удостовериться, что убийца содержит Ариэль именно здесь. Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та, - выпевала вода в трубе.

Неожиданно она подумала о том, что все всегда заканчивалось именно так. Даже теперь, когда детство давно прошло, когда Кот выросла и наивно полагала" что все в порядке и она сама контролирует ход событии, - все пришло к тому же: одна, едва не теряя сознания от страха на глазах равнодушного мира, спускается вниз, в темноту замкнутого пространства, поддерживаемая одной лишь безумной надеждой, и никому нет никакого дела до того, куда она идет и что с ней там будет.

Напряженно прислушиваясь и ловя любое изменение ритма, выбиваемого невидимой трубой, Котай спускалась вниз, держась рукой за стальную перекладину перил. Револьвер она сжимала в правой руке, уставив чуть подрагивающий ствол прямо перед собой. От напряжения костяшки ее пальцев побелели, а мускулы сводила легкая судорога, но она не замечала боли.

- Котай Шеперд, живая и невредимая - дрожащим голосом произнесла она. - Котай Шеперд живая и невредимая.

На середине спуска она остановилась и посмотрела вверх. Площадка, откуда начинались ее мокрые следы, показалась Кот так далеко, словно до нее было, по меньшей мере, четверть мили - примерно такое же расстояние пролегало между крыльцом дома и холмом, за которым скрывалась подъездная дорожка.

Алиса спускалась по кроличьей норе все глубже, туда, где ее ждало лишь безумие - одно лишь безумие и никаких чаепитий с булочками.


Встав у открытой двери, ведущей из кухни-столовой в бельевую, мистер Вехс услыхал, как его таинственная гостья зовет Ариэль. Судя по всему, она находилась прямо за углом, за стиральной машинкой и сушкой - всего в нескольких футах, - и он не мог ошибиться. Она звала Ариэль.

Это настолько удивило и озадачило Вехса, что он заморгал глазами и застыл, разинув рот, вдыхая едкие запахи стирального порошка. Голос женщины эхом отдавался в его мозгу.

Ариэль. Откуда она может знать об Ариэль? Но вот она снова позвала девчонку, чуть громче, чем в первый раз.

Вехс неожиданно почувствовал себя обиженным и побеленным, как будто кто-то выследил его и узнал его самую сокровенную тайну. Он даже бросил быстрый взгляд назад, на окна столовой и кухни, как бы ожидая увидеть там прижатые к стеклам бледны лица непрошенных соглядатаев, но увидел только потоки дождя, сквозь которые с трудом пробивался серый, все еще утренний свет. И все же беспокойство не оставляло его.

Эта игра больше не доставляла ему удовольствия.

Никакого.

Тайна оказалась слишком глубокой. И тревожащей.

На мгновение ему показалось, что женщина в красном свитере попала к нему в фургон не из разбитой "хонды", а проломила барьер между двумя измерениями, явившись сюда из какого-то другого мира, откуда она тайно за ним наблюдала. Даже стоящий в бельевой запах показался ему сверхъестественным, потусторонним - пахло не стиральным порошком, а ладаном, и липкий густой воздух, словно был насыщен чьим-то незримым присутствием.

Испуганный и снедаемый сомнениями, непривычный ни к тому, ни к другому, мистер Вехс шагнул в бельевую, сжимая в руке пистолет. Палец уверенно лег на спуск, уже готовый произвести выстрел.

Дверь в подвал оказалась открытой, а на лестнице горел свет.

Женщины нигде не было видно.

Вехс расслабил руку, так и не выстрелив.

В тех редких случаях, когда к нему домой приезжали посторонние - просто в гости или по делам работы - он непременно оставлял в бельевой одного из доберманов. Обычно пес лежал в уголке и дремал, но если бы в тесную комнатку попытался войти кто-то, кроме самого Вехса, безмолвный страж сразу бы зарычал и изгнал гостя из запретной части дома.

Когда же хозяин в отлучке, доберманы неусыпно патрулируют весь участок, не позволяя чужаку проникнуть в дом, не говоря уже о подвале.

На дверь в подвал Вехс не стал ставить замок из чистой предосторожности, опасаясь, что его может заклинить, пока он внизу будет предаваться своим забавам. Разумеется, будь на двери простой замок с ключом, сегодняшней катастрофы никогда бы не случилось, к тому же Вехс просто не представлял себе, как такой простой механизм может испортиться, однако подобную перспективу исключить полностью было нельзя, и он предпочел не рисковать.

За свою жизнь мистер Вехс слишком часто становился свидетелем того, как слепой случай вмешивается в естественный ход событий, и как из-за этого погибают люди. Однажды в июле, во второй половине дня, почти перед самыми сумерками, он ехал в невадский город Рено по шоссе Интерстейт-80. Тогда его фургон обогнала миловидная блондинка в открытом "мустанге". Она была одета в белые шорты и белую блузку, а ее длинные золотисто-рыжие волосы так и летели по ветру. Повинуясь внезапно переполнившему его желанию разбить в кровь это смазливое личико, Вехс выжал из своего фургона все, на что он был способен, хотя и понимал, что нагнать быстроходную легковушку не сможет. И действительно, когда шоссе вскарабкалось на Сьерру, скорость фургона резко упала, а "мустанг" ушел далеко вперед. Даже если бы ему каким-то чудом удалось нагнать девушку, на оживленной трассе было слишком много свидетелей, чтобы он решился предпринять что-нибудь веселое, например попытаться столкнуть ее машину с шоссе.

И вдруг у "мустанга" лопнула шина. На такой скорости не мудрено было перевернуться, вылететь с шоссе к чертовой матери, но "мустанг" лишь понесло по полосам. Вехс видел, как задымились покрышки, но в конце концов блондинка справилась с управлением и вырулила на обочину.

Разумеется, мистер Вехс остановился, чтобы предложить ей помощь, и девушка была ему очень благодарна. Незнакомка с блестящим золотым крестиком на цепочке была красавицей; она мило и чуть смущенно улыбалась вначале, зато потом горько плакала и отчаянно боролась за то, чтобы не отдать ему свою младую красу и не видеть приготовленных острых инструментов. Просто симпатичная молодая девушка, полная крови и жизни, которую случай отдал ему в руки по пути в Рено...

Если лопнула шина, почему не может заесть замок?

Случайность может дать, но может и взять.

Мистер Вехс живет ощущениями, но не забывает и об осторожности.

Эта женщина, которая откуда-то узнала об Ариэль, вошла в ею жизнь, как лопнувший баллон "мустанга", а он еще не разобрался, кому улыбнулась судьба - ей или ему.

Памятуя о револьвере в ее руках и желая, чтобы с ним были его доберманы, Вехс скользящим шагом приблизился к дверям в подвал.

И услышал женский голос, поднимающийся снизу:

- Котай Шеперд, живая и невредимая...

Какая странная фраза, подумалось ему, какая таинственная и непонятная. Эти пять слов напомнили Вехсу шифрованное заклинание, обладающее огромной непонятной силой и могуществом.

Как бы утверждая его в этой догадке, голос незнакомки еще раз повторил, словно колдуя:

- Котай Шеперд, живая и невредимая.

Вехс никогда не считал себя суеверным, однако его обостренное чутье на все сверхъестественное подсказывало ему, что на этот раз он столкнулся с чем-то таким, чего никогда раньше не испытывал. Волосы у него на голове слегка зашевелились, по шее побежали мурашки, а рука невольно стиснула рукоять пистолета.

Поборов свою непонятную нерешительность, Вехс просунул голову дверь и глянул вниз.

Женщина успела спуститься почти в самый низ; ей оставалось преодолеть всего несколько ступеней. Одна ее рука лежала на перилах, в другой поблескивал револьвер.

Глядя на то, как она держит оружие - прямо перед собой, - Вехс еще раз убедился, что перед ним любитель, а не полицейский-профессионал.

Но даже несмотря на это, женщина в красном свитере могла оказаться его собственной, мистера Вехса, лопнувшей покрышкой; вот почему он был готов, отрешась от своего жгучего любопытства и некоторой (очень легкой) степени нервозности, попрать ногами свой интерес естествоиспытателя и поставить на первое место вопросы личной безопасности.

Вехс бесшумно проскользнул сквозь дверь на верхнюю площадку лестницы. Несмотря на то, что до женщины было буквально рукой подать, она не могла услышать его, потому что бетонные ступеньки не скрипят.

Он приподнял пистолет и прицелился ей в спину. Первый же выстрел должен был сбить ее с ног и бросить лицом вниз на каменный пол подвала.

Второй выстрел настигнет ее еще в полете. Когда она упадет, он бросится вниз по лестнице, всаживая в нее третью и четвертую пулю и стараясь поразить ее в ноги. Прыгнув на нее сверху и прижав к земле всей своей массой, он приставил ствол пистолета к ее затылку и, когда почувствует, что одолел ее и что снова контролирует ход событий, тогда он и решит, по-прежнему ли она представляет для него опасность или нет, можно ли рискнуть допросить ее, или эта женщина все еще настолько грозный противник, что самым лучшим решением будет всадить ей в голову пару пуль.

Когда женщина проходила под лампой на нижней площадке, мистер Вехс сумел получше рассмотреть ее оружие. Это действительно оказался "смит и вессон" калибра 38, модели "чифс спешиал" - так он и подумал с самого начала, когда увидел размытый образ выбирающейся из кабины незнакомки в окно своей спальни, - однако внешнее оформление оружия и его модель неожиданно натолкнули его на мысль, от которой все тело Вехса, пронзил слабый электрический разряд.

Ноздри его уловили запах сосиски "Тощий Джим", а в памяти всплыли влажные, темные, расширенные от ужаса, отчаяния и боли глаза.

За последние несколько часов Вехс видел два таких револьвера. Первый принадлежал молодому азиатскому джентльмену с бензоколонки, который держал его под прилавком в целях самообороны, но так и не успел им воспользоваться.

Второй оказался у этой женщины. Он знал, что "чифс спешиал" - довольно популярная модель "смита и вессона", но отнюдь не настолько, чтобы попадаться так часто. И с уверенностью лисы, которая чувствует след кролика во влажной траве, Крейбенст Вехс понял, что это то же самое оружие.

И хотя женщина внизу во многих отношениях продолжала оставаться для него загадкой, а ее присутствие в доме не стало менее удивительным, ничего сверхъестественного в ней не было. Имя Ариэль известно ей не потому, что она следила за ним из какого-то иного мира, не потому, что она находится на службе неких высших сил. Просто эта женщина была там, на автозаправочной станции, и именно в те минуты, когда Вехс болтал со служащими, а потом их убил.

Где она могла прятаться и как он ее проглядел, Вехс не имел никакого представления - равно как и о том, что побудило эту авантюристку отправиться за ним в погоню и откуда у нее столько мужества и отваги, что она решилась на это опасное приключение. Пожалуй, для того чтобы разобраться в этом, одной интуиции маловато. Зато теперь, когда главная проблема разъяснилась, он может задать эти вопросы ей самой.

Опустив пистолет, он отступил назад и вышел из бельевой, чтобы женщина невзначай не бросила взгляда вверх и не увидела его раньше времени. Неожиданный страх, посетивший Вехса, непонятное, подавляющее ощущение того, что все происходящее имеет сверхъестественную, волшебную природу, оставили его так же легко, как поднимается над полями утренний туман, и Вехс сам удивился своему легковерию. Он, не питающий никаких иллюзий относительно истинной природы вещей, видящий все так ясно, признающий главенство простых и примитивных ощущений, самый рационалистичный из людей, испугался, как мальчик, вдруг попавший в темную комнату.

Вехс едва не рассмеялся над своей глупостью, и тотчас выбросил всю эту чушь из головы.

Должно быть, женщина уже достигла нижней площадки.

Что ж, пусть хорошенько все исследует. В конце концов, она проникла в его владения именно за этим, какие бы удивительные причины ни толкнули ее на сей рискованный шаг, и Вехс решил ей не мешать. Ему самому была любопытна реакция женщины на то, что она увидит в его подвале.

Он снова получал удовольствие.

Игра продолжалась.


Кот достигла конца пролета и ступила на площадку. Внешняя стена, сложенная из крепкого камня, находилась справа от нее.

Зато слева оказалось просторное помещение футов десяти в глубину и шириной почти во весь этот странный дом.

Кот выпустила перила и шагнула в открывшееся ей новое пространство.

В одном конце этой длинной комнаты стояла печь, топившаяся мазутом, и внушительных размеров электронагреватель для воды. В другом ее конце Кот увидела высокие железные шкафы для хранения подручных материалов с решетчатыми вентиляционными окошечками, массивный верстак и громоздкий, предназначенный для инструментов ящик на колесах.

Зато прямо перед ней была вмонтирована в бетонную стену странная-престранная дверь.

Клик-ву-уш!


Кот испуганно повернулась вправо и едва не выпалила наугад, однако вовремя сообразила, что это вздохнула топка мазутной печи; на панели управления замигал огонек, свидетельствующий о том, что электрический дозатор подал на колосники очередную порцию горючего, которое воспламенилось с протяжным и громким вздохом.

Сквозь рев пламени она, тем не менее, все еще слышала ритмичное та-та-та, та-та-та, та-та-та вибрирующей трубы. Здесь, в подвальной мастерской, этот звук отдавался не так гулко, как на лестнице, но все же при желании его можно было расслышать.

Напрягши слух, Кот разобрала и музыку, которую передавало радио на втором этаже: прерывистую, чуть слышную мелодию, состоящую, главным образом, из завываний кларнета и медного рефрена духовых.

Странная дверь, обнаруженная ею в задней стене, была обита театральным темно-малиновым винилом, имитирующим кожу, должно быть, для лучшей звукоизоляции. Поверхность двери была разбита на квадраты восемью обойными гвоздями со шляпками, обтянутыми тем же материалом. Таким же зернистым винилом была обтянута и дверная рама.

Но на двери не оказалось ни замка, ни даже пружинной защелки, которая помешала бы ей войти.

Прикоснувшись рукой к виниловой обивке, Кот обнаружила, что она намного толще, чем ей показалось вначале. Должно быть, под ней скрывалось, по меньшей Мере, два дюйма плотного изолирующего материала.

Кот взялась за длинную дверную ручку, сделанную в форме буквы "U" и потянула на себя. Дверь негромко зашуршала, а винил, сгибаясь, негромко скрипнул. Поденка была выполнена безупречно: когда дверь вышла из коробки. Кот расслышала негромкий звук, как будто кто-то открыл вакуумную упаковку с арахисом.

Внутренняя поверхность двери тоже оказалась обита виниловой "кожей". Общая толщина ее составляла больше пяти дюймов.

За порогом оказалась крошечная комнатка площадью примерно восемь квадратных футов, странным образом напомнившая Кот кабину лифта, в которой зачем-то были обиты все поверхности, за исключением пола. На полу лежал пористый резиновый коврик, очень похожий на те, которые используются в ресторанных кухнях для удобства поваров, вынужденных простаивать на ногах по шесть часов в день. В тусклом свете утопленного в потолок светильника Кот разглядела, что боковые стенки и потолок "лифта" отделаны изнутри не винилом, а серой хлопчатобумажной тканью с грубой узловатой поверхностью.

Необычность и теснота этого помещения усилили страх Кот; к тому же она была почти уверена, что знает, для чего убийце понадобилось обивать тканью этот странный тамбур, и к горлу ее снова подкатила легкая тошнота.

Прямо напротив двери, через которую она вошла, обнаружилась еще одна, также плотно пригнанная к обитой дверной коробке. На этой, по крайней мере, были замки. Бордовый винил чуть-чуть пузырился возле двух мощных латунных личинок со скважинами замысловатой формы. Без ключей здесь нечего было делать.

Неожиданно Кот заметила на поверхности двери - примерно на уровне лица - что-то вроде заслонки, обтянутой тем же винилом "под кожу" и снабженной небольшой выступающей ручкой. Крошечная дверца сразу напомнила ей закрывающийся глазок, какой бывает в тюрьмах на дверях камер для содержания самых опасных преступников.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та...


Что-то долго он моется! Впрочем, с тех пор как Кот пробралась в дом, вряд ли прошло больше трех минут. Ей просто показалось, что она находится здесь уже целую вечность. Если преступник не спешил с мочалкой и мылом, то он, пожалуй, не домылился еще и до половины.

Та-та-та, та-та-та...

Она хотела отодвинуть панель смотрового окошка, не закрывая двери, через которую вошла, но каким бы маленьким ни казался тамбур, расстояние все-таки было слишком велико, чтобы она могла ее удерживать. Кот шагнула вперед, позволив двери за собой захлопнуться.

Когда обитая дверь соприкоснулась с косяком, раздался лишь негромкий шорох и скрип трущихся одна о другую виниловых поверхностей, а затем наступила полная тишина. Кот не слышала больше вибрирующей трубы, и даже звук ее неровного, судорожного дыхания моментально глох в этих стенах. Должно быть, под обивкой скрывалось сразу несколько слоев надежной звукоизоляции.

А возможно, убийца выключил душ в то же самое мгновение, когда дверь закрылась, и теперь взял в руки свое любимое мохнатое полотенце. Или, не тратя времени даром, он уже спускается по лестнице, на ходу натягивая толстый купальный халат.

Кот испугалась так сильно, что несколько секунд просто не дышала. Наконец она приоткрыла дверь и услышала знакомое та-та-та, та-та-та трубы.

Кот облегченно выдохнула застрявший в гортани воздух.

Пока ей ничего не грозило.

Все в порядке, не волнуйся. Только не теряй времени даром, продолжай двигаться, узнай, здесь ли Ариэль, а потом исполни то, что должна.

Кот нехотя позволила двери снова закрыться.

Грохот трубы снова стих, как отрезанный.

В тесноте тамбура ей сразу стало душно. Вероятно, здесь была недостаточно сильная вентиляция, однако Кот вполне допускала, что виной тому не слабый приток воздуха, а глухие, поглощающие звук стены, отчего ей казалось, что атмосфера в помещении сгустилась до предела и перестала быть пригодной для дыхания.

Кот протянула руку и сдвинула в сторону обтянутую искусственной кожей панель на двери.

За дверью горел неяркий розовый свет.

Дверной глазок был забран толстым стеклом, установленным, должно быть, для того, чтобы защитить Наблюдателя от кого-то или чего-то внутри.

Кот приникла к окошку лицом и увидела просторную комнату, величиной примерно с гостиную, под которой она была расположена. Освещал ее единственный светильник с тремя рожками; лампы розового стекла, ватт по сорок каждая, были забраны абажурами из плиссированной ткани, и кое-где в комнате разливались глубокие тени.

В глубине, на задней стене комнаты, висели на латунных стержнях парчовые красно-золотые занавески. Они словно загораживали окна, но здесь, в подземелье не было и не могло быть никаких окон. Судя по всему, эта декорация была предусмотрена просто для того, чтобы сделать помещение чуть более уютным. С той же целью служил и выцветший, отделанный бахромой гобелен на левой стене, едва освещенной розоватым светом; он изображал двух женщин в старинных платьях и широкополых шляпках, которые ехали верхом по весеннему цветущему лугу. На заднем плане зеленел молодой лес.

Меблировка включала пышное кресло с вышитыми салфеточками на спинке и подлокотниках; двуспальную кровать с белым подголовником и изображенной на нем сценкой, которую Кот не сумела рассмотреть; несколько книжных шкафов с накладным латунным орнаментом в виде листьев клевера; буфет с распашными дверями; небольшой обеденный стол с резным фартуком и двумя мягкими стульями в стиле "директории" с цветастой обивкой, а также холодильник. Огромный почерневший платяной шкаф с потрескавшимися резными цветочками на дверцах выглядел довольно старым, но вряд ли был действительно антикварной вещью. Впрочем, несмотря на облупившийся кое-где лак, он производил довольно солидное впечатление. Низенькая мягкая козетка стояла перед туалетным столиком, увенчанным трехстворчатым зеркалом в позолоченной трубчатой раме. В дальнем, самом темном углу Кот разглядела раковину и унитаз.

Но как бы странно ни выглядела эта подземная комната, напоминающая хранилище декораций для постановки "Мышьяк и Кружево", самым удивительным в ней была коллекция кукол. Толстые пупсы, Капустные Братья, Побирушка Энн и многие-многие другие старинные и современные, трехфутового роста и размером с палец, куклы были завернуты в кружевные пеленки или одеты в лыжные костюмы, роскошные свадебные платья" клетчатые комбинезончики, ковбойские джинсы, теннисные шорты, плюшевые пижамки, спортивные юбочки, японские кимоно, клоунские трико, клеенчатые плащи, прозрачные ночные рубашечки и матросские костюмчики. Игрушки заполняли собой книжные полки, выглядывали из-за стеклянных дверей буфета, восседали на платяном шкафу, толпились на холодильнике и стояли вдоль стен на полу. Остальные - сваленные в углу и в изножье кровати, с торчащими как попало руками и ногами, свернутыми на сторону головами - напоминали гору хрупов, принарядившихся перед отправкой в крематорий. Кукол было две или три сотни, и их маленькие лица, румяные в розовом свете люстры или мертвенно-бледные в тени, сделанные из папье-маше, фарфора, ткани, дерева, пластмассы и крашеной глины, тупо смотрели перед собой. Их стеклянные, тряпичные, оловянные, пуговичные и фарфоровые глаза отражали искорки света, и то сияли, если кукла сидела поблизости от светильника, то мрачно мерцали в темноте.

На мгновение Кот показалось, что все игрушки - за исключением некоторых, чьи зрачки скрывались за катарактой отраженного света, - умеют видеть и что в их жутких глазах горит огонек сознания. Ни одна из них не двинулась с места и даже не перевела взгляда, однако над толпой кукол как будто витала аура какой-то страшной жизни, словно убийца, - точно какой-нибудь колдун, - заточил в их телах души убитых им людей.

Бесшумная тень, скользнувшая по комнате и заставившая Кот вздрогнуть, оказалась той самой главной пленницей, ради которой она отважилась на это рискованное путешествие. Лишь только Ариэль выступила на свет, безмолвные куклы сразу утратили свою сверхъестественную силу. Она была самой очаровательной девочкой-подростком, каких Кот когда-либо видела. В жизни Ариэль оказалась даже красивее, чем на фотографии, которую Кот видела мельком. Розовый свет придавал ее распущенным прямым волосам чарующий золотисто-красный оттенок, хотя на снимке она была платиновой блондинкой. Тонкокостная, грациозная, легкая, она обладала неземной, ангельской красотой и казалась не живым человеком из плоти и крови, а посланницей неба, принесшей людям спасение, подарившей им надежду и ставшей для них путеводной звездой.

Одета она была в черные теннисные туфли, белые гольфы до колен, черную юбочку и белую блузку с коротким рукавом и черным кантом на воротнике и на клапане кармана - совсем как примерная ученица приходской школы где-нибудь в глубинке.

У Кот не было никакого сомнения, что убийца дал девушке ту одежду, в которой хотел ее видеть, и почти сразу поняла - почему. Судя по ее физическому развитию Ариэль явно исполнилось шестнадцать, однако в этом костюмчике она выглядела гораздо моложе. Скромная одежда, красноватый свет ламп, тонкие запястья, изящные пальцы и кисти - все это сделано ее похожей на одиннадцатилетку, слегка раскрасневшуюся после воскресной конфирмации, невинную и наивную.

Кот знала, что психопатов и маньяков определенного типа как магнитом тянуло к невинности и красоте, которую они могли бы отнять. Только после того как сорваны покровы целомудрия, когда красота раздавлена и уничтожена - только тогда эти чудовища начинали чувствовать себя выше тех, кому они завидовали и кого домогались с дьявольским терпением и изворотливостью. Светлый и широкий мир лишь тогда начинал до некоторой степени подходить маньяку для комфортного существования, когда посреди него красовался истерзанный, гниющий труп, некогда бывший прекрасным и невинным человеческим существом.

Девушка села в кресло.

В руках у нее была книга. Она открыла ее, перевернула несколько страниц и как будто погрузилась в чтение.

Ариэль не могла не слышать, как сдвигается закрывающая глазок панель, однако она ни разу не подняла головы и ничем не дала понять, что знает о присутствии наблюдателя. Должно быть, она решила, что ее - как и всегда - навестил пожиратель пауков.

Кот почувствовала, как сжалось ее сердце. Повинуясь нахлынувшим на нее чувствам, она громко окликнула пленницу:

- Ариэль!

Это имя кануло в конце как в безвоздушное пространство; казалось, оно замерло, едва успев сорваться с губ Кот, не разбудив даже эха.

Судя по всему, комната, в которой томилась Ариэль, также была снабжена звукоизоляцией, может быть, даже еще более надежной, чем тесный тамбур между двумя дверьми. Такая забота о том, чтобы из подвала наверх не проникло ни единого звука, ни единого крика, свидетельствовала о том, что убийца время от времени приглашает к себе гостей. Возможно, на праздничный ужин по поводу какого-нибудь события или просто для того, чтобы посмотреть футбол и выпить пива в теплой мужской компании. То, что он отваживается принимать у себя посторонних, говорило о чрезвычайной дерзости и крайней самонадеянности убийцы.

При мысли о том, что у этого животного есть друзья - не психопаты, а нормальные люди, которые непременно пришли бы в ужас, обнаружив в подвале запертую девушку или узнав о том, что их гостеприимный хозяин любит развлекаться, вырезая на досуге целые семьи, - Кот почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. Неужели окружающие принимают Этого ублюдка за обычного человека, улыбаются его шуткам, спрашивают его совета, делятся с ним своими радостями и горестями? А может быть, он даже посещает церковную службу или - в субботние вечера - отправляется на танцы и, прижимая к груди улыбающуюся партнершу, уверенно скользит по начищенному паркету в такт той же самой музыке, которую слушают все нормальные люди?

- Ариэль! - позвала Кот громче. Девушка не пошевелилась.

Котай набрала в грудь побольше воздуха и почти закричала, силясь добиться сквозь это толстое стекло и обитую плотной искусственной кожей дверь:

- Ариэль!!!

Ариэль, скромно сдвинув колени и положив на них книгу, сидела в кресле, словно глухая, Упавшие вперед волосы почти полностью скрывали ее лицо. Нет, не как глухая, а как маленькая девочка, забившаяся в самый темный угол платяного шкафа, полностью отключившаяся от громких голосов спорящих пьяных взрослых и незаметно от них уходящая все дальше и дальше в свою собственную страну, где всегда тихо и спокойно и где ее никто не тронет.

Кот припомнила те времена, когда она сама, будучи аленькой девочкой, не могла обрести ощущения безопасности, даже спрятавшись от своей матери и ее самых опасных дружков. Порой, когда ссоры или празднества становились слишком буйными, а шум голосов, пьяный смех и площадная брань приобретали силу смерча, который засасывал ее, надежно скрывавшуюся от разгулявшихся гостей, в свою середину, тогда вырвавшийся из-под контроля страх приобретал над нею такую власть, что Кот начинало казаться, будто ее сердце вот-вот разорвется и голова разлетится на куски. В этом случае она устремлялась мыслями в места более гостеприимные и, прямо сквозь заднюю стенку шкафа, уходила в страну Нарнию, о которой читала в чудесных и добрых книжках мистера Льюиса, или отправлялась навестить Жабий Дом или Дикий Лес из книги "Ветер в ивовых ветвях", или вдруг оказывалась в отдаленных королевствах, созданных ее собственным воображением.

Каждый раз ей удавалось вернуться из своих странствий, однако не раз и не два Кот мечтала о том, как чудесно было бы остаться навсегда в волшебном далеком мире, где ее не нашли бы ни мать, ни подобные ей люди, как бы хорошо они ни искали. Правда, и в этих воображаемых королевствах неизменно присутствовала опасность - куда же от нее денешься? - но зато там всегда были рядом верные и сильные друзья - как раз такие, каких ей не удавалось отыскать вне волшебных платяных шкафов.

И теперь, глядя сквозь узкое окошко на замершую в кресле девушку, Котай не сомневалась, что Ариэль нашла себе убежище и приют в такой далекой стране, что с нашим бренным миром ее больше не связывало ничто существенное. Проведя год в этой подземной темнице и страдая от знаков внимания, которые время от времени оказывало ей живущее наверху чудовище, Ариэль незаметно для себя заблудилась в покойных садах воображения и зашла так далеко, что вернуться назад без посторонней помощи ей было невыразимо трудно, если не сказать - невозможно.

Даже когда Ариэль подняла голову от книги, она не посмотрела ни на Кот, ни на дверь и ни на какой-либо иной предмет обстановки; даже при странном и непривычном розовом свете Котай увидела, что ее расфокусированный взгляд устремлен куда-то далеко-далеко в мир, вдвое отстоящий от нашего, и что глаза девушки до странности похожи на глаза кукол, которые во множестве ее окружали.

Убийца сказал служащим автозаправочной станции, что он еще не тронул Ариэль "в этом смысле", и Кот склонна была ему поверить. Растоптав ее невинность, Преступник почувствовал бы непреодолимое желание отнять и красоту Ариэль, а покончив с этим, он убил бы пленницу без всякой жалости. Тот факт, что Ариэль все еще была жива, свидетельствовал о том, что ее девственность пока не пострадала.

Но с другой стороны, день за днем, месяц за месяцем, она жила в страшной неопределенности и напряжении, ежечасно ожидая того, что ненавистный сукин сын решит наконец, что она достаточно "созрела". Каждый день ждать грубого нападения, думать о его отвратительном дыхании на своем лице, предчувствовать горячие и настойчивые руки на своем теле, предощущать его давящую тяжесть на своей груди, подробно представлять себе каждое унижение и грязное паскудство, на какое только способна его разнузданная, бесчеловечная фантазия - выдержать такое по плечу не каждому. А самое главное, что здесь, в подвальной комнате, от этого некуда было укрыться; Ариэль не могла ни сбежать на пляж, ни вскарабкаться на крышу, ни заползти под дом, как когда-то поступала Кот.

- Ариэль!

Вход в убежище, которое она для себя отыскала, должен был быть где-то между страниц книги, которую она держала в руках. В этом мире Ариэль только существовала - одевалась, ела, купалась, расчесывалась, - но жила она в каком-то ином измерении.

- Я твой ангел-хранитель, Ариэль. Я спасу тебя!

По мере того как девушка уплывала все дальше и дальше по дороге на свой личный остров Где-то-там, руки ее ослабли, и книга выпала. Соскользнув с края кресла, увесистый том упал на пол плашмя, однако звук удара был поглощен войлочными стенами и потолком, В Кот уловила один лишь еле слышный шепот. Ариэль же, даже не понимая, что уронила книгу, продолжала сидеть неподвижно.

- Я твой ангел-хранитель! - повторила Кот, мимоходом удивившись пришедшим на ум словам.

Теперь она боялась за Ариэль куда больше, чем за себя, и ее сердце колотилось с сумасшедшей быстротой.

- Твой хранитель...

Жгучие слезы, обессиливающие и расслабляющие, застилали глаза Кот. Это была роскошь, которую она не могла позволить себе в данных обстоятельствах, и Кот сердито заморгала, добившись наконец того, что слезы высохли, а окружающее перестало расплываться перед глазами.

Отвернувшись от запертой внутренней двери, она решительным движением распахнула наружную.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та; та-та-та.

Когда Кот вышла из тамбура в первую подвальную комнату, ей показалось, что труба шумит гораздо громче, чем она себе представляла все время, пока рассмотрела пленницу.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та...

С тех пор, как она заглянула через глазок в комнату Ариэль, едва ли прошло больше минуты.

Этот мерзавец, маньяк, импотент несчастный все еще мылся в своем душе. Легче легкого застать его там, беззащитного и голенького. Теперь, когда Кот знала, где томится под замком Ариэль, она могла больше не беречь пожирателя пауков для полицейского следствия.

Револьвер удобно расположился у нее в руке.

Не просто удобно, а великолепно.

Если бы она могла освободить Ариэль и незаметно выбраться с нею из дома, Кот несомненно предпочла бы этот вариант насильственным действием, однако ключей у нее не было, а взломать внутреннюю дверь наверняка было не просто.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та...

У нее оставалась только одна возможность. Кот шагнула к лестнице, ведущей из подвала наверх.

В руке ее мерцала вороненая сталь.

Даже если убийца закончит принимать душ и выключит воду до того, как Кот успеет подняться на второй этаж, он все равно будет не одет и безоружен. Скорее всего, он еще будет вытираться полотенцем, поэтому ей придется войти в ванную комнату и выстрелить в упор, чтобы сбить его с ног, "потом разрядить в убийцу весь барабан. Первой пулей надо прострелить его сердце, второй - раздробить лицо, чтобы наверняка знать, что он мертв. Она не имеет права рисковать, не имеет права дать ему хоть полшанса. Нужно использовать все патроны, нужно нажимать на курок до тех пор, пока ударник не защелкает по донышкам стреляных гильз.

И она могла это сделать! Могла убить взбесившуюся сволочь и готова была убивать ее снова и снова, пока подонок не отправится туда, откуда пришел - в самое пекло ада. Она могла бы это сделать, и сделает!

Кот поднималась по бетонным ступенькам, стараясь наступать на свои собственные мокрые следы, не успевшие даже просохнуть; Котай Шеперд больше не собиралась прятаться, она уверенно шла из подземелья вверх, к свободе, к свету, живая и невредимая, навсегда возвращаясь из Нарнии в этот мир.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та...

Обдумывая на ходу самый подходящий вариант, Кот спросила себя, не следует ли ей застрелить своего врага прямо сквозь занавеску душа - если, конечно, там действительно есть занавеска, а не кабинка со стеклянной дверью. Если она станет стрелять в убийцу не через дверь, значит, ей придется держать револьвер одной рукой, в то время как другой она должна будет отдернуть занавеску или распахнуть дверь. Подобный вариант казался Кот довольно рискованным, поскольку она начинала ощущать в пальцах и в запястьях какую-то подозрительную и в высшей степени неуместную слабость. Ее руки - от страха? от возбуждения? - дрожали так сильно, что уже сейчас ей приходилось держать оружие обеими руками, чтобы ненароком не уронить.

Сердце Кот стучало так же громко, как незакрепленная медная труба - она страшилась предстоящего столкновения даже зная, что безумный маньяк будет беззащитен и гол.

Так она достигла верхней площадки и шагнула в бельевую.

Нет, стрелять через занавеску нельзя. Она может ранить его легко или вовсе не попасть. Стреляя вслепую, она не сумеет точно поразить его в голову или в сердце.

Пройдя мимо сушилки, мимо стиральной машины, вдыхая на ходу запахи порошков, она очень быстро достигла двери из бельевой в кухню. Шагая через порог, Кот слишком поздно заметила то, что машинально ответила еще на верхней площадке лестницы - мокрые печатки ног на полу, которые перекрывали ее следы, были намного больше.

Но она уже набрала достаточно большую скорость, и инерция толкала ее вперед. Кот вылетела в кухню, и убийца бросился на нее справа, из-за обеденного стола. Он был большим, сильным, стремительным, полностью одетым и ничуть не беззащитным. Шум воды в душе с самого начала был фикцией.

Как ни быстро он двигался, Кот сумела опередить его на долю секунды. Убийца собирался толкнуть ее назад и ударить об один из посудных шкафчиков, но Кот увернулась и подняла оружие. Ствол револьвера находился в трех футах от его лица, когда она нажала на спусковой крючок.

Курок издал сухой щелчок, будто сломанная ветка. Не заряжено?..

Кот попятилась назад, к самому холодильнику, и зацепила спиной календарь с котятами. Календарь оторвался и упал ей под ноги.

Убийца продолжал атаковать.

Она нажала на курок еще раз, и револьвер снова сухо щелкнул. Кот не могла понять в чем дело, потому что служащему автозаправочной станции - черт его дери! - не было смысла держать для самозащиты незаряженный револьвер, да и выстрелить он так и не успел - выпущенный из дробовика заряд прикончил его раньше.

Это был первый раз, когда Кот увидела убийцу в лицо. Прежде она видела в лучшем случае его затылок, макушку и даже профиль, но с большого расстояния или в полутьме. Он оказался совсем не таким, каким рисовало его воображение Кот; лицо его не было широким, челюсть не выглядела квадратной, а губы не были бледными и бескровными. Внешне убийца казался довольно привлекательным: голубизну глаз - чистых, без тени безумия - выгодно оттеняли густые и очень темные волосы, черты лица были крупными, а улыбка - располагающей.

Улыбаясь, он продолжал надвигаться на нее, и Кот нажала на спуск в третий раз. Курок снова попал на пустую камору. Не переставая улыбаться, убийца схватил револьвер за ствол и рванул из ее рук с такой силой, что едва не сломал Кот палец, застрявший в предохранительной скобе. Боль была такой сильной, что Кот не удержалась и вскрикнула.

Преступник отступил назад с ее револьвером в руках, его глаза заискрились от удовольствия. "Ай да приключение!" - словно говорили они.

Кот прижалась к спине холодильника, топча ногами кошачьи мордочки.

- Я знал, что это тот же самый револьвер, - проговорил пожиратель пауков. - Но ведь я мог и ошибиться, верно? Тогда в моем лице зияла бы сейчас огромная дыра, не так ли, маленькая леди?

Кот, ослабев от страха, в отчаянии огляделась, ища что-нибудь такое, что могло бы сойти за оружие, но ничего подходящего в пределах досягаемости не было.

- Огромная дыра... - повторил убийца таким тоном, словно эта перспектива чем-то ему импонировала.

Кот подумала, что в ящике буфета могут лежать ножи, но она не знала в каком именно.

- Сильная вещь, - убийца посмотрел на револьвер и снова улыбнулся.

Кот заметила пистолет, лежащий на кухонном столике рядом с раковиной, но до него было слишком далеко. Вместе с тем, она с трудом верила своим глазам: убийца пришел за ней с пистолетом, но не стал им пользоваться. Он нарочно отложил его подальше и бросился на нее с голыми руками.

- Ты привлекательная женщина.

Кот отвернулась от пистолета, надеясь, что убийца не успел перехватить ее взгляд. Впрочем, она сразу поняла, что обманывает себя, потому что он решительно все видел и все замечал.

Наставив на нее револьвер, он сказал:

- Ты была на автозаправочной станции.

Кот судорожно глотнула воздух, который, казалось, совсем перестал поступать в ее легкие. Она дышала слишком часто и слишком неглубоко, подвергая себя опасности и гипервентиляции; она сильно рассердилась на себя - главным образом потому, что он был так спокоен.

- Я знаю, что ты каким-то образом оказалась там и где-то пряталась, - сказал он, - и я знаю, что ты подобрала этот револьвер, после того как я ушел, но - Клянусь жизнью! - я не могу понять, зачем тебя понесло сюда!

Может быть, ей все-таки удастся схватить пистолет прежде, чем он успеет остановить ее? У Кот был один шанс на миллион. Даже на два, на три миллиона. Черт побери, это вообще было невозможно!

Стоя на расстоянии пяти футов от нее и нацеливая револьвер прямо ей в переносицу, убийца продолжил чуть невнятным от радостного волнения голосом:

- Но даже если это действительно револьвер того японца, я все равно совал голову в пасть льва. Но мне повезло. А тебе?

Несмотря на то, что дотянуться до пистолета не представлялось возможным, иной альтернативы у Кот не было.

С ноткой нетерпения в голосе убийца окликнул ее:

- Эй, солнышко, послушай... Я ведь с тобой разговариваю! Как ты думаешь, тебе повезет сейчас так, как только что повезло мне?

Стараясь не таращиться на пистолет и не желая глядеть в его слишком нормальные глаза, Кот уставилась на ствол револьвера в его руке, и сумела кое-как выдавить коротенькое "нет". При этом ей показалось, что это слово эхом вернулась к ней из трубы револьверного ствола. Нет.

- Давай проверим это на практике.

- Не стоит.

- Ну, милочка, будь хоть немного посмелее, немного поазартнее. Сейчас мы проверим, повезет тебе или нет, - сказал убийца, нажимая на спусковой крючок.

Несмотря на то, что револьвер подвел ее три раза подряд, Кот ожидала, что сейчас он выстрелит прямо ей в лицо, поскольку ее везение, похоже, кончилось. Кот поморщилась.

Щелк!

- Тебе везет еще больше, чем мне.

Кот никак не могла понять, что он имеет в виду. Ей никак не удавалось сосредоточиться на чем-то, кроме лежащего возле раковины пистолета. Это был ее последний, невероятный, но все-таки шанс.

- Ты не помнишь, что я обещал Фудзи, когда ой попытался направить на меня эту штуку? - спросил убийца.

Этот непонятный разговор и нечеловеческое спокойствие сукиного сына взвинчивали Кот все больше и больше. Она ожидала, что он подстрелит ее, или начнет резать ножом, бить, ломать кости, возможно даже изнасилует, чтобы под пыткой вырвать ответы на свои вопросы, но она была совсем не готова к тому, что они будут вот так запросто болтать, словно их связывала приятная поездка или совместно проведенный уик-энд, за время которого случалась пара занятных происшествий.

Продолжая целиться в нее из револьвера, убийца пояснил:

- Я сказал Фудзи, чтобы он не делал этого, иначе все его пули окажутся у него в заднице. Лично я всегда держу свое слово. А ты?

Он слегка похлопал ее по щеке и таким образом завладел вниманием Кот безраздельно и полностью.

- Там было темно, да и крови предостаточно. Тебя, должно быть, затошнило, и ты не заметила, что у Фудзи спущены штаны.

Он был прав. Убедившись, что оба служащих мертвы, Кот сразу отвернулась, стараясь не приближаться к трупам без необходимости.

- Мне удалось вставить в него только четыре патрона, - сказал убийца.

Кот закрыла глаза, но тотчас открыла. Она не хотела видеть его, такого большого, с такой приятной улыбкой - и с пятнами засохшей крови на одежде и абсолютно безмятежными глазами. Но отвернуться она не посмела.

Котай Шеперд, живая и невредимая.

- Я вставил четыре патрона, - повторил убийца, - но они начали выскакивать обратно. Должно быть, какие-то посмертные ветры выходили наружу. Это было очень любопытно, даже смешно, но меня, как ты сама понимаешь, поджимало время, поэтому я не стал возиться и заталкивать в анус пятый патрон.

Что ж, может быть он прав, и это действительно самый лучший выход. Она сыграет с этим подонком в "русскую рулетку" еще раз, и тогда единственный оставшийся патрон подарит ей наконец забвение и покой. И не нужно будет стараться понять, почему в мире так много жестокости, если из двух вещей всегда легче выбрать добро.

- Это пятизарядное оружие, - уточнил убийца.

Внимательный глаз револьвера уставился на Кот пустым черным зрачком, и она равнодушно подумала, увидит ли она вспышку и услышит ли грохот выстрела, или чернота внутри ствола в мгновение ока станет ее собственной чернотой, так что она даже не успеет осознать происшедшей перемены.

Убийца повернул револьвер в сторону и нажал на спуск. От выстрела зазвенели стекла, а пуля пробила дверцу шкафа, стоящего у ближней стены. Во все стороны полетели сосновые щепки, а внутри жалобно зазвенели раздробленные блюдца.

Кусочки дерева еще не успели упасть на пол, как Кот схватила за ручку выдвижной ящик буфета и рванула его на себя. Он был ужасно тяжелым, и она испугалась что рука соскользнет, однако отчаяние придало ей неженскую силу. Кот с размаху опустила ящик на голову убийцы, слегка опешившего под градом высыпающихся из нескольких отделений вилок, ложек и ножей.

Поблескивая холодным отраженным светом, столовые приборы со звоном попадали на пол, а убийца, невольно попятившись, наткнулся на обеденный стол.

Он еще не успел остановиться, а Кот уже бросилась к раковине. Через мгновение после того, как пустой ящик ударился обо что-то с характерным деревянным треском, она уже схватила пистолет за рукоятку. На стальной рамке оружия она успела заметить яркую красную точку, которая, вероятно, означала, что пистолет снят с предохранителя. Во всяком случае, так обстояло дело со всеми другими пистолетами, которые Кот приходилось держать в руках. Тут уж она могла не беспокоиться насчет пустых камор, как в револьвере, потому что если в магазине пистолета есть хоть один патрон, то - Прошу тебя, Боже! - он находится в патроннике, а на таком небольшом расстоянии одной пули более чем Достаточно.

Но ее поврежденный указательный палец уже начал распухать, и поэтому, когда она пыталась просунуть его внутрь предохранительной скобы, острая боль пронзила всю руку. Борясь с подступившей к горлу тошнотой и гаснущим сознанием, Кот пошатнулась, но все же сумела просунуть внутрь скобы средний палец.

Под ногами убийцы словно льдинки зазвенели разбросанные вилки и ложки. Он настиг Кот еще до того, как она успела поднять оружие и повернуться. Сильная рука опустилась на правую кисть Кот и прижала ее вместе с пистолетом к кухонному столику.

Кот машинально нажала на спусковой крючок. Пуля ударила прямо в кафельную стену, и острые осколки желтой керамики брызнули ей в лицо. Если бы Кот не успела зажмурить глаза, она наверняка ослепла бы.

Убийца ударил ее по уху ладонью, отчего перед глазами Кот вспыхнули черные искры, похожие на осколки черного стекла. В следующее мгновение его кулак опустился Кот на затылок.

Как она упала, Кот не помнила. Когда она очнулась и открыла глаза, то увидела выложенный виниловыми квадратами пол кухни, по которому были разбросаны столовые приборы. Зрелище было любопытным. Она рассматривала кухню с точки зрения таракана, и ложки казались ей размером с лопату, вилки походили на вилы, а ножи для масла напоминали копья.

Потом в поле ее зрения появились ботинки убийцы. Черные, кожаные ботинки, которые двигались вокруг нее. На мгновение Кот растерялась; ей показалось, что она снова лежит под кроватью в гостевой комнате усадьбы Темплтонов в долине Напа. Впрочем, там не было разбросанной по всему полу кухонной утвари, и когда Кот сосредоточилась на этих стальных предметах, ей более или менее удалось привести свои мысли в порядок.

- Ну вот, - сказал убийца, - теперь мне придется все это мыть, прежде чем убрать обратно.

Он кругами ходил по кухне и методично собирал разбросанные предметы, складывая ложки к ложкам, вилки к вилкам, ножи к ножам.

Кот с удивлением обнаружила, что может шевелить рукой, хотя она и казалась тяжелой, как огромный древесный сук, когда-то сломленный неистовой бурей и превратившийся от времени в камень. Тем не менее, ей удалось прицелиться в убийцу и согнуть свой распухший указательный палец, проглотив крик боли и горечь во рту.

Но пистолет не выстрелил.

Она еще раз нажала на спусковой крючок, но оружие снова не откликнулось грохотом выстрела. Только теперь Кот поняла, что у нее в руке ничего нет. Пистолет исчез.

Странно...

Неподалеку от нее валялся один из ножей. Это был обычный столовый нож с зазубренной режущей кромкой, приспособленный для намазывания масла на бутерброд, разделки хорошо сваренного цыпленка или для разрезания зеленых бобов на кусочки подходящего размера. Однако для того чтобы зарезать человека насмерть он подходил мало. Впрочем, нож есть нож, к тому же ничего лучшего у Кот все равно не было. Она протянула руку и схватила безобидный столовый прибор за рукоятку.

Теперь ей оставалось только собраться с силами, чтобы встать с пола. И тут Кот обнаружила, что не может даже поднять голову. Никогда прежде она не чувствовала себя такой усталой.

Он ударил ее кулаком по затылку. Может быть, у нее поврежден позвоночник?

Кот не заплакала. У нее все еще был нож.

Убийца подошел к ней, наклонился и извлек столовый нож из ее несопротивляющихся пальцев. Кот весьма удивилась тому, как легко он выскользнул из ее крепко, до судорог, сжатой ладони, словно это был не нож, а кусок быстро тающего льда.

- Скверная девочка, - с укоризной сказал убийца и легонько постучал ей по голове рукояткой ножа.

Потом он продолжил уборку.

Старясь не думать о переломах и трещинах в позвонках, Котай дотянулась до вилки.

Убийца вернулся и отобрал у нее и это жалкое оружие.

- Нельзя, - сказал он таким тоном, словно обращался к упрямому щенку. - Фу!

- Сволочь, - пробормотала Кот, боясь услышать в своем голосе предательскую дрожь.

- Ай-яй-яй!

- Грязный ублюдок.

- Прелестно! - насмешливо воскликнул убийца.

- Дерьмо!

- Пожалуй, придется промыть тебе рот с мылом.

- Жопа!

- Готов спорить, что мамочка не учила тебя таким словам.

- Ты просто не знал моей мамочки.

Он ударил ее снова, на этот раз - ребром ладони сбоку по шее.

Кот долго лежала в темноте, с беспокойством прислушиваясь к отдаленному смеху своей матери и странным мужским голосам. Потом зазвенело разбитое стекло и кто-то выбранился. Ударил гром, завыл ветер, зашумели широкие листья пальм на побережье Ки-Уэст. Веселый смех матери стал насмешливым, его заглушили какие-то удары, совсем не похожие на раскаты грозы. Расторопный пальметто щекотно пробежал по голым ногам и по спине. Это было в другом времени, в другом месте но как и тогда в иллюзорные миры фантазии стальным молотом вторгалась грубая реальность


* * *

ГЛАВА 7

Вскоре после девяти утра - разобравшись с женщиной и вымыв ножи и вилки - мистер Вехс выпустил из вольера собак.

У задней двери, у парадного входа и в спальне имелись специальные кнопки, которые включали установленный в вольере звонок. Этот сигнал служил псам, отосланным со двора, командой возобновить активное патрулирование территории.

Вехс воспользовался кнопкой возле кухонной двери, а сам подошел к широкому окну возле обеденного стола и выглянул на задний двор.

Низкие серые облака все еще закрывали собой горы Сискью-Маунтинз, но дождь уже прекратился. С мокрых веток вечнозеленых кустарников мерно капала дождевая вода. Кора деревьев, сбросивших на зиму листву, казалась черной, а сучья и ветви, на которых успели кое-где появиться первые весенние почки, были словно нарисованы углем.

Кому-то могло показаться, что теперь, когда прошла гроза, когда затих гром и погасли молнии, стихия успокоилась и на землю пришел мир, но Вехсу было лучше других известно, что буря так же могущественна и сильна в минуты затишья, как и в мгновения своего наивысшего буйства. Это могущество - совершенно особого рода, и он чувствовал его гармонию, чувствовал силу новой, молодой жизни, разбуженной пролившейся на землю водой.

Из-за сарая появилась четверка доберманов. Некоторое время они шагали рядом, но потом рассыпались, и каждый направился в свою сторону. Без приказа они не будут никого атаковать. Они просто выследят и остановят любого незваного гостя, но набрасываться на его не станут. Чтобы настроить их на кровь, мистер Вехс должен назвать имя великого немецкого философа

Один из доберманов - Лейденкранц - пришел на заднее крыльцо и заглянул в окно, чтобы лишний раз бросить на хозяина преданный взгляд. Он даже махнул хвостом - раз, другой, - но вспомнил о своем долге и, засвидетельствовав Вехсу свою любовь и признательность, бесшумно отпрянул.

Вехс видел, что пес вернулся на двор и встал там - рослый, поджарый, мускулистый. Сначала он посмотрел на запад, потом повернулся на восток, опустил голову, понюхал мокрую траву и двинулся через лужайку характерной добермановской рысью - почти не сгибая ног и уткнувшись носом в землю. Вот пес почуял какой-то запах и, прижав уши к голове, двинулся по следу чего-то такого, что, как ему казалось, могло представлять опасность для его обожаемого хозяина.

Время от времени - в качестве поощрения для доберманов, а заодно и в качестве тренировки, - Вехс выпускал кого-то из своих пленников и позволял псам идти по следу. Ради этого любопытнейшего спектакля он даже отказывал себе в удовольствии убить самому.

Чувствуя себя в безопасности под охраной своей верной преторианской гвардии14, Вехс поднялся в ванную на втором этаже и отрегулировал воду так, чтобы она стала достаточно горячей. Заодно он убавил громкость в радиоприемнике, но оставил его настроенным на джазовую волну.

Пока он снимал грязную одежду, над занавеской поднялись клубы пара, а тепло и повышенная влажность заставили засохшие на брюках пятна запахнуть с новой силой. Раздевшись, Вехс некоторое время стоял, зарывшись лицом в свои голубые джинсы, майку и грубую куртку. Сначала он дышал жадно и глубоко, потом стал внюхиваться, ловя самые разные оттенки будораживших душу запахов и мечтая только о том, чтобы его обоняние было в десять, в сто, в тысячу раз тоньше и сильнее. Например таким, как у его доберманов.

И все равно исходящий от окровавленной одежды аромат вернул его к событиям прошедшей ночи. Вехс снова услышал негромкие хлопки выстрелов, услышал сдавленные крики ужаса и мольбы о пощаде, раздававшиеся в тихом и темном доме Темплтонов. Он уловил даже сиреневый запах туалетной воды, которой миссис Темплтон пользовалась, перед тем как отправиться спать, и терпкий аромат саше.

Не без сожаления Вехс убрал одежду в корзину с грязным бельем, потому что к вечеру он должен был выглядеть, как все обычные люди. Это обратное превращение из волка в человека требовало времени и некоторых усилий, чтобы быть достаточно убедительным, поскольку он, без сомнения, обычным человеком не являлся.

Именно поэтому мистер Вехс решительно шагнул под горячую воду и принялся не жалея сил орудовать мочалкой и душистым мылом "Весна в Ирландии", стараясь смыть со своей кожи наиболее сильные запахи смерти и удовлетворенной похоти, которые могли бы насторожить этих глупых баранов. Окружающие не должны заподозрить, что под плащом пастуха скрываются острые зубы и серый мохнатый хвост.

Так, ничуть не спеша и ловя сквозь шум воды обрывки доносящихся из динамиков мелодий, Вехс дважды намылил свои густые короткие волосы, а потом тщательно втер в кожу головы ароматический бальзам. Чтобы вычистить из-под ногтей засохшую кровь и грязь он воспользовался специальной щеточкой.

Телосложение его было идеальным - ни капли жира, одни прекрасно развитые мускулы. Именно поэтому ему так нравилось намыливаться, проводя ладонями по скульптурным выпуклостям собственного тела. Рождающееся под пальцами ощущение напоминало ему музыку, мыло благоухало, словной райский сад, а прохладный массажный крем легко впитывался в безупречную кожу.

Жизнь существует. Вехс живет.


Оглушенная тропическим громом Кот вынырнула из темноты ночного Ки-Уэста, и глаза ее сразу защипало от нестерпимо-яркого люминесцентного света. Она все передала; ей казалось, что причиной страха, заставлявшего сердце бешено колотиться, был Джим Вульц, любовник матери, и что она лежит, прижимаясь лицом к полу, под одной из кроватей в его коттедже на побережье. Но потом она вспомнила убийцу и девушку, которую он держал в плену.

Кот сидела на стуле, сильно наклонившись вперед и упираясь грудью в край обеденного стола, стоявшего на кухне. Голова ее лежала на столешнице и была повернута вправо, так что сквозь окно она видела черное крыльцо и кусок двора.

Убийца снял с одного из стульев мягкую подстилку и подложил под голову Кот, чтобы ей было помягче. От его заботы Котай передернуло.

Когда она попыталась поднять голову, острая боль пронзила ей шею и затылок, отдаваясь в правую половину лица. Едва не потеряв сознания, Кот решила не торопиться и вставать с осторожностью.

Едва она пошевелилась, раздался металлический лязг цепей, и Кот подумала, что встать ей, пожалуй, не удастся ни сейчас, ни потом. Руки ее лежали на коленях, и когда Кот попыталась поднять одну из них, то вместе с ней поднялась и вторая, поскольку ее запястья были скованы наручниками.

Кот попробовала подвинуть ноги и обнаружила, что скованы и ее лодыжки. Судя по громкому лязгу, сопровождавшему едва заметное движение, убийца наручниками не ограничился.

За окном, на зеленой травянистой лужайке, мелькнуло что-то черное. Потом по ступеням негромко застучали чьи-то лапы. Существо взбежало на крыльцо и поставив передние лапы снаружи на подоконник, уставилось на нее. Кот узнала доберман-пинчера.


Ариэль обеими руками прижимала к груди раскрытую книгу, словно это был щит. Она сидела в большом кресле, подтянув под себя ноги - самая очаровательная кукла из всех, что были собраны в комнате.

Мистер Вехс уселся напротив нее на скамеечку для ног.

Он просто блестел чистотой.

Освеженный душем, с вымытыми волосами, выбритый и причесанный, Вехс умел выглядеть достойно в любом обществе, и многие матери, увидев его рядом со своей дочерью, решили бы, что он - блестящая партия. Сейчас Вехс был одет в туфли на босу ногу, бежевые хлопчатобумажные брюки, подпоясанные плетеным кожаным ремешком, и бледно-зеленую рубашку ткани шамбре.

Ариэль в своей школьной форме тоже смотрелась очень и очень неплохо. Вехс с удовольствием отметил, что в его отсутствие она не забывала тщательно следить за собой, как ей и было велено. А это совсем не просто, учитывая, что в подвале Ариэль может только обтираться влажной губкой, да мыть в раковине свои замечательные волосы.

Эту комнату Вехс строил не для Ариэль, а для других - тех, кто попадал сюда до нее. Никто из них не задержался в подвале больше двух месяцев. До тех пор пока он не встретил свою Ариэль и не узнал, какой у нее удивительный, независимый характер. Вехс даже представить себе не мог, что ему самому захочется, чтобы кто-то задержался у него в гостях подольше. Именно поэтому он счел устройство душа в подвале излишним.

Впервые Вехс увидел Ариэль на фотографии в газете. Тогда она училась в десятом классе и была капитаном школьной команды из Сакраменто, которая выиграла общекалифорнийский академический декатлон, где соревнующиеся должны были показать отменную подготовку в десятке учебных дисциплин. На снимке Ариэль выглядела такой очаровательной, такой нежной, что у Вехса затряслись руки, и он сразу решил, что должен отправиться в Сакраменто и увидеть ее.

Отца он застрелил. Мать Ариэль коллекционировала кукол и даже с увлечением делала их сама. Одной из них, куклой чревовещателя с большой и тяжелой головой, вырезанной из клена, Вехс забил ее насмерть. К его удивлению, это оружие оказалось гораздо эффективней бейсбольной биты.

- Ты выглядишь еще красивее, чем прежде, - сказал он Ариэль, но из-за звукопоглощающего материала, которым были обиты стены комнаты, его голос раздавался глухо, словно из могилы.

Ариэль не ответила, она даже не реагировала на его присутствие. В этом состоянии отрешенного безмолвия она пребывала вот уже больше полугода.

- Я скучал по тебе.

Вехс заметил, что в последнее время она вовсе не глядит на него, а сидит, уставившись в пространство чуть выше и правее его головы. Даже если он вставал так, что его лицо оказывалось в поле ее зрения, Ариэль все равно смотрела в какую-то точку над ним, хотя Вехс ни разу не заметил, как она переводит взгляд.

- Я привез кое-что для тебя.

Он поставил рядом со скамеечкой коробку из-под ботинок и достал из нее два фотоснимка, сделанных "Полароидом". Он не рассчитывал, что Ариэль примет их у него или хотя бы скосит глаза, но не сомневался, что она станет рассматривать фото, когда он уйдет.

Она вовсе не потеряна для этого мира, как хочет показать. Просто они оба играют в сложную игру, где ставки высоки, а Ариэль - превосходный игрок.

- Вот здесь, на первом снимке, господа Сара Темплотон. Такой она была до того, как я над ней поработал. Ей уже за сорок, но выглядит она неплохо, не правда ли? Восхитительная женщина.

Кресло, в котором сидела Ариэль, было настолько глубоким, что Вехсу было куда положить фотографию. Он опустил ее на сиденье прямо перед Ариэль.

- Восхитительная, - повторил он.

Ариэль даже не моргнула. Она умела часами смотреть в одну точку, не мигая и не переводя взгляда. Время от времени Вехсу даже становилось тревожно, что она испортит свои удивительные глаза; он знал, что роговица нуждается в частом увлажнении. Ему оставалось надеяться, что если дело зайдет слишком далеко и ее глаза опасно пересохнут, раздражение само спровоцирует работу слезных желез.

- А вот вторая фотография Сары Темплтон после того как я с ней покончил, - сказал Вехс и положил на кресло вторую фотографию. - Как видишь - если, конечно, ты соблаговолишь взглянуть, - слово "восхитительная" к ней больше не подходит. Красота не бывает вечной, все в мире меняется.

Он достал из коробки еще два снимка.

- А это Лаура, дочь Сары. До и после. Она, как ты, может быть, заметила, тоже была красива. Как бабочке. Но как ты знаешь, в каждой бабочке есть что-то от червя.

Вехс положил на кресло и эти фото и снова опустил руку в коробку.

- А таким был отец Лауры. А вот ее брат. И жена брата... Это не главное - они попались мне под руку чисто случайно.

В качестве десерта Вехс извлек три фотографии азиатского джентльмена с бензоколонки и надкушенную им сосиску "Тощий Джим".

- Его зовут Фудзи. Как вулкан в Японии.

Два снимка из трех Вехс положил на сиденье.

- Одно фото я оставлю себе. Съем. Я тоже стану немножечко Фудзи. Тогда во мне соединятся сила Востока и мощь горы, и, когда настанет время заняться тобой, ты почувствуешь и страсть юноши, и жар огненной горы, а также силу многих других людей, которые отдали ее мне, мне, отдали вместе с жизнью! Я уверен, что тебе очень понравится, Ариэль. Так понравится, что когда все будет кончено, ты не очень огорчишься, что умерла.

Для мистера Вехса это была довольно длинная речь. Обычно он вел себя не слишком словоохотливо, однако красота Ариэль то и дело воспламеняла его красноречие.

Он поднял сосиску и показал ей.

- Видишь? Этот кусочек Фудзи откусил перед тем, как я убил его. На мясе осталась его слюна. Ты тоже можешь вкусить от его силы и его сдержанного, непроницаемого характера.

Вехс положил сосиску на кресло.

- После полуночи я вернусь, - пообещал он. - Мы с тобой пойдем в фургон, чтобы ты могла увидеть Лауру, настоящую Лауру, а не просто фотографию. Я привез ее специально, чтобы ты воочию убедилась, что бывает со всеми красивыми вещами. Кроме того, в фургоне есть еще один молодой человек, хичхайкер, которого я подобрал по пути. Я показал ему твою фотографию, и мне не понравилось, как он на нее смотрел. Скажем так, что он не проявил должного уважения. - Он ухмыльнулся. - Мне не понравилось, как он о тебе отзывался, и я зашил ему рот и глаза тоже. В общем, тебя восхитит, как я над ним поработал. Ты можешь даже дотронуться до него... и до Лауры.

Вехс наклонился вперед и пристально всмотрелся в лицо своей пленницы, выискивая предательское дрожание мускула, трепет ресниц, легкую гримасу, просто движение зрачков признаки, по которым он мог бы понять, что Ариэль слышит его. Вехс знал, то она слышит все, что он ей говорит, но Ариэль была достаточно умна, чтобы стойко хранить непроницаемое и равнодушное выражение и притворяться, будто находится в кататоническом ступоре.

Если бы ему удалось вызвать у нее хотя бы легкое дрожание губ, очень скоро он взялся бы за нее всерьез, сокрушил, заставил выть и кататься по полу, выпучив глаза, подобно самому буйному пациенту Бедлама. Наблюдать подобный переход к острому помешательству бывает захватывающе интересно. Но она стойко держала оборону, эта маленькая девочка, у которой оказался такой большой запас внутренней прочности. Что ж, тем лучше. Любой вызов его способностям неизменно приводил Вехса в восторг.

- Из фургона мы с тобой пойдем на лужайку, и ты посмотришь, как я закопаю Лауру и этого парня. Может быть, небо к тому времени расчистится, проглянут звезды и луна. Собак мы тоже возьмем с собой.

Ариэль сидела в кресле нахохлившись, и продолжая прижимать к груди книгу. Взгляд ее оставался отрешенным, а безупречные губы слегка приоткрылись. Пленница казалась бесконечно спокойной.

- Да, кстати, я купил тебе новую куклу. В Напе я наткнулся на любопытный маленький магазин, который торгует поделками местных ремесленников. Правда, это тряпичная кукла, но, я уверен, она тебе понравится. Я принесу ее тебе попозже.

Мистер Вехс поднялся со скамеечки и проверил содержимое холодильника и буфета, в которых хранились продукты. Еды у Ариэль оставалось еще дня на три, но он все равно решил завтра же пополнить запасы.

- Ты ешь гораздо меньше, чем должна, - упрекнул он ее. - С твоей стороны это просто черная неблагодарность. Я подарил тебе холодильник и микроволновку, у тебя есть холодная и горячая вода. Этого вполне достаточно, чтобы поддерживать себя в форме. Ты должна есть как следует.

Ариэль молчала, как и куклы вокруг.

- Ты уже потеряла два или три фунта. Пока это никак на тебе не отразилось, но если так пойдет и дальше, ты похудеешь.

Ариэль не удостоила его ответом, продолжая смотреть в пространство, как будто для того, чтобы она воспроизвела записанные сообщения, нужно было нажать какую-то кнопку.

- Не воображай, что ты сумеешь заморить себя голодом и стать тощей и не привлекательной. Таким способом тебе от меня не спастись, Ариэль. Если надо, я свяжу тебя и буду кормить насильно. Я заставлю тебя проглотить резиновую кишку и буду вливать в нее детское питание. Думаю, мне это даже понравится. Ты любишь пюре из арахиса? А вареную морковь? Может быть, тертые яблоки? Впрочем, это, пожалуй, не важно, коль скоро ты не почувствуешь вкуса, если только тебя не станет рвать.

Вехс посмотрел на ее шелковистые волосы, казавшиеся красновато-белыми в розовом свете ламп. Он воспринимал их не только зрением, но и всеми остальными органами чувств, и буквально купался в восхитительных ощущениях, вызванных видом ее волос - в звуке, запахе и их воздушной мягкости. Один легкий раздражитель порождал в нем столько ассоциаций и фантазий, что Вехс мог часами любоваться единственным волоском или дождевой капелькой, забывая обо всем остальном, потому что в каждом предмете для него был заключен целый мир чувственных опытов и ощущений.

Он подошел к креслу и остановился, глядя на Ариэль с высоты своего роста.

Она никак не отреагировала, хотя Вехс загородил собой всю комнату. Как и всегда, ее взгляд каким-то непостижимым образом переместился выше и в сторону, а он опять не заметил, когда это произошло.

Ее способность ускользать поистине сродни магии.

- Как же мне добиться от тебя хотя бы нескольких слов? Может быть, при помощи огня? Как думаешь, а? Вылить немного бензина на эти прекрасные светлые волосы, и - пуфф! - Ариэль даже не моргнула. - Или отдать тебя собакам? Можем быть, они сумеет развязать тебе язык?

Ни малейшей дрожи, ни движения, ни трепета. Какая девушка!

Мистер Вехс наклонился так низко, что оказался лицом к лицу с Ариэль. Теперь ее взгляд был устремлен прямо на него, но девушка по-прежнему не видела своего тюремщика. Она смотрела сквозь него, словно он был не человеком из плоти и крови, а тающим в воздухе призраком, который она никак не могла рассмотреть. Пожалуй, это не простое притворство, когда расслабленная глазная мышца позволяет расфокусировать взгляд, это уловка куда более хитрая, и Вехс никак не мог ее разгадать.

По-прежнему глядя прямо в глаза Ариэль, Вехс прошептал:

- После полуночи мы выйдем на луг и похороним Лауру и хич-хайкера. Может быть - если мне захочется, - я положу тебя в могилу вместе с ними и забросаю землей - всех троих: двух мертвых, и одного живого. Может быть, тогда ты заговоришь, Ариэль? Может быть, тогда попросишь о пощаде и скажешь "пожалуйста"?

Никакого ответа.

Вехс ждал.

Дыхание Ариэль оставалось негромким и ровным. Вехс был так близко от нее, что ощущал губами движение горячего воздуха, - как обещание будущих поцелуев. Должно быть, и она чувствует на своем лице его дыхание.

Возможно, она боится его, возможно, он ей отвратителен, но вместе с тем она не может не испытывать к нему сильнейшего влечения. Вехс был абсолютно в этом уверен. Плохие мальчики нравятся каждой девчонке.

- Может быть, выглянут звезды, - сказал Вехс. Какая голубизна в ее глазах, какие искрящиеся глубины!

- Или даже луна... - шепнул он чуть слышно.


Стальные оковы на лодыжках Кот были соединены короткой и толстой цепью. Вторая, гораздо более длинная цепь, прикрепленная к первой с помощью карабина, дважды обвивалась вокруг толстых ножек стула над распорными перекладинами, огибала массивную бочкообразную тумбу круглого обеденного стола и снова возвращалась к замку карабина. Цепь была натянута не сильно, но стоять Кот не могла. Даже если бы ей удалось подняться, то стул оказался бы у нее на спине, а он был таким громоздким и тяжелым, что Кот пришлось бы согнуться под его весом и ходить словно горбатый тролль. Кроме того, она все равно не смогла бы отойти от стола, к которому была прикована.

Руки Кот были скованы впереди наручниками. От правого отходила еще одна цепь, которая сзади была переплетена со спинкой стула, а затем подсоединялась к левому наручнику. Благодаря ее значительной длине Кот могла положить руки на стол.

Она так и сделала и, подавшись всем телом вперед, принялась разглядывать свой покрасневший и распухший указательный палец.

Палец немилосердно тянуло и дергало, к тому же Кот мучила сильнейшая головная боль, однако боль в шее улеглась. Но она не обольщалась, зная, что меньше чем через сутки эта боль вернется и, как бывает после удара кнутом, вернется еще более сильной, чем вначале.

Доберман за окном куда-то исчез, но спустя несколько минут Котай увидела на лугу сразу двух псов, которые нервными кругами носились из стороны в сторону, постоянно к чему-то принюхиваясь и время от времени останавливаясь чтобы прислушаться. Изредка они пропадали из вида, но потом снова возвращались, продолжая нести караул вокруг дома.

Прошедшей ночью Кот использовала ярость, чтобы с ее помощью преодолеть страх, лишавший ее сил и воли к сопротивлению, но теперь она обнаружила, что унижение - еще более сильное лекарство против страха. Не суметь постоять за себя, позволить приковать себя к какому-то стулу - это было унизительно само по себе, но сильнее всего Кот сжигал стыд за несдержанное обещание, которое она дала запертой в подвале девочке.

Я твой ангел-хранитель. Я спасу тебя.

В мыслях Кот снова и снова возвращалась к обитому звукопоглощающим материалом тамбуру и глазку на внутренней двери. Ариэль, запертая в подвальной комнате, в компании сотен безмолвствующих кукол, никак не Дала понять, что слышала ее голос, однако от сознания, что она разбудила необоснованные надежды и что теперь бедная девочка будет чувствовать себя обманутой, преданной и еще более одинокой, чем прежде, у Кот стало муторно на душе. Теперь Ариэль оставалось только уходить все дальше и дальше на просторы своего личного острова Где-то-там.

Я твой ангел-хранитель.

Размышляя о своей дерзкой самонадеянности, Кот задним числом оценивала ее не просто как непомерную и поразительную, но и как извращенную. За свои двадцать шесть лет она ни разу никого не спасла по-настоящему. Кот забыла, что она вовсе не героиня любовного романа со стандартным набором разнообразных комплексов и тревог, сдобренных толикой милых недостатков, обладающая интеллектуальной мощью Шерлока Холмса и силой и изворотливостью Джеймса Бонда. Ей бы самой остаться в живых, и при этом не тронуться рассудком и не опуститься до холодного цинизма - за одно это предстояло еще бороться и бороться. Разумеется, она думала о себе лучше, но как дошло до дела, Кот повела себя словно маленькая, заплутавшая девочка, которая наощупь пробирается в лабиринтах лет, надеясь - быть может напрасно - не то на внезапное озарение, не то на чью-то подсказку и помощь. И такая вот Кот Шеперд стояла у запертой двери и возвещала избавление!

Я твой ангел-хранитель.

Тьфу!

Кот разжала кулаки и, положив руки ладонями на стол, провела ими по деревянной столешнице, словно разглаживая морщинки несуществующей скатерти. От этого движения ее цепи загремели и залязгали.

В конце концов, она не боец и не благородный рыцарь-паладин; она просто официантка из ресторана. Собирать чаевые у нее получалось неплохо, поскольку шестнадцать лет, прожитых с матерью и ее дружками, научили Кот только одному способу выживать - заискивать и не перечить. С клиентами она была бесконечно терпелива и очаровательна, стараясь угодить изо всех сил и со всем соглашаясь. Иногда ей даже казалось, что отношения между официанткой и посетителем ресторана могут в какой-то степени считаться идеальными, поскольку были непродолжительными, формальными, как правило вежливыми и не требовали особого напряжения души и сердца.

Я твой ангел-хранитель.

В своей решимости защитить себя любой ценой, Кот неизменно старалась поддерживать приятельские отношения с другими официантками, однако ни с кем по-настоящему не дружила. Любая дружба подразумевала определенные уступки и обязательства, но Кот слишком рано узнала, что доверие может обернуться предательством. А ей не хотелось быть уязвимой, самой подставляя себя под удар.

За всю свою жизнь она была близка всего с двумя мужчинами. Оба ей нравились, а второго она даже немножко любила, однако первое ее увлечение продолжалось всего одиннадцать месяцев, а второе - тринадцать. Отношения между любовниками - если, конечно, они были достаточно продолжительными и если дело того стоило - не могли строиться на одном доверии; они непременно требовали самоотречения, общности духовного мира и эмоциональной близости. Неожиданно для себя Кот обнаружила, что ей довольно трудно поделиться с посторонним человеком подробностями, касающимися ее детства и жизни с матерью, в частности потому, что она все еще стеснялась своей тогдашней беспомощности и слабости. В конце концов она пришла к заключению, что мать никогда не любила ее по-настоящему - вероятно, она была просто не способна любить ни свою дочь, ни кого-либо другого. И разве могла Кот рассчитывать на нежность и любовь мужчины, которому стало бы известно, что ее не любила даже собственная мать?

Конечно, умом Кот понимала, что в подобных рассуждениях нет никакого рационального зерна, но простое знание не раскрепостило ее. Она готова была признать, что ничуть не виновата в том, что сделала с нею родная мать, однако - что бы там ни утверждали психотерапевты в своих умных талмудах, - понять вовсе не значит исцелиться. Даже через десять лет после того, как Кот вырвалась из-под власти своей мамочки, она порой всерьез думала о том, что многих неприятностей можно было бы избежать, если бы в детстве она - Котай Шеперд - была более послушной и покорной девочкой.

Я твой ангел-хранитель.

Она сложила руки на столе и наклонялась вперед до тех пор, пока не уперлась лбом в сдвинутые большие пальцы. Потом Кот закрыла глаза.

Единственной настоящей подругой стала для нее Лаура Темплтон. Их отношения были как раз такими, о каких Кот мечтала, но которых не искала сама, таких, в каких она отчаянно нуждалась, но ничего не делала, чтобы их установить. Строго говоря, эти отношения стали возможны лишь благодаря живому темпераменту Лауры, ее настойчивости и бескорыстию, ее отзывчивому сердцу и способности любить, сокрушившим сдержанную осторожность Котай. А теперь Лаура была мертва.

Я твой ангел-хранитель.

Тогда, в комнате Лауры, под неподвижным взглядом Фрейда, Кот вставала а колени возле кровати и шептала своей скованной цепями подруге: "Я выведу тебя отсюда, я спасу тебя". Господи, как же больно вспоминать об этом.

"Я выеду тебя отсюда", - внутри Кот все сжалось от отвращения к себе.

"Я найду какое-нибудь оружие", - пообещала она Лауре, милой Лауре, которая самоотверженно молила ее только об одном - чтобы Кот бежала, спасала свою жизнь.

"Не умирай из-за меня", - сказала тогда Лаура.

А Кот обещала вернуться...

Ночная птица тоски и печали снова впорхнула в ее сердце, и Кот едва не поддалась соблазну укрыться в тени ее черных крыльев, отдаться на волю бессильной меланхолии, дарующей утешение и желанный покой, но вовремя сообразила, что горе явилось к ней лишь для того, чтобы выбить из седла унижение и стыд. Горюя, она не могла одновременно предаваться самоуничижению.

Я твой ангел-хранитель.

Пусть служащий на бензоколонке ни разу не выстрелил из своего револьвера, но она все равно обязана была его проверить. Надо было подумать обо всем, что могло случиться. Надо было предвидеть. Разумеется, она не могла знать, что именно убийца сделал с патронами, но убедиться в том, что револьвер заряжен, она была обязана.

Лаура часто говорила ей, что она уж очень строга к себе, и что она никогда не добьется полного освобождения, если будет слишком часто оглядываться назад и предаваться по этому поводу неумеренному самобичеванию. Но Лаура умерла.

Я твой ангел-хранитель.

Унижение проросло стыдом.

И если, чувствуя свое унижение, Кот почти не помнила о страхе, то стыд оказался еще более действенным лекарством. Кровь бросилась ей в лицо, жаркая волна разлилась по всему телу, и Кот позабыла о том, что руки и ноги ее скованы, что она находится в доме садиста-убийцы и что ни один человек в мире ее не хватится. Похоже, сама Немезида привела ее сюда.

И тут она услышала звук приближающихся шагов. Кот приподняла голову и открыла глаза. Убийца появился из двери бельевой. Видимо, он навещал свою пленницу. Не сказав ни слова и даже не бросив на Кот ни единого взгляда, словно ее тут не было, он подошел к холодильнику, достал упаковку яиц и поставил на столик возле раковины. Потом он разбил восемь яиц в миску и выбросил скорлупу в мусорное ведро. Миску он убрал в холодильник, а сам принялся очищать и мелко крошить бермудский лук.

К этому времени Кот не ела почти двенадцать часов; тем не менее, неожиданно проснувшийся голод испугал ее. Луковый запах показался ей самым замечательным запахом в мире, рот наполнился слюной, но Кот по-прежнему пыталась убедить себя в том, что после всех этих убийств и после того как она потеряла единственную близкую подругу, - думать о еде - кощунство.

Убийца тем временем ссыпал лук в пластиковый контейнер, плотно закрыл его крышкой и убрал в холодильник. Точно таким же образом он поступил с половиной головки сыра.

Кухонную работу он исполнял быстро, умело и, похоже, с удовольствием. Все у него выходило чисто и аккуратно, а перед каждой новой операцией он даже успевал помыть руки и вытереть их специальным ручным, не посудным полотенцем.

Наконец убийца подошел к обеденному столу и сел напротив нее - спокойный, самоуверенный, чуть-чуть похожим на студента колледжа своими брюками-докерсами и рубашкой из мягкой ткани.

К огромному удивлению и разочарованию Кот, стыд, который сжигал ее изнутри, на время отступил, а его место заняла странная смесь жгучего гнева и бессильного отчаяния.

- Итак, - сказал убийца, - я не сомневаюсь, что ты изрядно проголодалась, поэтому пока мы беседуем, я успею приготовить омлет и несколько тостов. Но чтобы заработать завтрак, ты должна будешь рассказать мне, кто ты такая, где ты спряталась на бензоколонке и почему оказалась здесь.

Кот удостоила его мрачным взглядом исподлобья.

- Не думаю, что тебе удастся меня переупрямить, - заметил убийца с улыбкой.

Кот согласилась бы скорее умереть, чем сказать ему что-то.

- Видишь ли, - начал убийца проникновенно, - я все равно тебя убью, просто я пока не знаю как. Может быть, на глазах Ариэль. Мертвых тел она повидала в достатке, это верно, но ей еще никогда не приходилось присутствовать при последнем вздохе, слышать последний крик и видеть разливающуюся повсюду кровь.

Кот пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляда, не показать слабости.

- Каким бы способом я ни решил с тобой разделаться, - продолжал убийца, - он может оказаться весьма болезненным, если ты станешь упрямиться и не расскажешь мне свою историю сама. Есть вещи, которые мне очень нравятся и которые можно проделывать с одинаковым успехом и до, и после смерти. Расскажи мне все, и я сделаю их с тобой после того, как ты умрешь.

Кот попыталась найти в его глазах хотя бы искру безумия, но безуспешно. Они оставались все такого же веселого голубого оттенка.

- Я жду.

- Ты просто грязный сукин сын.

Убийца опять улыбнулся:

- Вот уж никак не ожидал, что у тебя окажется такой скудный словарный запас.

- Я знаю, почему ты зашил тому парню рот и глаза, - выплюнула Кот.

- Ах, значит, ты таки заглянула в стенной шкаф!

- Ты изнасиловал его; прежде чем убить или во время убийства - это все равно. Ты зашил ему глаза, потому что он видел тебя, а рот зашил потому, что тебе было стыдно того, что ты делаешь, и ты боялся, что даже мертвый он сможет кому-то рассказать о тебе.

Нисколько не смутившись, убийца возразил:

- Я не занимался с ним сексом.

- Лжешь.

- Даже если бы ты была права, меня бы это нисколько не побеспокоило. Ты думаешь, я так прост и примитивен? Все мы в какой-то степени бисексуалы, разве ты не Узнала? Иногда я действительно испытываю влечение мужчинам, и с некоторыми я это себе позволяю. Это все - ощущения. Просто разные ощущения.

- Урод.

- Я знаю, чего ты пытаешься достичь, - дружелюбию проговорил убийца, слегка наклоняясь к Кот, - но у тебя ничего не выйдет. Ты надеешься оскорблениями вывести меня из себя, словно я какой-нибудь психопат, которые заводятся с пол-оборота. Ты думаешь, что стоит тебе подобрать словечко позаковыристее, нащупать мою слабую струнку - например, оскорбить мою мать или сказать какую-нибудь гадость о боге, - и я взорвусь, да? Ты надеешься, что в слепой ярости я убью тебя быстро, и тогда неприятности для тебя кончатся?

Кот поняла, что убийца совершенно прав; именно таким было ее намерение, хотя она сама еще этого не осознала. Чувство жестокого стыда, ощущение провала и бессилия повергли ее в отчаяние, о котором страшно было даже подумать. Теперь ее тошнило больше от себя, чем от него, и Кот мысленно задала себе вопрос, может быть, она просто такая же, как и ее мать - жалкая неудачница?

- Но я не псих, - сказал убийца.

- Тогда кто же ты?

- Я... считай меня любителем рискованных приключений. Или самым здравомыслящим человеком из всех, кого ты когда-либо встречала. - "Урод" подходит тебе гораздо больше.

Убийца снова наклонился вперед.

- Вот что: либо ты рассказываешь о себе все, что захочу узнать, либо я возьму нож и поработаю над твоим лицом. За каждый вопрос, на который ты не ответишь, я отрежу от тебя кусочек - мочку уха или кончик твоего прелестного носика. Разукрашу, как деревянного идола!..

Он произнес эти слова без тени угрозы в голосе, но Кот сразу поняла, что с него станется.

- Это развлечение может затянуться на весь день, - добавил он, - и ты сойдешь с ума от боли задолго до того, как умрешь.

- Хорошо.

- Хорошо - что? Будешь отвечать, или мне поискать нож?

- Буду отвечать.

- Умница.

Кот готова была умереть - если до этого дойдет, - но не страдать же напрасно!

- Как тебя зовут? - спросил он.

- Шеперд. Котай Шеперд. К-о-т-а-й, - произнесла она по буквам.

- Ага, значит, это не шифрованное заклинание.

- Что именно?

- Странное имя.

- В самом деле?

- Не над пикировок, Котай. Продолжай.

- Хорошо. Только можно мне сначала попить, а то в горле пересохло?

Он подошел к раковине, налил стакан воды и бросил туда три кубика льда. Повернувшись, он понес было стакан к ней, но вдруг остановился:

- Может быть, добавить дольку лимона?

Кот знала, что он не шутит. Вернувшись домой после удачной охоты, он снова примерял на себя личину нормального человека, преображаясь из свирепого и безжалостного хищника в скромного бухгалтера, агента по торговле недвижимостью, неприметного автомеханика или бог знает кого еще. Словом, возвращался к своей мирной профессии. Многие психопаты умели перевоплощаться гораздо убедительнее, чем самые лучшие в мире актеры; очевидно, и этот человек тоже принадлежал к таким, хотя после оргии кровавых убийств ему требовалось некоторое время, чтобы адаптироваться к обыденной жизни, вновь приобрести светский лоск и припомнить соответствующие социальные традиции.

- Нет, спасибо, - машинально откликнулась на его предложение Кот.

- Это не составит никакого труда, - любезно уверил он ее.

- Только воды, пожалуйста.

Прежде чем поставить стакан на стол, убийца подложил под него окаймленную пробкой керамическую подставку. Потом он снова опустился на стул напротив нее.

Кот вовсе не улыбалось пить из стакана, поданного его рукой, но она действительно очень хотела пить, и организм ее страдал от обезвоживания. Горло саднило, а язык стал шершавым.

Из-за наручников, Кот взяла стакан обеими руками.

Она чувствовала, что убийца внимательно наблюдает за ней, выискивая признаки страха.

Но она сумела донести стакан до губ, не расплескав воды, и не застучала зубами о стекло.

И Кот действительно больше не боялась его, во всяком случае - сейчас, хотя и не могла ручаться, что эта уверенность останется с ней до самого конца. Пожалуй, попозже страх все-таки придет; пока же мир ее внутренних чувств напоминал тусклую соляную пустыню под скучными серыми облаками, в которой царят уныние И одиночество, и лишь над дальним горизонтом поблескивают неяркие зарницы.

Она отпила половину воды и поставила стакан обратно на подставку.

- Когда я вошел, ты сидела, сложив перед собой руки и опустив на них голову, - начал убийца. - Ты молилась?

Кот обдумала вопрос.

- Нет.

- Лгать бессмысленно. Особенно мне.

- Я не обманываю. Я действительно не молилась тогда.

- Но иногда ты молишься?

- Иногда.

- Бог в страхе.

Кот ждала продолжения.

- Бог в страхе, - повторил он. - Эти слова можно сложить из букв, составляющих мое имя.

- Понимаю.

- Меч дракона.

- Из букв твоего имени... - задумчиво проговорила Кот.

- Да. И еще... Горн гнева.

- Интересная игра.

- Имена всегда интересны. Например твое имя - пассивное. Оно напоминает название страны - Китай. Что касается фамилии, то в ней есть что-то пасторально-буколическое15. Когда я думаю о твоем имени, мне представляется китайский крестьянин в окружении овечек на солнечном склоне горы... или лукавый Христос, обращающий варваров. - Он улыбнулся, явно довольный своей шуткой. - Но твое имя тебе не подходит. Смиренной тебя не назовешь.

- Я была смиренной, - ответила Кот. - Большую часть своей жизни.

- В самом деле? Прошлой ночью ты проявила себя совершенно с другой стороны.

- Это был до прошлой ночи, - уточнила Кот.

- Зато мое имя, - хвастливо прибавил убийца, - действительно очень мощное и сильное. Крейбенст Чангдомур Вехс. Как будто от слова "край". А Вехс... если немного потянуть согласные, оно напоминает шипение змеи.

- Демон, - подсказала Кот.

- Совершенно верно! - Он почти обрадовался. - Демон тоже есть в моем имени.

- Гнев.

Убийца открыто улыбнулся готовности, с какой Кот подхватила его игру.

- У тебя здорово получается, - похвалил он. - Особенно если учесть, что у тебя нет ручки и бумаги.

"Урод", - мысленно добавила Кот, а вслух сказала:

- Ковчег. Это слово тоже можно составить из букв твоего имени.

- Ну, это совсем просто. И еще - смегма. Ковчег и смегма, женское и мужское. Попробуй состряпать из этого еще одно оскорбление, Котай Шеперд.

Вместо ответа Кот взяла стакан и допила оставшуюся воду. От прикосновения к кубикам льда передние зубы несильно заныли.

- А теперь, когда ты промочила горлышко, расскажи мне о себе все. И помни: хоть слово лжи, и я изукрашу твое милое личико.

И Кот выложила ему все, начиная с момента, когда сидя в гостевой комнате усадьбы Темплтонов услышала вскрик. Она рассказывала все это ровным, монотонным голосом, но не по расчету, а потому, что никак иначе отчего-то говорить не могла. Несколько раз Кот пыталась говорить выразительно, стараясь интонационно выделить какие-то важные места, но у нее ничего не вышло.

Звук собственного голоса, равнодушно повествующего о событиях прошлой ночи, испугал ее почище, чем личность Крейбенста Чангдомура Вехса. Слова приходили к ней обыденно и легко, словно она слышала чью-то чужую речь, моментально воспроизводя ее своими связками и языком, но голос, который вырывался у нее из гортани, был голосом человека побежденного, сдавшегося на милость обстоятельств.

Она пыталась уверить себя, что еще не все потеряно, что она еще не проиграла, и что надежда еще есть, но это прозвучало как-то не слишком убедительно.

Несмотря на бедность и невыразительность ее интонаций, Вехс слушал ее рассказ как завороженный. Поначалу он сидел расслабившись, откинувшись на спинку стула, однако к тому моменту, когда Кот закончила, он уже наклонился вперед, упираясь в столешницу обеими руками.

Несколько раз убийца прерывал ее, задавая вопросы, а потом некоторое время задумчиво молчал.

Поднять на него взгляд Кот не могла. Сложив руки на столе, она закрыла глаза и снова опустила голову на сдвинутые большие пальцы - точно так же, как она сидела до того мгновения, когда Вехс появился из бельевой.

Прошло несколько минут, и она услышала, как убийца отодвинулся от стола и поднялся. Отойдя в сторону, он зазвенел посудой, как заправский повар, колдующий у себя на кухне.

Кот почувствовал запах разогретого в сковороде масла, потом зашкворчал жареный лук.

За рассказом Кот позабыла о голоде, но аппетит вернулся к ней вместе с ароматом еды.

В конце концов Вехс сказал:

- Удивительно, как это я не почуял тебя еще у Темплтонов.

- А ты можешь? - спросила Кот, не поднимая головы. - Можешь найти человека по запаху, как собака?

- Как правило, да, - отозвался он совершенно серьезно, пропустив оскорбление мимо ушей. - Кроме того, не могла же ты передвигаться совершенно беззвучно. Не настолько беззвучно. Я должен был бы расслышать хотя вы твое дыхание.

По донесшимся до нее звукам Кот поняла, что он взбивает яйца венчиком.

Запахло поджаренным хлебом.

- В тишине дома, где нет никого, кроме мертвых, твои передвижения должны были вызвать сотрясения воздуха, которые я почувствовал бы шеей, волосками на своих руках. Каждое твое движение должно было вызвать бросающиеся в глаза изменение фактуры пространства. Когда я проходил по тем местам, где ты только что была, я обязан был почувствовать, что воздух кем-то потревожен.

Он был совершенно безумен. Снаружи Вехс выглядел очень аккуратно и мило в своей мягкой рубашечке, - весь такой голубоглазый, с зачесанными назад короткими густыми волосами и с родинкой на щеке, - но прыщавый и изъеденный язвами внутри.

- Мои чувства, видишь ли, это весьма тонкий инструмент.

Вехс пустил воду в раковине. Кот не нужно было смотреть; она и так знала, что убийца отмывает венчик. Уж конечно, он не бросит его грязным.

- Мои органы чувств обострились потому, - продолжал он, - что я весь отдался ощущениям. Восприятие, чувственный опыт - вот моя религия, если прибегнуть к высокому штилю.

На сковороде зашкворчало вдвое громче, и к аромату подрумянивающегося лука добавился какой-то новый запах.

- Но ты для меня была все равно что невидима, - продолжал он. - Как дух. Что в тебе такого особенного?

- Если бы я была особенная, - с горечью пробормотала Кот в стол, - разве сидела бы я сейчас в наручниках?

И хотя она, собственно, обращалась не к нему и не думала, что Вехс услышит ее за шипением лука и масла, он откликнулся:

- Пожалуй, ты права.

Только когда убийца поставил перед ней тарелку, Кот подняла голову и разжала руки.

- Я мог бы заставить тебя есть руками, но, пожалуй, я все-таки дам тебе вилку, - сказал Вехс. - Мне кажется, ты понимаешь всю бессмысленность попыток воткнуть ее мне в глаз.

Кот кивнула.

- Вот и умница.

На тарелке перед ней лежал сочный кусок омлета с плавленым чеддером и жареным луком. Сверху он был украшен тремя ломтиками свежего помидора и мелко нарезанной петрушкой. Шедевр обрамляли разрезанные по диагонали подрумяненные тосты.

Вехс снова наполнил водой ее стакан и бросил в него два кубика льда.

Как ни странно, Кот, которая совсем недавно умирала от голода, едва могла смотреть на еду. Она знала, что должна поесть, чтобы сохранить хоть какие-то силы, поэтому она поддела вилкой омлет и отщипнула кусочек хлеба, однако съесть все, что он ей дал, вряд ли бы смогла.

Вехс ел свой омлет с аппетитом, но не чавкал и не ронял изо рта крошек. Его поведение за столом было выше всяких похвал; даже в этих обстоятельствах он не забывал пользоваться салфеткой, часто промокая губы.

Кот же все больше погружалась в уныние, и чем явственнее Вехс наслаждался своим завтраком, тем сильнее ее собственная еда напоминала вкусом золу.

- Ты была бы весьма привлекательной особой, если бы не пыль, пот и грязь, - сказал он. - Твои волосы перепутались и свалялись от дождя. Даже больше чем привлекательной, так мне кажется. Под этой грязью скрывается настоящая милашка. Может быть, попозже я тебя выкупаю.

Котай Шеперд, живая и невредимая...

Немного помолчав, Вехс неожиданно сказал:

- Живая и невредимая...

Кот чуть было не вздрогнула. Она знала, что не произносила этого вслух.

- Живая и невредимая... - повторил он. - Ты это бормотала, когда спускалась в подвал к Ариэль?

Кот уставилась на него во все глаза.

- Так или нет?

- Да, - выдавила наконец Кот.

- Я долго думал об этом, - проговорил Вехс. - Я слышал, как ты назвала свое имя, а потом произнесла эти два слова. Для меня это не имело никакого смысла, поскольку тогда я еще не знал, что тебя зовут Котай Шеперд.

Кот отвернулась от него и поглядела за окно. По двору кругами носился доберман.

- Это была молитва? - спросил Вехс.

Кот чувствовала себя настолько потерянной и отчаявшейся, что ей казалось, будто ничто не в силах напугать ее сильнее, однако она ошиблась. Потрясающая интуиция Вехса вселяла леденящий ужас, а почему - она и сама не смогла бы ответить.

Она отвернулась от окна и встретилась взглядом с глазами Вехса. На мгновение она увидела промелькнувшего в их глубине зверя, угрюмого, безжалостного.

- Это была молитва? - снова спросил он.

- Да.

- Скажи, в глубине души... в самой ее глубине, веришь ли ты, что бог действительно существует? Только будь правдивой, Котай, и не только со мной, но и с собой.

Когда-то - совсем еще недавно - она была настолько уверена во всем, во что верила, что могла без колебаний ответить "да". Теперь же она молчала.

- Даже если бог существует, - сказал Вехс, - знает ли он о том, что существуешь ты?

Котай съела еще кусочек омлета. Вкус был совершенно отвратительный. Масло, яйца, сыр, все это слиплось во рту, превратилось в какой-то глинистый комок, который она с трудом сумела проглотить.

Потом она положила вилку в знак того, что закончила, хотя на самом деле, она съела едва ли третью часть своего омлета.

Вехс прикончил свой завтрак и запил его большой чашкой кофе. Кот он его не предложил, видимо опасаясь, что она попытается плеснуть кипятком ему в лицо.

- Что-то ты скисла, - заметил Вехс. Кот не ответила.

- Переживаешь, что проиграла? Подвела бедняжку Ариэль, себя и своего бога, который то ли существует, то ли нет?

- Что ты со мной сделаешь? - глухо спросил Кот. На самом деле она хотела спросить: "Зачем подвергать меня допросу? Почему бы не убить меня сразу и покончить с этим?"

- Я еще не решил, - небрежным тоном откликнулся Вехс. - Что-нибудь этакое, можешь не сомневаться. Я чувствую, что ты - особенная штучка, что бы ты там ни утверждала. Чем бы мы с тобой ни занимались, это должно быть... со страстью.

Кот закрыла глаза и подумала, сумеете ли она снова найти свою Нарнию после стольких лет.

- На твой вопрос я пока ответить не могу, - продолжал убийца, - зато охотно поделюсь своими планами относительно Ариэль. Хочешь послушать?

...Нет, наверное, она стала слишком старой, чтобы верить во что-либо, особенно в волшебные платяные шкафы...

Голос Вехса вторгся в серую пустоту внутри нее, словно он жил не только в реальном мире, но и в самой Кот:

- Я задал тебе вопрос, Котай. Помнишь, о чем мы с тобой договорились? Ты можешь либо ответить, либо я распишусь на твоем личике. Так хочешь послушать, что я намерен сделать с Ариэль?

- Мне кажется, я догадываюсь.

- Безусловно, но всего ты знать не можешь. Во-первых, секс. Это очевидно, поскольку она - лакомый кусочек. Пока я не тронул ее, но обязательно сделаю это. Я уверен, что она девственница. Во всяком случае в те времена, пока она еще говорила, она сказала, что с этим у нее все в порядке, а она вовсе не похожа на лгунью.

...А может быть Дикий Лес за Рекой действительно существует, и там все еще живут Крысенок, Крот и мистер Бэрсук, колышутся под солнцем густые зеленые ветви, и Пан сидит в прохладной тени и играет на своей свирели?

- И еще я хочу услышать, как она плачет, хочу почувствовать прозрачность ее детских слез, хочу осязать изысканную фактуру ее криков, обонять их беспримесную чистоту и попробовать на вкус ее страх. Так бывает всегда. Всегда.

Но ни веселая речка, ни Дикий Лес не возникли, как ни старалась Кот их себе представить. Должно быть Крысенок, Крот, мистер Бэрсук и мистер Жаббс навсегда канули в вечность, попав в объятия ненавистной смерти, Которая в конце концов настигает даже сказочных героев. Осознание этого заставило Кот почувствовать такую же сильную печаль, которую причинили ей гибель Лауры в все остальные события. То же самое вскоре случится с ней.

- Время от времени, - сказал Вехс, - я привожу кого-то из своих гостей в подвальную комнату. Да-да, именно за этим...

Кот не желала больше слышать его. Она хотела заткнуть уши, но в наручниках это было невозможно. Кроме того, если бы она попыталась это сделать, убийца наверняка приковал бы ей запястья к лодыжкам - он очень хотел, чтобы она слушала.

- Самые глубокие, самые сильные ощущения в своей жизни, я изведал в этой комнате. И это был не секс, не пытки и не нож - все это происходит потом, да это не главное. Сначала я должен сломать свою добычу, и это дает мне самые сильные ощущения и позволяет утолить страсть.

Сердце Кот сжалось в груди так сильно, что она едва могла дышать.

- В первые два-три дня, - продолжал Вехс, - все мои гости думают, что сойдут с ума от страха, но они ошибаются. Как правило, чтобы свести человека с ума - полностью, необратимо, - требуется гораздо больше времени. Ариэль - моя седьмая пленница, а все предыдущие оставались в своем уме неделями. Одна из них, правда, сломалась на восемнадцатый день, зато три других женщины продержались по два месяца каждая.

Кот оставила свои попытки скрыться в густой чаще Дикого Леса и поглядела на Вехса через стол.

- Психологическая пытка намного интереснее и сложнее, чем физические мучения, хотя и последние, бесспорно, способны доставить массу удовольствия, - заявил Вехс, - Мозг сопротивляется гораздо упорнее, чем тело, и сломать его значительно приятнее. Когда разум сдается, я слышу треск - такой же, как треск ломающейся кости. Ты даже не можешь себе представить, как волшебно сладок этот звук!..

Кот пристально всматривалась в своего тюремщика, пытаясь увидеть в его глазах тень зверя, промелькнувшего там несколько минут назад. Она просто нуждалась в этом!..

- Сломанный человек, Котай, начинает кататься по полу, биться о стены, рвать на себе одежду. Женщины клочьями вырывают у себя волосы, раздирают ногтям лицо, кусают сами себя до крови. Ты даже не можешь представить, как изобретательны они в стремлении покалечиться. И еще они постоянно плачут, - рыдают и рыдают часы напролет, - а некоторые не в силах становиться целыми днями. Они рыдают во сне и наяву, лают по-собачьи, издают птичьи крики и машут руками как крыльями, будто умеют летать. Со временем они начинают галлюцинировать, и им являются вещи и образы еще более страшные, чем я. Некоторые начинают говорить на странных языках. Это называется глоссолалия; знаешь что это такое? Удивительное явление, Котай. Речь этих женщин звучит вполне убедительно, она похожа на какой-то древний язык, но на самом деле это просто жалобное бормотание или бессмысленный лепет. Кое-кто даже утрачивает контроль над своим организмом и начинает справлять нужду под себя. Это довольно неприглядное зрелище, но и такое захватывающее, что оторваться просто невозможно. И знаешь, что это напоминает? Истинное детство человечества, сон разума, до которого большинство людей способны дойти лишь в состоянии безумия.

Как Кот ни старалась, она не увидела в его глазах зверя - только безмятежную голубизну радужки и внимательную глубину черного зрачка - так что она даже начала сомневаться: а был ли зверь? Убийца отнюдь не был полуволком-получеловеком - сверхъестественным существом, которое опускается на все четыре конечности, лишь только завидит луну. Он был тварью гораздо более страшной - всего-навсего человеком, живущим на полюсе жестокости. Да, просто человеком...

- Кое-кто ищет убежища в кататонии, - продолжал увлеченно рассказывать Вехс. - Так, например, поступила Ариэль. Но мне всегда удавалось вывести своих гостей из ступора. Ариэль - самая упорная и настойчивая из всех, с кем я когда-либо имел дело, но я сумею сломать и ее. И когда раздастся заветное "крак", - это будет намного лучше прочих. Великолепное, удивительное, непередаваемое ощущение!

- Самое удивительное ощущение из всех - это милосердие, - вставила Кот и сама удивилась - откуда пришли к ней эти слова? Они прозвучали как мольба о пощаде, а ей очень не хотелось, чтобы он думал, будто она просит сохранить ей жизнь. Даже дойдя до последней степени унижения и отчаяния, она не собиралась перед пресмыкаться.

Неожиданная улыбка сделала Вехса похожим на мальчишку - озорного проказника, собирателя портретов бейсбольных звезд, велосипедиста сорвиголову и вдумчивого строителя моделей самолетов - чинно прислуживающего в алтаре по воскресеньям. Кот решила, что он улыбается ее словам, ее наивности и глупости, но это оказалось не так, что она и поняла из его последующих слов.

- Возможно я захочу, - сказал Вехс, - чтобы ты была рядом, когда я наконец надломлю Ариэль. Вместо того чтобы убить тебя у нее на глазах и тем самым заставить Ариэль сорваться, я добьюсь своего другим способом. И ты сможешь это увидеть.

О боже!

- Ты же изучала психологию; без пяти минут мастер, верно? Вот ты сидишь здесь, разглядываешь меня и думаешь, что перед тобой типичный образчик аберрантного поведения и что ты можешь предугадать ход моих мыслей. Тем любопытнее будет посмотреть, насколько соответствуют истине современные теории работы мозга. Возможно, мой маленький эксперимент не оставит от них камня на камне. Как ты полагаешь? После того как я сломлю Ариэль у тебя на глазах, ты сможешь написать целую диссертацию. К сожалению, степень магистра тебе получить не удастся, поскольку это исследование будет предназначено только для моих глаз, но, смею тебя уверить, мне будет очень приятно познакомиться с твоим взвешенным и строго объективным суждением.

Боже милостивый, не допусти этого! Она не станет присутствовать при чем-то подобном. Ни за что! Пусть Вехс так и не снимет с нее наручников, она все равно найдет способ покончить с собой до того, как он отведет ее в эту страшную подвальную комнату и заставит смотреть, как эта славная девушка... как Ариэль будет растворяться. Кот могла на выбор перегрызть себе вены на руках, подавиться языком, броситься с лестницы и сломать себе шею или придумать что-нибудь еще более верное. Что-нибудь...

Вехс снова улыбнулся, словно почувствовав, что ему удалось вырвать свою пленницу из состояния тоски и апатии и повергнуть в ужас. Потом он перевел взгляд на остатки омлета в ее тарелке.

- Ты будешь это доедать или нет?

- Нет.

- Тогда я доем.

Он отодвинул свою пустую тарелку и придвинул к себе тарелку Кот. Ее же вилкой он отделил кусочек холодного омлета и, смакуя, положил в рот. Негромко застонав от удовольствия, он плотно сомкнул губы вокруг вилки и медленно, сладострастно, вытащил ее наружу, а затем облизнулся.

Проглотив омлет, он сказал:

- Я чувствую на зубцах вилки тебя. У твоей слюны замечательный привкус, хотя она чуть-чуть горьковата. Впрочем, я думаю это временно, просто сейчас твой желудок выделяет кислоту.

Кот не решилась закрыть глаза, чтобы облегчить свое положение, и вынуждена была смотреть, как он доедает ее завтрак.

К тому времени когда он закончил, у Кот созрел собственный вопрос.

- Скажи... прошлой ночью... Зачем ты съел паука?

- Почему бы нет?

- Это не ответ.

- Это лучший ответ на любой вопрос.

- Тогда дай мне ответ похуже.

- Ты находишь это отвратительным?

- Просто любопытствую.

- Несомненно, этот поступок кажется тебе премерзким. Съесть живого, щекотного, шустрого паучка...

- Несомненно.

- Но не бывает плохих поступков, Котай. Существуют только ощущения, а их невозможно оценить отрицательно или положительно.

- Почему бы нет?

- Если ты действительно так думаешь, то ты родилась не в том столетии. Как бы там ни было, у пауков очень любопытный букет, а теперь, когда я съел одного, я знаю об этих восьминогих арахнидах гораздо больше. Тебе известно, как происходит обучение у плоских червей?

- У плоских червей?

- Да. Ты должна была проходить их в курсе начальной биологии, прежде чем стать такой высокообразованной женщиной. Некоторые их разновидности могут понемногу обучиться движению в лабиринте...

Кот вспомнила и перебила почти радостно:

- И потом, если этих "умных" червей скормить другим червям, то вторая группа начинает ориентироваться в лабиринте с первого же раза.

- Молодец, - Вехс кивнул со счастливой миной. - Свои знания они приобретают, поедая плоть.

Кот не стала выбирать слова, задавая свой второй вопрос, поскольку убийцу нельзя было оскорбить и к нему невозможно было подольститься.

- Господи Иисусе, неужели ты в самом деле веришь, что съев одного паука, ты узнаешь, каково быть пауком и приобретешь все их паучьи навыки и знания?

- Ну конечно же нет, Котай Шеперд. Если бы я понимал все так буквально, то был бы настоящим психом. И сидел бы сейчас в доме для умалишенных, разговаривая с толпой невидимых друзей. Разве не так? Нет, благодаря остроте своего восприятия я действительно обрел непередаваемо тонкое ощущение паука, некую квинтэссенцию пауковости, которой ты никогда не почувствуешь и не поймешь. Таким образом я получил новое знание о паучьем племени, как о ловких и удивительно гармонично устроенных охотниках, о существах могущественных и сильных, в своем мире, конечно. "Паук" - слово, в котором заключено могущество, хотя его и нельзя сложить из букв, составляющих мое имя... - он ненадолго прервался, что-то обдумывая, а затем торжественно объявил:

- Но зато это слово можно сложить из букв твоего имени!

Кот не стала уточнять, что из букв ее имени получится в лучшем случае какой-нибудь "пак" или "пок".

- Кроме того, пауков глотать рискованно, и это тоже добавляет ощущениям остроты, - продолжал Вехс. - Если ты не энтомолог, то не знаешь, какой вид пауков ядовит, а какой - нет. Некоторые, например, бурые тарантулы, исключительно ядовиты. Укус в руку это одно... но мне надо действовать как можно проворнее, чтобы успеть раздавить его о небо, прежде чем он успеет ужалить меня в язык.

- Ты любишь рисковать.

Вехс пожал плечами:

- Да, я так устроен.

- Любишь ходить по краю.

- Да, слова, зашифрованные в моем имени, имеют определенное значение, - признал он.

- А если бы какой-нибудь паук успел укусить тебя?

- Боль - это то же наслаждение, просто немного другое. Стоит научиться радоваться боли - и твоя жизнь становится счастливее.

- И даже боль является не отрицательной и не положительной, а нейтральной?

- Конечно. Это же просто ощущение, которое помогает расти коралловым рифам души. Если душа существует.

Последней его фразы Кот не поняла - какой-то коралловый риф, но при чем здесь душа? - однако переспрашивать не стала. Кот устала от Вехса, устала бояться, устала ненавидеть. Задавая вопросы, она стремилась понять, как стремилась к этому всю свою жизнь, и эти поиски значения утомили ее до смерти. Кот так никогда и не узнала, почему некоторые люди совершают бесчисленно много мелких - или крупных - жестокостей, но ее поиски истины всякий раз оставляли ее утомленной, холодной, выгоревшей изнутри дотла.

Указывая на ее распухший указательный палец, Вехс сказал:

- Он должен болеть. И шея тоже.

- Голова болит сильнее всего, - призналась Кот. - Но никакого удовольствия я почему-то не чувствую.

- Я не могу доказать тебе, что ты ошибаешься, потому что путь к Просветлению - это довольно долгий путь. Тебе потребуется время. Впрочем, первый, совсем маленький урок, я могу преподать тебе уже сейчас...

Он поднялся и подошел к шкафчику, где хранились на полке самые разные пряности. Среди флакончиков и коробочек с гвоздикой, корицей, жгучим перцем, майораном, кардамоном, укропом, тимьяном, имбирем и шафраном он отыскал флакон с аспирином.

- Я не принимаю аспирин, когда у меня болит голова, так как мне нравится испытывать боль, но я все равно держу аспирин под рукой, и время от времени жую таблетки - просто для того, чтобы почувствовать их вкус.

- Они же премерзкие!

- Просто немножко горчат. Горькое, кстати, может быть таким же приятным, как и сладкое, но только тогда, когда знаешь, что каждый опыт, каждое ощущение имеет огромную ценность сами по себе.

Он вернулся к столу с флаконом аспирина. Поставив его перед Кот, Вехс забрал стакан с водой.

- Нет, спасибо, - отказалась Кот.

- В горечи есть своя прелесть.

Кот продолжала игнорировать аптечный флакон.

- Как хочешь, - сказал Вехс и стал собирать со стола тарелки.

Несмотря на то, что Кот очень страдала от боли и не прочь была от нее избавиться, она так и не тронула лекарства. Возможно, это было ошибкой, но Кот каким-то непостижимым образом знала, что стоит ей сжевать пару таблеток - хотя бы просто в медицинских целях - и она вступит на заповедную территорию Вехсова безумия. Это был своеобразный порог, граница, пересекать которую Кот не собиралась, как бы плохо ей ни было, даже если после этого она будет по-прежнему твердо стоять одной ногой в знакомом и привычном реальном мире.

Вехс вымыл тарелки, вилки, миску для сбивания яиц и прочие кухонные принадлежности, и опять Кот поразилась, как спорится у него работа, которую обычно считают женской. Для мытья он использовал очень горячую воду, от которой поднимался пар, и довольно много специальной моющей жидкости с запахом лимона.

У Кот оставался в запасе еще один вопрос, ответ на который ей очень хотелось услышать. В конце концов она не выдержала и сказала:

- Почему ты выбрал Темплтонов? Почему из всех людей ты выбрал именно их? Ведь это было не случайно? Ведь ты не просто остановился на ночной дороге и зашел в первый попавшийся дом?

- Ну конечно же нет, - согласился Вехс, очищая сковороду пластиковой лопаткой. - Несколько недель назад Пол Темплтон приезжал в наши края по делам, и когда мы...

- Так ты знал его?

- Нет. Вернее, не совсем. Он приехал в административный центр округа по каким-то своим делам. Когда он доставал что-то из бумажника, чтобы предъявить мне, оттуда выпала этакая небольшая книжечка из нескольких закатанных в пластик фотографий. Я поднял ее и подал ему. На одной фотографии была его жена, а на другой Лаура. Она выглядела такой... свежей, неиспорченной. Я сказал что-то вроде "Что за прелесть ваша дочка". Этого оказалось достаточно, чтобы развязать Полу язык. Как и всякий отец, гордящийся успехами своего чада. Он рассказал, что его дочь учится на отделении психологии, и скоро получит ученую степень мастера - среднюю между бакалавром и магистром - и про все стальное тоже. Я уже и не знал, как его остановить, но тут Пол сказал, как он скучал по своей дочурке все шесть дет, что она училась во Фриско, - хотя за это время можно было бы привыкнуть, - и как он ждет не дождется конца месяца, когда Лаура приедет домой на уик-энд. О том, что она приедет с подругой, он не упомянул.

Случайная встреча, случайно выпавшие фотографии, случайный и праздный разговор двух вежливых людей. Подобные прихотливые повороты судьбы показались Кот такими несправедливыми, что у нее захватило дух. Еще немного, и она больше не выдержит.

Следя за тем как Вехс тщательно вытирает столики, осушает посудный подносик и драит раковину, Кот подумала, что все, что случилось с семьей Темплтонов, было гораздо хуже, чем несправедливая случайность. Их жестокая смерть - это внезапное погружение в вечную тьму - была как бы предрешена заранее, будто они родились и жили на свете только для Крейбенста Вехса.

Можно было подумать, что и она тоже появилась на свет, а потом страдала и боролась за жизнь только для того, чтобы принести этому бездушному чудовищу в человеческом лике несколько минут гнусного удовлетворения.

Самое худшее, однако, заключалось не в боли и не в ужасе, который Вехс внушал ей; не в крови, которую он лил с легкостью, и не в изуродованных трупах. И боль и страх оставались относительно непродолжительными, особенно по сравнению с непрекращающимися тревогами и страданиями жизни. Кровь и трупы тоже появились гораздо позже. Самое худшее заключалось в том, о Вехс лишал молодые жизни загубленных им людей всякого смысла, делая себя главной и единственной целью их существования. Он обкрадывал их не столько тем, что слишком рано обрывал отмеренный каждому срок, сколько тем, что лишал свои жертвы возможности реализоваться, совершить что-то важное, что могло бы оправдать жизнь человека на земле, и его смерть.

Основными его грехами были зависть - к чужой красоте и к чужому счастью, - а также непомерная гордыня, и стремление навязать всему остальному миру свою точку зрения. Насколько Кот помнила, именно это пороки почитались самыми серьезными, и именно за них был низвергнут в ад сам дьявол, бывший прежде архангелов господним.

Вытерев полотенцем чистую посуду, сковороду и приборы, сложенные на решетке сушки, Вехс разложил их по местам и с гордостью огляделся. Он все еще выглядел свежим и чистым, розовым, как только что выкупанный младенец, и таким же невинным. От него пахло ароматным мылом, дорогим лосьоном после бритья и лимонной жидкостью для посуды, но, несмотря на это, Кот поймала себя на том, что с суеверным страхом ожидает появление едкого желтого дыма и запаха серы.

Каждого человека в конце жизни ожидали удивительные и негромкие откровения - или, по крайней мере, просто возможность прозреть, - и Котай почувствовала, что при мысли о том, как неожиданно и страшно оборвались жизненные пути Темплтонов, ее захлестнула новая волна горя и тоски. Сколько добра они могли бы еще сделать другим, сколько отдать любви и тепла, сколько удивительных вещей успели бы понять сердцем и душой!..

Вехс закончил уборку и вернулся к столу.

- Я должен кое-что сделать наверху и на дворе, - сказал он. - Потом я хотел бы поспать часа четыре или пять, если получится. Сегодня вечером мне нужно работать, так что отдых мне не помешает.

Кот снова задалась вопросом, кем он может работать, но спрашивать не стала. Вехс мог иметь в виду и свою службу, и предстоящую попытку атаки на волю и разум Ариэль. Если речь шла именно о последнем, Кот не желала знать этого заранее.

- Если будешь вертеться на стуле - будь поосторожней, - предупредил он. - Ты можешь поцарапать цепями полировку.

- Терпеть не могу портить мебель, - не без сарказма откликнулась Кот.

Вехс молча смотрел на нее почти полминуты, а потом отчеканил:

- Если ты настолько глупа, что надеешься освободиться, то я должен тебя огорчить - этого не будет. Как только я услышу звон цепей, то я сразу спущусь, чтобы тебя успокоить. На твоем месте я бы не стал до этого доводить - тебе может очень не понравиться то, что с тобой сделаю.

Кот ничего не ответила. Она была надежно скована, цепи не давали ей распрямиться. Скорее всего, ей даже не удастся встать, не говоря уже о том, чтобы куда-то бежать.

- Даже если ты каким-то чудом освободишься от дула и стола, ты не сможешь двигаться быстро. А дом охраняют собаки.

- Я их видела, - уверила она его.

- Если бы ты была не в цепях, они бы настигли тебя и прикончили раньше, чем ты успела бы удалиться на десять шагов от дома.

Кот не сомневалась в его словах, она только не понимала, почему он так настойчиво ее запугивает.

- Однажды я выпустил во двор молодого человека, - продолжал Вехс. - Он помчался к ближайшему дереву и взобрался на него так быстро, что отделался только укусом в икру и лодыжку. Там он укрылся среди ветвей, думая, что по крайней мере на некоторое время спасся от собак, которые продолжали ждать его внизу, во я взял малокалиберную винтовку и начал стрелять в него с черного крыльца. В конце концов он упал, меньше чем через минуту для него все было кончено.

Кот ничего не сказала. Несколько раз на нее накатывала такая волна отвращения, что простой разговор с этой тварью казался ей таким же невозможным, как беседы с акулой о музыке Моцарта. Один из таких моментов наступил и сейчас.

- Прошлой ночью ты была невидима, - сказал Вехс.

Кот молчала, ожидая продолжения. Взгляд убийцы обежал ее, словно высматривая слабое звено в цепи или открывшийся замок наручников.

... Как бестелесный дух.

Кот уже убедилась, что угадать мысли этого съехавшего подонка невозможно, однако сейчас - благодарение Господу! - она была почти уверена, что знает, о чем думает. Вехс боялся оставить ее одну. Единственное, о она не могла понять - почему.

- Не будешь убегать? - спросил он. Кот покачала головой.

- Хорошая девочка.

Он повернулся и направился к двери, ведущей из кухни в гостиную. Кот, в последний момент сообразив что им нужно обсудить еще одну проблему, собралась с силами и окликнула его:

- Эй, пока ты еще не ушел...

Вехс повернулся и посмотрел на нее.

- Не мог бы ты отвести меня в туалет? - попросила она.

- С цепями слишком много возни, - отозвался он. - Писай под себя, если будет невмоготу. Все равно мне потом придется тебя искупать. Что касается подушек, то я всегда могу купить новые.

Он шагнул вперед и пропал из вида.

Сидеть в своих собственных экскрементах? Ну уж дудки! Кот решила избежать этого унижения во что бы то ни стало. Правда, ей уже слегка хотелось по малой нужде, однако желание это было довольно слабым. Позднее ей придется нелегко.

Как странно что она все еще старалась избежать унизительных положений и даже задумывалась о будущем...


Дойдя до середины гостиной, мистер Вехс остановился послушать, что делает женщина в гостиной. К своему удивлению, он не услышал звона цепей.

Вехс подождал.

Снова ничего.

Тишина не на шутку встревожила его.

Он еще не решил, как с ней поступить. Ему столько о ней известно, и все равно в Котай Шеперд осталась какая-то недосказанность, какая-то тайна.

Скованная наручниками, она находилась целиком во власти Вехса и вряд ли станет его лопнувшим колесом. От нее исходил явственный запах поражения и отчаяния. В ее упавшем голосе он видел серый пепел и чувствовал фактуру гробового покрова. Котай Шеперд все равно что мертва и, похоже, уже примирилась с этой перспективой. И все же...

Из кухни наконец-то донесся лязг цепей. Совсем не громкий, ничуть не напоминающий отчаянные, яростные рывки. Просто тихое бренчание, вызванное переменой сложения. Может быть, как раз сейчас она сжимает руками бедра и живот, чтобы не обмочиться. Мистер Вехс улыбнулся.

Потом он поднялся по лестнице к себе в спальню. С верхней полки чулана он достал телефонный аппарат и, подключив его к установленной в спальне розетке, сделал пару телефонных звонков к себе на службу и сообщил, что благополучно вернулся после трехдневного отпуска и готов сегодня же вечером снова впрячься в работу.

Несмотря на твердую уверенность, что в его отсутствие доберманы не пропустят в дом никого из посторонних, у Вехса было всего два телефонных аппарата, которые он тщательно прятал, когда уезжал. В случае если бы произошло невероятное, и незваный гость прорвался мимо доберманов живым, он не смог бы никому позвонить, чтобы позвать на помощь.

В последнее время, однако, головной болью мистера Вехса стали сотовые телефоны. Правда, он с трудом представлял себе грабителя, который носит с собой радиотелефон, к тому же вряд ли взломщику могло прийти в голову звонить в полицию с просьбой спасти его от сторожевых собак, блокировавших его в чужом доме. Впрочем, в жизни, порой случались и более странные вещи. Если бы Котай Шеперд нашла сотовый телефон в "хонде" японца с автозаправочной станции, то сейчас в наручниках сидела бы вовсе не она.

Технологическая революция конца второго тысячелетия открывала перед людьми самые широкие перспективы, но у каждого изобретения были свои неприятные и просто опасные стороны. Используя знания и опыт в обращении с компьютерами, Вехс ловко изменил электронные досье, в которых хранились его отпечатки пальцев. Благодаря этому он мог навещать такие места, как дом Темплтонов, без перчаток, наслаждаясь полным букетом чувственных ощущений, однако любой сотовый телефон, окажись он в неподходящее время в неподходящих руках, мог привести к тому, что Вехсу пришлось бы пытать самое напряженное и глубокое ощущение в своей жизни - и последнее. Вот почему иногда он грезил о более простых временах Джека Потрошителя, великолепного Эда Гейна, послужившего прототипом главного героя кинофильма "Психо", или "Рожденного задать жару" Ричарда Спека; мечтал о мире не таком сложном и технологизированном, как сейчас, и о раздольных прошедших десятилетиях, когда поля с урожаем еще не были вдоль и поперек истоптаны такими, как он.

В лихорадочной погоне за сенсациями электронные средства массовой информации раздували кровавую историю до черт знает каких размеров, превращая заурядных убийц в национальных героев, перед которыми сами же начинали заискивать и вилять хвостом. Совершенно очевидно, что именно они внесли решающий вклад в то, что серийные убийцы стали появляться один за другим как грибы после дождя. Но с другой стороны, средства массовой информации без меры напугали овечек, и теперь слишком многие в стаде насторожены и находятся в постоянной готовности задать стрекача при первых же признаках опасности.

И все же Вехсу удается получать удовольствие. Позвонив по телефону, Вехс отправился к своему дому на колесах. Передний и задний номера, шайбы, крепежные винты и отвертка хранились в выдвижном ящике кухонного блока.

Основную цель своей охотничьей экспедиции - такую, например, как семья Темплтонов - мистер Вехс, выбирал за одну-две недели до того, как отправиться в путь. И хотя зачастую, он возвращался домой с живым трофеем для своей подвальной комнаты, Вехс почти всегда охотился далеко за пределами штата Орегон, стремясь свести к минимуму возможность того, что его две жизни - добропорядочного гражданина и любителя кровавых приключений - пересекутся в самый неподходящий момент. (Случай с Лаурой Темплтон был исключением, но лишь в том смысле, что он выбрал ее не совсем обычным для себя способом. Как правило, мистер Вехс садился за компьютер, взламывал банк данных департамента автомобильного транспорта и просматривал личные дела водителей из соседней Калифорнии, выискивая самых привлекательных женщин. Кроме фотографий - на которых было запечатлено лишь лицо - ой извлекал из электронных досье дополнительную и весьма ценную информацию - возраст, рост, вес, - которая помогала ему выбраковывать неподходящих кандидатов старух, удачно вышедших на снимке, или толстушек с худыми лицами. Некоторые, правда, указывали в своем досье только номер почтового ящика, но большинство по-прежнему использовало свой полный адрес. После подобного поиска Вехсу оставалось только справиться с подробными картами того или иного района.

Приблизившись к выбранному месту миль на пятьдесят, Вехс снимал с фургона номера. Он уже давно положил за правило убраться как можно дальше от места своих игрищ к тому моменту, когда тела будут обнаружены, поэтому выследить его могли только в том случае, если кто-то из соседей жертвы случайно обратит внимание на его дом на колесах, пусть он и выглядит совершенно безобидным, бросит взгляд на номера и - вот оно, лопнувшее колесо! - окажется обладателем фотографической памяти. Именно поэтому он не привинчивал номера до тех пор, пока не оказывался в безопасности у себя в Орегоне.

Если бы по дороге его остановил за превышение скорости полицейский, он всегда мог разыграть удивление и сказать, что понятия не имеет, кто, когда и для чего украл номера. Вехс считал себя отменным актером, способным втереть очки любому. В случае, если бы обстоятельства сложились благоприятно, он мог даже убить копа, а если нет, то вопрос можно было решить, воззвав к чувству профессиональной солидарности.

Присев на корточки перед фургоном, он стал прикреплять передний номерной знак в специальном углублении рамы.

Вокруг него постепенно собрались все четыре добермана. Обнюхав его руки и одежду, они разочарованно зафыркали, обнаружив лишь запахи лосьона и жидкости для мытья посуды. Им явно хотелось внимания, но они не забывали о том, что находятся на дежурстве. Надолго они не задержались и - один за другим - вернулись К исполнению служебных обязанностей, получив каждый свою порцию почесываний за ухом и удостоившись нескольких слов.

- Хороший песик, хороший, - приговаривал Вехс, Поглаживая каждого добермана по ушастой голове. Закончив с передним номером, он встал, потянулся и зевнул, оглядывая свои владения.

Ветер стих, по крайней мере здесь, у земли, и воздух казался совершенно неподвижным и влажным наощупь. В воздухе пахло травой, мокрой землей, гниющими прошлогодними листьями и сосной.

Теперь, когда дождь прекратился, туман у подножий холмов начал понемногу рассеиваться. Вехс пока еще не мог разглядеть расположенный на западе горный кряж с его снеговыми вершинами, зато прямо над его головой на востоке, куда туман так и не добрался, черные грозовые облака заметно посветлели и стали серыми, как мягкая кротовая шкурка. Сильный верхний ветер понемногу оттеснял их на юго-восток, и Вехс не сомневался, что к ночи - как он и обещал Ариэль - небо очистится, так что можно будет увидеть звезды и даже луну, которая осветит высокую траву на лугу и засверкает в молочно-белых глазах мертвой Лауры.

Вехс направился к заднему борту фургона, чтобы привернуть второй знак, и вдруг обнаружил на подъездной дорожке странные следы. Он даже остановился, разглядывая их, и на его лицо легла печать озабоченности.

Его подъездная дорожка была сделана из прекрасно утрамбованной сланцевой глины, практически не размокавшей от воды, однако во время сильного дождя со двора намывало некоторое количество грязи, которая местами лежала на проезжей части равномерным тонким слоем, темным и довольно плотным.

Именно в такой плотной грязи Вехс увидел отпечатки копыт, похожие на следы оленя, причем довольно крупного. Судя по следам, животное пересекло дорогу не один раз.

Вехс нашел место, где животное некоторое время стояло, топча копытами землю.

На грязи не сохранилось следов колес фургона, смытых потоками воды, так что олень, вероятно, появился здесь вскоре после того, как ливень прошел.

Вехс присел рядом со следами и, прикоснувшись пальцами к холодной земле, почувствовал твердость и остроту копыт, проделавших здесь эти аккуратные ямки.

В близлежащих холмах и у подножия гор обитало немало оленей, однако они довольно редко заходили на участок Вехса, опасаясь доберманов.

Так вот что так его удивило! Рядом с оленьими следами не видно отпечатков собачьих лап!

Конечно, он учил доберманов обращать внимание

В первую очередь на людей и как можно меньше отвлекаться на представителей животного мира, так как в решающий момент какая-нибудь белка могла отвлечь псов от защиты хозяина, находящегося в опасности. Вехс был уверен, что его доберманы ни за что не нападут на суслика, опоссума или кролика - и на оленя, - если их не заставит сделать это сильный голод. Они не стали бы преследовать дичь, даже играя.

И все же собаки должны были непременно обратить внимание на дикое животное, если им попался его след; курс дрессировки, который они прошли, почти не ограничивал их любознательности.

Завидев стоящего здесь оленя, доберманы непременно должны были приблизиться и либо парализовать его страхом, либо спугнуть, а после того как он убежал, они бы еще долго бегали туда и сюда вдоль дорожки, принюхиваясь и прислушиваясь.

Однако среди отпечатков копыт нет ни одного собачьего следа!

Потирая один о другой испачканные кончики пальцев, Вехс выпрямился и медленно повернулся вокруг, разглядывая окружающее с новым интересом. На север протянулись луга, за которыми чуть виднеется сосновый лес. Подъездная дорожка, ведущая на восток, к лысой вершине невысокого холма. С южной стороны ко двору примыкают другие луга и за ними - другие леса. Наконец, задний двор, простершийся от сарая до подножий холмов. Олень - если это был олень - исчез.

Крейбенст Вехс стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь, приглядываясь, ловя посторонние запахи. Некоторое время он дышал одним ртом, надеясь почувствовать на языке незнакомый вкус. Сырой воздух напоминал влажную кожу трупа, прижатую к лицу. Вехс широко распахнул и напряг все свои органы чувств, и ощутил, как вливаются в него мощным потоком все ощущения свежевымытого окружающего мира.

Но он так и не обнаружил ничего зловещего в сером свете весеннего утра.

Когда Вехс привинчивал задний номер, к нему подбежал Тильзитер. Подбежал и ткнулся носом в шею.

Вехс скомандовал ему: "Сидеть" - и, затянув последний винт, указал на ближайший олений след.

Странно, но доберман как будто вовсе не видел следов. Или видел, но не проявлял к ним никакого интереса.

Вехс взял пса за складку кожи на шее, подвел к следам и снова указал на отпечатки копыт. Пес недоуменно уставился на хозяина, и Вехс ткнул его носом в землю.

Наконец Тильзитер почуял запах, жадно засопел, негромко взвизгнул от возбуждения, но потом, видимо, решил, что этот запах ему не нравится. Упираясь в землю передними лапами, он попятился и осторожно вывернулся из руки Вехса. В глазах пса были недоумение и какая-то странная робость.

- Что? - спросил Вехс.

Тильзитер нервно облизнулся и отвел взгляд, с напускным вниманием оглядывая луг, пустую дорогу и стену сарая. Потом еще раз покосился на хозяина и отошел подальше, намереваясь вернуться к своим привычным обязанностям.

С голых деревьев все еще капало, но туман быстро поднимался и истаивал. Опустошенные тучи неслись по небу прочь.

Мистер Вехс решил незамедлительно убить Котай Шеперд.

Он выведет ее во двор, заставит лечь лицом вниз на траву и пару раз выстрелит ей в затылок. К сожалению, насладиться медленным умерщвлением не удастся - вечером Вехсу предстояло ехать на работу, а перед этим он планировал немного поспать.

Потом, вернувшись домой, он сможет похоронить ее на лугу - чтобы собаки смотрели, чтобы в траве пели и кормились насекомые, и Ариэль целовала каждый труп прежде, чем он будет предан земле. И все это - при лунном свете, если луна выйдет из-за туч.

Теперь быстрее - прикончить ее, и спать...

Торопливо шагая к дому, Вехс неожиданно осознал, что все еще сжимает в руке отвертку, которой работал. Пожалуй, убить Котай Шеперд отверткой будет интереснее, чем из пистолета, а по времени - почти так же быстро.

Он взбежал по ступеням на веранду, где среди морских раковин, безмолвный и неподвижный, висел палей адвокатессы из Сиэтла.

Вехс даже не вытер ног, что было для него необычно. Открывая дверь, Вехс услышал скрип ржавой петли, прозвучавший в лад его хриплому дыханию. Ненадолго остановившись на пороге, он почувствовал, как бешено стучит его сердце.

Он никогда и ничего не боялся. Однако эта женщина уже несколько раз заставила его ощутить беспокойство.

Вехс сделал несколько шагов в глубь гостиной и снова остановился, чтобы взять себя в руки. Это ему удалось. Очутившись в знакомой обстановке, он никак не мог понять, с чего это он так торопится прикончить пленницу.

Может быть, ему что-то подсказывает интуиция?

Но его интуиция еще никогда не высказывалась так невнятно и неопределенно, чтобы он не знал, как ему поступить. Котай Шеперд была совершенно особенной женщиной, и ему хотелось убить ее по-особенному. Всадить ей в голову пару пуль или несколько раз пырнуть отверткой означало бы использовать ее богатый потенциал в высшей степени расточительно и неблагоразумно.

Он никогда ничего не боялся и не боится. Никогда, ничего.

Но даже беспокойство, которое Вехс испытывал, роняло его в собственных глазах. Поэтесса Сильвия Платт, чьи стихи вызывали у Вехса противоречивые чувства, сказала однажды, что миром правит паника - "паника с лицом собаки, дьявола, старухи, проститутки; паника, чье имя пишется одними заглавными буквами; паника без лица - но всегда, и во сне и наяву, одна и та же хорошо всем знакомая Паника..."

Но паника никогда не руководила поступками Крейбенста Вехса, и никогда не будет. У него не было и нет никаких иллюзий и заблуждений относительно природы бытия, никаких сомнений относительно своего собственного предназначения, и ни одна минута его Жизни, далее по зрелому размышлению, не нуждается в переосмыслении.

Жить со страстью.

Жить ощущениями.

Если он будет трусить, то никогда не сможет жить со страстью, потому что паника не позволит ему совершать Дерзкие, захватывающие поступки и экспериментировать с ощущениями. И он не позволит этой таинственной женщине напугать себя.

Ожидая, пока стихнет сердцебиение и придет в норму дыхание, Вехс машинально вертел в руке отвертку, любуясь ее широким тупым концом.


Едва Вехс вошел в кухню, даже прежде, чем он успел заговорить, Кот поняла, что с ним произошли какие-то перемены. Он разительно отличался от того Вехса, которого она знала до сих пор. Убийцей овладело какое-то иное, чем раньше, настроение; Кот не сомневалась в этом, хотя внешне перемена была столь незначительна, что она вряд ли взялась бы перечислить те признаки, которые указали ей на это.

Вехс приблизился к столу и, казалось, вот-вот сядет, но в последний момент он почему-то передумал и остался стоять в двух шагах от своего стула. Нахмурив лоб, он некоторое время молча разглядывал ее.

В правой руке убийцы Кот заметила отвертку. Пальцы Вехса безостановочно вращали резиновую рукоятку, словно затягивая какой-то воображаемый шуруп.

Там, где он прошел, остались на полу комочки свежей грязи. Удивительно, как это он вошел в собственный дом в грязных ботинках?

Кот чувствовала, что не должна говорить первой. В эти тревожные минуты все слова могли поменять свои значения, так что даже самое невинное замечание могло подтолкнуть Вехса к импульсивным, непредсказуемым действиям.

Всего несколько минут назад она отчаянно желала быть убитой быстро, и даже намеренно пыталась нащупать ту особую струнку, которая заставила бы Вехса поддаться своим инстинктам убийцы. Кот даже обдумала как, несмотря на наручники и цепи, лучше всего осуществить самоубийство, а теперь сама удерживала язык за зубами, боясь хоть чем-то рассердить его.

Очевидно, даже погрузившись в пучину беспросветного отчаяния, она продолжала лелеять в глубине души слабую, но упрямую надежду, которую поначалу не замечала за пеленой горя и тоски. Глупое, глупое желание остаться в живых. Жалкое стремление получить хоть крохотный шанс. Надежда, которая всегда представлялась Котай облагораживающей, теперь выглядела такой же бесчеловечной и патологической, как всеобъемлющая жадность, и такой же убогой, как похоть. Желание жить, жить любой ценой и во что бы то ни стало, всегда казалось ей присущим лишь животным.

Все вокруг было серым, бесцветным, словно на дне колодца, куда едва проникает дневной свет.

- Прошлой ночью... - сказал наконец Вехс. Кот ждала, что он скажет дальше.

- В парке мамонтовых деревьев...

- Что?

- Ты ничего не видела?

- Например? - переспросила Кот. - Ничего странного?

- Нет.

- Но ты должна была...

Кот покачала головой.

- Вапити, - проговорил Вехс.

- Ах это... Да, видела.

- Целое стадо.

- Да.

- Они не показались тебе... необычными?

- Обычные береговые вапити. Их полно в тех местах.

- Эти казались прирученными.

- Возможно, в какой-то степени это так. Туристы постоянно ездят той дорогой, они их кормят.

Вехс, продолжая вертеть в руке отвертку, обдумал это объяснение.

- Возможно...

Кот заметила, что пальцы на его правой руке испачканы сухой глиной.

- Я все еще чувствую их запах, - сказал Вехс неожиданно. - Чувствую их гладкие стеклянные глаза, слышу зелень смыкающихся за ними папоротников. Эти ощущения проникли в мою кровь, как холодное, непрозрачное и густое масло.

Никакой ответ был тут не возможен; Кот и не пыталась его найти.

Вехс опустил глаза и перевел свой взгляд с лица Кот сначала на блестящее острие отвертки, потом - на свои грязные ботинки. Обернувшись, он увидел на полу собственные грязные следы.

- Так не пойдет... - пробормотал он, откладывая отвертку на ближайший столик.

Тут же, не сходя с места, он снял туфли и отнес их в бельевую, чтобы позднее вымыть и вычистить.

Вернулся Вехс босиком. При помощи бутылки "Уиндекса" и рулона бумажных полотенец он удалил всю грязь с пола, а, перейдя в гостиную, включил пылесос и принялся убирать грязь с ковра.

Эти домашние заботы заняли примерно четверть часа, и, когда Вехс закончил, опасное настроение, владевшее им несколько минут назад, куда-то испарилось. Должно быть, привычная работа помогла ему избавиться от угрюмой подавленности.

- Я пойду наверх, спать, - объявил он. - Веди себя тихо и старайся не очень греметь железом.

Кот сочла молчание лучшим ответом.

- Веди себя тихо, или я спущусь и затолкаю в тебя пять футов цепи.

Котай кивнула.

- Умница.

С этими словами Вехс ушел.

Разница между недавним напряженным состоянием убийцы и его обычным поведением наконец-то стала ясна Кот. На несколько минут Вехс почему-то утратил свою обычную уверенность. Теперь она снова вернулась к нему.


Мистер Вехс предпочитал спать голышом, чтобы стимулировать приятные сновидения.

В стране снов все люди, с которыми он сталкивался, неизменно были наги, вне зависимости от того, бежали ли они с ним в одной стае, поднимаясь на тенистые плоскогорья и спускаясь вниз, навстречу лунному свету, или же, разрываемые на куски его клыками и когтями, превращались под его животом в благословенную горячую влагу. Во снах его посещал такой сильный жар, который не только делал ненужной какую-либо одежду, но и напрочь выжигал все представления о ней, как таковой. Ходить голышом в краю сновидений было вполне естественно - гораздо естественнее, чем в мире настоящего.

От кошмаров он тоже никогда не страдал.

Должно быть, это объяснялось тем, что того, кто мог послужить причиной нервного напряжения, Вехс имел возможность встретить наяву и разделаться с ним по-своему. Вина его не тяготила. Он никого не осуждал и не комплексовал по поводу того, что говорят или думают о нем другие. Вехс знал: если он ощущает, что то-то я то-то правильно, значит так оно и есть. Кроме того, он никогда не забывал следить за собой, поскольку для того, чтобы стать "приличным человеком" необходимо было в первую очередь, холить и лелеять самого себя. В результате, он всегда отправлялся спать с безмятежным разумом и спокойным сердцем.

Вот и теперь, через считанные мгновения после того, как голова его коснулась подушки, Вехс уснул. Спал он спокойно, лишь изредка подергивая под одеялом ногами, словно преследуя кого-то.

Один раз он произнес слово "отец", произнес почти благоговейным тоном, и оно повисло в воздухе в нескольких дюймах над его головой, будто радужный мыльный пузырь.

И это было довольно странно, поскольку Вехс сжег собственного папашу, когда ему исполнилось девять лет.


Гремя цепями, Кот наклонилась и подобрала с пола еще одну подстилку для сидения. Положив ее на стол, она наклонилась и опустила на нее голову.

Кухонные часы показывали без четверти двенадцать. Значит, она не спала уже больше суток, если не считать тяжелой дремоты, которая ненадолго одолела ее в фургоне, и периода, когда она лежала без сознания, сбитая с ног ударом Вехса.

Несмотря на усталость, на отчаяние, притупившее все чувства, Кот не ожидала, что сумеет заснуть. Просто она надеялась, что закрыв глаза и позволив своим мыслям унестись во времена более счастливые, она сможет немного отвлечься от все еще слабого, но постепенно растущего желания опорожнить мочевой пузырь, от ломящей боли в шее и в распухшем указательном вальце.

...Кот шла против ветра с охапкой только что сорванных красных цветов в руках, странным образом не боясь Ни тьмы вокруг, ни рассекающих ее молний. Разбудил ее Звук разрезаемой ножницами бумаги. Она приподняла Голову и выпрямилась. Яркий свет дневных ламп резанул по глазам с такой силой, что на мгновение она снова зажмурилась.

Крейбенст Вехс стоял возле раковины и вскрывал пакет картофельных чипсов.

- А-а, соня, проснулась... - приветствовал он ее. Котай поглядела на часы. Без четверти пять.

- Я думал, что тебя сможет разбудить только духовой оркестр, - заметил убийца.

Она проспала почти пять часов, но в глазах все равно был словно песок. Во рту как будто ночевал кавалерийский батальон, а от одежды исходил запах немытого тела.

Каким-то чудом она не обмочилась во сне, и это обстоятельство заставило Кот испытать абсурдный и непродолжительный подъем: пока что ей удавалось избежать дальнейшего унижения, и прежде всего - в своих собственных глазах. Потом она поняла, какой жалкой была эта временная победа над своим мочевым пузырем, и в душе ее снова сгустилась серая мгла.

Вехс был одет в черные ботинки, обтягивающие брюки цвета хаки, перепоясанные черным ремнем, и белую майку. Его мускулистые руки казались огромными, и Кот подумала, что сопротивляться им было бы бессмысленно. Они могли скрутить ее и смять так же легко, как бумагу.

Вехс поставил на стол тарелку. Оказывается, он уже сделал для нее сандвич.

- Сыр и ветчина с горчицей.

Из-под кусков хлеба выглядывали кудрявые листочки салата, а рядом на тарелке лежали две дольки маринованного чеснока.

Когда Вехс поставил на стол пакет картофельных чипсов, Кот сделала попытку отодвинуться.

- Не надо, - сказала она. - Я не хочу.

- Ты должна поесть, - возразил Вехс. Кот отвернулась и стала смотреть во двор. - Если ты не будешь есть, - сказал Вехс, - мне придется кормить тебя насильно.

Он взял со стола флакончик аспирина и, сжав его пальцами, погремел таблетками, чтобы привлечь ее внимание.

- Ну как, понравилось?

- Я ни одной не взяла, - отозвалась Кот.

- Значит, ты учишься наслаждаться болью? - Так ли, эдак ли, все равно выходило по его. Вехс убрал аспирин на место и вернулся со стаканом воды. Улыбаясь, он протянул его Кот. - Пей. Нужно поддерживать почки в рабочем состоянии, иначе они атрофируются.

Пока убийца убирался на столике, где он готовил бутерброды, Кот спросила:

- Ты не подвергался насилию в детстве?

Спросила, и сама себя возненавидела за этот вопрос - за то, что все еще не оставила попыток в чем-то разобраться.

Вехс рассмеялся и покачал головой:

- Это тебе не учебник, Котай Шеперд. Это настоящая жизнь.

- Так как же все-таки насчет...?

- Нет. Мой отец работал в Чикаго бухгалтером, а мать продавала женскую одежду в универмаге. Они меня любили, но покупали слишком много игрушек - больше, чем мне было нужно, особенно, когда я увлекся игрой с... с другими вещами.

- С животными, - подсказала Кот.

- Верно. - Он немного покивал головой.

- А перед животными были насекомые или другие мелкие твари вроде аквариумных рыбок и черепах.

- Это что, написано в твоих учебниках?

- Мучить животных - самый первый и самый дурной признак.

Вехс пожал плечами:

- Мне это нравилось... Любопытно было глядеть, как тупая тварь пытается спрятаться от огня внутри своего панциря. Тебе, Котай, надо научиться быть выше пустых сантиментов.

Кот закрыла глаза, надеясь, что он уйдет на работу.

- Мои родители любили меня. Они просто погрязли в этом заблуждении. Когда мне было девять, я устроил отличный пожар. Пока они спали, я вылил в постель баллончик жидкости для зажигалок и бросил сигарету.

- Боже мой!

- Ну вот ты опять!..

- Но почему ты так поступил?

- Почему бы и нет? - поддразнил он.

- Господи Иисусе.

- Хочешь ответ похуже?

- Да.

- Тогда смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Кот открыла глаза.

Взгляд Вехса пронзил ее насквозь.

- Я сжег их потому, что мне начало казаться, что они кое о чем догадываются.

- О чем?

- О том, что я совершенно особенный мальчик.

- Они поймали тебя с черепахой, - предположила Кот.

- Нет. С соседским котенком. Мы жили в живописном пригороде, и у соседей всегда было полным-полно домашних животных. В общем, когда они поймали меня за игрой, было произнесено несколько слов о необходимости показать меня врачам. Даже в том возрасте я понимал, что этого нельзя допустить ни в коем случае. Обмануть врача было бы гораздо труднее, поэтому я устроил им маленький пожар.

- И тебе ничего не было?

Вехс закончил прибираться и сел за стол напротив нее.

- Никто ничего не заподозрил. Пожарные сказали, что па курил в постели. Нечто подобное случается сплошь и рядом. Весь дом выгорел дотла, я сам едва успел выскочить. Бедная мамочка так кричала, так кричала, а я не мог добраться до нее, не мог спасти мою бедную мамочку! И потом, я так испугался!.. - он подмигнул Кот. - После этого мне пришлось жить с бабушкой. Она была надоедливая старая склочница, битком набитая всякими дурацкими правилами, ограничениями, хорошими манерами и прочей вежливостью, которой я должен был учиться. Но сама она не могла даже поддерживать в доме чистоту. В ванную просто невозможно было войти! Старуха довела меня до того, что я сделал свою вторую и последнюю ошибку. Я убил ее на кухне, когда она готовила обед. Два удара ножом - по одному в каждую почку. Наверное, я действовал в состояний аффекта, повинуясь внезапному импульсу.

- Сколько лет?..

- Мне или бабушке? - хитро сощурился Вехс, дразня ее.

- Тебе.

- Одиннадцать. Слишком мало, чтобы меня можно было судить. Слишком мало, чтобы кто-то мог действительно поверить, будто я знал, что делал.

- Но они же должны были сделать с тобой хоть что-то!..

- Четырнадцать месяцев в сиротском приюте. Много всякой терапии, много консультаций с различными светилами, много-много внимания и... сочувствия. Я, видишь ли, зарезал бедную старушку только потому, что не мог найти выход своему горю, вызванному случайной Я трагической гибелью возлюбленных родителей в этом ужасном, ужасном пожаре! В один прекрасный день я понял, что они пытаются мне втолковать и... сломался. О, Котай, я так плакал, так убедительно катался по полу я выл от жалости к своей бедной покойной бабушке, что мне поверили. Врачи и социальные работники становятся очень чувствительны, если начинаешь кататься по полу и рыдать в три ручья.

- А как ты выбрался из приюта?

- Я был усыновлен.

Кот уставилась на него во все глаза, потеряв дар речи.

- Я знаю о чем ты думаешь, - сказал Вехс. - Двенадцатилетних сирот усыновляют исключительно редко. Люди стараются взять совсем маленького ребенка, чтобы превратить его в свое собственное подобие. Но я был очень милым мальчиком, Котай, сверхъестественно красивым и милым. Можешь ты себе это представить??

- Да.

- Людям нравятся красивые дети. Красивы, дети с милой, открытой улыбкой. У меня были мягкий характер и очаровательные манеры, потому что я уже научился ничем не отличаться от вас, лжецов и лицемеров. Меня уже никогда больше не поймают возле окровавленной тушки котенка или мертвой бабушки.

- Но кто... кто усыновил тебя после того, что ты сделал?

- То, что я сделал, было, разумеется, удалено из моего личного дела. В конце концов, я был всего лишь Маленьким мальчиком. Мне дали возможность начать все сначала. Ты же не захотела бы, чтобы вся моя жизнь Оказалась разрушена из-за одной роковой ошибки? Психиатры и воспитатели стали смазкой в моих колесах, В я буду вечно им признателен за ту очаровательную серьезность, с которой они готовы были поверить.

- И твои приемные родители ничего не знали?

- Разумеется, их предупредили, что гибель родителей во время пожара, буквально на моих глазах, нанесла мне серьезную травму, которая потребовала врачебного наблюдения, и что они должны внимательно следить за тем, чтобы у меня не появились признаки депрессии. И они очень старались сделать мою жизнь лучше, чтобы депрессия никогда не вернулась.

- И что с ними случилось?

- Мы прожили в Чикаго два года, а потом переехали сюда, в Орегон. Я дал им возможность пожить еще немного и попритворяться, будто они меня любят. Почему бы нет? Им нравилось заблуждаться. Только потом, когда в двадцать лет я закончил колледж и мне потребовалось денег больше, чем я имел, мне пришлось задуматься еще об одном несчастном случае, еще об одном пожаре. С того дня, когда огонь убил моих настоящих родителей прошло одиннадцать долгих лет; это было на другом конце страны, а работники социального обеспечения вот уже несколько лет, как перестали меня навещать. Кроме того, в моей биографии не было ни одного упоминания об ужасной ошибке, которую я совершил с бабушкой, а в результате никто не сумел связать одно с другим.

Они помолчали.

Потом Вехс легонько постучал по стоявшей перед Кот тарелке.

- Ешь, ешь, - проворковал он. - К сожалению, не могу составить тебе компанию - я поем в закусочной.

- Я тебе верю, - медленно проговорила Котай.

- Что?

- Верю, что тебя никто не пытался растлить.

- Хотя это и противоречит всему, чему тебя учили? Ты умная девочка, Котай. Сразу отличаешь правду от вымысла. Возможно, для тебя не все еще потеряно.

- Но все равно я не понимаю... - промолвила Кот, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

- Чего же тут непонятного? - откликнулся Вехс. - Просто я следую своей природе, глубинным инстинктам пресмыкающегося, которые живут в каждом из нас. Все мы произошли от одной склизкой рыбы, которая первой отрастила ноги и выползла на берег первобытного океана. Рептильное сознание... оно по-прежнему присутствует в каждом, но большинство людей старается спрятать его от самих себя, стараются казаться выше и чище, чем они есть на самом деле. Вся ирония подобного положения заключается в том, что стоит однажды признать свою рептильную природу, и ты обретаешь такую свободу и счастье, которых тщетно стараешься достичь всю жизнь.

Он снова постучал по ее тарелке, потом по стакану с водой. Потом поднялся и задвинул свой стул под стол.

- Эта наша беседа... Это, ведь, не совсем то, чего ты ожидала, верно?

- Верно.

- Ты думала, что я буду говорить полунамеками, изображать из себя жертву обстоятельств и страдающую сторону, пущусь рассказывать о своих заблуждениях и иллюзиях и под конец угощу сказочкой о своей насекомой жизни? Тебе хотелось верить, что твои хитрые вопросы помогут открыть во мне скрытый религиозный фанатизм, что я проговорюсь, будто слышу раздающиеся у меня в голове божественные голоса? Но ты не ожидала, что все будет так просто и откровенно. И настолько правдиво!

Он отошел к двери, ведущей из кухни в гостиную, но на пороге остановился и обернулся к ней.

- Я вовсе не уникален, Котай. Мир полон не подобными - просто они не настолько свободны. Знаешь, кем обычно становятся такие, как я?

- Кем? - вопреки своей воле выпалила Кот.

- Политиками. Представь себе обладание властью, которая позволяет начать настоящую войну. Как это восхитительно! Разумеется, в публичной жизни им приходится воздерживаться от того, чтобы погрузиться в чье-то разверстое чрево и омочить руки всеми благословенными жидкостями. Кому-то приходится искать удовлетворения в том, чтобы посылать на смерть сотни других людей, уничтожая их на расстоянии. Но я думаю, что сумел бы приспособиться и к такому положению. Ведь будут и фотографии с театра военных действий, будут Репортажи о потерях и зверствах врага - отчеты настолько подробные и наглядные, что лучшего нельзя и желать. И никакой опасности разоблачения! Напротив, если постараться и угробить побольше людей, можно заработать себе памятник. Можно отдать приказ о массированной бомбежке, стереть с лица земли какую-нибудь маленькую страну, и в твою честь будут давать торжественные обеды. Можно объявить религиозную общину опасной и уничтожить ее, - убить больше тридцати детей, сжечь их живьем, раздавить их танками, а потом вернуться на свое место под гром рукоплесканий. Какая это власть, какая сила, какая страсть! И какие глубокие ощущения...

Вехс бросил взгляд на часы.

Часы показывали начало шестого.

- Сейчас я закончу одеваться и уйду. Вернусь после полуночи - постараюсь освободиться побыстрее, - он покачал головой, словно вид Кот огорчил его.

- Живая и невредимая... Что это за жизнь, Котай? Стоит ли она того, чтобы стремиться сохранить ее во что бы то ни стало? Прикоснись к своему рептильному сознанию, разбуди в себе ящера, змею, крокодила, зачерпни холодной воды из бездонного черного колодца... Мы именно такие - и никакие другие.

Он ушел, оставив ее сидеть в цепях на грани ранних сумерек, когда земля только начинает неохотно расставаться с дневным светом.


* * *

ГЛАВА 8

Мистер Вехс вышел на веранду, запер парадную дверь и свистнул собакам.

День шел на убыль, воздух стал заметно холоднее, и он застегнул молнию на куртке.

Доберманы вынырнули из сумерек и побежали к нему сразу с четырех сторон. Когда они, сгрудившись вокруг него, принялись толкаться, стараясь пробраться поближе к хозяину, их лапы глухо застучали, выбивая по доскам быстрое фанданго преданности и восторга.

Вехс опустился среди них на колени, щедро оделяя доберманов знаками внимания.

Как ни странно, но псы - в точности как люди - не были способны почувствовать неискренность любви Вехса. Для него они были не домашними любимцами, а простыми инструментами, и внимание, которое Вехс им оказывал, было сродни высококачественному маслу, которым он время от времени смазывал свою электрическую дрель, ручной шлифовальный аппарат и электропилу. В фильмах собаки первыми чувствовали оборотня в человеке, боящемся луны; они начинали на него рычать, и первыми бежали от того, в чьем теле укрывалось второе, страшное естество волка. Но кино - это настоящая жизнь.

Несомненно, доберманы в чем-то обманывали его, так же, как и Вехс - их. На самом деле их любовь была не чем иным, как уважением или подавленным страхом. Вехс выпрямился, и псы замерли, выжидательно глядя на него снизу вверх. Он вызвал их из вольера с помощью зуммера; следовательно, сейчас для них действует команда: "Обнаружить и задержать".

- Ницше! - сказал Вехс.

Доберманы - дружно, как один - дернулись и замерли, напряженные. Их уши, задвигавшиеся было при звуке его голоса, прижались к голове. Черные глаза слегка заблестели в сумерках.

Неожиданно они сорвались с места и, сбежав по ступенькам крыльца, рассыпались во все стороны, готовые атаковать и загрызть всякого, кто осмелится ступить на охраняемую территорию.

Мистер Вехс надел широкополую шляпу и пошел к сараю, где стояла вторая машина.

Фургон свой Вехс оставил перед крыльцом. Когда он вернется, то подаст его назад по дороге, ближе к лугу, изрытому ничем не отмеченными могилами, чтобы было проще так далеко тащить тела.

Шагая по дороге, он дышал медленно и глубоко, стараясь очистить разум прежде, чем вступить в мир обычных людей.

Загадочная двойственность его второй жизни, в которой Вехс старался как можно больше походить на одного из тех, кто, подавленный и обманутый, правит землей с помощью лжи, кто лицемерит и проводит жизнь в постоянной тревоге и ханжеском самоограничении. Иногда он даже воображал себя лисом, попавшим в курятник, где полным-полно умственно отсталых цыплят, неспособных отличить коварного хищника от одного из своих собратьев; для лиса, обладающего отменным чувством юмора, это была презабавная игра.

Каждый день на протяжении длительного времени Вехс оценивал других людей взглядом, тайно ощупывал, Пользуясь дружескими прикосновениями, принюхивался к соблазнительным запахам их плоти и выбирал, выбирал, выбирал, как хозяйка выбирает в магазине индейку к рождественскому столу. Тех, с кем Вехсу приходилось сталкиваться в своей публичной, показной жизни, он убивал не часто - только если цыпленок обещал быть достаточно жирным, а он был уверен, что сможет скрыться, не оставив следов.

Если бы явление Котай Шеперд не нарушило его обычной процедуры, он уделил бы гораздо больше времени возвращению к роли заурядного парня, которую Вехс исполнял на глазах других. Возможно, он посмотрел бы по телевизору какое-нибудь игровое шоу, прочел бы главу другую из романтических новелл Роберта Джеймса Уоллера или просмотрел последний выпуск "Пипл", напоминая себе о вещах, которые обычные люди используют для того, чтобы заглушить в себе голос собственного звериного начала и память о неизбежности смерти. В конце концов, он мог бы постоять несколько минут перед зеркалом, примеряя светскую улыбку и внимательно следя за выражением глаз.

Тем не менее, когда Вехс достиг сарая, он уже не сомневался, что сумеет без сучка, без задоринки вписаться в свою вторую жизнь, и что каждый, кто заглянет в его колодцы, увидит там только свое собственное отражение. Он знал, что большинство людей тратят слишком много сил на то, чтобы подавить свою звериную натуру, и поэтому не способны рассмотреть хищника в других.

Он открыл маленькую дверь рядом с убирающейся вверх шторкой основных ворот, остановился и глянул назад, на дом. Он оставил женщину в темноте, так что теперь не мог разглядеть в темном окне у заднего крыльца даже ее силуэта. С другой стороны, лишенные солнца угрюмые сумерки были все еще достаточно светлы, чтобы выдающийся психолог мисс Шеперд видела, как он идет к сараю. Возможно, она следит за ним и сейчас.

Потом Вехсу стало любопытно, что подумала Котай о его неожиданном перевоплощении. Должно быть, она была поражена. Еще одно заблуждение рухнуло, еще одна иллюзия рассеялась. Глядя, как он уверенно шагает навстречу своей второй жизни, она не могла не понять, что ему не стоит никакого труда превратиться в обычного гражданина. Эта мысль должна была повергнуть ее в отчаяние, более глубокое, чем до сих пор.

Да, все-таки он умеет обращаться с женщинами...

* * *

После того как Вехс погасил свет, Кот откинулась на спинку "капитанского" стула - подальше от стола, поскольку от запаха сандвича с ветчиной ее начинало мутить. Он не был тухлым, и пахло от него так, как должен пахнуть нормальный бутерброд, однако при одной мысли о еде к горлу подступала тошнота.

С тех пор как Кот в последний раз поела по-человечески - а это был ужин в усадьбе Темплтонов, - прошло около двадцати одного часа. Нескольких кусочков омлета с сыром, которые она заставила себя проглотить за завтраком в доме убийцы, было явно недостаточно, чтобы поддержать силы, учитывая нервное напряжение и двигательную активность, которую она проявила ночью. Она должна была бы просто умирать от голода.

Но, с другой стороны, поесть было равнозначно тому, чтобы поверить в существование какой-то надежды, а Кот не хотела больше надеяться. Всю свою жизнь она только и делала, что надеялась, словно дура последняя, ожидая перемен к лучшему. Как это было глупо! Каждая надежда, пьянившая ее, в конечном итоге оказывалась похожей на мыльный пузырь, который очень красиво переливается на солнце, но тут же лопается, стоит только попытаться взять его в руки. Каждая мечта была стаканом, который только и ждет удобного случая, чтобы выскользнуть из пальцев и разбиться вдребезги.

До вчерашней ночи Кот полагала, что ушла довольно далеко от детских мечтаний, что сумела вскарабкаться по крутой и скользкой лестнице туда, где все просто и понятно, а иногда она даже немного гордилась собой и своими достижениями. Теперь же Кот не оставляло ощущение, что она вовсе никуда не поднималась, что все ее успехи были лишь иллюзией и что на протяжении прошедшего десятка лет она топталась на месте, наступая на одни и те же ступени, словно на тренажере "СтэйрМастер" тратя огромные усилия, но не поднимаясь ни на дюйм выше того места, с которого начинала свое мнимое восхождение. Несколько лет работы официанткой, когда после многих часов, проведенных на ногах, страшно отекали ноги и ныла поясница, самый серьезный и трудный курс, который она только сумела найти в Калифорнийском университете, занятия допоздна после возвращения с работы, бесчисленные самоограничения и жертвы и бесконечный упорный труд - все это привело ее сюда, в это страшное место, к этим крепким цепям и зловещим сумеркам.

Когда-то Кот надеялась, что в один прекрасный день она поймет свою мать и найдет достаточно вескую причину, чтобы простить ее. Втайне она даже мечтала о том, что когда-нибудь - помоги ей боже! - они с матерью сумеют достичь некоего перемирия. Конечно, между ними никогда уже не могло возникнуть нормальных, здоровых отношений, какие должны существовать между матерью и дочерью, да и просто друзьями они вряд ли бы стали, однако тогда это казалось Кот возможным. По крайней мере, они с Энне могли бы поужинать вместе в каком-нибудь уютном кафе с видом на море, под большим пестрым зонтиком на плоской крыше гасиенды, где они не стали бы вспоминать прошлое, а поговорили бы о фильмах, о погоде или о том, как сверкают чайки в сапфировой небесной вышине - возможно, без любви, но и без ненависти. Теперь же Котай стало ясно, что если бы даже каким-то чудом она выпуталась из этой переделки живой и невредимой, она никогда не смогла бы достичь той высокой степени понимания, о которой мечтала, да и примирение между ней и матерью вряд ли было возможно.

Человеческая жестокость и коварство оказались стократ сильнее способности к пониманию. Ответов не существовало, были только предлоги и увертки.

Котай почувствовала себя потерянной и разбитой. Она словно попала в место, еще более незнакомое и чуждое, чем кухня Крейбенста Вехса, а сгущающая темнота вокруг стала угрожающей.

За всю свою жизнь она ни разу не признала себя побежденной, во всяком случае, в полном смысле этого слова. Да, ей бывало страшно, а порой она чувствовала себя растерянной и бессильной, однако всегда в подобной ситуации она держала в голове карту, на которой пусть несколькими скупыми штрихами - был намечен обходной путь и Кот легко было поверить, что у нее в голове есть особый компас, который никогда не подведет. Множество раз Кот оказывалась в местах подозрительных и опасных, но она всегда знала, что выход есть - так в зеркальном лабиринте комнаты аттракционов есть безопасный путь, ведущий к свободе сквозь твои собственные бесчисленные отражения, сквозь прочие искаженные, пугающие образы и загадочные серебристые тени.

Но на этот раз никакой карты у нее в голове не было.

И компаса тоже не было. Сама жизнь превратилась в огромный зеркальный лабиринт, и Кот заблудилась в его комнатах, словно в раковине моллюска-наутилуса, но рядом с ней не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью или просто протянуть руку.

Эти печальные размышления в конце концов привели Кот к убеждению, что с самого рождения у нее, по сути, не было матери; теперь же, когда ее лучшая подруга лежала мертвой в фургоне Вехса, Кот хотелось только одного - знать имя своего отца и хотя бы раз увидеть его лицо. Девичья фамилия матери тоже была Шеперд, и официально она никогда не была замужем. "Радуйся тому, что ты незаконнорожденная, дурочка, - говаривала ей Энне, - потому что это означает свободу. У детей, родившихся в неполной семье вдвое меньше родственничков, которые цепляются к тебе, как пиявки, и начинают высасывать душу". Всякий раз, когда Кот спрашивала об отце, мать отвечала, что он умер; при этом ее глаза оставались сухими, а голос звучал легко и беззаботно. Энне никогда не рассказывала Кот, как выглядел ее отец, кем он работал и где жил, и даже отказывалась признать, что у него было обычное человеческое имя. "К тому времени, когда я была беременна тобой, - заявила однажды Энне, - я уже давно с ним не встречалась. Он ушел в прошлое. Я ничего не говорила ему о тебе, и он так ничего и не узнал".

Но Кот любила иногда помечтать об отце, считая, что мать солгала ей - как лгала много-много раз - и что ее папа жив. Он представлялся ей похожим на Грегори Пека в фильме "Убить пересмешника": большим сильным мужчиной с добрыми глазами и негромким голосом, нежным, обладающим тонким чувством юмора и обостренным чувством справедливости, доподлинно знающим, кто он такой и во что верит. В ее воображении отец был человеком, которого окружающие уважают и которым восхищаются, но который сам считает себя совершенно обыкновенным, ничем не лучше и не выше остальных.

И конечно, он бы любил свою дочь. Если бы только Кот знала его имя - хотя бы одно имя или одну фамилию, она произнесла бы его вслух. Один этот звук мог бы утешить ее.

Кот заплакала. За те несколько часов, что она находилась в плену у Вехса, слезы не раз подступали к глазам, но ей удавалось сдержаться, однако теперь Кот больше не могла удерживать внутри эту горячую волну. Сначала ей было стыдно, но это продолжалось совсем недолго. Горечь рыданий послужила долгожданным признаком того, что надеяться больше не на что. Слезы унесли надежду с собой, а Кот именно этого и хотела, поскольку надежда вела только к новым разочарованиям и новой боли. Всю свою жизнь - или, по крайней мере с того дня, когда ей исполнилось восемь лет, - Кот не позволяла себе плакать обильно и самозабвенно, как плачут все маленькие дети. Крепиться изо всех сил, не давая воли слезам, было единственным способом завоевать уважение тех, у кого при виде чужой слабости в глазах загоралась злобная радость - совсем как у гиен при виде газели со сломанной ногой. Вот только в данной ситуации никакие сдержанность и самообладание не отвадили бы гиену, пообещавшую вернуться после полуночи, и Кот рыдала, давая выход горечи, скопившейся в ней за всю ее жизнь. Судорожные всхлипы, сотрясавшие ее тело, были такими сильными, что грудь заболела еще пуще, чем шея и палец вместе взятые. Очень скоро в надорванном горле запершило, и Кот, буквально повиснув на своих позвякивающих цепях, спрятала в ладонях пылающее мокрое лицо. Она чувствовала на губах вкус соли, ощущала тугой холодный комок в животе, но не могла остановиться и продолжала судорожно вздыхать, мычать от безвыходности и отчаяния, давиться собственным ужасным одиночеством. Кот не в силах была справиться ни с дрожью во всем теле, ни с судорожными движениями пальцев, которые то сжимались в крошечные, жалкие кулачки, то принимались ловить что-то в пространстве возле головы, словно горе было чем-то вроде черного капюшона, который можно сорвать и отбросить в сторону. Бесконечно одинокая, никем не любимая, утратившая все иллюзии и разгромленная на всех фронтах, Котай медленно опускалась на самое дно зеркального лабиринта разума, не зная даже имени свого отца, чтобы, хотя бы в мыслях, обратиться к нему за утешением.

Прошло несколько минут, и Кот услышала шум мотора, потом рявкнул клаксон: два коротких гудка, пауза, и еще два гудка.

Она нехотя подняла голову и, повернувшись к окну, увидела яркий свет фар автомобиля, медленно выкатывающегося из сарая. Слезы все еще застилали ей глаза, и Кот не сумела рассмотреть, что это за машина - ясно было только, что не фургон - однако то, что за рулем сидит Вехс, сомнений не вызывало. Машина быстро миновала окно и исчезла.

Наглый вызов, послышавшийся Кот в звуке автомобильного гудка, был явной насмешкой, которой оказалось достаточно, чтобы снова разбудить ее гнев. Кот смотрела в окно и даже не думала, что это могут быть последние в ее жизни сумерки. Ей было лишь немного жаль, что за все свои двадцать шесть лет, она слишком часто была одна и что рядом не было никого, кто мог бы вместе с ней любоваться закатами, звездным небом и стремительным водоворотом грозовых туч. Ей хотелось, чтобы в свое время она вела себя с людьми более открыто, вместо того, чтобы уходить в себя, превращая собственную душу в спасительный платяной шкаф. Теперь, когда ничто больше не имело значения и когда способность проникновения в чужую душу ничем не могла ей помочь, Кот поняла, что в одиночку выжить гораздо труднее, чем вместе с кем-либо еще. Да, Котай лучше многих знала, что жестокость, страх и предательство имеют человеческие черты, однако она недостаточно хорошо представляла, что мужество, доброта и любовь тоже обладают человеческим лицом. Надежда не была чем-то, что Кот могла бы создавать сама, своими руками - как, например, вышитые наволочки или салфетки, - и не являлась субстанцией чисто внутренней, которая могла бы вызревать в ее тщательно оберегаемом уединении, как накапливает клен основу для сладкого сиропа. Надежду можно было обрести лишь в общении с другими людьми, не взирая на опасность, протянув им навстречу руки и распахнув перед ними тяжелые врата собственного сердца.

Эта открывшаяся Кот истина казалась теперь очевидной и предельно простой, однако она пришла к ее пониманию с опозданием и под воздействием экстремальных обстоятельств.

Время, когда она могла действовать в соответствии с этим новым знанием, было безвозвратно упущено, и она умрет так же, как и жила - в одиночестве.

Кот ожидала, что это последнее нелицеприятное откровение вызовет новые потоки слез, но вместо этого она просто почувствовала себя в стране еще более унылой, чем прежде - если еще недавно внутри нее расстилалась просто серая пустыня, то теперь Кот оказалась в саду, где не было ничего, кроме камней и холодного пепла.

Взгляд Кот все еще был устремлен за окно, и ее отвлекло от мрачных раздумий размытое темное пятно, движущееся в сгущающихся сумерках. И хотя от слез перед глазами все плыло, Кот увидела, что для добермана это пятно слишком велико.

Но Вехс же уехал, а никакого человека здесь не может быть!

Кот быстро вытерла глаза рукавом свитера и моргала до тех пор, пока странный силуэт не стал виден более отчетливо. Это был олень. Вернее, самка оленя, поскольку у нее не было рогов. Олениха легким шагом шла от холмов через задний двор, держа курс на запад и время от времени останавливаясь, чтобы ущипнуть сочной молодой травы. За время, что Кот прожила на ранчо в округе Мендочино, она узнала, что у вапити сильно развит стадный инстинкт и что они часто путешествуют большими группами, но эта самка, похоже, была одна.

Кот казалось, что доберманы должны были отреагировать на появление оленя. Она ожидала, что они с лаем погонят его по лугу, рыча в предвкушении свежей крови. Наверняка, им не составило бы труда почуять дикое животное с любого конца владения, но их почему-то не было видно поблизости.

С другой стороны, олень тоже должен был почуять собак и немедленно броситься прочь, фыркая и раздувая ноздри. Природа сделала вапити легкой добычей для горных львов, волков и даже для стай койотов; являясь этаким парнокопытным ужином для столь большого количества хищников, вапити были пугливы и неизменно держались настороже.

Однако олениха, казалось, вовсе не замечала того обстоятельства, что где-то поблизости рыщут свирепые псы. Лишь ненадолго задержавшись, чтобы подкрепиться травой, она прошествовала прямо к черному крыльцу, не проявляя при этом ни малейшей нервозности.

Кот, конечно, не была специалистом по дикой природе, но все же ей показалось, что она видит перед собой самку береговых вапити, стадо которых встретилось ей в роще мамонтовых деревьев. Шкура оленя была светло-коричневой, а на теле и морде выделялись хорошо заметные белые пятна.

Вместе с тем, Кот почему-то казалось, что край, куда доставил ее страшный дом на колесах, располагался достаточно далеко от океанского побережья, чтобы быть естественным местом обитания береговых вапити или хотя бы обеспечивать их той травой для пастьбы, к которой они привыкли. Когда она выбралась из фургона, ей показалось, что со всех сторон эту уютную долину обступили горы. Теперь, когда дождь прекратился, а туман рассеялся, на западе, где стремительно затухали последние отблески дня, на фоне редких облаков и густо-голубого неба были ясно видны силуэты высоких горных вершин. Могучий хребет, отгораживавший долину Вехса от Тихого океана, должен был служить для вапити трудно-преодолимой преградой, поэтому Кот не могла себе Представить, как эти в общем-то равнинные животные, привыкшие к низменностям и невысоким холмам, сумели найти дорогу среди нагромождения скал и льда. Возможно, впрочем, что Кот навестил в ее тюрьме олень другой породы, хотя его шкура удивительно напоминала своей расцветкой тех вапити, которых она видела прошлой ночью в лесу.

Грациозное создание замерло у самых деревянных перил черного крыльца, не далее чем в восьми футах от Кот, и уставилось в окно.

Олень смотрел прямо на нее.

Кот не верила, что животное может ее видеть. Свет доме не горел, и в кухне было значительно темнее, чем снаружи. Оттуда, из всех еще светлых весенних сумерек, внутренность дома должна была казаться черной.

Но несмотря на это, Кот не сомневалась, что взгляд оленя встретился с ее взглядом. У него были удивительно крупные глаза, темные и влажно блестящие.

Потом она вспомнила, как утром Вехс неожиданно вернулся в комнату, каким необъяснимо напряженным он был, как нервно крутил в руке отвертку и какой странный огонь горел в его глазах. И еще он забросал ее вопросами об оленях, которых она встретила в лесу.

Кот не могла понять, почему для Вехса олени значили так много, как не знала она и того, почему самка выпити стоит здесь, возле человеческого жилья, зачем она смотрит в окно и почему ее не преследуют собаки. Впрочем, она не слишком долго задумывалась над этими тайнами; сейчас Кот была куда больше расположена просто воспринимать, впитывать в себя и наблюдать, поскольку понимание - как она теперь знала - это такая вещь, которая бывает доступна отнюдь не всегда.

По мере того как пурпурное небо приобретало цвет сначала темного индиго, а потом китайской туши, глаза вапити блестели все явственней, все сильней. Только они были не красными, как глаза хищников, а золотыми.

Едва видимые клубочки редкого пара вылетали из мокрых ноздрей вапити в такт ровному дыханию животного.

Не отрывая взгляда от оленихи, Котай стиснула ладони так крепко, насколько ей это позволяли наручники на запястьях. Сразу же загремели цепи; и та, которой Кот была прикована к стулу, и та, что шла от ног к тумбе стола, и - самая толстая и длинная - цепь, что связывала ее с прошлым.

Потом она вспомнила свое торжественное обещание покончить с собой, но не быть свидетелем полного морального уничтожения девочки, запертой в подвале. Так Кот думала утром, уверенная, что сумеет найти достаточно мужества, чтобы перегрызть себе вены на руках и истечь кровью. Боль - она знала - будет острой, но относительно недолгой... а потом она как будто уснет, перешагнет из темноты кухни в другую тьму, которая станет для нее вечной.

Кот перестала плакать. Глаза ее были сухи, да и ритм сердечных сокращений оказался на удивление медленным - совсем как у человека, который спит тяжелым сном без сновидений, вызванным сильнодействующим успокаивающим.

Кот подняла руки к лицу, согнула их назад, насколько это было возможно, и растопырила пальцы, чтобы видеть глаза оленя.

Потом она поднесла губы к тому месту, где собиралась сделать первый укус. Вырывающееся изо рта дыхание обожгло холодную кожу.

Последний свет за окном погас. Далекие горы и небо слились в одно, превратились во что-то огромное, черное, неверное, похожее на зыбь на поверхности ночного моря.

С расстояния восьми футов Кот едва могла разглядеть белую - "сердечком" - мордочку оленихи, но глаза благородного животного продолжали сиять ей даже в чернильной мгле.

В поцелуе смерти Кот прижалась губами к запястью и почувствовала свой странно ровный пульс.

Сквозь тьму она и вапити-часовой продолжали пристально смотреть друг на друга, и Кот не могла бы сказать, она ли загипнотизировала животное или оно загипнотизировало ее.

Потом она снова прижала губы к запястью. Та же прохладная кожа, то же мощное биение пульса.

Кот слегка раздвинула губы и попробовала захватить зубами складку кожи. Похоже, ей удалось сжать между резцами достаточно собственной плоти, чтобы нанести серьезное повреждение. В крайнем случае, она могла добиться своего со второго или даже с третьего раза.

Она готова была уже сжать зубы, когда вдруг поняла, что никакого мужества это не требует. Даже наоборот: не перегрызть себе вены - вот что было бы настоящей доблестью!

Но ей было плевать на доблесть, а за мужество она не дала бы и крысиного хвоста. Она уже уверила себя, что ей чихать на все на свете. Единственной целью, которая по-настоящему влекла Кот, было положить конец собственному одиночеству, боли и болезненному ощущению тщетности любых надежд.

Но была еще девочка в подвале. Была Ариэль, запертая в ненавистной тьме и тишине.

Некоторое время Кот сидела неподвижно, изготовившись к решающей атаке на свои вены и сухожилия.

Сердце ее по-прежнему билось мерно и ровно, а в промежутках между ударами его заполняло спокойствие глубокой воды.

Затем, сама не заметив как, она выпустила из зубов складку кожи и вдруг осознала, что опять прижимает губы к своему невредимому запястью, ощущая в нем уверенное, мощное, триумфальное биение... жизни.

Олень за окном исчез.

Исчез?..

Котай даже удивилась, увидев лишь темноту на том месте, где стояло благородное животное. Она была уверена, что не закрывала глаз и даже не моргала; должно быть, она просто находилась в некоем подобии транса и у нее произошло временное выпадение зрения, поскольку статная фигура вапити растворилась в ночной темноте так же таинственно и необъяснимо, как дематериализуется внутри искусно задрапированного черного ящика помощник циркового иллюзиониста.

Кот почувствовала, что ее сердце неожиданно забилось сильнее и чаще.

- Нет, - прошептала она, обращаясь к темной кухне, и это слово было одновременно обещанием и молитвой.

Сердце - это удивительный мотор - торопясь и захлебываясь, вывозило, вытягивало Кот из серой трясины, в которую она едва не погрузилась с головой, и ей даже показалось, что вокруг слегка посветлело.

- Нет. - На этот раз в ее голосе прозвучал вызов. Она больше не шептала.

- Нет!

Кот с силой тряхнула цепями, словно была норовистой лошадью, вознамерившейся разорвать постромки.

- Нет, нет, нет! Нет, черт возьми!!! - Ее голос был достаточно громким, так что она даже услышала эхо, отразившееся от стенки холодильника, от стекла духового шкафа и выложенных керамической плиткой рабочих столиков.

Кот попыталась отодвинуться от стола и встать, но цепь, петлей охватывающая массивную центральную тумбу стола, ограничивала ее свободу.

Даже если бы Кот уперлась каблуками в пол и попыталась отъехать назад, то, скорее всего, она все же не смогла бы сдвинуться с места или - дюйм за дюймом поволокла за собой и обеденный стол. И сколько бы она ни старалась, ей не удалось бы натянуть цепь достаточно сильно, чтобы разорвать ее.

Но решимость Кот не сдаваться все еще была тверда как алмаз.

- Нет, черт побери, нет. Невозможно... Нет! - бормотала она, стискивая зубы.

Она подалась вперед, туго натянув вторую цепь, что шла за ее спиной от левого наручника к правому. Сзади она была переплетена с вертикальными спицами спинки стула, скрытыми привязанной к ним мягкой подушечкой. Кот напряглась, надеясь услышать треск сухого дерева, потянула сильнее, дернула раз, другой, потом навалилась всей своей массой и вдруг почувствовала, как острая боль, словно кнутом, обожгла шею и правую сторону лица. Это были последствия сильного удара, который нанес ей Вехс, но Кот не собиралась сдаваться боли. Она рванулась изо всех сил, наверняка расцарапав эту чертову мебель, и принялась тянуть и тянуть, одновременно слегка наклоняя стул вперед на передних ножках и прижимая его к полу весом своего тела.

Она дергалась и рвалась до тех пор, пока мускулы на руках не затряслись от неимоверного напряжения.

Нажимай.

Кот захрипела от напряжения и разочарования, чувствуя, как раскаленные иглы боли впиваются в затылок, шею, плечи и руки.

Жми давай!

Она вложила все что можно в новое титаническое усилие и так стиснула зубы, что челюстные мышцы свело судорогой. Она налегала на цепь и тянула ее до тех пор, пока не почувствовала, что вздувшиеся на горле и на висках артерии вот-вот лопнут, и не увидела перед глазами бешено вращающиеся шестеренки серебристо-белого огненно-красного цветов. Но ее усилия не были вознаграждены. Спицы в спинке стула оказались на удивление толстыми и прочными, но и соединены они были надежно.

Сердце Кот стучало оглушительно громко, отчасти из-за напряженной борьбы, отчасти потому, что она вся буквально кипела от восхитительного предвкушения близкой свободы. Это было безумно, безумно, безумно глупо - она же все еще была скована цепями и наручниками и не сумела пока ни йоту приблизиться к тому, чтобы разорвать оковы, - однако отчего-то Кот чувствовала себя так, словно она уже освободилась и ожидала только того, чтобы реальность догнала ощущение и чтобы свобода, которой она для себя желала, скорее стала явью.

Некоторое время она сидела спокойно, думая и пытаясь отдышаться.

На лбу ее выступил пот.

Она решила на время оставить стул в покое. Чтобы избавиться от него, ей нужно было иметь возможность вставать и ходить. Пока она не справится со столом, об этом нечего и думать.

Но она не могла наклониться вперед, чтобы дотянуться до гайки карабина, с помощью которого длинная цепь, огибавшая стол и ножки стула, была прикреплена к более короткой цепи, соединявшей ее скованные лодыжки. Если бы не это, она уже давно освободила бы ноги от обоих предметов обстановки.

Сумей она опрокинуть стол, длинная цепь соскользнула бы с основания тумбы. Или не соскользнула бы? Темнота мешала Кот рассмотреть, как Вехс все это устроил, и выйдет ли что-нибудь путное из ее плана. Оставалось только надеяться, что ее гениальная идея сработает.

К несчастью стул, на котором сидел Вехс, стоял глубоко под столом прямо напротив нее и мешал осуществлению этого замысла. Чтобы стол упал, надо было каким-то образом убрать с его дороги стул, однако Кот никак не удавалось протянуть ноги достаточно далеко, чтобы оттолкнуть его пинком - ей мешали наручники и широкая центральная тумба похожая на бочку. Цепи не позволяли Кот даже выпрямиться и привстать настолько, чтобы перегнуться столешницу и попробовать повалить стул руками.

В конце концов она не придумала ничего лучшего, чем попытаться сдвинуться назад, отталкиваясь от пола ногами и таща за собой стол. Если ей удастся отодвинуться хотя бы на некоторое расстояние, второй стул не будет препятствовать ее попыткам опрокинуть стол.

Не долго думая, Кот уперлась пятками в пол и напрягла ноги, однако стол оказался настолько тяжелым и неподатливым, что она подумала, уж не лежит ли в центральной тумбе мешок с песком, который в обычных условиях придавал бы ему большую устойчивость. Иного выхода, она, однако, не видела, и потому еще сильнее уперлась ногами. Наконец стол заскрипел и поддался, продвинувшись по виниловой плитке на несколько жалких дюймов. На столе зазвенел о тарелку с сандвичами стакан с водой.

Задача оказалась гораздо труднее, чем Кот ожидала. Порой ей даже начинало казаться, что она могла бы выступать в одном из тех дурацких телевизионных шоу, где участники, демонстрируя свою силу, тянут зубами груженый железнодорожный вагон. Тем не менее, стол постепенно уступал ее усилиям, и через пару минут - сделав два перерыва, чтобы перевести дух - Кот уже начала беспокоиться, что сейчас упрется в стену между кухней и бельевой, а в то время как ей необходимо было оставить для маневров хотя бы небольшое пространство. В темноте Кот было довольно трудно оценить свои достижения, но она решила, что протащила стол фута на три - вполне достаточно для того, чтобы стул Вехса не мешал его повалить.

Стараясь щадить свой пострадавший указательный палец, Кот уперлась снизу в столешницу и попробовала приподнять. Стол явно весил намного больше нее - круглый верх его был сделан из двухдюймовой сосцы, тумба тоже была набрана из толстых досок и стянута железными обручами, а внутри нее лежал какой-то дополнительный груз. К тому же Кот не могла встать, и это не позволяло ей использовать всю свою силу. Наконец она почувствовала, что край бочки приподнимается - сначала на дюйм, потом на два. Стакан опрокинулся, покатился под уклон, разбрызгивая воду, упал на пол и разбился. Тарелка с бутербродами тоже поехала по столешнице, и Кот, чувствуя что ее план срабатывает, прошипела сквозь стиснутые зубы торжествующе: "ага!", но она недооценила вес стола и не рассчитала своих сил, и уже в следующее мгновение ей пришлось отступить. Стол с грохотом встал на прежнее место.

Кот несколько раз согнула и разогнула ноющие мышцы, набрала в грудь побольше воздуха и снова пошла в атаку. Она расставила ноги настолько широко, насколько позволяли цепи, и уперлась ладонями в нижнюю поверхность столешницы, зацепившись большими пальцами за ее скругленный край. На этот раз она напрягла не только руки, но и ноги, и, налегая на стол, попыталась одновременно подняться. Каждый дюйм подъема давался ей огромным трудом и напряжением всех мышц, зато стол наклонялся все сильнее и сильнее. Цепи не позволяли Кот выпрямиться полностью или хотя бы наполовину, поэтому в конце концов она оказалась стоящей в крайне неудобной и напряженной позе, задыхаясь под тяжестью стола. Колени и бедра дрожали от напряжения, однако стол уступал, поднимаясь все выше и выше, поскольку каждый выигранный дюйм увеличивал рычаг.

Тарелка с сандвичами и пакет картофельных чипсов снова заскользили по столу и свалились. Жареный картофель рассыпался по полу с неприятным шуршанием, похожим на шорох десятков крысиных лапок.

Боль в шее стала сокрушительной, а в правую ключицу будто вворачивали длинный шуруп. Но боль не могла остановить ее; напротив, она подстегивала Кот. Чем непереносимее становились болевые ощущения, тем лучше Кот представляла себя на месте Лауры, на месте остальных Темплтонов, распятого в стенном шкафу молодого человека, служащих с автозаправочной станции и всех тех людей, чьи могилы, возможно, находились совсем неподалеку, на лугу перед домом. И чем больше она идентифицировала себя с ними, тем сильнее ей хотелось, чтобы на Крейбенста Вехса обрушилась лавина нечеловеческих страданий. Видимо, в эти минуты Кот посетило ветхозаветное настроение, поскольку она была отнюдь не расположена немедленно подставить другую щеку. Она желала видеть, как Вехс будет корчиться на дыбе, слышать, как трещат выворачивающиеся из суставов кости и лопаются сухожилия. Меньше всего ей хотелось, чтобы он попал в специальное отделение психиатрической лечебницы для спятивших убийц, где его поселят в отдельной палате с телевизором, будут исследовать, лечить, давать советы как наилучшим образом поднять свою самооценку, пичкать разнообразными препаратами, кормить ужином с индейкой перед рождеством. Вместо того, чтобы передать Вехса в милосердные руки психиатров и социальных работников, Кот хотела бы препоручить его воображаемому палачу и посмотреть, как долго этот грязный, вонючий сукин сын останется верен своей теории насчет того, что каждое ощущение является по сути нейтральным и что каждый опыт сам по себе стоит того, чтобы его пережить. Это жгучее желание, выкристаллизовавшееся из ее боли, было, конечно, не слишком благородным, но зато - чистым и искренним; как высокооктановое топливо, оно с силой сгорало в ее сердце, не давая ему остановиться и замереть.

Ближний край бочки-тумбы тем временем оторвался от пола примерно фута на три, то есть почти на столько же, на сколько она сумела приподнять его в прошлый раз. Кот ничего этого не видела и могла только строить предположения, однако у нее оставалось еще довольно много пороха в пороховницах. Согнувшись, словно проклятый богом горбатый тролль, она толкала стол до боли в коленях, налегала на него до судорог в мышцах, до дрожи в бедрах, а ее ягодичные мышцы сжимались с такой силой, с какой кулак политика стискивает крупную взятку наличными. Одновременно она, подбадривая себя, вслух разговаривали со столом, как будто он был живым:

- Ну давай же, давай, двигайся, ты, дерьмо собачье! Двигайся, сволочь, сукин сын, выше, выше! Пошел! Пошел, болт тебе в глаз!..

Перед ее мысленным взором промелькнул довольно любопытный образ: Котай Шеперд в костюме ковбоя опрокидывает карточный столик прямо на профессионального салунного шулера. Картинка была в точности как в кино; вся разница заключалась в том, что Кот претворяла ее в жизнь не в таком быстром темпе, двигаясь медленно, и трудно, будто под водой.

Между тем стул, остававшийся на месте даже после того как обтянутый джинсами зад Кот расстался с его сиденьем, оторвался от пола и повис на цепи, пропущенной через его спинку, ибо руки Кот поднимались все выше. В какой-то момент оказалось, что Кот поднимает не только стол, но и стул, причем последний располагался почти что у нее на спине, давя на бедра жестким передним краем сиденья и болезненно упираясь верхней кромкой спинки чуть ниже лопаток. Но этим его воздействие, увы, не ограничивалось: вскоре стул превратился в хомут, пригибающий Кот к земле и мешающий ей поднимать стол выше.

Кот как можно теснее прижалась к краю столешницы, Выиграв таким образом немного необходимого ей пространства, и приподняла свою согбенную спину сначала еще на дюйм, потом еще. Чувствуя, что силы ее подходят к концу, она принялась ритмично и громко выкрикивать: "раз! р-раз! рр-раз!", понемногу раскачивая стол. Лицо ее заблестело от испарины, пот разъедал глаза, но в кухне Все равно было темно, и Кот не могла видеть, что она уже сделала и что ей еще предстоит. Жгучая боль в глазах не беспокоила ее; в любом случае она не могла быть долгой. Кот боялась другого: что от напряжения лопнет артерия, или что тромб оторвется от стенки сосуда, и ток крови загонит его прямо в мозг.

Вместе с этими опасениями к ней, впервые за последние несколько часов вернулся Большой страх, поскольку, даже сражаясь со столом, она не могла не думать о том, что и как будет проделывать с ней Крейбенст Вехс, когда вернется и обнаружит ее лежащей на полу, ничего не соображающей после апоплексического удара и невнятно что-то бормочущей. Если ее мозг превратится в пудинг, она уже не будет для него любопытной игрушкой-головоломкой, а станет просто куском мяса, неспособным доставить ему максимум удовольствия во время пытки. Тогда Вехс, возможно, вернется к грубым забавам своего детства: вытащит ее на задний двор, обольет бензином и подожжет, чтобы полюбоваться, как, очумев от боли, она будет судорожными рывками ползать по кругу, упираясь в землю обожженными, изуродованными конечностями.

Стол упал на бок с такой силой, что в буфете зазвенела посуда, а оконное стекло мелко задребезжало.

Кот была так удивлена своей внезапной победой, что даже не закричала от радости, хотя именно к этому результату она стремилась. Облокотившись на круглую столешницу поверженного стола, она некоторое время жадно хватала ртом воздух.

Когда полминуты спустя Кот попыталась сдвинуться с места, она обнаружила, что цепь, туго обмотанная вокруг тумбы стола, по-прежнему ее не пускает. Кот попыталась высвободить ее. Безуспешно. Тогда она опустилась на четвереньки и, со стулом на спине, заползла под опрокинутый стол, будто это был огромный зонтик от солнца на каком-нибудь фешенебельном пляже. Там она ощупала основание бочки и поняла, что работа еще не кончена.

Стол валялся на боку, словно гриб с большой шляпкой. Из-за неудобного положения, в котором она пребывала, Кот не сумела перевернуть его вверх ногами, поэтому тумба все еще упиралась в пол нижним краем. Цепь застряла между полом и кромкой ее утопленного основания.

Кот кое-как встала с четверенек, но из-за стула осталась в каком-то дурацком полусогнутом положений.

Обеими руками взявшись за край бочки, она собралась с силами и попробовала приподнять тумбу.

При этом она очень старалась, чтобы ее раненый палец не принимал участия в работе, но потные ладони соскользнули с крашеного железного обода, и Кот ударилась кончиками пальцев правой руки о грубое дно тумбы. Боль, вспыхнувшая в ее распухшем пальце, была такой сильной, что Кот невольно вскрикнула, оглушенная и ослепленная ею.

Некоторое время она стояла, скрючившись над тумбой и прижимая раненую руку к груди. Наконец боль слегка улеглась, и Кот, осторожно вытерев о джинсы влажные ладони, снова зацепилась пальцами за закраину тумбы. Чуть помедлив, она вдохнула побольше воздуха и приподняла основание тумбы сначала на полдюйма над полом, потом на дюйм. Левой ногой Кот наподдавала звякающую цепь до тех пор, пока - как ей казалось - она не освободилась, а затем снова уронила тумбу на пол.

После этого она уже беспрепятственно отъехала вместе со стулом на значительное расстояние. Ничто больше не приковывало ее к столу, стальная цепь с лязгом тащилась по полу.

В конце концов ее стул наткнулся на стену, отделявшую кухню от бельевой. Тогда Кот оторвала его от пола и, обогнув стол, засеменила к окну, которое в окружающем мраке представлялось ей едва различимым серым прямоугольником. Темнота, царившая снаружи, была лишь ненамного светлее темноты кухни.

Хотя Кот оставалось еще далеко до настоящей свобо