Мистер Убийца

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Мистер Убийца
(Mr. Murder)

В этот год зима была странной и серой.
В промозглом сыром воздухе пахло Апокалипсисом,
А утро как-то по-кошачьему проворно переходило в полночь.


Книга Изведанных Печалей.


Жизнь - жестокая комедия. В этом и заключается ее трагедия.

Мартин Стиллуотер, "Один мертвый священник".


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
САНТА-КЛАУС И ЕГО ЗЛОЙ ДВОЙНИК

ГЛАВА ПЕРВАЯ

"Мне необходимо..."

Мартин Стиллуотер сидел, откинувшись на спинку удобного кожаного кресла. Слегка покачиваясь, он надиктовывал на портативный кассетный магнитофон письмо своему редактору в Нью-Йорке, как вдруг осознал, что в задумчивости шепчет два этих слова вновь и вновь.

"...Мне необходимо... мне необходимо... мне необходимо".

Марти, нахмурившись, выключил диктофон.

Цепочка мыслей куда-то ускользнула, и он не смог припомнить, что хотел сказать. Что ему было необходимо?

Огромный дом был погружен в какую-то странную тишину. Пейдж с детьми обедала в городе, потом они собирались пойти в кино на субботний дневной сеанс.

Эта звенящая тишина, не нарушаемая детскими голосами, давила своей тяжестью.

Марти потрогал затылок. Ладонь была прохладной и потной. Он дрожал.

Осенний дождь, под стать тишине, царящей в доме, был таким тихим, что, казалось, все живое покинуло Южную Калифорнию. Ставни единственного в его кабинете окна были настежь распахнуты, и лучи солнца, проникавшие в комнату, отбрасывали на диван, ковер и край его письменного стола узкие золотистые блики.

"Мне необходимо..."

Инстинкт подсказывал ему, что мгновение назад произошло что-то очень значительное, и хотя он это не видел воочию, но ощутил подсознательно.

Он повернулся и осмотрел комнату, желая убедиться в том, что находится один в окружении книг, папок и компьютера. Все освещение комнаты составлял свет небольшой настольной лампы с абажуром из цветного стекла и причудливых медных лучей солнца, переплетающихся с тенью от ставней.

Вероятнее всего, тишина казалась ему такой неестественной оттого, что дом начиная со среды был наполнен детским гомоном и суетой.. Был День Благодарения, и школьники не учились. Лучше бы он пошел в кино с детьми. Марти очень скучал без них.

"Мне необходимо..."

Слова были произнесены как-то по-особому напряженно и тоскливо.

Теперь его охватило чувство жуткого страха перед неминуемо надвигающейся опасностью. Того страха, который иногда испытывали герои его романов и который он всегда затруднялся описать, боясь расхожих клише.

Давно такое чувство не посещало его.

В последний раз он испытал его, когда Шарлотте было четыре года и она тяжело болела. Врачи тогда готовили их к худшему. Дни и ночи, проведенные в больнице, где его малышку замучили различными обследованиями и анализами, а затем мучительное Ожидание результатов настолько напрягли нервы, что трудно было дышать, двигаться, надеяться. Вскоре выяснилось, что болезнь его дочери излечима, и через три месяца Шарлотта поправилась.

Но это гнетущее чувство он не забудет никогда.

И вновь он оказался в его ледяных тисках, но на сей раз без видимых на то причин. Шарлотта и Эмили были здоровыми и воспитанными девочками. Они с Пейдж были счастливы - до неприличия. А ведь среди их знакомых супружеских пар, которым перевалило за тридцать, разводы, расставания и измены были далеко не редкостью.

В финансовом отношении они никогда еще не преуспевали так, как сейчас.

И тем не менее Марти знал, что случилось что-то неладное.

Он поставил на стол диктофон, подошел к окну и открыл ставни пошире. Голый платан, росший на небольшом боковом дворике, отбрасывал широкую продолговатую тень. Его сучковатые ветви заслоняли собой соседний дом, бледно-желтые оштукатуренные стены которого как бы вобрали в себя все солнечные лучи, на окнах дома лежали золотистые и красновато-коричневые тени; место казалось тихим и безмятежно спокойным.

Справа открывалась часть улицы. Дома напротив были выдержаны в одном среднеземноморском стиле, с черепичными крышами, позолоченными лучами заходящего солнца, в кружевной тени свешивающихся пальмовых ветвей. И вообще, вся жизнь их окружения, тихая и размеренная, как и всего их городка Мишн-Виэйо, казалась просто раем по сравнению с тем хаосом, который царил повсюду в наше неспокойное время.

Марти закрыл ставни, и комната погрузилась во мрак.

Было очевидно, что опасность крылась в нем самом, в его буйной фантазии, которая, в конечном итоге, и сделала его известным и удачливым автором детективных романов.

И тем не менее сердце его колотилось сильнее и сильнее.

Марти вышел из своего кабинета в коридор и направился к лестнице. Здесь он остановился, облокотясь на стойку перил.

Он и сам не знал, что хотел услышать. Тихое поскрипывание двери и крадущиеся шаги? Или шорох, шум, или приглушенные звуки, сопровождающие вторжение в дом таинственного незнакомца?

Не обнаружив вокруг ничего подозрительного, он постепенно успокоился. Чувство надвигающейся катастрофы также исчезло, а тревога уступила место простому беспокойству.

- Есть тут кто-нибудь? - спросил он только затем, чтобы нарушить тишину.

Звук его голоса, полный замешательства, помог Марти рассеять дурные мысли. Теперь тишина была просто тишиной пустого дома, и не было в ней никакой угрозы.

Он вернулся в свой кабинет в конце коридора и сел в кожаное кресло. Слабая освещенность комнаты как бы увеличивала ее размеры, делала безразмерной и нереальной, похожей на сон.

Тень, отбрасываемая настольной лампой и контурами похожая на фрукты, ложилась на защитное стекло письменного стола красной вишней, сизой сливой, зеленью винограда, желтым лимоном, голубизной ежевики. Полированный металл и плексиглас диктофона, стоящего на стекле стола, также отражали разноцветную мозаику, сверкающую подобно бриллиантам. Марти взял со стола диктофон, и по его руке скользнул разноцветный лучик, похожий на переливчатую кожу экзотической ящерицы. Реальность, как оказалось, перемежается иллюзиями так же, как и выдуманные миры беллетристики.

Марти нажал на клавишу диктофона, чтобы перемотать пленку и найти последнюю фразу его неоконченного послания к редактору. Из миниатюрного металлического микрофона донесся его голос, преображенный высокой скоростью перемотки. Эти шипящие и свистящие звуки были похожи на какой-то незнакомый иностранный язык.

Нажав на клавишу воспроизведения, он обнаружил, что перемотал недостаточно, так как услышал знакомые слова: "...Мне необходимо... мне необходимо... мне необходимо..."

Хмурясь, он вновь нажал на клавишу, перемотав назад вдвое больше пленки, чем в первый раз.

Однако вновь услышал: "...Мне необходимо... мне необходимо..."

Опять перемотка. Две секунды. Пять секунд. Десять секунд. Стоп. Воспроизведение.

"...Мне необходимо... мне необходимо... мне. необходимо...".

Он сделал еще две попытки и наконец нашел свое послание: "...и я смогу переслать вам окончательный вариант рукописи моей новой книги через месяц. Надеюсь, что это... что это... что это..."

Звук прервался. Разматываемая пленка воспроизводила теперь только тишину, изредка прерываемую дыханием Марти.

Наконец из микрофона донесся монотонный распев, состоящий из двух слов. Марти подался вперед и, хмурясь, уставился на диктофон. "...Мне необходимо... мне необходимо..."

Он посмотрел на часы. Было шесть минут пятого.

Поначалу слова произносились в раздумье и шепотом. Такими он впервые услышал их, когда пришел в сознание и услышал тихое песнопение на строчки из какой-то нескончаемой и невообразимой религиозной литании. Через полминуты, однако, его голос изменился, став резким и настойчивым. В нем звучали то боль, то гнев.

"Мне необходимо... мне необходимо... мне необходимо..."

Теперь два этих слова выражали крушение надежды.

Марти Стиллуотер, записанный на пленку, говорил голосом, в котором звучала острая боль от желания чего-то такого, что он не мог ни описать, ни даже вообразить себе.

Зачарованный, он смотрел на вращающиеся катушки диктофона.

Наконец голос сделался тихим, запись прекратилась, и Марти вновь посмотрел на часы. Было чуть больше двенадцати минут пятого.

Он полагал, что отключился всего на несколько секунд, погрузившись в короткий сон наяву. Однако выяснилось, что он произносил эти два слова в течение семи минут и даже больше, зажав в руке диктофон и забыв о том, что диктовал письмо редактору.

Целых семь минут!

Полное выпадение памяти. Как в трансе.

Он выключил диктофон и с грохотом опустил его на стол. Руки дрожали.

Марти огляделся вокруг. Здесь, в этом кабинете, он провел в одиночестве множество часов, придумывая бесчисленные детективные истории, помещая своих героев в запутанные переделки и заставляя их находить выход из смертельно опасных ситуаций. Комната была до боли знакомой. С переполненными книжными полками, десятками оригинальных эскизов к пыльным суперобложкам его романов. Здесь была даже кушетка, которую он купил в надежде обдумывать на ней перипетии сюжетов своих книг и которой ему так и не пришлось воспользоваться из-за отсутствия времени и желания лежать на ней. Стоял здесь и компьютер с огромным экраном.

Этот уют больше не грел Марти, так как был омрачен событием, - случившимся несколько минут назад.

Он обтер о джинсы влажные ладони.

Страх, едва покинув его, вновь вернулся. Теперь уже в облике мистического черного ворона Эдгара По, взгромоздившегося на дверь спальни.

Очнувшись от транса и испытывая чувство страха, Марти ожидал обнаружить источник угрозы вне дома, на улице, либо в самом доме, в облике вора-взломщика, шныряющего по комнатам. Но все оказалось гораздо печальнее. Угроза исходила не извне, она, как это ни странно, таилась в нем самом.

* * *

Стоит глубокая тихая ночь. Сгустившиеся облака под крылом самолета при свете луны кажутся серебряными.

Самолет из Бостона, на борту которого находится киллер, вовремя приземляется в Канзас-Сити штата Миссури. Киллер направляется прямиком в багажное отделение. В аэропорту немноголюдно и тихо. Те, кто решил постранствовать в день Благодарения, двинутся в обратный путь только завтра. У него два багажных места. В одном находится пистолет Р-7, системы "Хек-лер-Кох" с глушителем и патронами девятимиллиметрового калибра.

В бюро аренды автомобилей он выясняет, что его заказ исполнен в точности. Никто ничего не перепутал, как это частенько случается, и ему, как он и просил, предоставят большой "форд-седан".

Клерк за стойкой принял его кредитную карточку на имя Джона Ларрингтона и, проверив ее, сказал, что все в порядке, хотя он не был Джоном Ларрингтоном.

Арендованная машина в хорошем состоянии и чисто вымыта. Даже система кондиционирования и обогрева в рабочем состоянии.

Все вроде бы идет хорошо.

В нескольких милях от аэропорта он останавливается у ничем не примечательного, но очень приличного мотеля. Дежурный за стойкой объясняет, что утром, стоит ему попросить, принесут завтрак за счет мотеля. Пирожные, сок, кофе. Его гостевая карточка на имя Томаса Е. Жуковича, хотя он вовсе не Томас Е. Жукович, также не вызывает никаких подозрений.

Его номер оклеен голубыми обоями в полоску, а пол устлан оранжевым ковром. Матрац мягок и устойчив, а полотенца пушисты.

Чемодан с револьвером и патронами он оставляет в запертом багажнике машины, подальше от любопытных взоров служащих мотеля.

Посидев немного в кресле у окна и понаблюдав за ночным Канзас-Сити, он спустился в кафетерий поужинать. При его росте и весе он мог бы есть и поменьше, но он съедает большую тарелку овощного супа с чесночным тостом, два чизбургера, порцию французского жареного картофеля, кусок яблочного пирога с ванильным мороженым, запивая все это шестью чашками кофе.

На аппетит он не жалуется. Бывают моменты, когда кажется, что он никогда не насытится.

Пока он ест, к его столику дважды подходит официантка поинтересоваться, всем ли он доволен. Она не просто оказывает ему внимание. Она флиртует с ним.

Он в меру красив, но не настолько, чтобы соперничать с кинозвездами. Женщины, однако, кокетничают с ним чаще, чем с теми, кто намного интереснее его и лучше одет.

Его одежда ничем не примечательна. Она не привлекает к себе внимания. В этом вся идея. На нем ботинки Рокпорт, брюки цвета хаки, темно-зеленый свитер под горло и недорогие наручные часы. Никаких золотых украшений. Официантка наверняка не посчитает его состоятельным парнем. Однако вот она снова идет к его столику, кокетливо улыбаясь.

Однажды в Майами в коктейль-баре он подцепил кареглазую блондинку и та уверяла его в том, что его окружает какая-то таинственная аура. Его молчаливость и каменное выражение лица также, по ее мнению, увеличивали его необъяснимый магнетизм.

- Ты являешь собой пример сильного молчаливого мужчины, - игриво настаивала она. - Если бы на съемочной площадке ты был в одной компании с Клинтом Иствудом и Сталлоне, то не нужно было бы никакого текста!

Позже он забил ее до смерти.

Не то чтобы он разозлился на то, что она говорила или делала. Если уж говорить правду, то она вполне устраивала его в постели.

Но тогда он приехал во Флориду для того, чтобы кокнуть человека по имени Паркер Абботсон, поэтому он испугался, что женщина может догадаться о его причастности к этому убийству. Он боялся, что она сумеет описать его внешность, давая показания полиции.

Забив ее до смерти, он пошел в кино на новый фильм Спилберга, а потом сразу же на фильм Стива Мартина.

Он очень любил кино. Помимо его работы, кино его единственное времяпрепровождение. Иногда ему казалось, что череда различных кинотеатров в разных городах и есть его настоящий дом. Эти центры развлечений и отдыха при всем своем разнообразии вполне можно было представить одним сплошным неосвещенным кинозалом.

Теперь он сидит в кафетерии и делает вид, что не замечает повышенного интереса к себе со стороны официантки. Она довольно привлекательна, но он не дерзнет убить официантку ресторана в мотеле, в котором остановился на ночь. Ему нужно найти женщину там, где его никто не знает.

Он отсчитывает ровно пятнадцать процентов чаевых, не больше и не меньше, чтобы ничем не выделиться из общей массы.

Ночь по-осеннему прохладна, и он ненадолго заходит в свой номер за кожаной курткой на меху. Затем садится в арендованный "форд" и едет обследовать окрестности. Он ищет заведение, в котором можно найти именно ту женщину, которая ему нужна.

* * *

Папа совершенно не похож на себя.

У него папины голубые глаза, папины темно-каштановые волосы, папины большие уши, папин веснушчатый нос; он точная копия Мартина Стиллуотера с обложек его романов. И говорит он как папа, потому что, когда Шарлотта и Эмили с мамой вернулись домой и нашли его на кухне пьющим кофе, он сказал:

- Не вздумайте притворяться, что после кино вы пошли за покупками. Всю дорогу за вами шел нанятый мною сыщик. Он доложил мне, что вы играли в покер и курили сигары в казино "Гардена". Он стоял, сидел и двигался как папа.

Когда они поехали обедать в ресторан "Острова", он вел машину как папа. Слишком быстро, по мнению мамы, и "уверенно и мастерски, как классный водила", по мнению самого папы.

Но Шарлотта почувствовала что-то неладное и забеспокоилась.

Не то чтобы он подвергся обработке со стороны какого-нибудь инопланетянина, прилетевшего на землю на космическом корабле, или что-нибудь в этом роде. Перемены, конечно, не столь разительны. Это все тот же папочка, которого она знает и любит.

В основном это какие-то незначительные детали. Так, обычно он держится спокойно и непринужденно. Теперь же находился в каком-то напряжении. Он ходит так, будто на голове у него корзина с яйцами... или он ждет, что в любой момент его кто-то или что-то ударит. Он уже не смеется с таким наслаждением, как раньше. Когда же он все-таки улыбался, то делал это как-то неестественно.

Прежде чем выехать на дорогу, Марти поворачивается, чтобы проверить, пристегнули ли ремни Шарлотта и Эмили. При этом он не говорит, как обычно:

"Ракета Стиллуотеров готова к старту на Марс", или так: "Если по пути будут слишком крутые повороты и вас стошнит, то будьте любезны, сделайте это аккуратненько в карманы своих жакетов, а не на мою красивую обивку", или: "Если мы разовьем такую скорость, что попадем в прошлое, воздержитесь, пожалуйста, от оскорблений в адрес динозавров", - или что-нибудь в этом же духе.

Шарлотта заметила перемену и встревожилась.

В ресторане "Острова" подавали хорошие гамбургеры и чизбургеры, очень вкусный жареный картофель, салаты и бутерброды. Сэндвичи и французский жареный картофель подавали в корзиночках, а обстановка была карибской.

"Обстановка". Это было новое слово Шарлотты. Ей так нравилось его звучание, что она употребляла его по поводу и без повода, а Эмили, несмышленый ребенок, ничего не могла понять и все повторяла: "Какая еще обновка, я не вижу никакой обновки". Ох уж эта малышня. Семилетки иногда бывают такими надоедливыми. Шарлотте было десять, вернее, исполнится десять через шесть недель, а Эмили в октябре только исполнилось семь. Эм была хорошей сестрой, но такой маленькой и несмышленой. Мелюзга, одним словом.

Итак, обстановка была тропической: яркие краски, бамбуковый потолок, деревянные ставни и много пальм в кадках. Официанты - парень и девушка - были в шортах и гавайских рубашках.

Это место напомнило ей музыку Джимми Баффета, которую так любили ее родители и в которой она совсем ничего не понимала. Во всяком случае, здесь было прохладно и подавали отличный французский жареный картофель.

Они сидели в отдельной кабине на половине для некурящих. Здесь обстановка была лучше, чем где-нибудь. Родители заказали пиво "Корона", которое принесли в запотевших кружках. Шарлотта пила кока-колу, а Эмили заказала безалкогольное пиво.

- Я пью напиток взрослых, - сказала Эмили и, показав пальцем в сторону кока-колы, Спросила Шарлотту:

- Когда ты перестанешь пить этот детский напиток?

Эм была уверена, что безалкогольное пиво может пьянить так же, как настоящее. Иногда, после двух стаканов, она притворялась пьяненькой, и это смотрелось глупо. Когда она разыгрывала этот спектакль, Шарлотте приходилось объяснять глазеющим на сестру посетителям, что Эм только семь лет. Все понимающе кивали, мол, чего еще можно ожидать от такой малышки? Однако Шарлотте все равно было неловко.

Мама и папа во время обеда говорили о каких-то своих приятелях, которые собирались разводиться. Это была скучная взрослая беседа, способная, если к ней прислушиваться, разрушить всю обстановку. А Эм складывала в причудливые кучки жареный картофель. Эти кучки напоминали современные скульптуры в миниатюре, которые они видели в музее прошлым летом. Эм была полностью погружена в свой проект.

Воспользовавшись тем, что все заняты своим делом, Шарлотта расстегнула молнию на самом потайном и глубоком кармане своей джинсовой курточки, вытащила оттуда Фреда и положила его на стол.

Он сидел неподвижно, с подогнутыми под себя короткими и толстыми конечностями и головой, спрятанной в панцирь. Размером он был с мужские наручные часы. Наконец показался его маленький крючковатый нос. Он с опаской втянул воздух и только тогда высунул голову из крепости, которую носил на спине. Его темные блестящие черепашьи глазки с большим интересом осматривали окружающий мир, из чего Шарлотта заключила, что он, должно быть, приятно удивлен обстановкой.

- Держись за меня, Фред, и я покажу тебе такие места, которые не видела еще ни одна черепаха, - прошептала она.

Шарлотта украдкой посмотрела на родителей. Они были так увлечены друг другом, что не заметили, как она вытащила из кармана Фреда. Теперь он был укрыт от их взглядов корзиночкой с жареным картофелем.

Из бутерброда с цыпленком Шарлотта вытащила листик салата. Черепаха понюхала его и с отвращением отвернулась. Шарлотта попробовала дать ей кусочек помидора. Отказываясь и от этого лакомого кусочка, она, казалось бы, говорила: "Неужели ты это серьезно?"

Иногда Фред пребывал в дурном расположении духа, и тогда с ним было трудно сладить. Шарлотта справедливо усматривала в этом свою вину: она не умела держать Фреда в строгости.

Конечно, крошки хлеба были для Фреда более подходящей пищей, чем цыпленок или сыр, но она не собиралась предлагать ему их до тех пор, пока он не съест овощи. А посему она налегла на хрустящий картофель, делая вид, что разглядывает других посетителей ресторана, чтобы дать понять этой маленькой наглой рептилии, что он ей безразличен. Наверняка он отказался от салата и помидора для того, чтобы досадить ей. Если же он поймет, что ей абсолютно - все равно, ест он или нет, он, возможно, переменит тактику и начнет есть. Фреду семь черепашьих лет.

Вскоре внимание Шарлотты действительно привлекла парочка металлистов в кожаных одеяниях и с круто навороченными прическами. Когда через несколько минут она услышала тревожный вскрик мамы, то обернулась и увидела, что черепахи возле нее нет. Лучше бы она оставила это неблагодарное создание дома. Фред перелез через корзиночку с картофелем на другой конец стола.

- О, это всего лишь Фред, - с облегчением вздохнула мама.

- Я взяла его с собой покормить, - защищаясь, пролепетала Шарлотта.

Подняв корзиночку с картофелем, чтобы Шарлотта могла увидеть Фреда, мама сказала:

- Милая, он ведь задохнется, сидя целый день у тебя в кармане.

- Не целый день. - Шарлотта взяла Фреда и посадила в карман. - Я посадила его туда только перед выездом в ресторан.

- Какая еще живность у тебя с собой?

- Только Фред.

- А Боб? - поинтересовалась мама.

- У-У-У - произнесла Эми, состроив гримаску Шарлотте. - У тебя в кармане Боб? Я терпеть его не могу.

Боб был медлительным черным жуком размером с половину папиного большого пальца, с синими отметинами на щитке. Дома она держала его в большой банке, но иногда вытаскивала оттуда и любила наблюдать, как он старательно ползет по столу, и даже позволяла поползать по своей руке.

- Я бы никогда не принесла в ресторан Боба, - заверила их Шарлотта.

- Было бы хорошо, если бы ты и Фреда оставляла дома, - сказала мама.

- Хорошо, мама, - ответила Шарлотта, смутившись.

- Она дуреха, - подсказала маме Эмили.

- Не дурнее той, что пользуется жареным картофелем как конструктором Лего, - ответила Эмили мама.

- Это искусство. - Эмили постоянно занималась искусством. Иногда она вела себя странно и непонятно, даже для семилетней девочки. Папа называл ее "перевоплощенным Пикассо".

- Занимаешься искусством? - спросила мама. - Ты делаешь из своей еды натюрморт. Что же ты собираешься есть? Не картину ли?

- Может быть, и картину. Картину с нарисованным на ней шоколадным тортом.

Шарлотта наглухо застегнула молнию на кармане своей куртки, и Фред сделался ее пленником.

- Вымой руки, прежде чем продолжать есть, - сказал папа.

- Зачем? - спросила Шарлотта.

- Кого ты только что держала в руках?

- Ты имеешь в виду Фреда? Но ведь Фред чистый!

- Я сказал, вымой руки.

Придирчивость отца напомнила Шарлотте, что в последнее время он стал не похож на себя. Он редко бывал резок с ней или с Эм. Шарлотта подчинилась, но не из боязни, что он ее отшлепает или накричит на нее, а потому, что для нее было важно не расстраивать его и маму. Она помнила ни с чем не сравнимое прекрасное чувство, когда она получала хорошие оценки или удачно играла на фортепиано. Тогда они гордились ею. И не было ничего хуже того, когда она, набедокурив, замечала печаль и разочарование в глазах родителей, даже если они не наказывали ее и не выговаривали ей за это.

Резкий тон отца заставил Шарлотту направиться прямо в дамский туалет. По пути она изо всех сил сдерживала слезы.

Позже, в машине, мама сказала:

- Марти, ты явно превышаешь скорость, принятую в штате Индиана.

- Думаешь, я еду очень быстро? - спросил папа, притворно удивляясь. - Я еду на нормальной скорости. Мне тридцать три года, и ни одного дорожного инцидента. Чистые права. Ни одного прокола. Меня ни разу даже не останавливала полиция.

- Правильно. Они просто не могут за тобой угнаться, - сказала мама.

- Точно.

Сидя на заднем сиденье, Шарлотта и Эмили улыбнулись друг дружке,

Сколько Шарлотта помнила себя, ее родители всегда перекидывались шуточками по поводу папиного вождения, хотя мама действительно хотела, чтобы он ездил осторожнее.

- Меня ни разу не штрафовали за неправильную парковку, - сказал папа.

Раньше их перепалки носили миролюбивый характер. Сейчас же он вдруг резко сказал маме:

- Ради Бога, Пейдж, я ведь хороший водитель, машина абсолютно безопасна. Я израсходовал на нее кучу денег именно потому, что это одна из самых безопасных машин. Поэтому прошу тебя больше не говорить на эту тему.

- Хорошо, извини, - ответила мама.

Шарлотта посмотрела на сестру. Эм наблюдала за происходящим с широко раскрытыми от удивления глазами.

Папа был не похож на папу. Что-то случилось. По большому счету.

Они проехали всего квартал. Отец сбросил скорость и, глядя на маму, сказал:

- Извини.

- Нет, ты был прав, я слишком паникую по любому поводу, - сказала мама.

Они улыбнулись друг другу. Все уладилось. По крайней мере, они не собирались разводиться, как те, о которых они говорили за обедом. Шарлотта не помнила, чтобы родители сердились друг на друга больше нескольких минут.

И тем не менее она была обеспокоена. Может, ей все-таки стоит обшарить все вокруг дома и за гаражом. Наверняка где-то там стоит огромная пустая летающая тарелка, прибывшая к ним из космоса.

* * *

Как акула, вздымающая вокруг себя холодные потоки воды в ночном море, несется в автомобиле киллер.

Улицы ему знакомы, хоть он в Канзас-Сити и в первый раз. Доскональное знание плана города является составным элементом его подготовки к заданию, так как он может стать объектом полицейской погони и вынужден будет поспешно покинуть город.

Любопытно то, что он не может припомнить, что когда-либо видел эту карту, не говоря уже о том, чтобы изучать ее. Он даже представить себе не может, откуда у него эта подробнейшая информация. Но он не хочет думать о провалах памяти, мысли об этом наводят на него такую тоску, что ему становится страшно.

Поэтому он просто ведет машину. Обычно ему нравится это занятие. Сознание того, что сильная, и податливая машина подчиняется ему, мобилизует и придает направленность его действиям.

Временами, однако, движение машины и огни незнакомого города, невзирая на то что он знаком с его планом, заставляют его, как это происходит сейчас, чувствовать себя маленьким, одиноким и никому не нужным. Сердце начинает бешено колотиться в груди, а ладони становятся такими влажными, что из рук выскальзывает руль.

Притормозив у светофора, он видит на соседней полосе машину с сидящими в ней пассажирами. При свете уличных фонарей он отчетливо видит за рулем отца семейства, мать, сидящую рядом, и детей - мальчика лет десяти и девочку шести-семи, расположившихся на заднем сиденье. Они едут домой после вечерней прогулки. Быть может, после кино. Разговаривают, смеются. Родители со своими детьми.

В его подавленном состоянии эта картина как безжалостный удар молота, и из уст его вырывается высокий нечленораздельный и тоскливый звук.

Он съезжает с улицы на автостоянку перед итальянским рестораном. Тяжело обмякает на сиденье. Часто вдыхает воздух мелкими глотками. Дышит судорожно и с трудом.

Опустошенность. Он боится ее.

Вот она, пришла и вселилась в него.

И он чувствует себя так, будто внутри него пусто, он полый. Будто его выдули из тончайшего хрупкого стекла, и он немногим более материален, чем призрак.

В такие моменты ему просто необходимо зеркало, ибо это то немногое, что может подтвердить факт его существования.

Зеленые и красные огни неоновой рекламы ресторана освещают салон "форда". Он наклоняется и смотрит на себя в зеркало заднего обзора. На мертвенно-бледном лице двумя темно-красными огнями горят глаза, и кажется, что огонь этот исходит изнутри.

Сегодня его отражение в зеркале не умеряет тревоги. Он чувствует себя менее реальным, чем когда-либо. И кажется ему, что сделай он выдох в последний раз - и жалкие остатки его субстанции навсегда покинут его.

Слезы застилают глаза. Он подавлен и раздавлен одиночеством и бессмысленностью своей жизни.

Он наклоняется вперед, кладет голову на грудь и начинает рыдать как ребенок.

Он не знает своего имени, знает только, какими именами он будет пользоваться в Канзас-Сити. Он так хочет иметь свое, настоящее, а не фальшивое имя. У него нет семьи, нет друзей, нет дома. Он не может вспомнить, кто дал ему это задание, а также все те задания, которые он выполнял раньше. Он также не знает, зачем его жертвы должны умереть. Невероятно, но у него нет ни малейшего представления о том, кто ему платит. Он не помнит, откуда в его кошельке деньги и где он приобрел свою одежду.

Если брать глубже, то он вообще не знает, кто он. Он не помнит себя никем другим, кроме убийцы. У него нет никаких политических и религиозных убеждений, никаких убеждений вообще. Иногда он старается разобраться в том, что происходит в мире, но выясняется, что он не в состоянии удержать в памяти то, что он читает в газетах; он не может сосредоточить внимание на телевизионных новостях. Он интеллигентен и тем не менее позволяет себе - или это ему позволяют другие - удовлетворять только свои физические потребности: есть, заниматься любовью, испытывать необыкновенное оживление и радость от человекоубийства. Большая область его сознания остается нетронутой.

Он сидит так какое-то время в свете зеленого и красного неона.

Слезы высохли. Постепенно унимается дрожь.

Скоро он будет в полном порядке. Жизнь вернется в обычную колею. Вернется его целенаправленность и самообладание.

С поразительной скоростью он поднимается из глубин отчаяния. Удивительно, с какой готовностью он рад продолжить свое задание. Иногда ему кажется, что его действия запрограммированы, что им управляют, как каким-то дебилом или роботом.

С другой стороны, что ему еще остается делать, как не продолжать то, что он делал всегда? Ведь то существование, которое он влачит, является только тенью жизни, а не самой жизнью. Но эта тень жизни и есть его единственная жизнь.

* * *

Пока девочки наверху чистят зубы и готовятся ко сну, Марти методично обходит весь первый этаж, одну комнату за другой, чтобы убедиться, что все двери и окна закрыты на замок.

Пройдя таким образом половину первого этажа, он останавливается, чтобы проверить задвижку на окне над кухонной мойкой, и только тогда до него доходит, какую странную он поставил перед собой задачу. Обычно каждую ночь, перед тем как идти спать, он проверял парадную и заднюю двери и, конечно, раздвижные двери между гостиной и летним садом. Обычно он проверял и какое-нибудь отдельное окно, если знал, что его открывали в течение дня для того, чтобы проветрить помещение, но не все окна подряд. Теперь же он проверял нерушимость своих владений так тщательно, как часовой проверяет готовность оборонительных сооружений в крепости, осажденной врагом.

Заканчивая обход кухни, он услышал, что вошла Пейдж. Через секунду она уже стояла позади него, обхватив руками его талию.

- У тебя все в порядке? - спросила она.

- Да так себе...

- Что, неудачный день?

- В целом ничего. Был один неприятный момент.

Марти высвободился из ее объятий, чтобы обнять ее. Чувствовать ее близость для него непередаваемое наслаждение. Она такая теплая и крепкая, такая живая.

Неудивительно, что он любит ее еще сильнее, чем тогда, когда они познакомились в колледже. Совместные победы и поражения, годы ежедневной борьбы за место под солнцем были той благодатной почвой, на которой произрастала их любовь.

Однако в это время, когда эталоном красоты является молодость, Марти знает немало парней, которые бы удивились, услышав, что он находит свою жену еще более привлекательной, чем в девятнадцать лет, хотя ей уже тридцать три. Голубизна ее глаз такая же, как тогда, когда он ее встретил впервые; и волосы не стали золотистее, а кожа - более гладкой и упругой. Жизненный опыт, однако, придал глубину ее характеру. Сентиментальная по нынешним меркам, она иногда вся светилась каким-то внутренним светом, как Мадонна на полотнах Рафаэля.

Может быть, он слишком старомоден и романтичен, но он находит ее улыбку и огонек в глазах привлекательней наготы целого взвода девятнадцатилетних девиц.

Он поцеловал ее в лоб. Она спросила:

- Один неприятный момент? Что случилось? Марти еще не решил, должен ли он озадачить ее этими семью потерянными минутами. И вообще, лучше не драматизировать события, забыть этот странный эпизод, повидаться в понедельник с врачом и, может быть, даже пройти небольшое обследование. Если выяснится, что он здоров, то тогда то, что произошло с ним днем в его кабинете, может быть объяснено как некое досадное недоразумение. Ему не хотелось без нужды тревожить Пейдж.

- Ну же? - настаивала она.

Интонация, с которой она произнесла эти два коротеньких слова, не оставляла сомнений в том, что двенадцать лет семейной жизни исключали серьезные секреты, и не важно, какая у всего этого мотивировка.

Марти спросил:

- Ты помнишь Одри Эймс?

- Кого? А, ты имеешь в виду "Одного мертвого священника"?

"Один мертвый священник" - роман Марти, в котором Одри Эймс главная героиня.

- Ты помнишь, какая у нее была проблема? - спросил он.

- Она нашла в стенном шкафу своей прихожей повешенного священника.

- А что еще?

- Что, у нее была еще проблема? По-моему, мертвого священника вполне достаточно. Ты уверен, что не усложняешь сюжеты своих романов?

- Я серьезно, - ответил он, в душе удивляясь тому, что вынужден объяснять жене свои личные проблемы через призму переживаний героини детективного романа, которую он сам и создал.

Неужели разделительная черта между настоящей и выдуманной жизнью так же эфемерна и неясна, как она порой бывает для самого автора? И если это так, то написана ли об этом книга?

Хмурясь, Пейдж размышляла:

- Одри Эймс... А, ты, наверное, говоришь об ее отключках.

- Провалах памяти, - ответил он.

Это состояние описывается в психологии как серьезный случай раздвоения личности, диссоциации. Больной может гулять, посещать различные места, разговаривать с людьми, заниматься разнообразной деятельностью - и при этом казаться абсолютно нормальным. Однако позже, находясь в состоянии затемнения сознания, в каком-то глубоком сне, он не может припомнить ни где он был, ни что он делал. Это может длиться несколько минут, часов или даже дней.

Одри Эймс заболела внезапно, в возрасте тридцати лет. Причиной возникновения болезни могли стать сидящие где-то глубоко в памяти воспоминания детских обид, которые вдруг всплыли более чем через двадцать лет, и она отреагировала на это подобным образом. Она была уверена, что убила священника в состоянии диссоциации, хотя, несомненно, это сделал кто-то другой и просто запихнул его в ее стенной шкаф. Вся эта странная история с убийством уходила, таким образом, корнями в ее детство, в то, что случилось с ней тогда, когда она была маленькой девочкой.

Вместо того чтобы пускать пыль в глаза и заниматься очковтирательством, притворяясь чудаком, и этим зарабатывать себе на жизнь, Марти слыл уравновешенным и спокойным, а его добродушие и веселость напоминали беззаботность и беспечность наркомана, принявшего транквилизаторы. Вероятно, поэтому Пейдж все еще улыбалась ему и никак не хотела воспринимать его слова всерьез.

Она встала на цыпочки, поцеловала его в нос и сказала:

- Ты забыл вынести мусор и теперь собираешься заявить, будто причина этому твой нервный срыв, вызванный давнишними и тщательно скрываемыми тобой обидами, нанесенными тебе в шесть лет. Марти, Марти, как тебе не стыдно. И это при том, что твои родители прекраснейшие люди.

Марти отпустил ее, закрыл глаза и тронул рукой лоб. У него начиналась страшная мигрень.

- Пейдж, я серьезно. Днем, в моем кабинете... в течение семи минут... я знаю, что делал в это время, только потому, что записал все на диктофон. Я ничего не помню. И это страшно. Семь страшных минут.

Он почувствовал, как она напряглась, когда наконец осознала, что муж не шутит. Открыв глаза, он увидел, что игривая улыбка сошла с ее лица.

- Возможно, все объясняется просто, - продолжал он, - и нет причин волноваться. Но я боюсь, Пейдж, я чувствую себя полным идиотом, мне наплевать бы и забыть все это, но я не могу. Я боюсь.

* * *

В Канзас-Сити холодный ветер полирует ночь, пока небо не начинает казаться одним сплошным массивом чистого хрусталя, в который вкраплены звезды и за которым начинается огромное пространство темноты.

Под этой бездной воздуха и темноты, внизу, ярким островком выделяется "Блу лайф лаундж", увеселительное заведение с баром и дансингом. Его фасад покрыт блестящими алюминиевыми листами, что делает его похожим на дорожные вагоны-рестораны пятидесятых годов. Манят и зазывают посетителей голубые и зеленые неоновые огни вывески.

Внутри небольшая группа музыкантов взрывает воздух звуками рок-н-ролла последних двадцати лет. Киллер подходит к огромной подкове бара в центре комнаты. Воздух наполнен сигаретным дымом, пивными парами и жаром людских тел.

Типажи посетителей резко отличаются от персонажей традиционных сценок дня Благодарения, заполнивших экраны, в этот праздничный уик-энд. За столиками в основном молодые люди с хриплыми голосами и избытком энергии и тестостерона, не находящих применения. Они кричат, чтобы их услышали сквозь гул музыки, хватают официанток, чтобы привлечь их внимание, гикают и улюлюкают, выражая таким образом свой восторг, когда гитарист делает удачный пассаж.

Их решительный настрой развлечься во что бы то ни стало низводит их инстинкты до уровня инстинктов простейших обитателей животного мира.

Треть мужчин находится в компании молодые жен или подружек со сложными прическами и невообразимым гримом. Они ведут себя так же шумно, как и их мужчины, и потому были бы такими же неуместными у семейного очага, как яркий крикливый попугай у постели умирающей монахини.

Внутри подковы бара располагалась овальная сцена, вся в красных и белых огнях прожекторов, на которой тряслись под музыку две молодые женщины с очень ладными крепкими фигурами. И это у них называлось танцем. На них ковбойские костюмы, которые призваны дразнить и возбуждать, все в бахроме и блестках. Одна из них, снимая с себя верх, сопровождает это свистом и гиком.

Посетители, сидящие на стульях у стойки бара, разного возраста, но все они, в отличие от тех, что за столами, одиноки. Они сидят, молча воззрившись на гладкокожих танцовщиц. Многие сидят, слегка покачиваясь на стульях или задумчиво покачивая головами в такт какой-то иной музыке, не такой зажигательной, как та, которую играли в баре; они похожи на группу морских анемонов, колыхаемых медленным глубоким" течением, в молчаливом ожидании, пока оно принесет им какой-нибудь лакомый кусочек.

Киллер садится на один из двух свободных стульев и заказывает бутылку темного пива у бармена, кулачищами которого можно с легкостью колоть грецкие орехи. Все три бармена - здоровые мускулистые детины, нанятые, без сомнения, за их способности вышибал.

Танцовщица с оголенной грудью в дальнем углу сцены - яркая брюнетка с широкой тысячеваттной улыбкой. Она вся в музыке и, похоже, действительно наслаждается танцем.

Вторая танцовщица, находящаяся поближе к нему, длинноногая и более привлекательная, танцует механически, в каком-то оцепенении. Это либо от наркотиков, либо от отвращения. Она никому не улыбается и ни на кого не смотрит, уставясь в какую-то дальнюю точку, известную только ей одной.

Она кажется неглупой, но высокомерной, с пренебрежением относящейся к глазеющим на нее мужчинам, в том числе и к киллеру. Он с превеликим удовольствием вытащил бы пистолет и выпустил несколько пуль в это шикарное тело, одну из них ей в лоб, чтобы неповадно было корчить пренебрежительные гримасы.

Тело его сотрясает сильная дрожь от одной только мысли, что он может отнять у нее ее красоту. Кража красоты прельщает его больше, чем кража жизни. Он мало ценит жизнь, так как его собственная жизнь часто бывает невыносимо мрачной. Зато он очень ценит красоту.

К счастью, пистолет находится в багажнике арендованного "форда". Он намеренно оставил его там, чтобы избежать искушения, подобного этому, когда его начинает обуревать желание совершить насилие.

Обычно два или три раза в день он становится одержим желанием уничтожить любого, кто находится рядом с ним, будь то мужчина, женщина или ребенок. Находясь в плену этих темных сил, он ненавидит любое человеческое существо, независимо от того, прекрасно оно или уродливо, богато или бедно, умно или глупо, молодо или старо.

Возможно, ненависть эта частично вызвана сознанием того, что он отличен от них, обречен быть чужаком, аутсайдером. Однако простое отчуждение не главная причина того, что он часто совершает случайные незапланированные убийства. Дело в том, что ему бывает нужно от людей то, что они не хотят дать, и именно поэтому он так неистово ненавидит их и способен на любую жестокость. Между тем он не имеет ни малейшего понятия о том, что же все-таки он хочет получить от них.

Эта странная потребность иногда так настойчива, что становится болезненной и навязчивой идеей. Эта жажда сродни голоду, который не может удовлетворить простое потребление пищи. Иногда ему кажется, что он уже на грани открытия; он сознает, что ответ удивительно прост, нужно только проникнуть в его суть. Но эта суть постоянно ускользает от него.

Киллер делает большой глоток пива прямо из бутылки. Он хочет пива, но оно ему не необходимо. Желание не есть необходимость. Блондинка освобождается от верхней части своего ковбойского костюма, демонстрируя при этом свою бледную высокую грудь.

Из пистолета, находящегося в багажнике, он может произвести девяносто выстрелов. Покончив с высокомерной и дерзкой блондинкой, он может порешить и другую танцовщицу. Потом тремя выстрелами уложит трех барменов. Он прекрасно владеет огнестрельным оружием, хотя и не помнит, кто обучил его этому. Когда с этими пятью будет покончено, он примется за спасающуюся бегством толпу. Многих в панике затопчут ногами. Картина кровавой бойни возбуждает его. Он знает, что кровь может хотя бы на короткое время дать ему возможность забыть о боли, которая точит его. Он уже испробовал эту схему. Необычные желания приводят к крушению надежды; это, в свою очередь, вызывает гнев; перерастает в ненависть; ненависть порождает насилие, а насилие очень часто успокаивает.

Он пьет пиво и спрашивает себя, не псих ли он. Он вспоминает одну картину, в которой психиатр уверяет своего клиента, героя картины, в том, что если человек задается вопросом, нормален ли он, то он наверняка нормален. Настоящие шизики всегда твердо уверены в своей нормальности. Поэтому он, скорее всего, нормален, раз способен подвергать этот факт сомнению.

* * *

Облокотившись о дверной косяк, Марти наблюдает за тем, как Пейдж в детской причесывает девочек. Пятьдесят раз она проводит расческой по волосам каждой из них. Вероятно, ему помогло ритмичное движение расчески или умиротворенность этой домашней сцены, и головная боль прошла.

У Шарлотты волосы золотистые, как у матери, а у Эмили - темно-каштановые, почти черные, как у него. Шарлотта, пока ее причесывают, без умолку что-то тараторит; Эмили же молчит. Выгнув спину и закрыв глаза, она, как кошечка, получает от этого истинное наслаждение.

Их половины в общей детской комнате также контрастны, и это лишний раз свидетельствует о том, что сестры очень разные. Шарлотта любит плакаты, передающие движение: разноцветные воздушные шары на фоне сумерек в пустыне, балерина, исполняющая антраша, бегущие газели. Эмили предпочитает плакаты с видом осенних листьев, вечнозеленых деревьев, запорошенных снегом, морского прибоя, накатывающегося на пустынный берег при серебристом мерцании луны. Покрывало Шарлотты зеленое, красное и желтое; у Эмили покрывало выдержано в бежево-синих тонах. На половине Шарлотты царит беспорядок; Эмили же ценит аккуратность.

Еще одно отличие между ними заключается в выборе любимых животных. На половине Шарлотты в встроенных полках размещается террариум, в котором живет черепаха Фред, а на дне большой банки, покрытом сухими листьями и травой, обитает жук Боб. В клетке живет хомяк Уэйн. Во втором террариуме живет змея по имени Шелдон, за которой денно и нощно наблюдает мышь Уискерс, живущая в клетке. Есть на половине Шарлотты еще один террариум, который занимает ящерица-хамелеон Лоретта. Когда Шарлотте предложили завести котенка или щенка, она ответила отказом.

- Собаки и кошки все время бегают где-то, их невозможно держать в уютном маленьком безопасном доме под своей защитой, - объясняла она.

У Эмили всего один любимец. Его зовут Пиперс. Это камешек размером с маленький лимон, отполированный до блеска водами ручья Сьерра, где она нашла его прошлым летом во время каникул. Она нарисовала на нем два выразительных глаза и сказала следующее:

- Пиперс - самый лучший из всех любимцев. Его не нужно кормить, за ним не нужно убирать. Он всегда со мной. Он очень умный и мудрый, и когда мне грустно или я в бешенстве, я просто изливаю ему свою душу, а он принимает на себя все мои заботы и волнения, и мне уже больше не приходится думать обо всем этом, и я счастлива.

Эмили умела выражать мысли, которые, на первый взгляд, казались совсем детскими, но, если задуматься, оказывались более глубокими и зрелыми, чем можно было ожидать от семилетнего ребенка. Иногда Марти смотрел в ее темные глаза и ему казалось, что ей не семь, а все четыреста лет. Хотелось, чтобы она поскорее подросла и он увидел, какой она стала интересной и неординарной девушкой.

Покончив с причесыванием волос, девочки забрались в свои кровати. Пейдж, подоткнув одеяла, поцеловала их и пожелала добрых снов.

- Не позволяйте клопам кусать вас, - бросила она Эмили, зная, что эта шутка обязательно вызовет хихиканье.

Пейдж вышла из комнаты, а Марти придвинул стул, стоящий обычно у стены, к кроватям Шарлотты и Эмили. Он выключил свет, оставив только небольшую лампу для чтения, работающую от батареек и освещающую его тетрадь, и лампу в виде Микки Мауса, которая включалась в стенную розетку на уровне пола. Он сел на стул, положил перед собой тетрадь и стал ждать тишины. Но не просто тишины, а тишины наполненной благоговейным ожиданием, как это бывает в театре в момент, когда поднимается занавес.

Наконец нужная атмосфера установилась.

Это были самые счастливые минуты в ежедневной рутине Марти. Время сказок. Не важно, чем был наполнен день, он всегда ждал именно этого момента.

Он сочинял сказки и записывал их в специальную тетрадь, озаглавленную "Рассказы для Шарлотты и Эмили". Может быть, он даже опубликует их когда-нибудь. А может, и нет. Здесь каждое слово посвящалось дочерям, и им было решать, может ли еще кто-нибудь, кроме них, прочитать его сказки.

Сегодня вечером он начинает читать новую сказку в стихах. Он, будет читать ее вплоть до Рождества и даже больше. Быть может, она будет удачной, и это поможет ему забыть неприятный эпизод, выбивший его из колеи.

"Благодарение", к счастью, прошло.

Мы ели индейку и пили вино,

- Смотри, а ведь они рифмуются! - с восторгом воскликнула Шарлотта.

- Ш-ш-ш-ш-ш, - остановила ее Эмили. Правил, регламентирующих отведенное на чтение сказки время, было немного, но они были строгими, и одно из них предписывало девочкам не прерывать рассказчика на полуслове или, если это были стихи, на середине строфы. Правила поощряли их желание повторить прочитанное, разрешали реагировать на него, но и рассказчик должен был пользоваться подобающим уважением. Он начал снова.

"Благодарение", к счастью, прошло.
Мы ели индейку, и пили вино.
Салат и картофель, цыплят и котлеты,
Бисквиты, торты, пирожки и конфеты -
Все, не жалея наш бедный живот,
Мы отправляли пригоршнями в рот.
И столько мы съели колбас и грудинки,
Что даже уже не влезаем в ботинки.

Девочки хихикали как раз в тех местах; где он этого ожидал, и Марти с трудом удерживался от того, чтобы повернуться и посмотреть, понравились ли стихи Пейдж, ведь она тоже слышит их впервые. Но Марти знал, что автор, который, в предвкушении аплодисментов, не может дочитать свое произведение до конца, не достоин похвалы. Он знал, что успех может принести только несгибаемая вера в него, не важно, была ли она притворной или настоящей.

Но на пороге стоит новый праздник,
Это не день Всех Святых и не Пасха.
Дня веселей не найдешь в целом свете,
Мы дарим подарки и взрослым, и детям.
Что же за праздник, чье время пришло?
Ну, подскажите же мне...

- Рождество! - в рифму произнесли Шарлотта и Эмили, и эта их немедленная реакция подтвердила, что его чары подействовали.

Гирлянды и свечи достанем мы с полки,
В гостиной поставим огромную елку,
Повесим шары, мишуру и хлопушки
И, чтобы никто не задел их макушкой,
Под потолок, туда, где видней, -
Много красивых цветных фонарей.
Мелкой щебенкой присыпем дорогу,
Чтоб Санта-Клаус не вывихнул ногу,
Не поскользнулся во время пути,
Прямо до нас смог спокойно дойти.

Он посмотрел на девочек. Казалось, их лица сияют.

Не сговариваясь, они в один голос попросили:

- Продолжай! Продолжай!

Боже, как ему это нравилось. Ему нравились они. И если рай все-таки существует, то он сейчас здесь, в этой комнате.

О Боже, какое известье пришло!
Боюсь, нам испортили все Рождество.
На бедного Санту злодеи напали,
В рот сунули кляп и руки связали,
Похитили сани, мешок отобрали,
Кредитную карточку Санты украли,
И скоро счета его опустошат,
А помощь окажет им злой банкомат.

- О, - произнесла Шарлотта, залезая под одеяло - это становится страшным.

- Конечно. Ведь это написал папа, - ответила Эмили.

- Что, будет очень страшно? - спросила Шарлотта, натягивая одеяло до подбородка.

- Ты в носках?. - спросил Марти. У Шарлотты мерзли ноги, и она обычно надевала на ночь носки.

- Носки? - спросила она. - Да. А что? Марти наклонился вперед и, понизив голос до шепота, сказал:

- Эта сказка будет продолжаться до самого Рождества, и вы еще не раз напугаетесь до смерти. И он скорчил страшную гримасу. Шарлотта натянула одеяло до носа. Эмили хихикнула и потребовала:

- Папа, давай дальше.

Откуда-то сверху, от самого солнца,
Несется серебряный звон колокольцев.
Зигзагами мчится оленья упряжка,
Как будто летать разучились, бедняжки,
И правит санями, насколько мне видна,
Возница ужасно зловещего вида:
Вместо улыбки - оскаленный рот,
Если он - Санта, то Санта не тот.
Слышится хохот, и гогот, и вой,
Он машет руками, он брызжет слюной
И, в довершенье всего беспорядка,
Мелко трясется, как будто в припадке.
(Если приметы вам встретятся эти,
Срочно звоните в полицию, дети!)

- О, Боже, - выдохнула Шарлотта, натянув одеяло почти до глаз. Она говорила, что не любит страшных историй, однако, если в сказке не было ничего пугающего, она первая же и жаловалась на это.

- Итак, кто же это? - спросила Эмили. - Кто же все-таки связал Санта-Клауса, ограбил его и укатил в его санках?

Прячась под маскою доброго брата,
Близнец Санта-Клауса едет к ребятам.
Этот мошенник и злобный проказник
Хочет испортить рождественский праздник,
Мамы, смотрите, чтоб к вам не проник
Доброго Санты ужасный двойник.
Крепче заприте и выход, и вход
И не забудьте заткнуть дымоход.

- У-ух! - вскрикнула Шарлотта и с головой скрылась под одеялом. Эмили спросила:

- Почему двойник Санта-Клауса такой злой?

- У него, наверное, было трудное детство, - ответил Марти.

- А может, это у него врожденное? - проговорила Шарлотта из-под одеяла.

- Разве люди могут рождаться плохими? - удивилась Эмили. И, не дожидаясь ответа Марти, она ответила:

- Да, конечно же, могут. Некоторые ведь рождаются хорошими, как ты и мама, поэтому кто-то должен рождаться плохим.

Марти упивался реакцией девочек на его стихи. Как писатель, Марти собирал и записывал слова девочек, ритм их речи, выражения. Он берег эти записи до того дня, когда они ему могут понадобиться для какой-нибудь сцены в романе. Он предполагал, что использовать своих, детей в корыстных целях было не очень этично, но ничего не мог с собой поделать. Его первоочередным долгом отца было сохранить все это в памяти, потому что он знал, что наступит время и эти воспоминания будут тем единственным, что у него останется от их детства, а он хотел помнить все, до мельчайших подробностей.. Очень четко. Хорошее и плохое. Простые моменты и важные события. Он не хотел растерять ни одной детали, так как все было очень дорого ему.

Эмили спросила;

- У двойника Санта-Клауса есть имя?

- Да, - ответил Марти. - У него есть имя, но вам придется подождать до следующего раза, чтобы узнать его. А на сегодня хватит.

Шарлотта высунула голову из-под одеяла и вместе с Эмили стала просить Марти повторить первую часть сказки, как он и надеялся. Даже после второго прочтения девочки еще не смогут угомониться и заснуть. Они попросят его почитать в третий раз, и он согласится, так как знает, что к этому времени они уже будут знать текст наизусть и вскоре успокоятся. Позже, к концу третьего чтения, они либо будут уже крепко спать, либо будут настолько сонными, что вот-вот заснут.

Начав читать сказку сначала, Марти услышал, как Пейдж повернулась и пошла к лестнице. Она будет ждать его в гостиной. В камине, скорее всего, будут потрескивать поленья, а на столе стоять бутылка красного вина и какая-нибудь снедь, и они, уютно устроившись на софе, будут делиться друг с другом событиями дня.

Каждые пять минут этого вечернего времени, сейчас и позже, для Марти интереснее любого кругосветного путешествия. Он был неисправимым домоседом. Прелести семейного очага прельщали его больше загадочных песков Египта, блеска Парижа и тайн Дальнего Востока, вместе взятых.

Подмигнув девочкам и вновь начав чтение сказки, он на какое-то время забыл, что случилось с ним днем в его кабинете и о том, что на святость и нерушимость его жилища кто-то покушался.

* * *

В "Блу лайф лаундж" на стул рядом с киллером опускается женщина. Она не так красива, как танцовщица, но достаточно привлекательна для его целей. На неи рыжие джинсы и плотно облегающая тело красная майка. Он принял бы ее за очередную посетительницу, если бы не знал этот тип женщин - низкопробная Венера с задатками врожденного бухгалтера.

Они ведут беседу, наклонившись друг к другу, чтобы перекричать оркестр. Вскоре их головы почти смыкаются. Ее зовут Хитер, или она сама себя так называет. У нее холодное мятное дыхание.

Хитер становится смелее, убедившись в том, что он не из отдела полиции по борьбе с проституцией. Она знает, что ему нужно, у нее есть то, что ему нужно, и она дает ему понять, что товар есть, дело за покупателем.

Хитер сообщает ему, что через дорогу от "Блу лайф лаундж" есть мотель, где можно снять номер на условиях почасовой оплаты. Его это не удивляет, он знает, что законы страсти и экономики так же непреложны, как и законы природы.

Она надевает дубленую куртку, и они выходят в холодную ночь. Ее прохладное мятное дыхание на звенящем морозе превращается в пар. Они проходят автостоянку и пересекают дорогу, держась за руки, как влюбленные школьники.

Когда он получит от нее то, что хочет, и это не утолит его жаркой страсти, Хитер узнает ту эмоциональную схему, которая хорошо знакома киллеру: желание приводит к крушению надежды, это, в свою очередь, вызывает гнев, гнев перерастет в ненависть, а ненависть породит насилие, которое иногда успокаивает.

Небо - сплошной массив чистого хрусталя. Деревья голы и сухи. Конец ноября. Траурно завывает ветер, проносясь через огромные пространства прерий по пути в город. А насилие иногда успокаивает.

Позже, еще не раз удовлетворив с Хитер свою похоть, он сделал передышку. Только сейчас он заметил убогость номера, в котором находился. Эта убогость была невыносимым напоминанием о его пустой и беспорядочной жизни. Его сиюминутное желание удовлетворено, но его стремление к другим радостям жизни, к жизни, наполненной целью и значением, неистребимо.

Теперь наглая молодая женщина, на которой он до сих пор лежит, кажется ему безобразной и даже омерзительной. Одно воспоминание о близости с ней теперь заставляет его содрогнуться. Она не может и сможет дать ему то, в чем он нуждается. Находясь на задворках жизни, продавая свое тело, она сама является парией, и поэтому для него она раздражающий символ его собственного отчуждения.

Сильный удар кулаком в лицо застал ее врасплох. Удар буквально оглушил ее, и она обмякла, почти потеряв сознание. Схватив ее за горло и приложив всю имеющуюся у него силу, он душит ее.

Их борьба безмолвна. Последовавшее за ударом сильное сжатие горла и сокращение потока крови в мозг через сонную артерию делает сопротивление невозможным.

Он волнуется, чтобы не наделать шума и не привлечь внимания постояльцев мотеля. Но минимум шума необходим ему еще и потому, что тихое убийство более персонально и интимно, оно приносит ему большее удовлетворение.

Она умирает так беззвучно, что это напоминает ему фильмы о природе, в которых пауки и богомолы убивают своих самцов после первого и единственного акта совокупления, и все это делается в полном молчании, бей единого звука как со стороны нападающего, так и со стороны жертвы. Смерть Хитер ознаменована хладнокровным расчетливым и торжественным ритуалом, сходным с традиционным варварством этих насекомых.

Несколькими минутами позже он принял душ, оделся, вышел из мотеля, пересек улицу и у "Блу лайф лаундж", сел в свою машину. Ему нужно работать. Его послали в Канзас-Сити не для того, чтобы убить проститутку по имени Хитер. Она нужна была ему для того, чтобы расслабиться. Теперь его ждут другие жертвы, и он может уделить им достаточно внимания.

* * *

В кабинете Марти, освещенном настольной лампой, у письменного стола стояла Пейдж и слушала диктофон с записанными на него двумя непонятными словами, которые ее муж произносил голосом, модулирующим от грустного шепота до гневного ворчания.

Через две минуты она больше не могла вынести этого. Голос мужа был одновременно знакомым и чужим, что было еще хуже, чем если бы она вообще его не узнала.

Она выключила диктофон.

Вспомнив, что в правой руке у нее бокал с красным вином, она сделала слишком большой глоток. Это было хорошее калифорнийское каберне, заслуживающее того, чтобы его потягивали потихоньку, смакуя, но Пейдж вдруг стал больше интересовать эффект от вина, а не его вкус.

Стоя по другую сторону стола, Марти сказал:

- Это будет продолжаться еще пять минут. Всего семь минут. После того, как это произошло, я просмотрел свою медицинскую карту. - И Марти показал - в сторону книжных полок.

Пейдж не желала слушать, что он собирался ей сказать. Не хотела думать о существовании, какой-либо серьезной болезни.

Она была уверена, что не сможет вынести потери любимого человека. Ее отношение ко всему этому было особым, так как она была детским психологом, занимающимся частной практикой и проводящим бесплатные занятия в группах психологического здоровья детей. Она проконсультировала не один десяток детей, как справиться с горем и продолжать жить после смерти дорогого им человека.

Марти обогнул письменный стол и, подойдя к Пейдж с пустым стаканом в руке, сказал:

- Провалы памяти могут означать симптомы нескольких заболеваний. Это может быть ранней стадией болезни Алцхаймера. Думаю, однако, что ее можно сразу исключить. Дело в том, что если у меня в тридцать три года болезнь Алцхаймера, то я, выходит, самый молодой за последнее десятилетие пациент.

Он поставил бокал на стол и, подойдя к окну, стал через щели в ставнях рассматривать ночную улицу.

Пейдж ошеломило то, каким он вдруг стал уязвимым и незащищенным. Почти двухметрового роста, весом в девяносто килограммов, всегда добродушный и жизнерадостный, Марти был для нее образцом стабильности, сравнимым разве что с незыблемостью гор и океанов. Сейчас же он был хрупким, как тонкое оконное стекло.

Стоя спиной к Пейдж, все еще глядя в окно, он произнес:

- Это могло быть следствием небольшого инсульта.

- Нет, - произнесла Пейдж.

- Но, скорее всего, причиной может быть опухоль мозга.

Пейдж подняла свой бокал. Он был пуст. Она и не заметила, как выпила все вино. Небольшой провал памяти у нее самой.

Поставив бокал на письменный стол рядом с ненавистным диктофоном, она подошла к Марти и обняла его за плечи.

Когда он повернулся, Пейдж поцеловала его легко, мимолетно; потом положила ему на грудь голову и крепко сжала его в своих объятиях. Марти тоже обнял ее за талию. Это он научил Пейдж таким нежностям, и с годами она поняла, что они так же необходимы для здоровой полноценной жизни, как еда, питье, сон.

Когда Пейдж припомнила, что он систематически проверяет замки на окнах и даже застала его за этим занятием, она своим хмурым видом и двумя словами "ну, же?" настояла на том, чтобы он от нее ничего не скрывал. Теперь она жалела, что услышала правду.

Пейдж подняла глаза и встретилась с Марти взглядом. Все еще обнимая его, она сказала:

- Может быть, ты попусту волнуешься.

- Нет, вряд ли. Это неспроста.

- Я имею в виду, ничего такого, что может быть связано со здоровьем.

Он печально улыбнулся.

- Хорошо иметь дома психолога. Это успокаивает.

- Может быть, это как-то связано с психикой.

- Не очень-то утешительно знать, что ты просто шизик.

- Ты не шизик, у тебя стресс.

- О да, конечно же, стресс. Любимая болезнь двадцатого века, вожделенная мечта бездельников, предоставляющих ложные справки о своей нетрудоспособности, уважительная причина для политиков, пытающихся объяснить, почему их застали в мотеле вдрызг пьяными в компании с голыми девицами школьного возраста...

Пейдж выпустила его из своих объятий и в гневе отвернулась. Она злилась не конкретно на Марти, а скорее на Бога или судьбу или на еще какие-то силы, которые вот так, вдруг, принесли бурные потоки в плавно и размеренно текущую реку их жизни.

Она пошла было к письменному столу за своим бокалом, но вспомнила, что он пуст, и снова повернулась к Марти.

- Ну, хорошо... если отбросить тот случай с болезнью Шарлотты... признайся, ведь у тебя бывали стрессы. Может быть, ты просто неспокойный человек. В последнее время у тебя возникали какие-то затруднительные обстоятельства, тебя что-то гнетет?

- Меня? Что-то гнетет? - удивленно спросил он.

- Тебя поджимают сроки со сдачей последней книги?

- У меня впереди еще три месяца, а мне, я думаю, понадобится всего месяц, чтобы закончить ее.

- Все эти ожидания большого успеха, начала новой карьеры. Ведь твой издатель, литературный агент и прочие заинтересованные лица смотрят теперь на тебя совсем другими глазами.

Два его последних романа недавно были переизданы, правда в мягкой обложке, и попали в список бестселлеров газеты "Нью-Йорк тайме", на восемь недель каждый. У него еще не было бестселлера в твердой суперобложке, но это обязательно должно случиться с выходом его нового романа в январе.

Внезапный повышенный спрос на его книги радовал его, но не очень. Конечно, Марти мечтал о большой аудитории, о большем количестве читателей. Но он был убежден, что нельзя штамповать книги в угоду спросу, ведь так его романы могут потерять присущую им оригинальность и свежесть. Опасаясь этого, он в последнее время стал относиться к своей работе еще щепетильнее, хотя и знал, что и так суровее его самого критика не найти. Ведь он, прежде чем сдать рукопись, перечитывал каждую ее страницу по двадцать, а то и по тридцать раз.

- И потом еще этот журнал "Пипл", - продолжала Пейдж.

- Это на меня никак не повлияло. С ним уже давно покончено.

Несколько недель тому назад им нанес визит корреспондент этого журнала. Двумя днями позже пришел фотограф и десять часов кряду занимался съемкой. Марти не возражал. Он оставался самим собой. Ему нравились они, им нравился он, хотя поначалу он отчаянно этому сопротивлялся и отвечал решительным отказом на просьбы своего редактора попозировать фотографу.

Установив столь теплые и дружеские отношения с коллективом журнала, Марти не сомневался, что статья будет хвалебной. Но даже хорошая реклама заставляла его иногда чувствовать себя не в своей тарелке. Для Марти были важны сами книги, а не те, кто их писал. Он не хотел быть, как он сам говорил, "Мадонной детективного жанра, позирующим в библиотеке в чем мать родила со змеей в зубах. И все это лишь для того, чтобы привлечь внимание публики и поднять спрос на мои книги".

- С этим еще далеко не покончено, - возразила Пейдж. Номер журнала "Пипл" со статьей о Марти попадет на газетные прилавки не раньше понедельника. - Я знаю, ты волнуешься.

Он вздохнул.

- Я не хочу быть...

- "Мадонной со змеей в зубах..." Знаю, знаю, дорогой. Просто я хочу сказать, что ты волнуешься, но не отдаешь себе в этом отчета.

- Может ли простой стресс выбить у человека память на целых семь минут?

- Конечно может. Почему же нет? Уверена, что и доктор скажет то же самое.

Марти, похоже, сомневался. Пейдж вновь вернулась в его объятия.

- У нас все было так хорошо в последнее время. Даже слишком хорошо. Можно было бы быть посуевернее на этот счет. Но мы работали в поте лица, мы заслужили все это. Все будет хорошо. Слышишь?

- Я слышу тебя, - произнес Марти, прижимая ее к себе.

- Все будет хорошо, - повторяла она. - Все будет хорошо.

* * *

Время после полуночи.

На обширных просторах земли, в глубине, вдали от дороги расположились большие особняки. Вдоль улиц, как часовые на страже, стоят, наблюдая за преуспевающими обитателями особняков, огромные вековые деревья. Ощетинившись голыми обугленными ветками, похожими на антенны, они будто собирают информацию о потенциальной опасности, которая может угрожать благополучию тех, кто спит за кирпичными и каменными стенами этих домов.

Киллер паркует машину за углом дома, где его ждет работа. Остаток пути он идет, тихо напевая жизнерадостную мелодию собственного сочинения. Он ведет себя так, будто уже ступал по этим тротуарам, по крайней мере, десять тысяч раз.

Когда человек ведет себя осторожно, это обязательно замечают, а заметив, поднимают тревогу. Если же он ведет себя уверенно, не привлекая к себе внимания, его считают лояльным и безобидным, а позже и вовсе забывают о нем.

Дует холодный северо-западный ветер.

Безлунная ночь.

Чуткая и бдительная сова монотонно повторяет один-единственный звук, похожий на вопрос.

Кирпичный особняк с белыми колоннами построен в георгианском стиле и обнесен железным забором с острыми кольями на концах.

Ворота для транспорта открыты и, похоже, стоят открытыми уже много лет. Паранойя не приживается в Канзас-Сити с его размеренной непокойной жизнью.

Уверенной походкой киллер подходит к галерее у парадного входа, поднимается по лестнице, и ненадолго останавливается у двери, чтобы расстегнуть молнию на маленьком нагрудном кармане своей кожаной куртки. Из кармана он достает ключ.

До этого момента он понятия не имеет о том, что у него в кармане ключ. Он не знает, кто дал ему этот ключ, но сразу соображает, что ему с ним делать. С ним уже случалось такое.

Ключ с легкостью входит в добротный и крепко сидящий в двери замок.

Он открывает дверь, ведущую в темный коридор, переступает порог и оказывается в теплом доме. Вытащив ключ из замка, он тихо прикрывает за собой дверь.

Убрав ключ, он принимается за освещенную панель сигнализации, находящуюся рядом с дверью. У него ровно шестьдесят секунд для того, чтобы набрать правильный код и снять сигнализацию. Иначе здесь вскоре будут полицейские. Он помнит шестизначное число и вовремя набирает код.

Из потайного кармана своей куртки он достает другой предмет. На этот раз это пара суперкомпактных очков ночного видения, которые производят только для военных и не продаются частным лицам. Они во много раз усиливают даже самое скупое освещение, и он сможет передвигаться по темным комнатам так уверенно, как если бы они были ярко освещены.

Поднимаясь по лестнице, он вытаскивает из большой кобуры, висящей на плече под курткой, пистолет "Хеклер-Кох". В его нестандартном магазине восемнадцать патронов.

Глушитель находится в небольшом кармане кобуры. Киллер вытаскивает его и спокойно прикрепляет к дулу пистолета. Он гарантирует от восьми до двенадцати относительно тихих выстрелов и, к сожалению, износится раньше, чем киллер успеет разрядить всю обойму, не разбудив при этом остальных домочадцев и соседей.

Восьми выстрелов будет более чем достаточно.

Дом очень большой, и все десять комнат второго этажа выходят в холл, но ему не приходится разыскивать свои жертвы. Он знает план второго этажа так же хорошо, как и план всего города.

В темных очках все имеет зеленоватый оттенок, а белые предметы излучают какой-то таинственный внутренний свет. Он чувствует себя отважным героем какого-нибудь научно-популярного фильма, проникающим в другое измерение или на другую планету, которая идентична нашей, но отличается немногими, но очень важными моментами.

Киллер открывает дверь в большую спальню и входит. Подходит к огромной кровати с витиеватой головной спинкой в георгианском стиле.

Под блестящим зеленоватым одеялом лежат два человека, мужчина и женщина лет сорока. Муж лежит на спине и храпит. По его лицу нетрудно догадаться, что он первоочередная мишень. Женщина лежит на своей половине, уткнувшись лицом в подушку. Киллер делает заключение, что она вторая по значимости жертва.

Он подставляет дуло своего пистолета к горлу мужа. Прикосновение холодной стали будит мужчину, и он таращит на киллера широко раскрытые от изумления глаза.

Киллер спускает курок. Прострелив мужчине горло, он поднимает пистолет дулом вверх и делает два выстрела в упор в лицо мужчине. Звук выстрела напоминает слабое шипение кобры.

Он подходит к кровати с другой стороны, ступая бесшумно по плюшевому ковру.

Две пули, выпущенные в левый открытый висок жены, завершают работу. Она уже никогда не проснется.

Он какое-то время стоит у кровати, наслаждаясь ни с чем не сравнимой трогательностью момента. Быть рядом с кем-то в момент смерти - значит проникнуть в одну из самых сокровеннейших тайн, которую когда-либо суждено познать человеку. Ведь обычно к смертному одру человека допускают только близких родственников и любимых друзей. Только они присутствуют при том, как умирающий испускает последнее дыхание. Вот почему киллеру удается подняться над серостью и убогостью своего существования только в момент совершения убийства. Ведь в этом случае он удостаивается чести постичь самую великую из всех существующих тайн - тайну смерти, которая важнее и значительнее тайны рождения. В эти бесценные незабываемые минуты, когда души его жертв покидают этот мир, он устанавливает с ними такие отношения, которые моментально перечеркивают его отчуждение и дают ему возможность почувствовать себя вовлеченным в общее дело, нужным, любимым.

И хотя он незнаком со своими жертвами, в данном случае он не знает даже их имен, сопереживание бывает таким мучительным, что он плачет. Сегодня ночью, однако, он полностью контролирует свои эмоции. Не желая так быстро разрывать установившуюся между ними связь, он нежно гладит левую щеку женщины, не запачканную кровью и все еще теплую. Обогнув кровать, он подходит к мертвому мужчине и потихоньку сжимает его плечо, как бы говоря: "Прощай, старина, прощай".

Ему интересно, кем они были и почему должны были умереть.

Прощайте!

Он спускается вниз, меряя шагами таинственный зеленый дом с зелеными тенями и сверкающими зелеными предметами. В коридоре он останавливается, отворачивает глушитель и прячет все в кобуру.

Он осторожно снимает очки. Без темных линз, он с некой таинственной планеты, где ненадолго сроднился с другими человеческими существами, попадает в наш мир, в котором старается быть своим, но так и остается одиноким чужаком.

Покидая дом, киллер не запирает, а просто закрывает за собой дверь. Он не стирает отпечатки своих пальцев с медных ручек. Его не беспокоят такие мелочи.

В галерее свистит холодный ветер.

Ветер гонит по дороге сухие шелестящие листья.

Деревья-стражи, похоже, заснули на своем посту. Киллер уверен, что никто не следит за ним из этих пустых черных окон домов, тянущихся вдоль улицы. Замолкло даже вопросительное уханье совы.

Все еще под впечатлением своих переживаний, он теперь уже не напевает свою мелодию.

Он едет в мотель, ощущая на себе всю тяжесть гнетущей его изоляции. Он чувствует себя изолированным от всех. Парией. Степным волком.

В своем номере он снимает с плеча кобуру и кладет ее на столик рядом с кроватью. Пистолет все еще лежит в кожаном кармане кобуры. Какое-то время он смотрит на оружие.

В ванной комнате он достает из несессера ножницы, садится на крышку унитаза и кропотливо уничтожает две фальшивые кредитные карточки, которыми он пользовался, находясь на задании. Утром он покинет Канзас-Сити, уже под другим именем, а по дороге в аэропорт на расстояние в несколько миль раскидает кусочки этих карточек.

Он возвращается к прикроватному столику.

Смотрит на пистолет.

Закончив работу, он должен был уничтожить оружие, разобрав его на множество мелких кусочков. Он также должен был разбросать эти кусочки на большое расстояние. Скажем, ствол бросить в водосток, половину рамы - в ручей, другую половину - еще куда-нибудь, пока от пистолета ничего не останется. Это была обычная процедура, поэтому он недоумевал, почему же он проигнорировал ее на этот раз.

Он чувствует за собой небольшой грешок за то, что отошел от обычной процедуры, но не думает выйти из мотеля для того, чтобы уничтожить оружие. Более того, кроме чувства вины, в нем зреют бунтарские настроения.

Он раздевается и ложится в постель. Выключает настольную лампу и лежит, рассматривая тени на потолке.

Спать ему не хочется. Его ум не знает покоя, а мысли перескакивают с одного предмета на другой с такой быстротой, что его гиперактивное ментальное состояние Моментально переходит в физическое волнение. Он начинает метаться, хвататься за простыни, поправлять одеяла, подушки.

А по шоссе без отдыха мчатся тяжелые рейсовые грузовики. Пение шин, ворчание моторов, шум брызг из-под колес сливаются в один монотонный звук, который обычно успокаивает. Он часто засыпал под эту музыку большой дороги.

Сегодня вечером, однако, с ним происходит что-то странное. По непонятным ему причинам этот знакомый звук напоминает не колыбельную, а песню сирен. И он ничего не может с этим поделать.

Он встает и подходит к окну, не включая свет. Перед ним открывается заросший склон холма с простирающимся над ним монолитом неба.

Он смотрит на транспорт, идущий на запад.

Обычно эта картина навевала на него грусть, но сейчас дорожная кантата манит его своими загадочными обещаниями. Он не понимает их, но чувствует, что ему придется подчиниться этому зову и пуститься в путь.

Киллер одевается и собирает вещи.

На улице пустынно. На стоянке безлюдно, только машины ждут утра в ожидании путешествий. В нише ближайшего автомата, где продают всякую мелочь, слышится звон монет, щелканье и треск сатуратора с газированной водой. Киллеру кажется, что он один во всей Вселенной.

Через несколько минут он уже мчится по Семидесятому шоссе в направлении Топики. Рядом, на сиденье, лежит пистолет, прикрытый полотенцем из мотеля.

Что-то зовет на запад от Канзас-Сити. Он не знает, что это, но чувствует, что его неумолимо притягивает запад, как магнит притягивает железо.

Как ни странно, но киллера это нисколько не беспокоит, и он подчиняется своему желанию. Ведь до сих пор он ездил повсюду, не ведая цели своей поездки, пока не достигал места своего назначения. Он убивал людей, не зная, зачем они должны умереть и кто заказал убийство. Так было сколько он себя помнил.

Он был уверен, однако, что от него не ждут такого скоропалительного отъезда из Канзас-Сити. Предполагалось, что он переночует в мотеле, а утром отправится... в Сиэтл.

В Сиэтле его, вероятно, ждут указания начальства, которое киллер не мог припомнить. Но он так и не узнает, что могло произойти с ним в Сиэтле, так как этот город вычеркнут из его маршрута.

Ему было интересно знать, когда его боссы, как бы их ни звали и что бы они из себя ни представляли, поймут, что он предал их. Когда они начнут искать его и как они его найдут, если он уже не действует по их программе?

В два часа ночи машин на трассе немного, в основном Это грузовой транспорт, и он обгоняет эти машины, вспоминая фильм о Дороти и ее собачке Тото. О том, как налетевший смерч подхватил их и они оказались в каком-то незнакомом месте.

Позади остался Канзас-Сити штата Миссури и Канзас-Сити штата Канзас. Вдруг киллер сознает, что шепчет:

- "Мне необходимо, мне необходимо".

На этот раз он чувствует, что откровение уже близко. И очень скоро он даст точное название своему желанию.

"Мне необходимо... быть... мне необходимо быть... мне необходимо быть..."

Когда он проехал предместья и темные прерии, он заволновался. Он находился на грани проникновения в тайну, которая перевернет его жизнь.

"Мне необходимо быть... быть... мне необходимо быть кем-то".

В ту же минуту до него доходит смысл произнесенных им слов. Произнося слова "быть кем-то", он имел в виду совсем не то, что мог подразумевать любой другой мужчина; он имел в виду не то, что ему необходимо стать знаменитым и богатым. Он просто хотел быть кем-нибудь. Кем-то, у кого есть настоящее имя. Просто Джо, как говорили в фильмах сороковых годов. Кем-то, кто более осязаем, чем призрак.

По мере продвижения вперед притяжение неизвестной путеводной звезды, влекущей его на запад, становится все сильнее. Он слегка наклоняется вперед, сгорбившись над рулем и пристально глядя в ночь.

За горизонтом, в городе, который он пока не видит, его ждет настоящая жизнь. Место, которое он сможет назвать своим домом. Семья. Друзья. Где можно не стыдиться своего прошлого. Где-то ведь должны быть его домашние тапочки. Жить, имея впереди цель. И будущее, в котором он будет принят, как свой. В котором он не будет парией.

Рассекая ночь, машина мчится на запад.

* * *

В половине первого ночи, отправляясь спать. Марти Стиллуотер остановился у детской комнаты, приоткрыл дверь и неслышно переступил порог. При свете настольной лампы в виде Микки Мауса он мог видеть, как мирно спят его дочери.

Он любил иногда наблюдать за их сном, просто для того, чтобы убедиться, что они настоящие. Он уже получил свою долю счастья, благополучия и любви. Даже больше того. Не потому ли теперь многие его молитвы не доходили до Бога? Не могла ли. теперь вмешаться судьба, чтобы восстановить баланс?

В древнегреческой мифологии Судьба была олицетворена тремя сестрами: Клото, которая пряла нить жизни. Лаке, которая измеряла длину этой нити, и Антропос, младшей, но самой могущественной, которая обрезала нить по своему усмотрению.

Марти иногда казалось, что так и нужно смотреть на вещи. Он мог представить себе лица этих женщин в белых одеждах явственнее, чем лица своих соседей в Мишн-Виэйо. У Клото доброе лицо с веселыми глазами, она похожа на актрису Анжелу Лансбери. Лаке так же мила, как Голди Хон, но с божественной аурой. Смешно, но он представлял их именно так. Антропос стерва, прекрасная, но холодная, со сжатыми губами и угольно-черными глазами.

Нужно было исхитриться и остаться на хорошем счету у первых двух сестер, не привлекая к себе внимания третьей.

Пять лет тому назад Антропос покинула свое небесное жилище и спустилась на землю. Под видом болезни крови она хотела получить свою часть нити жизни Шарлотты, но, к счастью, не смогла перерезать ее полностью. Эта богиня отзывалась еще на ряд имен помимо имени Антропос. На такие имена, как рак, кровоизлияние в мозг, тромбоз коронарных сосудов, пожар, землетрясение, яд, убийство и многие, многие другие. Не исключено, что она решила нанести им повторный визит под одним из своих псевдонимов, но на этот раз выбрала в качестве своей жертвы не Шарлотту, а Марти.

Зачастую такая буйная фантазия романиста была сущим проклятием.

Вдруг Марти вздрогнул, услышав какой-то щелкающий звук, доносящийся с половины Шарлотты. Звук был низкий и угрожающий, как предупреждение гремучей змеи. И тут до него дошло, кто это мог быть. Половину большой клетки хомяка занимал тренажер в виде колеса, и неугомонный грызун надумал на ночь глядя позаниматься спортом, с ожесточением вращая его.

- Пора спать, Уэйн, - тихо произнес Марти.

Он еще раз посмотрел на спящих девочек, потом вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.

* * *

Он приезжает в Топику в три часа утра.

Его все еще тянет к западному горизонту, как какое-то мигрирующее существо, вынужденное с наступлением зимы улететь на юг, повинуясь неслышимому зову, спеша на невидимый сигнальный огонь, будто в его крови есть металл, притягиваемый неизвестным магнитом.

До сих пор он ехал по безлюдным местам. Теперь же, в городе, ему нужна другая машина.

Где-то живут люди, знающие его под именем Джон Ларрингтон, пользуясь которым, он арендовал "форд". Когда киллер не явится в Сиэтл, его странные, безликие и безымянные хозяева, без сомнения, начнут искать его. Он подозревает, что эти люди располагают значительными ресурсами и большими связями. Ему необходимо полностью порвать с прошлым и не дать им возможности выследить его.

Он оставляет свой "форд" в жилом районе, а сам проходит пешком три квартала, пробуя ручки дверей у стоящих на обочине автомобилей. Только половина машин закрыта. Он уже собирается завести машину без ключей, как вдруг в синей "хонде" за солнцезащитным козырьком находит ключи.

Перегрузив в "хонду" свои чемоданы и пистолет, киллер делает на ней широкие круги в поисках ночного супермаркета.

Он не держит в голове карты Топики, так как никто не знает, что он сюда заглянет. Он чувствует себя беспомощным, так как ему неизвестны названия улиц и площадей. Он не знает, куда ведет та или иная дорога.

Здесь он чувствует себя изгоем больше, чем где-либо.

Через пятнадцать минут он подъезжает к супермаркету. Войдя в него, опустошает почти все полки с сосисками "Слим Джимс", сырными крекерами, земляными орехами, маленькими жареными пирожками и другой снедью, которую удобно есть в дороге. Он на грани голодного обморока. Если учесть, что в пути быть еще не менее двух дней и все это время дорога будет идти вдоль побережья, ему необходимы большие запасы провианта. Киллеру не хочется тратить время в ресторанах, однако его ускоренный обмен веществ требует приема больших количеств пищи и чаще, чем это делают другие люди.

Добавив к уже набранным продуктам еще три упаковки пепси, по шесть бутылок в каждой, он идет на контроль. Единственный кассир замечает:

- У вас, должно быть, ночная пирушка или что-то в этом роде, не так ли?

- Да.

Заплатив по чеку, он сознает, что трехсот долларов, лежащих в его бумажнике (эту сумму наличными он всегда имеет при себе на задании), ему хватит ненадолго. С тремястами долларами он далеко не уедет. Пользоваться поддельными кредитными карточками (а их у него осталось еще две) он больше не может, кто-нибудь обязательно вычислит его по его покупкам. С сегодняшнего дня ему придется расплачиваться наличными.

Он относит три полные сумки с едой в машину и возвращается в супермаркет с пистолетом "Р7". Убивает выстрелом в голову служащего и опустошает кассу. Его улов, однако, небогат: всего пятьдесят долларов да еще то, что он заплатил за продукты. Сойдет. Это лучше, чем ничего.

На заправочной станции он заливает в бак "хонды" бензин и покупает карту Соединенных Штатов Америки.

Припарковав машину рядом с заправочной станцией, он с жадностью поглощает сосиски при свете желтых огней рекламы, затем переходит к пирожкам, начав одновременно изучать карту. Он и дальше может двигаться по Семидесятому шоссе либо ехать на юго-запад к Уичито, пока не доедет до Оклахома-Сити. Далее нужно будет свернуть и вновь ехать на запад по Сороковому шоссе.

Он не привык к тому, что у него есть выбор. Обычно он делал то, на что... запрограммирован. Теперь же, столкнувшись с альтернативой, ему нелегко принять решение. Он сидит в нерешительности, боясь, что так и не сможет сделать выбор.

Наконец он выходит из "хонды" в прохладную ночь, надеясь, что это поможет ему найти решение.

Ветер качает телефонные провода над головой. Этот звук, тихий и унылый, напоминает испуганный плач мертвых детей в иной, загробной жизни.

Он поворачивает на запад с такой уверенностью, с какой стрелка компаса ищет и находит север. Эта притягательная сила лежит на уровне подсознания, однако остальные связи менее сложны, они находятся на биологическом уровне, воздействуя на его кровь и мозг.

Он опять за рулем. Оставляет позади Канзас-Терн-пайк и едет по направлению к Уичито. Как и раньше, ему не хочется спать. При необходимости он может не спать две и даже три ночи подряд, и при этом не теряет ясности ума и сохраняет физическую форму. Но это только некоторые из его необыкновенных способностей.

Он так взбудоражен перспективой стать кем-то, что способен ехать без остановки до тех пор, пока не встретит свою судьбу.

* * *

Пейдж знала, что Марти ждет повторения приступа амнезии. Он боялся, что в этот раз он произойдет на людях. Она восхищалась его способностью сохранять спокойствие.

Он казался таким же беспечным и веселым, как девочки. Девочки очень любили воскресенье, считая его превосходным днем.

Утром Стиллуотеры поехали в гостиницу "Ритц-Карлтон" в Дана-Пойнте отпраздновать день Благодарения. Они приезжали сюда только в особых случаях.

Девочки, как всегда, пришли в восторг при виде роскошных садов, красивых гостиных и предупредительно-вежливого персонала в накрахмаленных сорочках. Они были в своих лучших платьях, с бантами в волосах и наслаждались, играя молодых леди. Это наслаждение можно было сравнить разве что с двумя набегами на буфет с десертом.

Днем, переодевшись, так как было де по сезону Тепло, они отправились в Ирвин-парк. Они гуляли по живописным уголкам парка, кормили уток в пруду и даже посетили небольшой зоопарк.

Шарлотте понравился зоопарк, потому что здесь животные, как и в ее домашнем зверинце, содержались в клетках, где они были в безопасности. Здесь не было экзотических образцов фауны - все звери были из данного региона. Но от избытка чувств Шарлотта расхваливала их, называя самыми интересными и милыми существами на свете.

Эмили вступила в состязание "кто кого переглядит" с волком. Большой, с янтарными глазами и блестящей серебристо-серой шерстью хищник встретил взгляд девочки и продолжал удерживать его, стоя за огороженной цепями оградой.

- Если кто отведет взгляд первым, - спокойно и рассудительно сообщила Эмили, - волк тут же его съест.

Это противостояние длилось так долго, что, несмотря на крепкую решетку, Пейдж начала беспокоиться. Первым сдался волк. Он опустил голову, понюхал землю, лениво зевнул, чтобы дать понять, что он не испугался, а просто это ему надоело, и пошел гулять по клетке.

- Я знала, что он ничего мне не сделает, ведь он даже трех маленьких поросят не смог поймать, а я ведь умнее поросят, не правда ли?

Она имела в виду мультфильм Уолта Диснея. Саму сказку про трех поросят она не читала.

Пейдж была настроена не давать ей читать версию этой сказки, написанной братьями Гримм, где речь идет о семи маленьких козлятах, а не трех поросятах. Волк проглотил шестерых козлят целиком. Их спасла в последнюю минуту их мать-коза, которая вспорола волку живот и вытащила их оттуда.

Уходя, Пейдж оглянулась и посмотрела на волка. Он внимательно смотрел вслед Эмили.

* * *

Воскресенье киллер провел полноценно, по полной программе.

На рассвете, у Уичито, он свернул с главной магистрали. В таком же, как в Топике, жилом районе, он меняет номерные знаки "хонды", чтобы затруднить поиски украденной им машины.

Чуть позже девяти часов утра он приезжает в Оклахома-Сити штата Оклахома, где заправляет бак машины бензином.

Через дорогу от бензозаправочной станции расположен торговый центр. В углу обширной по площади, но недействующей парковочной зоны сиротливо стоит бесхозный мусорный бак компании "Гудуилл индастриз", огромный, как садовый хозблок. Он ставит свои чемоданы вместе со всем их содержимым на дно бака, оставляя себе только пистолет.

Ночью, в пути, у него было много времени, чтобы обдумать свое странное существование. Он думал о вероятности существования где-то поблизости миниатюрного передатчика, с помощью которого боссы могут засечь его. Не исключено, что они ждали его измены и подготовились к ней.

Он знает, что передатчик средней мощности, работающий от маленькой батарейки, можно спрятать так, что его не заметишь. В стенку чемодана, например.

По небу плывут грязные серые облака. Он сворачивает на Сороковое шоссе и едет на запад. Через сорок минут начинается дождь цвета расплавленного серебра и - моментально смывает всю краску с обширных пустынных отрезков земли по обе стороны дороги. Мир окрашен двадцатью, сорока, ста оттенками серого цвета, и нет даже молнии, которая бы осветила эту беспросветную скучную и гнетущую картину.

Одноцветный пейзаж за окном не отвлекает, и он может и дальше предаваться мыслям о своих безымянных преследователях, которые, может быть, уже совсем близко. Интересно, не паранойя ли это - думать, что передатчик встроен в его одежду? Киллер раздумывает, не может ли он быть спрятанным в складках его брюк, в рубашке, свитере, нижнем белье или в носках. Но тогда он наверняка почувствовал бы его вес, либо просто заметил при визуальном осмотре. Остаются еще ботинки и кожаная куртка.

Он исключает пистолет: это могло бы вывести его из строя. Кроме того, раньше он обычно уничтожал выданное ему оружие сразу после убийства.

На полпути между Оклахома-Сити и Амарилло, к востоку от границы с Техасом, он съезжает с трассы и останавливается в зоне отдыха, где, кроме его "хонды", стоят еще десять легковых машин, два больших грузовика и два домика-прицепа. Все они пережидают ненастье.

Зону отдыха окружает роща вечнозеленых деревьев, которые, выглядят серыми, а не зелеными. Их пропитанные дождем серые ветви низко клонятся к земле; Большие набухшие сосновые шишки кажутся какими-то необычными.

Комнаты отдыха располагаются в блочном доме. Сквозь проливной холодный дождь киллер спешит в мужской туалет.

Он входит в одну из трех кабинок. Дождь громко стучит по металлической крыше. Влажный воздух тяжел от известковых испарений мокрого бетона. В туалет входит мужчина шестидесяти с небольшим лет. У него густые седые волосы, лицо в глубоких морщинах. Широкий, в форме луковицы нос испещрен капиллярами. Он проходит к третьему писсуару.

- Дождь, кажись, разошелся? - бросает незнакомец.

- Да, льет как из ведра, все крысы пойдут ко дну, - отвечает киллер, вспомнив услышанную в каком-то фильме фразу.

- Надеюсь, он скоро кончится.

Киллер отмечает, что старик примерно его роста и сложения. Застегивая ширинку на брюках, он спрашивает:

- Куда путь держите?

- Сейчас в Лас-Вегас, потом еще куда-нибудь и еще куда-нибудь. Так и живем на колесах. Мы с женой на пенсии, живем почти все время в автоприцепе. Мы всегда мечтали посмотреть страну, и теперь нам такая возможность представилась. Ни с чем не сравнимые впечатления, каждый день новые пейзажи, первозданная свобода.

- Да, здорово!

Моя руки над раковиной, киллер медлит, размышляя, не впихнуть ли ему сейчас этого косноязычного и без умолку тараторящего старого дурня в кабину и там пришить. Но на стоянке слишком много народа, кто-нибудь может неожиданно войти.

Натягивая брюки, незнакомец говорит:

- Френни... моя жена... с ней проблема... она терпеть не может путешествовать в дождь. Если дождь чуть сильнее моросящего, она просит отогнать машину на стоянку и переждать. - Он вздыхает: - Сегодня, похоже, мы далеко не уедем.

Киллер включает фен, чтобы обсушить руки.

- Ничего, Лас-Вегас никуда не убежит.

- И то верно. Казино там будут открыты даже в День Страшного Суда.

- Надеюсь, вы сорвете банк, - произносит киллер и выходит из туалета.

Мокрый и продрогший, он садится в "хонду", заводит мотор и включает отопление, однако с места не трогается.

На стоянке вдоль тротуара в специально отведенных местах стоят три автоприцепа.

Через минуту муж Френни выходит из туалета. Сквозь струящиеся на ветровом стекле капли дождя киллер наблюдает за седовласым мужчиной, бегущим к большому серебристо-голубому "Властелину дорог". Он входит в машину через дверцу водительской кабины. На дверце кабины нарисовано сердце с двумя именами посередине: Джек и Френни.

Удача отвернулась от Джека, пенсионера и обожателя Лас-Вегаса. Автоприцеп "Роуд-кинг" стоит всего в нескольких метрах от "хонды", и эта близость облегчает киллеру его задачу.

С неба на землю проливается настоящий океан воды. День безветрен, и вода льется нескончаемыми прямыми потоками, разбивающимися о похожие на зеркала лужи.

Легковые машины и грузовики периодически съезжают с дороги, паркуются на стоянке и через какое-то время уезжают, а между "хондой" и автоприцепом "Роуд-кинг" появляются новые машины.

Он терпеливо ждет. Выдержка - составная часть его обучения.

Мотор автоприцепа молчит. Сквозь занавешенные боковые окна струится теплый янтарный свет.

Он завидует их удобному дому на колесах. О таком уютном доме он может только мечтать. Он также завидует их долгой совместной жизни. Интересно, что значит иметь жену? И как себя чувствует мужчина в роли любимого мужа?

Проходит сорок минут. Дождь не прекращается, но машины покидают стоянку. Теперь "хонда" - единственная машина, припаркованная рядом с автоприцепом со стороны кабины водителя.

Киллер берет пистолет, выходит из машины, быстро направляется к автоприцепу, глядя на боковые стекла. Ведь Френни или Джек могут раздвинуть шторки и выглянуть в окно в самый неподходящий момент.

Он бросает взгляд на комнаты отдыха. Никого.

Прекрасно.

Хватает холодную хромированную ручку двери. Дверь не на замке. Взбирается по ступенькам наверх и смотрит, свободно ли место водителя.

Кухня расположена сразу же за открытой кабиной. Чуть поодаль размещается обеденный уголок, затем - гостиная. Френни и Джек обедают. Френни сидит спиной к киллеру.

Джек первым замечает его, хочет одновременно встать и выйти из-за узкого стола, а Френни оглядывается назад. В ее глазах больше любопытства, чем тревоги. Первые два выстрела ранят Джека в грудь и горло. Он оседает на стол. Забрызганная кровью Френни открывает рот, чтобы закричать, но третий выстрел буквально раскраивает ей череп.

Глушитель не сработал, и звук выстрела лишь чуточку тише обычного выстрела.

Киллер открывает дверцу кабины, выглядывает из окна на улицу, осматривает территорию зоны отдыха. Вокруг никого.

Взобравшись на место, где обычно сидят пассажиры, он оглядывает через лобовое стекло другую сторону. На стоянке всего четыре машины. Ближе других стоит грузовик. Водителя в кабине нет, он; должно быть, в туалете.

Вряд ли кто-нибудь слышал выстрелы. Шум дождя в этом смысле идеальное прикрытие.

Он делает оборот на вращающемся сиденье и проходит в салон автоприцепа. Остановившись рядом с убитыми супругами, он трогает рукой Джека... затем Френни, лежащую на столе в луже крови.

- Прощайте, - произносит он тихо, желая подольше продлить этот торжественный момент.

Здесь, на этом самом месте, им овладевает бешенное желание сменить одежду. Надеть что-нибудь из гардероба Джека. И вновь тронуться в путь.

Он убедил себя в. том, что передатчик встроен в резиновые каблуки его ботинок и что сигналы, передаваемые им, помогают опасным для него людям найти к нему дорогу.

За гостиной он находит ванную комнату, а в ней - платяной шкаф, битком набитый платьями Френни. В спальне, в шкафу чуть меньших размеров, он находит одежду Джека. Менее чем за три минуты он раздевается. донага, одевает новое нижнее белье, белые спортивные носки, джинсы, рубашку в красно-коричневую клетку, ношеные спортивные туфли на резиновой подошве и коричневую кожаную куртку вместо своей черной. Брюки приходятся ему впору, лишь немного широки в талии, но он утягивает их ремнем.

Туфли немного свободны, но тоже сойдут, а рубашка и куртка подходят как нельзя лучше.

Он относит свои ботинки на кухню. Для того чтобы удостовериться, что его опасения не напрасны, он вынимает из ящика зазубренный нож для резки хлеба, разрезает каблук одного ботинка на несколько тонких резиновых пластинок и обнаруживает в его пустом углублении множество проводков. Этот миниатюрный передатчик соединен, в свою очередь, с целой серией часовых батареек, занимающих весь каблук и уходящих вниз, в подошву.

Значит, он все же не параноик.

Они приближаются.

Оставив резиновые обрезки на кухонном столе, он лихорадочно обыскивает Джека и достает из его бумажника деньги. Шестьдесят два доллара. Ищет кошелек Френни и находит его в спальне. В нем сорок девять долларов.

Он выходит из вагончика. Небо, обложенное серо-черными грозовыми тучами, низко нависает над землей. Дождь, мощностью в одну мегатонну, дубасит землю. Кольца густого тумана обволакивают сосны и киллера, шлепающего по воде к своей "хонде". Вновь выехав на трассу, он включает на полную мощь отопление и гонит машину сквозь нескончаемую мглу. Вскоре он пересекает границу штата Техас. Местность полога и ровна, нет и намека на какие-нибудь холмы или возвышенности. Избавившись от последних воспоминаний о своей старой жизни, он чувствует себя свободным. Холодный дождь промочил его до нитки, и он не может сдержать дрожи. Но эта дрожь вызвана еще и волнением и ожиданием чего-то нового.

Его судьба ждет его где-то на западе.

Он вынимает из целлофана сосиски "Слим Джимс" и ест их. К вкусу подкопченого мяса добавлен еле уловимый привкус, напоминающий ему металлический привкус крови в том особняке, в Канзас-Сити. Там, где он оставил незнакомых ему супругов спать вечным сном в их огромной георгианской кровати.

Киллер гонит "хонду" по отшлифованной дождем трассе. Он готов уничтожить любого, кто посмеет остановить его.

Добравшись в сумерках до Амарилло, он обнаруживает, что бензин практически на исходе. Он останавливается только для того, чтобы заправить машину; принять душ и купить чего-нибудь съестного.

Оставив позади Амарилло, он устремляется в ночь. Он мчится на запад. Проезжает Уилдорадо. Впереди граница с Нью-Мексико. Внезапно его осеняет, что он пересекает бесплодные земли самого центра Старого Запада, где снято столько прекрасных фильмов. Джон Уэйн и Монтгомери Клифт в "Красной реке", сцены с Уолтером Бреннаном. "Рио-Браво", "Шейн" также снимались в Канзасе. Джек Паланс, убивающий Элина Купера. "Дилижанс", "Стрелок", "Настоящая выдержка", "Непрощенные", "Желтое небо" - великолепные фильмы. Не все они сняты в Техасе, но все - в духе Техаса, с Джоном Уэйном и Грегори Пеком, Джимми Стюартом и Клинтом Иствудом. Легенды, мифические места теперь стали реальными, вот они, по обе стороны шоссе, сокрытые дождем, туманом и темнотой. Он мог даже представить себе, что эти фильмы снимаются здесь, сейчас, в приграничных городках, которые он проезжает, что он Бутч Кессиди или еще какой-нибудь супермен начала века, убийца, но, по сути, неплохой парень, которого не понимает и не приемлет общество, вынужденный убивать из-за роковых обстоятельств, преследуемый полицейскими...

Воспоминания сцен из фильмов, увиденных им в кинотеатрах или во время поздних телевизионных показов (а это составляет основную толику его воспоминаний), охватывают его встревоженное сознание, успокаивая, и на какое-то время он настолько уходит в своя фантазии, что не обращает внимания на дорогу. Постепенно он осознает, что снизил скорость до сорока миль в час. Грузовики и легковые машины, проносясь мимо "хонды", обливали ее грязной водой из-под колес.

Подбадривая себя тем, что его загадочная судьба окажется такой же незаурядной, как судьба героев, которых играл Джон Уэйн, он нажимает на газ.

На переднем сиденье машины полный беспорядок: груды скомканных и грязных пустых и полупустых пакетов с едой, крошки. Все это каскадом спускается на пол, под щиток, заполняя все пространство внизу, под ногами.

Из этой кучи мусора он извлекает пакет с пирожками и запивает их теплой пепси-колой.

На Запад. Без промедления.

Там он приобретет имя. Там он наконец станет кем-то.

* * *

Воскресный вечер. Поужинав кукурузными хлопьями и посмотрев два фильма по видику, девочки отправились спать. Пейдж поцеловала их, пожелала им спокойной ночи и отошла к двери, откуда стала наблюдать, как Марти готовится к своему самому любимому занятию - чтению сказки.

Он продолжил чтение сказки в стихах о злом двойнике Санта-Клауса, и девочек моментально захватил ее сюжет.

В панике мчатся олени сквозь ночь
И убежать порываются прочь.
Сбросить они норовят седока,
Только задача у них нелегка:
Близнец Санта-Клауса, дети, не глуп -
Носит с собой он огромнейший кнут,
Нож и дубинку, гарпун и кастет,
Связку гранат, пулемет, пистолет,
Чтоб не тащить с собой лишнего груза -
Легкий, простой в обращении "Узи",
И, в довершение наших несчастий -
Черный, зловеще сверкающий бластер.

- Бластер? - спросила Шарлотта. - Выходит, он инопланетянин?

- Не будь такой глупой, - поучительно произнесла Эмили. - Ведь он же двойник Санта-Клауса, и если он инопланетянин, то, значит, и Санта-Клаус тоже инопланетянин. А это не так.

С чопорной снисходительностью взрослой, давно понявшей, что Санта-Клаус не всамделишный, Шарлотта сказала:

- Эм, тебе еще многому нужно поучиться. Пап, а что это ружье делает? Превращает людей в кашу?

- В камень, - ответила Эмили. Вытащив руку из-под одеяла, она показала отполированный до блеска камешек с нарисованными ею глазами. - Как раз это и случилось с Пиперсом.

Робко прижались друг к другу олени,
Слушают в страхе они и волненье
То, что им шепчет уродливый гном:
"Я попытаюсь пролезть в этот дом.
Если вы только решите удрать,
Ни вам, ни друзьям вашим несдобровать.
На полюсе есть у вас братья и сестры,
Я обязательно съезжу к ним в гости.
Там приготовлю себе я на льдине.
Много вкуснятины из оленины:
Суп из оленей, олений хот-дог,
Олений салат и олений пирог".

- Терпеть не могу этого парня, - патетически произнесла Шарлотта. Она натянула одеяло по самый нос, как прошлой ночью, но не потому, что была действительно напугана, а потому что просто хотела побаловаться.

- Этот парень родился таким плохим, - решила Эмили. - Не мог же он стать таким оттого, что его мама с папой относились к нему не так хорошо, как им следовало бы.

Пейдж восхищало умение Марти добиться полной заинтересованности и участия девочек.

Посоветуйся он с ней, прежде чем выносить свои стихи на суд девочек, она бы сказала ему, что стихи слишком заумны и мрачноваты для маленьких детей.

Интуиция психолога в данном случае вступала в противоречие с инстинктом рассказчика.

Санта не хочет лезть в дымоход -
Каждый дурак там нашел бы проход.
Он же привык поступать, как злодей,
Лучше он вышибет окна и дверь.
С крыши слезает он через двор
К черному ходу крадется, как вор.
Тащит с собою, мерзко смеясь,
То, что для спящих хозяев припас.
Вот он заходит... Что у нас тут? -
Дом, где Стиллуотеры мирно живут.

- Да ведь это же наш дом! - завизжала от восторга Шарлотта.

- Я так и знала! - сказала Эмили.

- Ты не могла знать, - возразила Шарлотта.

- Нет, я знала.

- Нет, не знала.

- Знала. Вот почему я сплю со своим Пиперсом, он сумеет защитить меня.,

Они настояли на том, чтобы отец прочел им всю сказку с самого начала. Желая угодить им, Марти подчинился. Пейдж растаяла в дверях, спустившись вниз, чтобы убрать со стола остатки ужина и прибраться на кухне.

День был удачным. Дети вели себя хорошо. У нее тоже все было в порядке. У Марти не повторился приступ, и это укрепило ее уверенность в том, что это был единичный случай. Правда, пугающий и необъяснимый, но не являющийся свидетельством какого-то тяжелого расстройства или болезни.

Только очень здоровый мужчина мог справиться с двумя столь энергичными созданиями, как их девочки. Развлекать и ублажать их целыми днями так, чтобы они не дали воли своим капризам. Что касается Пейдж, то она в роли второй половины Легендарного Воспитательного Механизма Стиллуотеров свои силы исчерпала.

Странно, но убрав со стола хлопья, она поймала себя на том, что проверяет, закрыты ли окна и двери.

Прошлой ночью Марти не смог объяснить свое обостренное чувство тревоги за их безопасность. Оно, несомненно, шло изнутри и не было вызвано какими-то внешними факторами.

Пейдж считала, что это просто психологическая замена. Он не хотел думать о том, что это может быть опухоль или инсульт. Не желая думать об этом, он перенес свое внимание на внешние факторы, стал искать врагов, против которых он мог бы предпринять конкретные действия.

С другой стороны, это могло быть инстинктивной реакцией на какую-то реально существующую угрозу, лежащую вне его восприятия и не поддающуюся восприятию его сознанием. Пейдж, увлекающаяся теориями Юнга, допускала существование таких понятий, как коллективное подсознание, согласованность и интуиция.

Стоя в гостиной и глядя через летний сад во мрак двора, она пытается разгадать, какую угрозу Марти почувствовал там, в этом внешнем мире, который с годами стал полон опасностей.

* * *

Он отвлекается от дороги только для того, чтобы бросить быстрый взгляд на странные очертания, которые неясно вырисовываются из темноты, и на дождь по обеим сторонам шоссе. Скала с обломанной вершиной стоит, как открывший свою огромную зубастую пасть бегемот, готовый проглотить оказавшихся рядом несчастных животных. По каменистой сухой земле разбросаны группы низкорослых чахлых деревьев, пытающихся выжить в условиях, где осадки выпадают редко, а ливневые дожди большая редкость; они стоят, ощетинившись искривленными ветвями, похожие на зазубренные роговые конечности насекомых.

В машине есть радио, но киллер его не включает. Он не хочет, чтобы что-нибудь отвлекало его от той мистической силы, которая толкает его на запад и с которой он жаждет пообщаться. Это магическое притяжение растет по мере продвижения вперед, миля за милей. Это единственное, о чем он сейчас думает. Он уже не может повернуть вспять. Скорее земля начнет вращаться в другую сторону и солнце будет всходить на западе.

Дождь остается позади. Рваные облака уступают место чистому ночному небу, на котором можно сосчитать все звезды. За горизонтом в дымке видны блестящие вершины и хребты гор. Они находятся так далеко, что кажется, будто это край света. Они как игрушечные алебастровые валы вокруг сказочного королевства. Как стены Шангри-Ла, райского уголка, где до сих пор мерцает свет старой луны.

Он едет по необозримым просторам Юго-Запада, проезжает города Тукумкери, Монтойя, Куэрво, все в ожерельях огней, пересекает мост через реку Пекос.

Между Амарилло и Альбукерке он останавливается на бензозаправочной станции. В комнате отдыха пахнет инсектицидным средством, а в углу валяются два дохлых таракана. Его отражение в грязном зеркале при тусклом желтом свете хотя и узнаваемо, но отличается от прежнего. Его голубые глаза кажутся темнее, а взгляд - пристальнее.

Выражение лица, обычно открытое и дружелюбное, сделалось застывшим.

- Я собираюсь стать кем-то, - произносит он, глядя в зеркало, и мужчина в зеркале произносит те же слова в унисон с ним.

В воскресенье в половине двенадцатого ночи он приезжает в Альбукерке. Он заправляет машину и заказывает два чизбургера. Затем едет дальше. До Флаг-стаффа штата Аризона триста двадцать пять миль. Он ест сэндвичи из белого бумажного пакета. Туда же стекает жир, горчица, падают кусочки лука.

Вот уже вторую ночь он не спит и не хочет спать. Он обладает неистощимой выносливостью. Бывали случаи, когда он не отдыхал в течение семидесяти двух часов и при этом сохранял свежую голову.

Из фильмов, которые он смотрел ночами, в одиночестве, в незнакомых городах, он знает, что сон - это единственный непобедимый враг солдат, пытающихся выиграть жестокую битву, полисменов на службе. Тех, кто храбро стоит на страже и караулит вампиров, пока заря не приносит спасения.

Его способность отдыхать только по своему желанию так необычна, что он не хочет об этом думать. Он чувствует, что есть вещи, касающиеся его самого, которые ему лучше не знать. И это как раз такой случай.

Еще один урок, который он извлек из фильмов, это то, что у каждого мужчины есть свои секреты. Даже такие, в которых он не признается самому себе. И у него они есть, и это его радует, так как это делает его похожим на других. А это как раз то, чего он страстно желает. Быть похожим на людей.

* * *

Марти видит сон, в котором он стоит на холодном, продуваемом ветрами месте, охваченный ужасом. Он сознает, что стоит на абсолютно непримечательном равнинном плато, похожем на обширные долины в Мойавской пустыне, раскинувшиеся по пути в Лас-Вегас, но пейзаж вокруг вне поля его зрения, так как вокруг очень темно. Марти знает, что в этом мраке на него надвигается что-то невероятно странное и враждебное, огромное и беспокойное. Но абсолютно молчаливое. Он нутром чувствует, что оно приближается, но понятия не имеет откуда оно движется. Слева, справа, спереди, сзади, снизу или сверху? Марти не знает. Он чувствует его, этот предмет. Он таких колоссальных размеров и такой тяжелый, что по мере его приближения воздух сжимается и тяжелеет. Его движение все ускоряется, а спрятаться от него некуда. Вдруг он слышит голос Эмили, умоляющий о помощи, зовущий папу. Затем голос Шарлотты. До он не может сосредоточиться на них. Он бросается сначала в одну сторону, потом - в другую, но их безумные крики всюду преследуют его. Неизвестный предмет приближается все быстрее и быстрее, вот он, уже совсем близко. Девочки напуганы. Они плачут. Пейдж зовет его таким страшным голосом, что Марти начинает плакать от бессилия помочь им. И вот, о Боже, он уже над ним, этот предмет, неумолимый, как падающая луна, как столкновение планет.

Неизмеримая масса, первозданная сила, сотворившая мир, она так же разрушительна, как та сила, что когда-нибудь разрушит его. А Эмили и Шарлотта все кричат и кричат...

* * *

Понедельник. Пять часов утра. Круговерть снежинок и ледяной утренний воздух, пробирающий до костей. Коричневая кожаная куртка, взятая у убитого им в вагончике мужчины менее шестнадцати часов тому назад в Оклахоме, не греет. Заправляя "хонду" у бензоколонки самообслуживания, киллер дрожит от холода.

Выехав из Флагстаффа, он опять на Сороковом шоссе, по направлению в Барстоу, что в трехстах пятидесяти милях отсюда.

Потребность двигаться на запад так же сильна, как и раньше. Он бессилен перед ее железными тисками, как астероид, притянутый гравитацией огромной планеты и неумолимо стремящийся, навстречу катастрофе.

* * *

Марти Стиллуотер просыпается в холодном поту и садится на постели; Он охвачен ужасом и чувством непонятно откуда исходящей угрозы. Его пробуждение было таким шумным, что он уверен, что разбудил Пейдж, но ошибся: не потревоженная, она продолжает спать.

Постепенно сердце перестает колотиться так бешено. В комнате гораздо светлее, чем на равнине в его страшном сне: на световом табло часов мерцают зеленые цифры, горит предохранительная лампа телевизора, из окон струится свет.

Но он не может снова лечь. Ночной кошмар все еще не дает ему покоя, и сон как рукой сняло.

Он вылез из-под одеяла и босиком подошел к ближайшему окну. Он внимательно рассматривает небо над крышами домов, стоящих на противоположной стороне улицы, как будто что-то на этом темном своде принесет ему успокоение.

Скорее наоборот. Когда на востоке забрезжил рассвет и темное небо стало серо-голубым, его охватило знакомое чувство необъяснимого страха, впервые охватившее его в кабинете в субботу днем. С наступлением рассвета его. начала колотить дрожь. Он попытался унять ее, но напрасно. Дрожь становилась сильнее. Он страшился не дневного света, а того, что принесет ему этот день. Наступающий день таил для него непонятную, не имеющую названия угрозу. Он чувствовал, как она приближается к нему, ищет его. Это было безумством, черт побери, и тем не менее дрожь становилась такой сильной, что он вынужден был облокотиться о подоконник, чтобы унять ее.

- Что со мной? - в тревоге шепчет он. - Что случилось, что происходит?

* * *

Стрелка спидометра колеблется между - цифрами девяносто и сто. Руль вибрирует под его ладонями, пока им не становится больно. "Хонду" трясет. Она грохочет и дребезжит.

Мотор, сопротивляясь такой скорости, издает тонкий пронзительный звук.

В твердыне и бесплодии Мойавской пустыни есть что-то величественное: рыже-красные, слоновой кости, желто-зеленые тона, пурпур обезвоженных жил, белый песок, щербатые скалы, похожие на хребты рептилий, кое-где покрытые высохшими мескитовыми деревьями.

Мысли киллера постоянно возвращаются к старым фильмам о поселенцах, держащих путь на запад. Впервые он задумывается над тем, сколько мужества требовалось этим людям, двигающимся в столь шатких экипажах и целиком зависящим от жизненных сил и выносливости ломовых лошадей.

Кино. Калифорния. Он в Калифорнии, на родине кино.

Вперед, вперед, вперед.

Время от времени он непроизвольно издает какой-то жалобный звук. Этот звук похож на звук, издаваемый умирающим от жажды животным перед артезианской скважиной. Киллер изо всех сил тянется к воде, обещающей спасение, но боится, что это мираж и она исчезнет, прежде чем он сможет утолить мучающую его жажду.

* * *

Пейдж и Шарлотта уже в гараже. Садясь в машину, они зовут Эмили:

- Эмили, поторопись!

Поднявшись из-за стола, за которым она завтракала, Эмили уже направляется к двери кухни, ведущей в гараж, как ее ловит за плечо Марти, поворачивает лицом к себе и говорит:

- Подожди, подожди, подожди.

- О, я забыла, - произносит она и подставляет щеку для поцелуя.

- Это не самое важное, - говорит он.

- А что же тогда?

- Вот что. - Он опускается на одно колено, чтобы быть вровень с ней, и бумажной салфеткой вытирает с ее губ следы молока в виде усов.

- Тьфу, дрянь, - говорит она.

- Было очень мило.

- Это больше подходит Шарлотте.

- Почему? - удивился Марти.

- Потому что она грязнуля.

- Не будь такой злюкой.

- Она об этом знает, папа.

- Все равно.

Пейдж снова зовет ее из гаража.

Эмили целует его, а он говорит:

- Не доставляй хлопот учительнице.

- Она доставляет мне не меньше хлопот, - отвечает Эмили.

В порыве нежности он прижимает ее к себе, крепко обнимает и не хочет отпускать. От нее исходит благоухающий аромат мыла "Айвори" и детского шампуня, вкусно пахнет молоком и овсяными хлопьями. Он никогда не нюхал ничего слаще и лучше этого. Она была такой тоненькой и хрупкой, что он отчетливо слышал, как в грудной клетке бьется ее маленькое сердечко. Его не оставляло ощущение того, что произойдет что-то ужасное, и он никогда не увидит ее, если она сейчас уйдет.

Но он вынужден ее отпустить. Либо он должен объяснить свое нежелание отпускать ее. Но он не может этого сделать.

"Милая, понимаешь, дело в том, что у папы что-то с головой, и я не могу избавиться от мысли, что потеряю тебя, Шарлотту и маму. Но я знаю, что этого не случится, потому что вся проблема в моей голове, наверное, - у меня большая опухоль или что-то вроде "этого. Ты можешь написать слово "опухоль"? Ты знаешь, что это такое? Я собираюсь лечь в больницу и удалить ее. Удалить эту отвратительную старую опухоль, и тогда я больше не буду бояться без причины..."

Но он не осмелился сказать ей это. Этим бы он только напугал ее.

Он поцеловал Эмили в мягкую теплую щеку и отпустил.

У двери, ведущей в гараж, она остановилась и посмотрела на него.

- Ты сегодня будешь читать?

- Конечно.

- Салат из оленины...

- ...суп из оленины... - поправил он.

- ...всякая вкуснятина...

- ...ерундятина, - закончил Марти.

- Знаешь что, папа?

- Что?

- Ты та-а-а-кой глупый.

Хихикая, Эмили прошла в гараж. Дверь скрипнула, и Марти показалось, что с этим звуком от него уходит жизнь.

Он посмотрел на дверь, изо всех сил стараясь не броситься вслед за Эмили и криком заставить их вернуться в дом.

Он услышал, как поднимается дверь гаража.

Пейдж включает двигатель. Он пыхтит, замолкает, потом снова заводится. Машина делает задний ход и выезжает из гаража.

Марти поспешил выйти из кухни. Он торопится в гостиную. Подходит к окну, откуда хорошо видна дорога. Ставни открыты, поэтому он стоит чуть поодаль, в нескольких шагах от окна.

Белый БМВ выехал на дорогу.

Чтобы подольше видеть машину, удаляющуюся по улице, Марти подошел к окну так близко, что прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Он пытался оставить свою семью в поле зрения как можно дольше, будто таким образом он сможет застраховать их от всего, даже от падения самолетов и ядерных взрывов. Только бы не выпустить их из вида.

Сквозь внезапно нахлынувшие горячие слезы, которые ему с трудом удалось сдержать, Марти бросил последний взгляд на БМВ.

Обеспокоенный такой реакцией на отъезд семьи, он отошел от окна и в ярости спросил себя: "Что это, черт возьми, со мной?"

В конце концов, девочки просто поехали в школу, а Пейдж - в свой офис. Так было почти каждый день. Это была обычная рутина, которая никогда до сих пор не была опасна. По логике, у него не было причины думать, что сегодня или еще когда-либо их может поджидать опасность.

Он посмотрел на часы. Семь часов сорок восемь минут.

Его встреча с доктором Гутриджем состоится только через пять часов. Это кажется ему вечностью. Все может произойти за эти пять часов.

* * *

Ладлоу. Даггетт.

Вперед, вперед, вперед.

Девять часов четыре минуты местного времени.

Барстоу. Неприметный городок в пустыне. Много лет тому назад здесь останавливались дилижансы. Железнодорожные тупики. Высохшие реки. Потрескавшаяся штукатурка. Обсыпавшаяся краска. Линялая зелень деревьев и толстый слой пыли на листьях. Мотели, рестораны фаст-фуд, опять мотели.

Заправочная станция. Бензин. Мужской туалет. Плитки шоколада. Две банки холодной колы.

Диспетчер слишком любезен. Слишком разговорчив. Не спешит отсчитать сдачу. Маленькие поросячьи глаза. Толстые щеки. Он ненавидит его. Заткнись, заткнись, заткнись.

Убить бы его. Снести бы ему башку. Было бы хорошо. Но не стоит рисковать. Кругом слишком много народа.

Опять в дороге; Вновь на запад. Восемьдесят миль в час. Шоколад и кока-кола. Пустынные равнины. Горы песка, сланец. Вулканическая порода. Многорукие деревья Джошуа стоят на страже.

Как пилигрим спешит к святым местам, лемминг - к морю, комета - к своей извечной траектории, так он - стремится на запад, пытаясь опередить ищущее океан солнце.

* * *

У Марти пять пистолетов. Он не был ни охотником, ни коллекционером. Он не стрелял ни по тарелкам, ни по мишени ради своего удовольствия. Не в пример некоторым, он вооружился не из страха или боязни какого-либо социального катаклизма, хотя иногда он повсюду замечал его признаки. Он даже не мог сказать, что любит оружие, но он признавал его необходимость в этом тревожном мире.

Он покупал оружие для исследовательских целей. Как автор детективных романов, пишущий о полицейских и убийцах, он веровал в то, что должен знать, о чем пишет. И так как оружие не было его хобби, и время на исследовательские цели тоже было ограничено, небольшие погрешности были иногда неизбежны, но ему было комфортнее писать об оружии, из которого он стрелял.

На столике рядом со своей кроватью он держал незаряженный револьвер и коробку с патронами. "Корт" тридцать восьмого калибра был револьвером ручной работы высочайшего качества, произведенным в Германии. Он научился пользоваться им, когда писал свой роман "Сумерки", и оставил для защиты дома.

Несколько раз они с Пейдж возили девочек на закрытое стрельбище понаблюдать за стрельбой по мишеням, исподволь прививая им глубокое уважение к револьверу. Когда Шарлотта и Эмили вырастут, он научит их пользоваться оружием, правда не таким мощным, как "корт". Несчастные случаи, связанные с использованием огнестрельного оружия, происходят, по сути дела, из-за неумения им пользоваться. В Швейцарии, например, где каждый мужчина обязан иметь оружие для защиты страны в случае грозящей ей опасности, инструктаж проводится повсеместно, и поэтому несчастные случаи там крайне редки.

Он вытащил револьвер из ящика прикроватной тумбы, зарядил его и отнес в гараж, где положил, на всякий случай, в перчаточное отделение своей второй машины, зеленого "форда-тауруса". В углу гаража стоял металлический ящик, в котором в специальных футлярах лежали винтовка "моссберг", дробовик "кольт М16" и два пистолета - "беретта" девяносто второй модели и "смит-уэссон 5904". Там же лежали коробки с патронами всех нужных калибров. Он распаковал все оружие, которое было предварительно вычищено и смазано, и зарядил его.

"Беретту" он отнес на кухню и положил в верхний ящик кухонного стола рядом с плитой. Девочки не должны успеть наткнуться на него, прежде чем он созовет семейную конференцию для того, чтобы объяснить причину принятых им чрезвычайных мер предосторожности. Если он сумеет объяснить.

Дробовик Марти положил на верхнюю полку стенного шкафа в прихожей, "смит-уэссон" - в ящик письменного стола в своем кабинете, а "моссберг" - под кровать в своей спальне. Его не покидало чувство тревоги за свое душевное состояние: ведь не исключено, что он вооружался против несуществующей угрозы.

Учитывая его семиминутную отключку в субботу, эта его возня с оружием была смешным и ненужным делом.

У него нет доказательств надвигающейся опасности. Он действовал чисто интуитивно, как солдатик-муравей бездумно строит свои укрепления. С ним никогда раньше этого не случалось. Он по своей природе был мыслителем, теоретиком, но никак не практиком, не человеком действия. Но сейчас его захлестнул поток инстинктивного ответного действия.

Когда он прятал ружье под кровать, другое событие отвлекло его мысли о душевном здоровье. К нему вернулась гнетущая атмосфера кошмарного сна, чувство надвигающегося на него с огромной скоростью чего-то тяжелого. Воздух давил на него своей тяжестью. Было почти так же жутко, как в ночном кошмарном сне. И становилось еще хуже.

"Господи, помоги мне", думал он. И не был уверен, от чего он просит защиты: от некоего неизвестного врага или от темных импульсов, таящихся в нем самом.

* * *

"Мне необходимо..."

Пыльная круговерть в пустыне. Он мчится по шоссе быстрее других. Мимо легковых машин и грузовиков. Пейзаж в дымке. Разбросанные то тут, то там города.

Быстрее. Быстрее. Будто его засасывает в черную дыру.

Мимо Викторвилля.

Мимо Яблочной долины.

Через Кайонский перевал на высоте четырех тысяч двухсот футов над уровнем моря.

Потом он спускается. Мимо Сан-Бернардино.

Риверсайд. Карона.

Через горы Санта-Ана.

Южнее. Магистраль Коста-Меса.

Город Орандж. Мастин. Лабиринты предместий Южной Калифорнии.

Невероятной силы магнетизм все гонит и гонит его на запад.

Это даже больше, чем магнетизм. Это гравитация. Притяжение. Вниз, в водоворот черной дыры.

Поворот на магистраль Санта-Ана.

Сухость во рту. Горький металлический привкус. Бешено колотится сердце и пульсирует кровь в висках.

"Мне необходимо быть кем-то".

Скорее.

Позади Ирвин, Лагуна-Хиллз, Эль-Торо.

В самое сердце тайны.

"...необходимо... необходимо... необходимо... необходимо... необходимо...". Мишн-Виэйо. Вот оно. Здесь.

Он съезжает с магистрали.

Ищет магнит. Загадочную притягательную силу.

Весь этот путь из Канзас-Сити он проделывает в поисках неизвестного. С целью узнать свое непостижимое, удивительное будущее. Дом. Признание. Смысл жизни.

Здесь поворот налево, еще два квартала, поворот направо. Незнакомые улицы. Однако для того, чтобы сориентироваться, ему достаточно лишь отдаться силе, которая движет и управляет им.

Дома в средиземноморском стиле. Аккуратно подстриженные лужайки. Тени от пальм на бледно-желтой штукатурке стен. Здесь. Вот тот дом. В глубине.

На обочину. Остановка.

Дом как дом. Как все остальные. Но кто внутри? Здесь что-то такое, что он впервые почувствовал в далеком теперь Канзасе. То, что притягивает его. Нечто.

- Приманка.

Внутри, в доме. Ждет его.

Из его груди вырывается победный клич. Только звук. Без слов. Чувство облегчения. Не нужно больше искать судьбу. И хотя он пока не знает, какая она, он уверен, что нашел ее. Киллер расслабляется, потные руки соскальзывают с руля. Он доволен, что долгому путешествию пришел конец.

Он, обуреваемый любопытством, взволнован сильнее обычного. Но стальная хватка принуждения ослаблена, и он не торопится. Биение сердца становится нормальным. Прекращается звон в ушах, дыхание становится глубоким и ровным. За рекордно короткий отрезок времени он становится, во всяком случае внешне, таким же спокойным и собранным, как в особняке в Канзас-Сити, где он благоговейно и с радостью наблюдал за милыми подробностями смерти мужчины и женщины в их огромной георгианской кровати.

* * *

Марти снял скрючка на кухне ключи от "тауруса", вошел в гараж, закрыл на ключ дверь от дома и нажал на кнопку, приводящую в действие механизм поднятия гаражной двери. К этому времени преследующее его чувство опасности стало таким невыносимо мучительным, что он был на грани истерики. Находясь в плену терзающей его паранойи, он был убежден, что за ним охотится какое-то сверхъестественное существо, враг, использующий не пять обычных чувств, а что-то необычное, не данное человеку. Бредовая идея, конечно же, сошла прямо со страниц "Нэшнл энквайарер". Бредовая, но не оставляющая его в покое, так как он на самом деле ощущал присутствие... гнетущее, затаенное, не обнаруживающее себя чье-то присутствие. Кто-то наблюдает за ним, давит на него, исследует и прощупывает его. Марти чувствует себя так, будто в его череп под огромным давлением вводят густую вязкую жидкость, сжимая мозг, лишая его сознания. Все это сопровождается вполне ощутимым физическим эффектом: он как водолаз, отягощенный огромным весом воды. Ломит суставы, болят мускулы, легкие не хотят расширяться, "противятся вдыханию новой порции воздуха. Он становится очень чувствительным к звукам и запахам, и это обезоруживает его: грохот поднимающейся двери гаража невыносимо действует на ушные перепонки; лучи солнца, проникающие в гараж, слепят глаза; затхлый и едкий запах, едва уловимый раньше, теперь ударял в нос с такой силой, что его тошнило.

Через минуту все это прекратилось, и он полностью пришел в себя. Внутричерепное давление упало так же внезапно, как и поднялось. Прошла боль в суставах и мускулах. Солнце больше не слепит глаза. Как будто его внезапно вырвали из кошмара, в котором он был действующим лицом.

Марти облокотился на свой "таурус". Ему трудно было поверить в то, что худшее уже позади, и он напряженно ждал удара новой необъяснимой волны параноидального ужаса.

Он выглянул на улицу, которая показалась ему одновременно знакомой и чужой, ожидая появления какого-то чудовищного фантома откуда-то снизу, из-под земли, либо спустившегося сверху, с пронизанного солнцем воздуха. Создания с нечеловеческим обликом, безжалостного и жестокого. Невидимого призрака из его ночных кошмаров, обретшего теперь плоть и кровь.

Самообладание так и не возвращалось к нему, он продолжал дрожать, но понемногу возвращалась способность оценивать ситуацию, и он стал думать, сможет ли вести машину. А что, если подобный приступ повторится, когда он будет сидеть за рулем? Он наверняка не остановится на светофоре, проигнорирует идущий навстречу транспорт...

Ему больше чем когда-нибудь необходимо было видеть доктора Гутриджа.

Он подумал, не вернуться ли ему в дом и те вызвать ли такси. Но вспомнив, что он не в Нью-Йорк-Сити, где на улицах полным-полно такси. В Южной Калифорнии слова "служба такси" были не больше, чем метафора. Если ему и удастся его поймать, то он вряд ли подъедет к офису доктора Гутриджа в назначенное время.

Он сел в машину и завел мотор. Осторожно дал задний ход и выехал на улицу, держась за руль так крепко, как будто он дряхлый старик, заботящийся о хрупкости своих костей и сознающий всю недолговечность своего существования.

По пути в Ирвин к доктору Марти Стиллуотер думает о Пейдж, Шарлотте и Эмили. Его слабая плоть предала его, и теперь он может быть лишен счастья увидеть своих девочек взрослыми, счастья стареть рядом со своей женой. Он верил в загробную жизнь, где он когда-нибудь соединится с теми, кого любит. Но жизнь была такой желанной, что даже обещания блаженства в загробной жизни не компенсируют нескольких лет жизни здесь, по эту сторону мироздания.

* * *

Киллер наблюдает за тем, как машина Марти выезжает из гаража.

По мере того как "форд" медленно удаляется, он понимает, что магнит, притянувший его из Канзаса, находится в этой машине. Быть может, это мужчина, сидящий за рулем. А может, это вовсе не человек, а какой-нибудь талисман, спрятанный в машине, какой-нибудь магический предмет, не поддающийся его пониманию, с которым его по непонятным еще причинам связала судьбу.

Киллер уже собирается завести "хонду" и ехать вслед за "фордом", но потом решает, что незнакомец рано или поздно вернется, и остается.

Он надевает на плечо кобуру, кладет в нее пистолет и влезает в кожаную куртку.

Из отделения для перчаток он достает закрытую на молнию кожаную сумку с набором инструмента взломщика. В него входят семь отверток, отмычка и маленький аэрозольный баллончик с графитным смазочным веществом.

Он выходит из машины и уверенно направляется к дому.

Рядом с домом, на дороге, стоит белый почтовый ящик, на котором по трафарету нанесено одно-единственное слово - Стиллуотер. Эти десять черных букв, кажется, обладают символической силой. Стиллуотер. Тихая вода. Тишина. Спокойствие. Мир. Он нашел тихую воду. Он побывал в таких переделках, жизнь не раз ломала его, но теперь наконец он обрел место, где может отдохнуть, где его душа найдет умиротворение.

Он открывает задвижку стальной двери забора, проходит по дорожке в глубь двора. Слева от него стоит гараж, справа - живая изгородь из вьюнков с человеческий рост.

Небольшой задний дворик утопает в зелени. Буйно цветет фикус, пышно разросся вьюнок, продолжая изгородь и ограждая киллера от любопытных взглядов соседей.

Крыша патио состоит из деревянных балок, густо переплетенных стелющейся колючей бугенвиллей. Гроздья кроваво-красных цветов усеивают крышу летнего сада даже в этот последний день ноября.

Из летнего сада в дом ведут две двери: дверь кухни и раздвижная стеклянная дверь. Обе двери закрыты.

Раздвижная дверь, за которой его взору предстает безлюдная гостиная с удобной мебелью и большим телевизором, укреплена изнутри еще и деревянным шестом. Если даже удастся открыть замок, то ему все равно придется разбить стекло, войти внутрь комнаты и убрать шест.

Он громко стучится в кухонную дверь, хотя в соседнее с дверью окно видно, что никого на кухне нет. Не дождавшись ответа, он вновь стучится. И опять тот же результат.

Он достает баллончик с графитом из своего набора инструмента. Опустившись на колени перед дверью, прыскает в замок смазочное вещество, чтобы удалить из него частички грязи и пыли.

Затем отмычкой открывает дверь.

Он ждет, что включится сигнализация, но сирены нет. Беглый осмотр не обнаруживает никаких устройств, относящихся к сигнализации. Значит ее нет.

Он кладет инструмент на место, застегивает на молнию кожаную сумку, переступает порог и тихо закрывает за собой дверь.

Какое-то время он стоит на прохладной кухне, вбирая в себя потоки приятного воздуха. Этот дом явно приветствует его. Здесь начинается его будущее, которое будет несравнимо ярче его запутанного и омраченного амнезией прошлого.

Киллер выходит из кухни и идет осматривать другие помещения, не доставая из кобуры пистолет. Он уверен, что дом пуст, чувствует, что опасность ему не грозит и перед ним открыты большие возможности.

- Мне необходимо кем-то быть, - сообщает он дому, как будто тот живое существо, наделенное способностью осуществлять чьи-то желания.

Первый этаж не представляет для него никакого интереса. Обычные комнаты, обставленные удобной, но неброской мебелью.

Наверху киллер только ненадолго останавливается у каждой комнаты, просто чтобы составить мнение о планировке второго этажа. Потом он осматривает все поподробнее. Входит в спальню взрослых, в ванную комнату, туалет. Далее следует спальня для гостей, детская комната, еще одна ванная комната.

Последняя спальня в конце коридора приспособлена под кабинет. Внутри стоит письменный стол, компьютер. Обстановка больше уютная, чем деловая. Под закрытыми ставнями окнами стоит большая софа, на письменном столе - настольная лампа с абажуром из цветного стекла.

Одна из стен сплошь увешана картинами. Они висят в два ряда, почти соприкасаясь рамками. Очевидно, что картины написаны не одним художником. Однако их объединяет одна общая тема. Тема темноты и насилия, переданная с неподражаемым искусством: переплетенные тени, глаза, широко раскрытые от ужаса, гадательная доска с испачканной кровью подставкой, чернильно-черные силуэты пальм на фоне зловещего заката, лицо, обезображенное кривым зеркалом в комнате смеха, блестящие стальные лезвия острых ножей и ножниц, захудалая улочка с прячущимися за кремово-желтые тени уличных фонарей темными грозными фигурами, голые деревья с высохшими черными ветвями, ворон с горящими глазами, взгромоздившийся на череп, пистолеты, револьверы, ружья, ледоруб, большой нож мясника, топор, забрызганный чем-то непонятным, молоток, лежащий на шелковом дамском халате и кружевной простыне...

Ему нравится такое искусство.

Оно импонирует ему.

Это та жизнь, которую он знает.

Отойдя от стены с картинами, он включает настольную лампу и с восхищением любуется многоцветной красотой ее абажура.

Наклоняясь над письменным столом, он видит на полированном стекле два овала своих глаз. Они блестят от отраженной в них многоцветной мозаики лампы и кажутся не глазами, а светящимися сенсорами робота, или если и глазами, то больными воспаленными глазами какого-то существа без души. Он быстро отводит их в сторону, не желая больше копаться в себе. Такой самоанализ обычно заканчивается пугающими мыслями и невыносимо мучительными выводами.

- Мне необходимо быть кем-то, - нервно произносит он.

Его взгляд падает на фотографию в серебряной рамке, стоящую на столе. На ней женщина с двумя маленькими девочками. Милое улыбающееся трио.

Он берет фотографию в руки и внимательно изучает ее. Проводит пальцем по лицу женщины, отчаянно желая прикоснуться к ней живой. Почувствовать ее теплую мягкую кожу. Палец двигается по стеклу, останавливаясь сначала на белокурой девчушке, затем на темноволосой фее.

Через одну-две минуты он отходит от письменного стола, но фотографию берет с собой. Ему так нравятся эти три лица на портрете, что он испытывает необходимость смотреть на них, когда ему этого захочется.

Когда он начинает изучать заглавия на корешках стоящих на полках книг, к нему приходит понимание, хотя и не окончательное, что привело его сюда, в солнечную Калифорнию.

Детективные романы, на полках написаны одним автором, Мартином Стиллуотером. Эту фамилию он уже видел на почтовом ящике.

Он откладывает в сторону фотографию в серебряной рамке, берет с полок несколько книг и с удивлением обнаруживает сходство некоторых иллюстраций на обложках с картинами, висящими на стене, так заворожившими его. Одно и то же заглавие встречается на разных языках: французском, немецком, итальянском, голландском, шведском, датском, японском и еще нескольких других.

Но самое интересное - это фото автора на задней обложке. Он долго изучает его, проводя пальцем по лицу Стиллуотера.

Заинтригованный, он внимательно рассматривает такие же фотографии на внутренней стороне обложки. Затем читает первую страницу одной книги, затем другой, третьей.

Ему попадается на глаза посвящение в одной из книг, и он читает его: "Это сочинение посвящено моим родителям, Джиму и Элис Стиллуотерам, вырастившим меня честным человеком. И не их вина в том, что я способен мыслить, как преступник".

Его мать и отец. Киллер с удивлением смотрит на их имена. Он их не помнит. Не может описать их лица или вспомнить, где они живут.

Он возвращается к письменному столу, смотрит в справочник и выясняет, что Джим и Элис Стиллуотеры живут в Маммот-Лейксе, в Калифорнии. Адрес улицы ничего не говорит ему, и он размышляет, тот ли это дом, в котором он вырос.

Он должен любить своих родителей. Ведь он посвятил им книгу. И тем не менее они для него загадка. Так много потеряно.

Он возвращается к полкам, открывает американские и английские издания книг, чтобы прочитать посвящения. И вдруг находит следующее: "Пейдж, моей великолепной жене, с которой я пишу все мои лучшие женские характеры, исключая, конечно, психопаток-убийц".

И еще одно: "Моим дочерям Шарлотте и Эмили, в надежде, что они, когда повзрослеют, прочтут эту книгу и поймут, что описанный в ней папа, который с такой страстью и таким убеждением говорит о чувствах к своим маленьким девочкам, это не кто иной, как я".

Он откладывает книги в сторону, берет фотографию и держит ее обеими руками с чувством, похожим на благоговение.

Эта привлекательная блондинка, конечно же, Пейдж. Превосходная жена.

Двое девчушек - Шарлотта и Эмили, хотя он не знает, кто из них кто. Милые и послушные девочки.

Пейдж, Шарлотта, Эмили.

Наконец-то он нашел себя, свою истинную жизнь.

Вот где он должен быть. Вот он, его дом. С этого момента начинается его будущее. Пейдж, Шарлотта, Эмили. Это семья, к которой привела его судьба.

Мне необходимо быть Марти Стиллуотером.

Произносит он, взволнованный тем, что обрел наконец свой собственный очаг в этом холодном одиноком мире.


* * *

ГЛАВА ВТОРАЯ

В офисе доктора Гутриджа три кабинета. Во всех трех Марти уже не раз бывал. Они похожи один на другой и на все врачебные кабинеты от штата Мэн до штата Техас: такие же бледно-голубые стены, разные приспособления из нержавеющей стали, раковина, стул, таблица для проверки зрения. Здесь ненамного лучше, чем в морге. Правда, пахнет лучше.

Марти сидит на краю мягкой кушетки, где его будут обследовать.

В комнате прохладно, а он без рубашки. И хотя он в брюках, он чувствует себя абсолютно голым и уязвимым. Ему представляется, что он перенес приступ кататонии и сейчас находится в ступоре, не имея возможности ни говорить, ни двигаться, ни даже моргать глазами. Врач принимает его за мертвеца, раздевает догола, прикрепляет в большому пальцу ноги бирку с именем, закрывает ему веки и отправляет на дальнейшую обработку.

Богатое воображение автора детективных романов, искусство держать читателя в напряжении, которыми он зарабатывает себе на жизнь, приближали его к пониманию бренности всего земного. Он острее других осознавал постоянную близость смерти. Каждая собака была для него потенциальной носительницей вируса бешенства. В каждой проезжающей мимо незнакомой машине он видел сексуального маньяка, который способен похитить и убить любого ребенка, оставленного без присмотра хотя бы на три секунды. В каждой банке супа из кладовки он подозревал наличие микробов ботулизма.

У Марти не было особого страха перед врачами, но и большой любви к ним он также не испытывал.

Его больше взволновала концепция медицинской науки в целом, и не потому, что он не доверял ей, а в силу того, что, подспудно, само ее существование постоянно напоминало о том, что жизнь бренна и смерть неизбежна. Он не нуждался в таком напоминании. Он и без того обладал обостренным чувством неотвратимости смерти, всю свою жизнь стараясь совладать с этим, смириться с этим прискорбным фактом.

Марти настроился не паниковать, не впадать в истерику, описывая доктору Гутриджу симптомы своего заболевания. Поэтому он тихо и бесстрастно повторял вслух все, что случилось с ним за последние три дня, стараясь использовать при этом медицинские термины, начиная с семиминутной амнезии у него в кабинете и заканчивая внезапно приступом паники, который он перенес, уезжая из дома.

Гутридж был превосходным терапевтом, отчасти еще и потому, что умел внимательно выслушать пациента. В свои сорок пять он выглядел на десять лет моложе. Сегодня он был в теннисных туфлях, легких брюках военного Образца и спортивном свитере с Микки Маусом. Летом он любил носить цветастые гавайские рубашки. В редких случаях, когда на нем был халат поверх рубашки с галстуком и слаксов, он заявлял, что "играет в доктора" или что он "из комитета при Американской медицинской ассоциации, занимающегося составлением циркуляров о том, как должны быть одеты врачи".

Пейдж считала Гутриджа прекрасным врачом, а девочки относилась к нему как к любимому дяде.

Марти он тоже нравился.

Марти подозревал, - что эксцентричные манеры и странности доктора не были просто рассчитаны на то, чтобы, развлечь и успокоить пациентов. Доктор Гутридж, как и Марти, казалось, был морально оскорблен самим фактом смерти. Вероятно, в молодости он выбрал медицину в качестве своего поприща, так как верил, что врач - это рыцарь, сражающийся с драконами, воплощающими в себе различные болезни и хвори. Молодые рыцари обычно верят в то, что благие намерения, мастерство и вера сумеют победить зло. Когда рыцари стареют, они становятся мудрее.

Они все чаще используют юмор как оружие для борьбы с болью и отчаянием. Странности Гутриджа - эти его свитера с Микки Маусом были призваны не только расслабить и успокоить пациентов, но и служили оружием против мрачной реальности жизни и смерти.

- Приступ страха? У тебя? Вот уж не думал! - с сомнением переспросил Поль Гутридж.

- Да, с бешеным сердцебиением, с таким чувством, что я вот-вот лопну. Мне это показалось приступом страха.

- Похоже на секс.

- Поверь мне, это не секс, - Марти улыбнулся.

- Может быть, ты и прав, - произнес со вздохом Гутридж. - Я так давно этим не занимался, что уже и не помню его проявлений. Нелегко быть холостяком в наше время, Марти. Вокруг столько грязи и жутких заболеваний. Казалось бы, все просто: ты встречаешь девушку, назначаешь ей свидание, одариваешь ее целомудренным поцелуем, провожая домой. А потом сидишь и ждешь, что у тебя начнут гнить и распадаться губы.

- Да, превосходный образ.

- И что главное, живой и наглядный, не так ли? Мне, наверное, следовало бы стать писателем.

И он приступил к осмотру левого глаза Марти офтальмоскопом.

- У тебя бывали очень сильные, головные боли?

- Примерно раз в неделю, ничего необычного.

- А головокружения?

- Нет.

- А временная слепота или заметное сужение периферического зрения?

- Ничего такого.

Переключив внимание на правый глаз Марти, Гутридж сказал:

- А что касается писательства, так ты знаешь, что врачи занимались этим. Вспомним Майкла Кричтона, Робина Кука, Сомерсета Моэма...

- Сеусса.

- Что за сарказм. Когда мне нужно будет сделать тебе укол, я воспользуюсь шприцем для лошадей.

- Ты, по-моему, и так им уже пользуешься. Послушай, что я тебе скажу: быть писателем далеко не так романтично, как думают люди.

- Но ты, по крайней мере, не возишься с анализами мочи, - ответил Гутридж, откладывая в сторону офтальмоскоп.

Марти возразил:

- Когда ты только начинаешь писательствовать, вся эта свора редакторов, агентов и продюсеров относится к тебе не лучше, чем к пробе мочи.

- Но теперь ты знаменитость, - заметил Гутридж, вставляя в уши концы стетоскопа.

- До этого еще далеко, - возразил Марти. Гутридж плотно прижал к груди Марти холодный стальной диск стетоскопа.

- Хорошо, дыши глубже... задержи дыхание... теперь выдохни... еще раз. - Послушав легкие и сердце, доктор отложил стетоскоп и спросил:

- Как насчет галлюцинаций?

- Не бывает.

- Странные запахи?

- Нет.

- А вкусовые ощущения? Я имею в виду то, что, например, ты ешь мороженое, и вдруг оно кажется тебе горьким или с привкусом лука. Не бывает такого?

- Нет, ничего такого не было. Надевая на руку Марти манжету для измерения давления, Гутридж продолжал:

- Одно то, что ты попал в журнал "Пипл", уже говорит о том, что ты какая-никакая, а знаменитость: рок-певец, актер, выдающийся политик или убийца. Или, например, парень с самой большой в мире коллекцией ушной серы. И если ты не считаешь себя известным писателем, то выкладывай, кого ты убил или сколько ушной серы у тебя в коллекции.

- Откуда тебе известно о журнале "Пипл".

- Мы выписываем его для клиентов. Кладем его на журнальный столик в фойе. - Он продолжал нагнетать воздух в манжету, пока она не надулась, затем, прочитав показания на табло, продолжил:

- Последний номер пришел сегодня утром. Секретарша, показывая его мне, была явно озадачена, сказав, что ты меньше всего похож на мистера убийцу.

Марти в замешательстве спросил:

- "Мистера убийцу"?

- Ты что же, не видел свежий номер? - спросил Гутридж, снимая с Марти манжету.

- Да нет еще. Они заранее не показывают его. Это они так назвали меня в статье? Мистер убийца?

- Ну да. А что, очень мило.

- Мило? - поморщился Марти. - Не думаю, что Филипу Роту понравилось бы прозвище "Мистер-литератор" или Терри Мак-Милан - "Мисс черная сага".

- Ты ведь знаешь, что они считают любую рекламу хорошей рекламой.

- И Никсон сначала тоже думал, что реклама Уотергейта только пойдет ему на пользу.

- Мы выписываем два экземпляра журнала. Я могу дать тебе один экземпляр, когда будешь уходить.

Гутридж игриво усмехнулся:

- Знаешь, до тех пор, пока я не увидел этот журнал, я и не подозревал, какой ты опасный парень. Марти тяжело вздохнул.

- Этого я и боялся.

- Не так уж это плохо. Зная тебя, я могу себе представить, как тебе неловко. Но это не смертельно.

- Что же для меня смертельно, док? Нахмурившись, Гутридж ответил:

- Исходя из результатов сегодняшнего обследования, ты умрешь от старости. По всем внешним признакам ты абсолютно здоров.

- Но это по внешним признакам, - сказал Марти.

- Да. Поэтому мне хотелось бы, чтобы ты прошел кое-какие обследования амбулаторно, в госпитале "Хоаг".

- Я готов, - мрачно ответил Марти. Он совсем не был готов к этому.

- Не сегодня. Они откроются только завтра или, может быть, в среду.

- Что могут обнаружить эти тесты?

- Опухоли и поражения мозга. Нарушения химического состава крови. Это может быть смещение гипофиза, что, в свою очередь, давит на окружающие мозг ткани. Это и вызывает симптомы, подобные тем, которые испытываешь ты. Или что-нибудь еще. Но ты не должен сильно волноваться, потому что я твердо уверен, что тревоги напрасны. Скорее всего, у тебя просто стресс.

- Пейдж того же мнения.

- Неужели? Ты бы мог сэкономить на визите ко мне.

- Док, скажи мне правду.

- Я говорю тебе правду.

- Понимаешь, меня это очень пугает.

Гутридж с пониманием кивнул:

- Это понятно. Но, поверь, я видел гораздо более страшные и непонятные симптомы, и оказывалось, что это просто стресс.

- Психологический?

- Да, но не длительный. Ты не потеряешь рассудок, если именно это тебя беспокоит. Постарайся расслабиться, Марти. К концу недели мы будем точно знать, что с тобой.

Иногда Гутридж прибегал к убеждению и даже к успокоению, как это делал какой-нибудь светило в медицине, стоя у постели больного в костюме-тройке. Он снял с крючка на двери и протянул Марти его рубашку. Одновременно в его глазах еще раз промелькнула усмешка:

- Как тебя назвать - Мартин Стиллуотер или Мартин-убийца, когда я буду договариваться в госпитале о времени обследования?

* * *

Киллер обследует свой дом. Он полон желания побольше узнать о своей новой семье..

Он начинает с детской комнаты, так как больше всего его согревает мысль о том, что он отец. Какое-то время он стоит у двери, изучая две совершенно разные половины комнаты.

Ему интересно узнать, какая из его маленьких дочерей так деятельна и эмоциональна, что украшает стены плакатами с ослепительно красочными воздушными шарами и летящими в танце балеринами. Которая из них держит хомяка и других домашних животных в проволочных клетках и стеклянных террариумах. Он все еще держит в руке фотографию жены и девочек, но по их улыбающимся лицам невозможно разгадать их личности.

Вторая дочь, скорее всего, задумчива и любит созерцание. Она отдает предпочтение пейзажам. Ее постель аккуратно прибрана, подушки взбиты, как надо. Книги аккуратно стоят на полках, а угловой рабочий столик в полном порядке.

Открыв дверь гардероба с зеркалом внутри, он обнаруживает то же разделение. Одежда, висящая слева, сгруппирована по типу и цвету. Беспорядочно висящая одежда справа притиснута одна к другой, вкривь и вкось наброшена на вешалки и явно помята.

Он уверен, что аккуратная и серьезная девочка - младшая, так как слева висят джинсы и платья меньшего размера. Он подносит к глазам фотографию и внимательно изучает ее. Это маленькая фея. Такая очаровашка. Но он все еще не знает, кто из них Шарлотта, а кто Эмили.

Он подходит к столу на половине старшей дочери и пытается разобраться в хаосе, который здесь царит: журналы, учебники, желтая лента для волос, заколка-бабочка, несколько пластинок жвачки, цветные карандаши, пара скомканных розовых носков, пустая банка кока-колы, монеты и настольная игра "Гейм-бой".

Он открывает один учебник, затем другой. На обложках обоих учебников карандашом выведено:

"Шарлотта Стиллуотер".

Значит, старшая и менее дисциплинированная девочка - это Шарлотта. А младшая, которая содержит свои принадлежности в порядке, - Эмили.

И вновь разглядывает их лица на фотографии.

Шарлотта хорошенькая, у нее такая красивая улыбка. Однако с ней у него могут быть проблемы.

Он не потерпит беспорядка в своем доме. Все должно быть в полном порядке. Безупречно. Аккуратно, чисто и жизнерадостно.

В одиноких гостиничных номерах незнакомых городов, в темноте, с широко открытыми глазами, он умирал от тоски о чем-то, чему не мог найти названия.

Теперь он знает, что его судьба - быть Мартином Стиллуотером, отцом этих детей и мужем этой-женщины. Это заполнит ужасный вакуум и принесет ему удовлетворение. Он благодарен той силе, которая привела его сюда, и полон решимости выполнить обязательства перед женой, детьми и обществом. Он хочет иметь идеальную семью, как те, которые он видел в своих любимых фильмах. Хочет быть таким же добрым, как Джимми Стюарт в фильме "Эта прекрасная жизнь", таким мудрым, как Грегори Пек в фильме "Убить пересмешника" и таким же почитаемым, как они оба, и он сделает все необходимое, чтобы создать любящую, гармоничную и образцовую семью.

Он помнит и другой фильм "Выродок" и знает, что некоторые дети могут разрушить дом и все надежды на гармонию в семье, потому что в них живет разрушительная сила. Неряшливость Шарлотты, этот ее странный зверинец указывают на то, что она способна на непослушание и, может быть, даже на насилие.

В фильмах змеи всегда символизируют зло, всегда таят опасность для ненависти. Поэтому змея в террариуме - неприятное свидетельство того, что дитя испорченно. И нуждается в опеке. Все эти грызуны, противный черный жук в стеклянной банке - все они, судя по фильмам, которые он видел, являются олицетворением темных сил.

Он опять изучает фотографию, удивляясь тому, какой наивной и чистой выглядит Шарлотта.

Но ведь в "Выродке" было то же самое. Девочка казалась самим ангелом, на самом же деле была исчадием ада.

Может статься, что быть Мартином Стиллуотером не так просто, как ему показалось на первый взгляд. Эта Шарлотта может обернуться настоящим наказанием.

К счастью, он видел фильм "Положись на меня", в котором Моргану Фриману в роли директора колледжа приходится усмирять зарвавшихся учеников. Он также видел фильм "Директор" с Джимом Белуши и знает, что дисциплина может помочь даже плохим детям. Взрослые должны обучать их. нормам поведения, и это, рано или поздно, даст положительный результат.

Если Шарлотта окажется непослушной и упрямой, он будет наказывать ее до тех пор, пока она не станет хорошей маленькой девочкой. Он не подведет ее. Сначала она возненавидит его за то, что он лишает ее привилегий, не велит ей выходить из комнаты, по необходимости наказывает ее. Но со временем она поймет, что он делает это ради нее самой, полюбит его и поймет, какой он умный и мудрый.

Он даже может представить себе воочию этот торжественный момент, когда, после долгой борьбы, наступает ее реабилитация. Эту трогательную сцену завершают ее признания в том, что она была не права, а он был хорошим отцом. Они оба плачут. Она бросается в его объятия, пристыженная и покаявшаяся. Он крепко обнимает ее со словами: "Все хорошо, все хорошо, не плачь". А она дрожащим голосом произносит: "О папочка!", крепко прижимается к нему, и с этого момента у них все идет великолепно.

Он жаждет этого долгожданного сладкого триумфа. Он даже слышит прекрасную небесную музыку, сопровождающую его.

Из половины Шарлотты он направляется к аккуратно застеленной кровати младшей дочери.

Эмили. Маленькая фея. Она не доставит ему забот. Она будет хорошей дочерью.

Сидя у него на коленях, она будет слушать сказки, которые он ей прочтет. Он поведет ее в зоопарк, держа ее маленькую ручку в своей. Он поведет ее в кино и купит воздушную кукурузу. Они будут сидеть рядом, в темноте, смотреть последний диснеевский мультфильм и смеяться.

В ее темных глазенках он увидит обожание.

Милая Эмили. Любимая Эмили.

С трепетом он приподнимает край покрывала. Затем одеяла и пододеяльника. Он смотрит на простыню, на которой она спала прошлой ночью, подушки, на которых покоилась ее маленькая головка.

Его сердце переполняют любовь и нежность.

Он трогает рукой простыню, гладит ее, ощущая под рукой шелковистую ткань, которой еще недавно касалось ее молоденькое нежное тело.

Каждый вечер он будет укрывать ее одеялом. Она будет целовать его в щеку. Это будут - маленькие теплые поцелуи, пахнущие сладким ароматом ее зубной пасты.

Он нагибается и нюхает простыни.

- Эмили, - произносит он тихо.

О, как он мечтает быть ее отцом, смотреть в ее огромные темные обожающие его глаза.

Со вздохом он возвращается на половину Шарлотты. Бросает фотографию на ее кровать и начинает внимательно изучать животных.

Некоторые животные так же внимательно изучают его.

Он начинает с хомяка. Почувствовав неладное, это робкое создание забивается в дальний угол клетки. Он хватает хомяка и вытаскивает его из клетки. Хомяк пытается высвободиться, но киллер крепко держит его тельце в правой руке, а голову в левой. Резким движением он сворачивает хомяку шею. Раздается короткий резкий звук.

Он бросает мертвого хомяка на яркое покрывало.

Это будет начальный момент в воспитании Шарлотты.

Она возненавидит его за это. Но ненадолго.

Со временем она поймет, что все эти животные только создают неудобства. Все они олицетворяют зло. Рептилии, грызуны, жуки. Их используют ведьмы для общения с дьяволом.

Он узнал об этих приспешниках ведьм из фильмов ужасов. Если в доме есть кошка, он, не задумываясь, убьет и ее, потому что иногда они тихие и очень милые, просто кошки и больше ничего, а иногда они становятся дьявольскими отродиями, исчадием ада. Приглашая такие существа в свой дом, вы рискуете пригласить самого дьявола.

Однажды Шарлотта поймет это. И будет благодарна ему.

Со временем она полюбит его.

Все они полюбят его.

Он будет хорошим мужем и отцом.

Мышь гораздо меньше хомяка. Испуганная, она дрожит в его сжатом кулаке. Из него торчит только ее маленькая головка и хвост. От испуга и такого давления она писает. Почувствовав на руке теплую влагу, он с отвращением морщится, изо всех сил сдавливает кулак, лишая жизни этого грязного маленького зверька.

Он швыряет мышь на кровать рядом с мертвым хомяком.

Безобидная садовая змея в стеклянном террариуме не пытается ускользнуть от него. Он берет ее за хвост и щелкает как хлыстом, опять щелкает, потом сильно бьет ее об стену, еще раз и еще раз. Когда он вешает ее на вытянутой руке и смотрит на нее, она уже абсолютно безжизненна, и киллер видит, что у нее продавлен череп.

Он кладет ее клубочком рядом с хомяком и мышью.

Жука и черепаху он давит каблуком своего ботинка.

Издаваемый при этом хруст ласкает его слух. Собрав липкие остатки, тоже кладет их на кровать.

Только ящерице удается улизнуть от него. Когда он открывает дверцу террариума и протягивает руку, хамелеон стремглав взбирается на его руку и спрыгивает с плеча вниз. Он крутится, ища хамелеона, и замечает его на туалетном столике, где тот мечется между щеткой для волос и расческой, а потом прыгает в шкатулку для бижутерии. Там он замирает и начинает менять цвет кожи. Киллер опять пытается схватить хамелеона, но тот мчится стрелой вниз, на пол, пересекает комнату и проскальзывает под кровать Эмили.

Он решает оставить хамелеона в покое.

Это, может быть, даже к лучшему. Пейдж и девочки, придя домой, наверняка начнут искать его. Когда они найдут его, он убьет его прямо перед глазами Шарлотты или, может быть, попросит ее саму убить ящерицу. Это будет ей хорошим уроком. После этого она уже больше не принесет неподобающих животных в дом Стиллуотеров.

* * *

Марти сидел в машине на стоянке перед офисом доктора Гутриджа и читал посвященную ему статью в журнале "Пипл". Порывистый ветер гнал по тротуару мертвые листья. Две его фотографии и текст на страницу были растянуты на три страницы журнала. На эти несколько минут, пока он читал журнал, Марти забыл обо всех своих неурядицах.

Заголовок "Мистер убийца", напечатанный черными буквами, невольно заставил его вздрогнуть, хотя он и знал о нем заранее. Но еще больше его смутил напечатанный шрифтом помельче подзаголовок: "В Южной Калифорнии автор детективных романов Мартин Стиллуотер видит темноту и зло там, где другие видят только солнечный свет".

Ему показалось, что эти слова характеризуют его как закоренелого пессимиста, всегда одетого в черное и скрывающегося в засаде на пляже или в пальмовых деревьях, высматривая и порицая всякого, кто осмелится веселиться, методично разоблачая при этом врожденную мерзость человека. В лучшем случае он представал напыщенным жуликом, играющим роль, которая, по его разумению, наиболее подходит для коммерческого имиджа автора детективных романов.

Возможно, он преувеличивал, и Пейдж скажет ему, что он чересчур чувствителен в этих вопросах. Она всегда так говорила, и это, как ни странно, успокаивало его, независимо от того, поверил он ей или нет.

Перед тем как начать читать, он принялся внимательно разглядывать фотографии.

На первой, большой фотографии, он стоит во дворе, позади дома, на фоне деревьев и сумеречного неба и выглядит не совсем нормальным.

Фотограф Бен Валенко получил указания уговорить Марти сфотографироваться в подходящей для автора детективов позе. Для этого он даже привез с собой реквизит: топор, огромный нож, ледоруб и ружье. Предполагалось, что Марти будет воинственно размахивать ими. Когда же Марти вежливо отклонил использование реквизита, а также отказался надеть полушинель с высоко поднятым воротником и надвинуть на лоб мягкую фетровую шляпу, фотограф пошел на попятную и согласился, что эти переодевания действительно нелепы. Они откажутся от стандартных клише и сделают снимки, на которых он будет просто писателем и обычным человеком. Таково было предложение Валенко.

Теперь же стало очевидно, что он ухитрился сделать все по-своему без всякого реквизита, сумев усыпить бдительность Марти. Задний дворик, казалось бы, был прекрасным и безобидным фоном. Однако, использовав сочетание сумеречных теней, неясных очертаний деревьев, угрюмых туч, освещенных прощальными лучами заходящего солнца, умело соединив студийное освещение с углом установки камеры, фотограф умудрился сделать Марти похожим на колдуна. Более того, из двадцати снимков, сделанных во дворе, редакторы выбрали худший: Марти на нем щурится; черты лица искажены; свет камеры отражается в его глазах-щелках, и они блестят, как глаза зомби.

Вторая фотография сделана в его кабинете. Он сидит за письменным столом и смотрит в объектив камеры. На этой фотографии он узнаваем, хотя сейчас он предпочел бы, чтобы его не узнавали, так как похоже, что для него единственный способ сохранить лицо - это сделать так, чтобы его настоящая внешность осталась тайной; сочетание теней со своеобразным освещением цветной настольной лампы, даже на черно-белой фотографии, делало его похожим на цыгана-гадальщика, усмотревшего в своем хрустальном шаре приближение беды.

Он был убежден, что множество проблем современного мира проистекают из-за своеобразной подачи информации средствами масс-медиа, их стремлением смещать вымысел с реальной жизнью. В телевизионных новостях, неспособных трезво и беспристрастно осветить события; субъективизм, берущий верх над объективностью; многочисленные скороспелые рейтинги. Документальные фильмы о реальных исторических деятелях превратились в "документальное действо", в котором точные детали из жизни знаменитостей безжалостно подчиняются развлекательным целям, извращаются в угоду личным фантазиям создателей шоу, сильно искажая при этом факты прошлого. Реклама патентованных медицинских средств в коммерческих роликах осуществляется силами дикторов-актеров, они же выступают в роли врачей в программах с высоким рейтингом, вводя в заблуждение телезрителей, уверенных, что те получили медицинское образование в Гарварде. На самом же деле они, в лучшем случае, посетили один или два раза класс актерского мастерства. Политики играют эпизодические роли в ситуационных комедиях. Актеры также появляются в этих комедиях, например на политических ралли. Не так давно вице-президент Соединенных Штатов Америки был втянут в длительный спор с одним подставным телевизионным репортером, принимавшим участие в ситуационной комедии. Зрители, сбитые с толку, не могут отличить актеров от политиков, и наоборот. Предполагалось, что автор детективов не только должен обязательно походить на один из своих персонажей, но и быть карикатурным прототипом наиболее характерного героя всего детективного жанра. Таким образом, год от года все меньше людей могут составить четкое и объективное мнение о важных событиях, а также отделить фантазию от реальной жизни.

Марти был решительно настроен не потакать этому всеобщему заболеванию, но его бессовестно провели. Теперь у общественного мнения сложится о нем стереотип как о загадочном и ужасном авторе столь же ужасных и кровавых детективов, занятом описанием темной стороны жизни, такой же неприветливый и чудаковатый, как и любой персонаж его романов.

Рано или поздно встревоженный гражданин, полностью потеряв ощущение реальности, прибудет к его дому в какой-нибудь старой колымаге, борта которой расписаны лозунгами, обвиняющими его в убийстве Джона Леннона, Джона Кеннеди, Рика Нельсона и еще Бог знает кого, хотя он был ребенком, когда Ли Харви Освальд нажал на курок. Нечто подобное произошло со Стивеном Кингом, не так ли? И Салман Рушди наверняка пережил несколько столь же тревожных лет.

Раздосадованный столь эксцентричным имиджем, созданным журналом, красный от смущения, Марти принялся разглядывать стоянку, чтобы убедиться, что никто не видит его читающим статью о себе самом. Кое-кто суетился возле своих машин, не обращая на него внимания.

Внезапно безоблачное небо заволокли тучи, а ветер завертел сухие листья в миниатюрном торнадо.

Он прочитал статью, прерывая чтение вздохами и ворчанием. Несмотря на несколько незначительных ошибок, авторы статьи, в основном, придерживались фактов. Но тон ее был сродни фотографиям. Ох, уж этот старый страшила Мартин Стиллуотер! До чего же он суров и угрюм! За каждой безобидной улыбкой видит свирепую ухмылку преступника. И работает он в тускло освещенном, почти темном кабинете, утверждая, что делает это только для того, чтобы уменьшить свечение экрана компьютера.

Его отказ фотографировать Шарлотту и Эмили, продиктованный желанием оградить их личную жизнь и защитить их от нападок одноклассников, был истолкован как страх перед похитителями детей, скрывающимися за каждым кустом. Ведь несколько лет тому назад он написал роман о киднепинге.

Пейдж, "симпатичная и рассудительная, как героини Мартина Стиллуотера", представала в статье "психологом, работа которого требует проникновения в сокровеннейшие уголки души - своих пациентов", будто вместо того, чтобы помогать детям, страдающим от разводов родителей или смерти любимого человека, она анализирует с психологической точки зрения поведение закоренелых преступников, совершивших групповое убийство века.

- Старое пугало Пейдж Стиллуотер, - громко произнес он. - Понятное дело, разве она вышла бы замуж за меня, если бы к тому времени уже не была маленькой колдуньей?

Затем он попытался убедить себя, что все утрирует.

Закрывая журнал, он подумал: "Слава Богу, я не позволил девочкам участвовать в этом. Они, может быть, и выпутались бы из этой ситуации, но выглядели бы как дети в "Семье Адамсов..."

Он опять сказал себе, что его реакция слишком эмоциональна, но настроение его не улучшилось.

Он чувствовал себя так, будто в его жизнь - кто-то нагло ворвался, принизил его значимость и достоинство. И даже то, что он говорит вслух, сам с собой, подтверждало, к его досаде, его новую репутацию забавного чудака.

Марти повернул в замке ключ зажигания. Машина завелась.

Выезжая со стоянки на многолюдную улицу, Марти был обеспокоен тем, что его жизнь не просто сделала временный крен к худшему, начиная с того приступа амнезии в субботу. Статья в журнале явилась еще одним указателем на этой темной дороге, и он чувствовал, что ему понадобится немало времени, прежде чем с грубого асфальта он съедет на гладкую магистраль, с которой он сбился.

Он вздрогнул, увидев, что на машину налетел вихрь листьев. Сухая листва зашелестела по крыше и капоту, напоминая когти зверя, решившего проникнуть внутрь.

* * *

Киллера мучает голод. Он не спал с ночи пятницы, проехал в ненастье на огромной скорости полстраны, провел полтора эмоционально насыщенных часа в доме Стиллуотеров, представ перед своей судьбой. Но теперь запасы его энергии иссякают. У него дрожат колени, и его качает.

На кухне он делает набег на холодильник, складывая еду на дубовый обеденный стол. Он берет несколько пластинок швейцарского сыра, полбатона хлеба, несколько соленых огурцов, большой кусок бекона. Он ест беспорядочно смешивая все это, не потрудившись сделать бутерброды или поджарить бекон. Ест быстро и жадно, не обращая внимания на хорошие манеры, пропихивая все это большими глотками холодного пива и обливая пеной подбородок. Он хочет так много успеть, прежде чем вернутся домой жена и девочки. Он не знает, когда точно их ждать. Сало жуется с трудом, и поэтому он периодически зачерпывает майонез из банки с широким горлом, а потом слизывает его со своих пальцев, чтобы увлажнить рот и проглотите очередную порцию еды. Он заканчивает трапезу, съедая два больших куска шоколадного торта, запивая их пивом "Корона", затем поспешно убирает мусор бумажными полотенцами и моет над раковиной руки.

Теперь он в порядке.

С фотографией в руках он возвращается на второй этаж, переступая через две ступеньки. Он направляется в спальню взрослых и включает там оба ночника.

Какое-то время он смотрит на двуспальную кровать, взволнованный перспективой заниматься здесь любовью о Пейдж. Когда делаешь это с той, которая тебе по-настоящему нравится, это называется "заниматься любовью".

А она ему действительно нравится.

Она должна ему нравиться.

В конце концов, она ведь его жена.

Он знает, что у нее красивое лицо с полными губами, правильным овалом и веселыми смеющимися глазами. Но он не может сказать многого о ее фигуре, ведь на фотографии она не видна. Он представляет себе ее полную грудь, плоский живот, длинные ноги красивой формы, и в нем нарастает желание быть с ней, иметь ее.

Он подходит к туалетному столику, открывает ящики, пока не находит ее нижнее белье. Он гладит рукой коротенькую нижнюю юбку, шелковистые чашки бюстгальтера. Достав из ящика шелковые трусики, он погружает в них лицо, часто и глубоко дыша и повторяя шепотом ее имя.

Заниматься любовью в корне отличается от потного секса, который он практиковал с девчонками, подцепленными в барах. Это всегда заканчивалось тем, что он чувствовал себя опустошенным, озлобленным, отчужденным, так как его безумное желание настоящей близости оставалось неудовлетворенным. Несбывшиеся желания рождают гнев, гнев ведет к ненависти, ненависть порождает насилие, а насилие иногда успокаивает. Но эта схема неприменима к ним с Пейдж, так как он принадлежит ей, как никому другому. Она сумеет удовлетворить его желание. Они достигнут такого единения, какое он раньше даже представить себе не мог, сольются в блаженстве в единое целое, достигнут духовного и физического совершенства. Все это он видел в бесчисленных фильмах. Тела купаются в золотом свете, экстаз, ощущение неописуемого счастья, возможного только тогда, когда существует любовь. После всего ему не нужно будет убивать ее, ведь их сердца будут биться в унисон, как одно большое сердце, все его желания будут полностью удовлетворены и не будет необходимости убивать вообще кого бы то ни было.

Перспектива романа с Пейдж захватывает дух.

- Я сделаю тебя счастливой, Пейдж, - обещает он ее портрету.

Вспомнив, что не купался с субботы, и желая быть чистым для Пейдж, он кладет ее шелковые трусики назад, в стопку белья, закрывает ящик столика и направляется в ванную комнату принимать душ.

Там он снимает с себя одежду, взятую у седовласого пенсионера Джека в Оклахоме, в воскресенье, двадцать четыре часа тому назад. Скомкав каждый предмет в компактный шар, он запихивает одежду в специальную корзину для грязного белья.

Он входит в просторную кабину душа. Вода в меру горяча. Намыливается. И вскоре клубы пара вокруг него наполняются пахучим цветочным ароматом.

Обсушив тело желтым полотенцем, он ищет в шкафчике принадлежности мужского туалета. Находит шариковый дезодорант, расческу, которой зачесывает мокрые волосы назад. Бреется электрической бритвой, одеколонится и чистит зубы.

Теперь он чувствует себя новым человеком.

На мужской половине большого платяного шкафа он находит хлопчатобумажные трусы, синие джинсы, сине-черную фланелевую рубашку, спортивные носки и пару кроссовок "Найк". Все сидит на нем как нельзя лучше.

Он чувствует себя дома великолепно.

Пейдж стоит у окна и наблюдает, как ветер гонит с запада серые облака. Темнеет. На дома, еще недавно утопавшие в лучах солнца, надвигается тень.

* * *

Офис Пейдж находился на шестом этаже и состоял из трех комнат.

Из двух больших окон открывался не очень вдохновляющий вид: дорога, торговый центр, притертые друг к другу крыши домов. Конечно, ее бы больше устроил вид на океан или пышно цветущий сад, но это означало бы более высокую арендную плату.

Тогда Марти только начинал свою писательскую карьеру, и главным кормильцем в семье была Пейдж.

И даже сейчас, когда к Марти пришел успех и появились солидные доходы, которые обязывали ее арендовать более престижный офис в новом районе, она медлила, считая это неблагоразумным. Даже благополучная, процветающая литературная карьера не гарантирует стабильного заработка. Если, скажем, заболевает хозяин зеленой лавки, его служащие продолжают продавать апельсины и яблоки в его отсутствие. В случае болезни он, Марти, уже не сможет содержать семью.

А Марти болен. И, возможно, серьезно.

Нет, она не будет думать об этом. Они ничего еще не знали наверняка. Беспокоиться понапрасну было свойственно той, прежней Пейдж, до того, как она встретила Марти. Теперь ей нужны были только факты.

- Пользуйся моментом, - любил повторять ей Марти. Он был прирожденным, доктором. Иногда ей казалось, что он сумел научить ее большему, чем курсы, которые она посещала, чтобы защитить диссертацию по психологии.

"Пользуйся моментом".

По правде говоря, вся эта суматоха за окном действовала на нее бодряще. Если раньше она была настолько предрасположена к унынию, что даже плохая погода могла сказаться на ее настроении, то все эти годы, проведенные с Марти, его непоколебимый оптимизм, научили ее видеть своеобразную красоту даже в надвигающемся шторме.

Она родилась и выросла в доме, лишенном тепла и любви, в котором было уныло и холодно, как в ледяной арктической пещере. Но она давно уже забыла об этих днях.

"Пользуйся моментом".

Она посмотрела на часы и задвинула портьеры, так как два ее следующих клиента, скорее всего, окажутся восприимчивыми к плохой погоде.

Когда окна были зашторены, в помещении было уютно, как в гостиной частного дома. Стол с книгами и папками находился в третьей комнате, посетители обычно не видели их. Обычно она встречалась с ними в этой уютной комнате. Цветочный рисунок дивана с множеством разбросанных по нему подушек успокаивал, а три обтянутых ворсистой тканью кресла были настолько просторны, что позволяли юным гостям свернуться в них калачиком, а при желании даже сесть в них с ногами. Лампы цвета морской волны отбрасывали мягкий теплый свет, мерцающий на безделушках в конце стола и глазури фарфоровых статуэток в витрине серванта красного дерева.

Пейдж обычно предлагала горячий шоколад и сладости либо печенье с холодной кока-колой, что значительно облегчало общение, как будто они находились в гостях у бабушки. Так, по крайней мере, выглядел дом бабушки, пока она не начала делать пластические операции, исправлять недостатки фигуры методом липотомии, не развелась еще с дедушкой, не начала ездить одна в круизы в Кабо-Сан-Лукас или летать в Лас-Вегас на уик-энд со своим молодым приятелем.

Большинство клиентов в свой первый визит удивлялись, не найдя собрания сочинений Фрейда, кушетки для осмотров и чересчур серьезной атмосферы, царящей обычно в офисе психиатра. И даже после того, как она напоминала им, что она не психиатр и вообще не доктор в медицинском смысле этого слова, а консультант по психологии, имеющая степень и рассматривающая их как "клиентов", а не как "пациентов", как людей с коммуникативными проблемами, а не с неврозами и психозами, они все еще смущались первые полчаса или около того. Но постепенно обстановка и, она хотела верить, ее подход, брали свое и клиенты расслаблялись.

На два часа у Пейдж была назначена последняя в этот день встреча с Самантой Ачесон и ее восьмилетним сыном Сином. Первый муж Саманты, отец Сина, умер вскоре после того, как мальчику исполнилось пять лет. Два с половиной года назад Саманта вновь вышла замуж, и тут начались поведенческие проблемы у Сина. Они, по сути дела, начались в день свадьбы. Мальчик почему-то был уверен, что мать предала его умершего отца, а также может когда-нибудь предать и его. Вот уже пять месяцев два раза в неделю Пейдж встречалась с мальчиком, завоевывая его доверие, налаживая общение с ним, включая в спектр обсуждения такие категории, как боль, страх, гнев, которые он не мог обсуждать со своей матерью. Сегодня впервые в их беседе должна принять участие Саманта, что было значительным шагом вперед и свидетельствовало о том, что в поведении мальчика наметился явный прогресс, если он был готов рассказать матери то, чем делился со своим консультантом.

Она села в свое кресло и потянулась к краю стола за телефоном, который одновременно выполнял функцию селектора, соединяющего ее с приемной. Она собиралась попросить Милли, секретаршу, прислать к ней Саманту и Сина Ачесонов, но селектор зазвонил прежде, чем она успела снять трубку.

- Пейдж, на первой линии Марти.

- Спасибо, Милли. - Она переключила телефон на первую линию. - Марти? Он не отвечал.

- Марти, это ты? - спросила она и посмотрела, на ту ли кнопку нажала.

Линия была включена, горела лампочка, но она безмолвствовала.

- Марти?

- Мне нравится твой голос, Пейдж. Он такой мелодичный.

Он говорит как-то... странно.

Сердце бешено забилось в груди, и она тщательно пыталась подавить охвативший ее страх.

- Что сказал доктор?

- Мне понравилась твоя фотография.

- Моя фотография? - переспросила она, явно сбитая с толку.

- Мне нравятся твои волосы, твои глаза.

- Марти, я не...

- Ты как раз то, что мне нужно. У нее пересохло во рту.

- Что-нибудь случилось?

Вдруг он заговорил скороговоркой, без остановок:

- Пейдж, я хочу целовать тебя, твои груди, обнять тебя крепко и прижать к себе, заниматься с тобой любовью, я сделаю тебя счастливой, я хочу слиться с тобой, это будет сплошное блаженство, как в кино.

- Марти, дорогой, что...

Он повесил трубку, не дав ей продолжить.

Пейдж была озадачена и встревожена. Она прислушивалась какое-то время к гудкам в трубке, прежде чем повесить ее на рычаг.

"Что, к черту, происходит?" - подумала Пейдж.

Было два часа дня и, скорее всего, он звонил ей не из офиса доктора Гутриджа. Но и из дома ему еще рано было звонить, а это означало, что он звонил с дороги.

Пейдж подняла трубку и набрала номер телефона в его машине.

Марти ответил на второй звонок. Она спросила:

- Марти, что, к черту, случилось?

- Пейдж?

- Что все это значит?

- Что ты имеешь в виду?

- Все эти поцелуи, ради всего святого, блаженство, как в кино.

Он молчал, и она могла слышать отдаленный гул мотора "форда". Переключив скорость, он сказал:

- Малыш, ты меня потеряла?

- Ты звонил мне минуту назад и говорил так, будто...

- Нет. Я не звонил.

- Ты не звонил мне?

- Нет.

- Ты шутишь?

- Ты хочешь сказать, что кто-то позвонил и представился мною?

- Да, он...

- У него был мой голос?

- Да.

- Точно такой же?

Пейдж на минуту задумалась.

- Ну, не совсем. Голос был очень похож на твой и в то же время... что-то отличало его от твоего голоса. Это трудно объяснить.

- Надеюсь, ты повесила трубку, когда он стал говорить непристойности?

- Ты... - начала было она, но потом поправилась. - Он первый повесил трубку. И потом, он не говорил непристойностей.

- Да? А как насчет поцелуев в грудь?

- Мне не показалось это непристойным, так как я думала, что это ты.

- Пейдж, напомни мне, дорогая, когда в последний раз я звонил тебе на работу и говорил о поцелуях в грудь?

Она засмеялась:

- По-моему, никогда, - ответила она, а когда он тоже рассмеялся, добавила: - Было бы неплохо время от времени делать это, хотя бы для того, чтобы немного повеселиться.

- Они так и просятся, чтобы их целовали.

- Спасибо.

- И твоя попка тоже.

- Ты заставляешь меня краснеть, - сказала она, и это была правда.

- И твой...

- Это уже становится совершенно непристойным, - сказала она.

- Да, но я жертва.

- Ты уверен?

- Ты позвонила и обвинила меня в том, что я сказал тебе что-то гадкое.

- Да, действительно. Раскрепощение женщин, ничего не поделаешь. Недаром ведь они борются за свои права!

- И когда только это кончится!

Пейдж вдруг осенила тревожная мысль, но она медлила четко сформулировать ее. Быть может, это был действительно Марти, но звонил он в состоянии амнезии, сходном с тем приступом, который случился с ним днем, в субботу, когда он монотонно повторял два этих слова в течение семи минут, а потом ничего не вспомнил бы, если бы не диктофон.

Ей показалось, что ему пришла в голову та же мысль.

Она первая нарушила молчание:

- Что сказал Поль Гутридж?

- Он думает, что это стресс.

- Думает?

- Он договаривается, чтобы меня обследовали завтра или в среду.

- Он не был обеспокоен?

- Нет. Или притворился, что не обеспокоен.

Непринужденная манера поведения Поля уступала место серьезности, когда ему нужно было сообщить своим пациентам что-то важное. Он всегда был прямолинеен и говорил по делу. Во время болезни Шарлотты другие врачи пытались унять тревогу родителей, сглаживая кое-какие моменты, чтобы постепенно подготовить их к худшему. Поль, однако, прямо оценил ситуацию, ничего не скрывая от Пейдж и Марти. Он знал, что никакая полуправда или лживый оптимизм здесь не помогут. И что их нельзя путать с состраданием. Пейдж знала, что если Поль не был обеспокоен состоянием здоровья Марти и этими его тревожными симптомами, то это хороший знак.

- Он дал мне лишний экземпляр журнала "Пипл", - сказал Марти.

- Ты говоришь это так, как будто он дал тебе целую сумку собачьего дерьма.

- Да, но я не на это рассчитывал.

- Это совсем не так плохо, как ты думаешь, - сказала она.

- А ты откуда знаешь? Ты ведь еще не читала статью.

- Я знаю тебя и твою реакцию на подобные вещи.

- На одной из фотографий я похож на Франкенштейна с похмелья.

- Мне всегда нравился Борис Карлофф.

Он вздохнул.

- Теперь мне нужно сменить фамилию, сделать пластическую операцию и переехать в Бразилию. Как насчет того, чтобы забрать девочек из школы, прежде чем я начну заказывать билеты на Рио.

- Я сама заберу их. Сегодня они заканчивают на час позже.

- А, вспомнил. Сегодня понедельник - у них уроки фортепиано.

- Мы будем дома в половине пятого, - сказала она. Ты покажешь мне журнал и можешь поплакаться мне в плечо.

- К черту все это. Я покажу тебе журнал и проведу вечер, целуя твои груди.

- Ты какой-то странный, Марти.

- Я люблю тебя, малыш.

Пейдж повесила трубку, продолжая улыбаться. Он всегда умел заставить ее улыбнуться. Даже в самые тяжелые моменты жизни.

Она отказывалась думать о странном телефонном звонке, о болезни, об амнезии, о фотографиях, на которых он похож на монстра.

"Пользуйся моментом. Наслаждайся им. Цени его".

Она так и сделала. Через минуту с небольшим она связалась по селектору с Милли и попросила ее пригласить в кабинет Саманту и Сина Ачесонов.

* * *

Он сидит в кресле за письменным столом. В своем кабинете. Ему удобно. Он может даже поверить, что уже сидел в нем прежде.

И все-таки он волнуется. Он включает компьютер. Хорошая машина IBM PC, с большим запасом жестких дисков. Он не помнит, чтобы он покупал ее.

Компьютер выдает предварительные данные. Далее на огромном экране появляются слова "Состав основного меню". Вариантов всего восемь: в основном это программные средства обработки текстов.

Он выбирает Word Perfect 5.1, и программа загружается.

Он не помнит, чтобы кто-нибудь учил его, как обращаться с компьютером или пользоваться программой Word Perfect. Он также не помнит, кто научил его пользоваться оружием и ориентироваться на улицах различных городов. Вероятно, его боссы полагали, что для выполнения заданий ему следует владеть элементарными знаниями о компьютере и знать определенные программы.

Изображение на экране проясняется.

Все готово.

В нижнем правом углу голубого экрана белые буквы и цифры сообщают ему, что это документ номер один, страница номер один, строка номер один, позиция номер, десять.

Готово. Он готов писать роман. Это его работа.

Он смотрит на чистый монитор, пытаясь начать работу. Начать, однако, труднее, чем он предполагал.

Он взял с собой из кухни бутылку пива, подозревая, что ему может понадобиться освежить свои мысли. Он делает большой глоток. Пиво холодное, бодрящее, и он знает, что это как раз то, что поможет ему.

Осушив полбутылки, с возросшей уверенностью он сейчас начнет печатать. Отстучав одно слово, он останавливается:

Мужчина.

Что мужчина?

Минуту он внимательно смотрит на экран, потом продолжает "вошел в комнату". В какую комнату? В доме? В учреждении? Как она выглядит, эта комната? Кто еще в ней находится? Что этот мужчина делает в этой комнате? Зачем он здесь? Может, это не обязательно должна быть комната? Может, это, может быть, поезд, самолет, кладбище?

Он убирает слова "вошел в комнату", заменив их на "был высокий". Итак, мужчина высокий. Имеет ли это какое-то значение? Важен ли рост для сюжета рассказа? Сколько ему лет? Какого цвета у него глаза, волосы? Кто он - кавказец, негр, азиат? Во что он одет? И вообще, должен ли он быть обязательно мужчиной? Может, можно, чтобы это была женщина? Или ребенок?

Одолеваемый этими сомнениями, он все стирает и начинает заново.

Экран чист.

Все готово.

Он допивает бутылку пива. Оно холодное в бодрящее, но мысли его не освежает.

Он направляется к книжным полкам, вытаскивает восемь книг со своим именем на обложке. Приносит и кладет их на письменный стол. Читает первые, вторые страницы, пытаясь что-то выжать из себя.

Быть Мартином Стиллуотером - его судьба. Это очевидно и сомнению не подлежит.

Он будет хорошим отцом Шарлотте и Эмили. Он будет хорошим мужем и любовником для прекрасной Пейдж.

И он будет писать романы. Детективы. Очевидно, он и раньше писал их, раз написал уже с десяток, поэтому он сможет вновь писать их. Просто он должен заново приобрести навык и умение писать.

Экран чист. Он кладет пальцы на клавиши, приготовившись печатать.

Экран такой пустой. Пустой, пустой, пустой. Насмехается над ним.

Понимая, что его раздражает тихий назойливый гул вентилятора в компьютере, а также настойчиво притягивающее к себе голубое электронное поле документа номер один на странице номер один, он выключает компьютер. Он благословил наступившую тишину, однако плоское серое стекло видеомонитора раздражает его больше, чем голубой экран работающего компьютера; выключив машину, он как бы признает свое поражение.

Ему необходимо быть Мартином Стиллуотером, а это значит, что ему необходимо писать.

Мужчина. Мужчина был. Мужчина был высокого роста, голубоглазый и со светлыми волосами, на нем был синий костюм, белая рубашка и красный галстук, ему около тридцати лет, и он не знает, что ему нужно в комнате, в которую он вошел. Черт. Нескладно. Мужчина. Мужчина. Мужчина...

Ему необходимо писать, но каждая попытка неизбежно ведет к неудаче. А неудача очень скоро порождает гнев. Знакомая схема. Гнев рождает особую ненависть к компьютеру, он чувствует к нему отвращение, ненависть направлена также на его неприглядное положение в обществе, на само общество и на каждого его гражданина. Ему нужно так мало, так ничтожно мало - просто принадлежать кому-то, быть как все остальные люди, иметь дом и семью, иметь какую-то цель. Разве это много? Он не хочет быть богатым, отираться среди власть имущих, обедать с сильными мира сего. Он не просит славы. После стольких лет борьбы, смятения, неопределенности и одиночества он обрел наконец дом, жену, двоих детей, смысл жизни, судьбу. Однако он чувствует, как все это ускользает у него из рук. Ему необходимо быть Мартином Стиллуотером, но для того чтобы быть Мартином Стиллуотером, ему нужно уметь писать, а он не умеет писать, черт побери, не умеет. Он знает планировку улиц Канзас-Сити, других городов, он знает все об оружии, умеет открывать любые замки, потому что они насадили ему эти знания, но не потрудились научить его писать детективы. А ему так нужно уметь их писать для того, чтобы быть Мартином Стиллуотером, удержать такую милую жену, как Пейдж, дочерей, свою новую судьбу, которая ускользает, ускользает, ускользает от него, улетучивается его единственный шанс на счастье, потому что они против него, все они, весь мир ополчился против него.

А почему? Почему? Он ненавидит их вместе с их схемами, их безликой силой, презирает их с их машинами так сильно, что... В порыве гнева он бьет тяжелым кулаком по темному экрану компьютера, уничтожая таким образом не только машину и все, что с ней - связано, но и свое отражение в ней. Звук бьющегося стекла разносится по всему дому, а пустота, образовавшаяся внутри монитора, издает отрывистый звук одновременно с коротким свистом гуляющего по комнатам сквозняка.

Он подносит руку к лицу и внимательно смотрит на яркую кровь. Осколки стекла все еще продолжают сыпаться на клавишную панель. Острые осколки торчат из перепонок между пальцами и из нескольких суставов. Эллипсообразный осколок впился ему в ладонь.

Он все еще зол, но потихоньку начинает приходить в себя. Насилие иногда успокаивает.

Он разворачивается на кресле-вертушке, наклоняется вперед, чтобы при свете настольной лампы внимательно рассмотреть раны. Осколки стекла блестят как бриллианты.

Ему не очень больно, и он знает, что скоро и эта боль пройдет. Он силен и жизнерадостен, счастлив чудодейственной способностью восстанавливать силы.

Некоторые осколки впились ему в руку неглубоко, и он в состоянии выдернуть их ногтями. Другие крепко впились в его плоть.

Он отодвигает кресло от рабочего стола, встает и идет в ванную. Ему нужен пинцет, чтобы вытащить глубоко засевшие в ладони осколки.

Вначале кровь льется обильно, теперь же ее почти нет. Тем не менее он держит вытянутую руку на весу, высоко в воздухе, чтобы кровь струилась по запястью и попадала под манжет рубашки, а не капала на ковер.

Он вытащит осколки и снова позвонит Пейдж на работу.

Он так разволновался, когда нашел ее рабочий телефон в справочнике. Его сильно трясло, когда он говорил с ней. Она говорила очень интеллигентно, - мягко, уверенно. У нее слегка грудной тембр голоса, и он нашел его сексапильным.

Будет замечательно, если она окажется сексуальной. Сегодня ночью они будут спать вместе. Он не один раз овладеет ею. Вспоминая ее лицо на фотографии и хрипловатый голос по телефону, он не сомневается, что она сумеет удовлетворить все его желания как никто другой, не оставит его неудовлетворенным и расстроенным, как это было со многими другими женщинами.

Он надеется, что она оправдает или даже превзойдет его ожидания и у него не будет причин обижать ее.

В ванной он находит пинцет в ящике, где Пейдж хранит свою косметику, ножницы, пилочки, точильные пластинки и другие необходимые для ухода за собой вещи.

Он стоит у раковины и, вытащив осколок стекла, каждый раз промывает палец струей горячей воды.

Быть может, сегодня, после близости с ней, он поговорит с Пейдж о его писательской проблеме. Если с ним и раньше случалось такое, то она должна помнить, что он предпринимал для того, чтобы выйти из этого творческого тупика. Он действительно уверен, что она найдет выход из положения.

Он приятно удивлен и чувствует облегчение, сознавая, что теперь ему не придется быть со своими проблемами один на один. Он женатый человек, и у него есть преданный ему партнер, способный разделить его тревоги.

Он поднимает голову, смотрит на свое отражение в зеркале над мойкой, ухмыляется и произносит:

- Теперь у меня есть жена.

Заметив пятна крови на правой щеке и крыле носа, он тихо смеется и говорит:

- Марти, ты такой неряха. Теперь ты должен измениться. У тебя теперь есть жена, а жены любят чистоплотных мужей.

Вновь переключив внимание на руку, он пинцетом достает осколки стекла.

У него хорошее настроение.

- Завтра первым делом куплю монитор. Он качает головой, удивленный своими ребяческими выходками.

- Ты какой-то не такой, Марти, - говорит он. - Однако, насколько я могу судить, писательская братия должна быть темпераментной, не так ли?

Вытащив пинцетом последний осколок, он держит руку под горячей водой.

- Так больше не может продолжаться. Я напугаю маленьких Эмили и Шарлотту до смерти.

Он снова смотрит на себя в зеркало, качает головой, ухмыляется.

- Ты псих, - говорит он себе так, будто доверительно разговаривает с другом, слабости которого он находит очаровательными. - Ну и псих.

Жизнь прекрасна.

* * *

Свинцовое небо давит своей тяжестью. К вечеру синоптики обещают дождь, который, без сомнения, вызовет в часы пик такие пробки, что некоторым Ад покажется предпочтительнее магистрали Сан-Диего.

Марти бы надо от доктора Гутриджа ехать прямо домой. Он уже заканчивал свой последний роман и работал больше обычного.

Кроме того, он довольно осторожно вел машину, что было для него нехарактерно. Он мысленно проследил свой путь, минута за минутой, и был уверен, что у него не было приступа амнезии и он не звонил Пейдж. Хотя, кто знает, ведь жертвы амнезии не помнят причиненных им страданий, поэтому даже самое скрупулезное воспроизведение событий последнего часа может не установить истину.

Готовясь к написанию своего романа "Один мертвый священник", он собрал информацию о жертвах этой болезни, пропутешествовавших сотни миль и общавшихся за это время с десятками людей, которые позже не могли абсолютно ничего вспомнить. Конечно, пьяный за рулем опаснее, хотя управлять полутора тоннами стали в почти бессознательном состоянии тоже не очень безопасно.

И тем не менее, вместо того чтобы ехать домой, он отправился в городской торговый центр. Сегодня он все равно уже работать не будет, а коротать время за чтением или перед телевизором, дожидаясь Пейдж с девочками, он тоже не сможет: слишком неспокойно у него на душе. Чтобы отвлечься и забыть свои тревоги, он решил пройтись по магазинам. Купил роман Эда Макбейна и компакт-диск Алана Джексона. Дважды он прошелся мимо магазина со сладостями, завидуя людям, поедающим шоколадные чипсы с орешками, но нашел в себе силы и не поддался искушению.

Когда он покидал торговый центр, заморосил холодный дождь. Небо озарила молния, по обложенному тучами небосклону прокатились раскаты грома, и дождь из моросящего перешел в проливной. Марти добежал до "форда", распахнул дверцу и уселся за руль.

По пути домой он наслаждался блеском посеребренных дождем улиц, брызгами из-под шин, вспенивающих глубокие лужи. Вид качающихся пальмовых ветвей, которые, казалось бы, причесывают серые волнистые волосы грозового неба, напоминал ему какие-то рассказы Сомерсета Моэма и фильм старого Богарта. Дождь был редким гостем засушливой Калифорнии, и поэтому явная польза от него и чувство новизны перевешивали создаваемые им неудобства.

Он поставил машину в гараж и вошел в дом через кухонную дверь, наслаждаясь воздухом, наполненным влажной тяжестью и запахом озона, обычным во время грозы.

На затемненной кухне светящееся зеленое табло стоящих на плите электронных часов показывало четыре часа десять минут. Пейдж с девочками должна быть дома через двадцать минут.

Он проходил из комнаты в комнату и всюду включал свет. Их дом выглядел особенно уютным в такие часы: по крыше барабанил дождь, серая пелена дождя надежно ограждала окна от внешнего мира, а внутри было тепло и светло. Он решил включить в гостиной камин и приготовить все необходимое для горячего шоколада, чтобы сварить его сразу, как только приедет Пейдж с девочками.

Но сначала он поднялся наверх, в свой кабинет, проверить, не пришло ли что-нибудь по факсу. Секретарша Поля Гутриджа к этому времени уже должна была передать информацию о графике его обследования в госпитале.

Он надеялся также, что его литературный агент оставил ему сообщение о продаже прав на издание его книг в одной из зарубежных стран либо о предложении снять фильм. Было бы тогда чему порадоваться. Как ни странно, гроза улучшила его настроение, может быть, потому, что ненастная погода позволяла сосредоточить мысли на прелестях домашнего очага. Причину, очевидно, нужно было искать в том, что он по своей натуре был оптимистом и всегда искал повод для веселья, даже тогда, когда здравый смысл подсказывал ему, что более приемлемой в данной ситуации реакцией должен бы быть пессимизм. Он никогда не умел долго предаваться унынию, а начиная с субботы, у него было столько негативных моментов, что их ему хватит на ближайшие пару лет.

Войдя в кабинет, он хотел было включить свет, но передумал, с удивлением заметив, что в комнате горит настольная и рабочая лампы. Уходя из дома, он всегда выключал свет. Однако сегодня, перед тем как ехать к доктору, он был так подавлен странным чувством, что он идет по пути нового, доселе неизвестного бога Джаггернаута, что был не совсем в себе и мог оставить свет включенным.

Вспомнив приступ жуткого страха, случившийся с ним в гараже, когда он был почти выведен им из Строя, Марти почувствовал, как постепенно иссякает запас его оптимизма.

Факс был включен, на что указывала мигающая красная лампочка приема информации, а в специальном поддоне лежала пара листов тонкой бумаги.

Марти не успел еще подойти к нему, как заметил разбитый экран компьютера и торчащие из корпуса осколки стекла. Посередине зияла большая черная дыра. Он отодвинул кресло и в немом удивлении уставился на компьютер.

Клавишная панель была сплошь усыпана зазубренными осколками.

Желудок скрутило, и он почувствовал тошноту и головокружение. Неужели и это сделал он? В приступе амнезии? Поднял с полу какой-нибудь тупой предмет и запустил его в экран, разбив его вдребезги? Его жизнь разрушалась на глазах подобно уничтоженному монитору компьютера.

Вдруг на клавиатуре он заметил еще кое-что, кроме осколков. В тусклом свете ламп он принял это за капли растаявшего шоколада.

Хмурясь, Марти потрогал пятно кончиком указательного пальца. Оно все еще было немного липким и запачкало палец.

Он приблизил палец к лампе. Липкое вещество на кончике его пальца было темно-красного цвета. Это не шоколад.

Он поднял палец к носу и понюхал его. Запах был слабым, едва уловимым, но он сразу распознал его. Это была кровь.

Тот, кто разбил монитор, должен был пораниться.

А руки Марти были целы и невредимы.

Он стоял как вкопанный, только по спине пробегали мурашки и затылок покрылся гусиной кожей.

Думая, что кто-то вошел в комнату и стоит позади него, он медленно развернулся. Сзади никого не было.

По крыше колотил дождь, и вода, булькая, неслась по водосточной трубе, находящейся неподалеку.

Сверкала молния, и ее блестящие стрелы были видны через зазоры ставен. Оконные стекла дрожали от раскатов грома.

Он прислушался к тишине, царящей в доме.

Единственным звуком был шум грозы. И учащенные удары его сердца.

Он сделал шаг к ящикам по правую сторону стола и открыл один из них. Сегодня утром он положил туда, поверх каких-то бумаг, пистолет "смит-уэссон". Он не ожидал найти его на месте, но опять ошибся. Даже при свете настольной лампы он мог различить его мрачный блеск.

- Верни мне мою жизнь. - Голос заставил Марта вздрогнуть, но это был пустяк в сравнении с тем, что он увидел. Отведя глаза от пистолета, он посмотрел вверх, увидел говорящего и застыл в параличе. Человек был похож на него как две капли воды. Он стоял в дверном проеме. На нем были джинсы и фланелевая рубашка Марти, которые были ему впору, что неудивительно: ведь он был точной копией Марти. Если бы не одежда, Марти бы мог принять его за свое отражение в зеркале. - Мне нужна моя жизнь, - тихо повторил человек.

У Марти не было брата-близнеца. У него вообще не было брата. И тем не менее, только близнец мог быть так похож на него во всем. Те же черты лица, тот же рост, вес, телосложение.

- Почему ты украл мою жизнь? - спросил незваный гость с неподдельным любопытством. Он говорил спокойным ровным голосом, так, будто заданный им вопрос был абсолютно нормальным, будто украсть чью-то жизнь было действительно возможно.

Когда до Марти дошло, что самозванец и говорит его голосом, он закрыл глаза и попытался отречься от только что увиденного. Он рассуждал так: допустим, у него галлюцинации, и он в беспамятстве занимается чревовещанием. Ничего удивительного. Сначала амнезия, потом жуткий сон, затем приступ страха и, наконец, галлюцинации. Но когда он открыл глаза, его второе "я" стояло на том же месте, не собираясь уходить. Эдакая навязчивая иллюзия. Обман зрения.

- Кто ты? - поинтересовался двойник. Марти не мог говорить. В горле стоял ком, а сильные и частые удары сердца едва не душили его. Была еще одна причина его молчания: он не смел говорить, так как это означало бы порвать последнюю тонкую нить, связывавшую его с нормальным сознанием, и погрузиться в полное беспамятство и безумие.

Призрак несколько изменил смысл вопроса, спросив Марти:

- Чем ты занимаешься? - В его голосе все еще звучало удивление и какая-то зачарованность, но одновременно в нем звучали и угрожающие нотки.

Сделав шаг вперед, двойник вошел в комнату. Когда он двигался, свет и тени, отбрасываемые им, были такими же, как и те, которые сопровождают любой трехмерный предмет. Ничего сверхъестественного. Он казался вполне настоящим и земным.

В правой руке двойника, на уровне бедра, Марти заметил пистолет, который тот держал дулом вниз.

Двойник сделал еще один шаг вперед и остановился в двух с небольшим метрах от письменного стола. С застывшей на лице полуулыбкой, которая раздражала больше любого сердитого взгляда, он произнес:

- Как это случилось? Что теперь делать? Мы что, сольемся, перейдем один в другого, как в этих безумных научно-популярных фильмах?..

Ужас обострил чувства Марти. Он, как сквозь увеличительное стекло, видел каждую черточку, каждую линию, каждую пору на лице двойника. Но он никак не мог рассмотреть марку его пистолета.

- ...может, мне убить тебя и занять твое место? - продолжал незнакомец. - А если я убью тебя...

Если это галлюцинация и человек с пистолетом не кто иной, как он сам, ему должно быть знакомо оружие.

- ...вернется ли ко мне с твоей смертью память, которую ты также украл у меня? Если я убью тебя...

Одним словом, если эта фигура всего-навсего символическая угроза, изрыгаемая больным психом, то тогда все: сам призрак, его одежда, его оружие - плод фантазии Марти. Или можно сказать наоборот: если пистолет настоящий, то и двойник настоящий.

- Буду ли я что-либо значить для своей семьи, когда ты умрешь? Буду ли вновь уметь писать?

Подняв голову, слегка наклонившись вперед так, будто он очень сильно заинтересован в ответе Марти, двойник произнес:

- Мне нужно уметь писать, для того чтобы быть тем, кем я хочу быть, но слова что-то не ложатся на бумагу.

Эта односторонняя беседа уже не раз удивляла Марти необычными поворотами, что не подтверждало теорию Марти о том, что его сдвинутая психика попросту придумала двойника.

Теперь голос двойника впервые звучал гневно. Вернее, это скорее горечь, а не ярость, но она быстро перерастала в гнев.

- Ты украл у меня слова, талант, верни мне их сейчас же, они мне очень нужны. Верни цель, смысл жизни. Понимаешь, о чем я говорю? Верни мне способность заниматься тем, чем занимаешься ты. Можешь ты это понять? У меня внутри пустота. Господи, глубокая темная бездна. - Теперь он выплевывал слова, бешено вращая глазами: - Я хочу получить то, что принадлежит мне. Мне, черт подери, мою жизнь, мою судьбу, мою Пейдж, она моя, мою Шарлотту, мою Эмили...

Толщина рабочего стола плюс еще два с половиной метра. Всего около трех с половиной метров. Это будет выстрел почти в упор.

Марти достал из ящика стола пистолет, схватил его двумя руками, поднял дуло и направил его на двойника. Не важно, настоящей ли была цель, или это было воплощение духа. Марти знал, что ему нужно уничтожить двойника, пока тот его не опередил.

Первый выстрел разнес в щепки край стола. Они разлетелись в стороны подобно рою злых пчел. Второй и третий выстрелы попали двойнику в грудь. Пули не прошли сквозь него как сквозь эктоплазму и не разнесли на куски как могли бы разнести его отражение в зеркале. Выстрелы застали врасплох. Он упал, выронил из рук пистолет, и тот с грохотом ударился об пол. Двойник обрушился на книжную полку, уцепился за нее рукой, увлекая на пол десятки томов книг. Грудь его в крови, очень много крови, глаза широко раскрыты от испытанного шока. Он не кричит и не стонет. Единственный звук "ух" больше выражает удивление, чем боль.

Этот ублюдок должен бы свалиться на пол как подкошенный и лежать без движения. Но он уже на ногах. Оттолкнувшись от книжной полки, он встал и, хромая, заковылял к открытой двери, вышел в коридор и скрылся из виду.

Больше ошарашенный тем, что спустил на кого-то курок, чем, тем, что этот "кто-то" был его точной копией, Марти тяжело опустился на стол, задыхаясь от нехватки воздуха, будто свой последний вдох он сделал тогда, когда в комнату впервые вошел незнакомец. Может быть, это так и было. Убийство человека в реальной жизни чертовски отличалось от убийства того или иного персонажа в романе; было такое ощущение, что часть боли стреляющий каким-то образом принимал на себя. У Марти ныла грудь, кружилась голова, болели глаза. Он не осмеливался выйти из комнаты. Он представлял себе, как тот, другой Марти, смертельно раненный, умирает. Может быть, уже умер. Господи, вся грудь в крови, алые лепестки внезапно распустившейся розы. Но он не знает наверняка. Может быть, раны не смертельны и он ошибся, может быть, его двойник не только жив, но и достаточно силен, чтобы уйти, покинуть дом. Если парень смылся, если он жив, то рано или поздно он вернется, такой же странный и сумасшедший, но на этот раз еще более озлобленный и лучше подготовленный к преступлению. Марти был уверен, что ему нужно завершить то, что начал, не то это сделает его двойник.

Он посмотрел на телефонный аппарат. Нужно набрать номер девятьсот одиннадцать - службы спасения. Вызвать полицию, а потом отправиться на поиски раненого.

Посмотрев на стоящие рядом с телефоном настольные часы, он увидел, что уже шестнадцать, двадцать шесть. Пейдж и девочки возвратятся сейчас домой. О Господи! Что, если они войдут в дом и увидят другого Марти или наткнутся на него в гараже. Ведь они подумают, что это их Марти, побегут к нему на помощь, испуганные его ранением. А у него, может быть, еще хватит сил, чтобы причинить им вред. Интересно, нет ли у него еще оружия, кроме упавшего на пол пистолета? Марти ничего не знал об этом. Кроме того, этот сукин сын мог взять нож на кухне, большой нож для разделывания мяса, спрятать его за спину, позволить Эмили подойти поближе и всадить его ей в горло или Шарлотте в живот.

Дорога была каждая минута. Нужно забыть о телефоне девятьсот одиннадцать. Пустая трата времени. Полицейские не смогут быть здесь раньше Пейдж.

Марти обогнул стол, пересек комнату и вышел в коридор. У него подкашивались ноги. По пути он заметил пятна крови на стене, на корешках его книг. К нему вновь подкрадывалась темнота, застилая глаза. Но он стиснул зубы и продолжил свой путь.

Дойдя до лежавшего на полу пистолета его двойника, Марти ногой отбросил его в глубь комнаты, подальше от двери. Это простое действие придало ему уверенности. Так, наверное, поступил бы и полицейский, затрудняя преступнику доступ к оружию.

Может быть, он сможет прорваться, справиться со всем этим, каким бы странным, пугающим и кровавым это ни было. Может быть, все еще будет хорошо.

Поэтому его нужно схватить. Убедиться, что он побежден, что он упал и больше не поднимется.

Обычно написание того или другого его романа предваряло длительное изучение предмета: полицейских протоколов, учебников полицейской академии, учебных фильмов. Вместе с полицейскими он принимал участие в ночном патрулировании улиц, а также проводил много времени с переодетыми в штатское детективами. Поэтому он отлично знал, как ему действовать в сложившейся обстановке.

Не слишком расслабляйся. Учти, что у этого подонка, помимо того оружия, что он уронил на пол, может быть еще оружие, пистолет или нож. Пригнись и быстро выходи в эту дверь. Лучше умереть в дверном проеме, чем где-либо еще, так как каждая дверь открывается в неведомое. Держи пистолет двумя руками, прямо перед собой, манипулируя им то влево, то вправо, охватывая оба фланга. Затем прижмись к одной из стен. Продвигаясь вдоль стены, оставайся к ней спиной. Так ты будешь уверен, что твоя спина в безопасности, и тебе нужно будет прикрывать себя только с трех сторон.

Вся эта премудрость молнией промелькнула в его голове, и он вспомнил одного из своих героев, практичного полицейского, которому вполне могли прийти в голову подобные мысли. Вел он себя, однако, как обычный, охваченный паникой гражданин: по пути в холл бесконечно спотыкался, держал пистолет в одной, правой руке, расслабив кисти рук и со свистом дыша. Одним словом, был скорее мишенью, чем представлял для кого-либо угрозу. Но ведь если разобраться, он не полицейский, а, просто дилетант, пишущий о них. И не важно, сколько он уже предается этому занятию, - в экстремальной ситуации он все равно не сможет действовать как полицейский, если его специально не обучали этому. Он, как и многие, был виновен в том, что смешивал реальность с вымыслом, считая себя таким же непобедимым, как герои его романов. Его счастье, что тот, другой Марти, не дожидался его в холле второго этажа. Выйдя из комнаты в холл, Марти увидел, что он пуст.

Он был как две капли воды похож на меня.

Сейчас, однако, не время думать об этом. Нужно позаботиться о том, чтобы остаться в живых. Прикончить этого ублюдка, прежде чем он успеет причинить вред Пейдж и девочкам. Вот если ты выживешь, то можно будет поискать объяснение столь странному сходству. Попытаться разгадать эту загадку. Но не сейчас. Сейчас нет времени", - размышлял Марти.

На стене напротив двери кабинета - кровавые отпечатки пальцев. На светло-бежевом ковре лужи крови. Пока Марти в ступоре стоял у своего рабочего стола, оглушенный происходящим, раненый двойник, возможно, стоял, прислонясь к стене, и, тщетно пытался остановить хлещущую из ран кровь.

Марти был весь в поту. Его тошнило. И он боялся. Соленый пот, стекая со лба в угол левого глаза, больно слепил глаза. Рукавом рубашки он вытер блестящий от пота лоб. Несколько раз закрыл и открыл глаза, пытаясь избавиться от соленой влаги.

В доме тишина. Если Марти везуч, то эта тишина может означать, что двойник мертв.

Дрожа, он осторожно продвигается вдоль отвратительной кровавой тропинки. Проходит ванну, сворачивает за угол, идет мимо двойных дверей спальни, минует площадку перед лестницей. Здесь он останавливается. Он стоит на небольшой галерее, с которой видна двухэтажная жилая комната. По левую руку находится комната, которую Пейдж приспособила под свой домашний кабинет. Когда-нибудь, когда девочки решат спать порознь, они сделают из нее спальню для Шарлотты или Эмили. Дверь комнаты приоткрыта.

Кровавый след тянется мимо этой комнаты в конец галереи, прямо к спальне девочек, дверь от которой закрыта. Незваный гость наверняка там, среди вещей его дочерей трогая их руками, всюду оставляя следы своей крови и своего безумия.

Марти вспомнил его злой голос, с нотками безумия, очень похожий на его собственный: "Моя Пейдж, она моя, моя Шарлотта, моя Эмили..."

- Фига-с-два они твои, - произнес Марти, направив дуло пистолета на закрытую дверь.

Он посмотрел на часы.

Шестнадцать, двадцать восемь.

Что делать?

Остаться здесь и ждать, когда этот ублюдок выйдет, чтобы послать его к праотцам? Или подождать Пейдж с девочками и крикнуть им, чтобы Пейдж набрала номер девятьсот одиннадцать. Пейдж может отвести девочек через дорогу, к соседям. Вику и Кети Делорио, где они будут в безопасности, а он тем временем будет прикрывать их, стоя у двери детской спальни, пока не приедет полиция.

Этот план действий показался ему разумным, продуманным и реалистичным. Вскоре бешеные удары сердца стихли. Он успокоился.

Затем фантазия писателя вновь взяла верх, и его стал засасывать черный водоворот всяческих дурных предчувствий. А что, если... Что, если тот, другой Марти еще достаточно силен, чтобы открыть окно детской, выбраться из него на крышу летнего сада позади дома и спрыгнуть с нее вниз, на лужайку? Что, если он, двигаясь вдоль дома, выйдет на улицу как раз в тот момент, когда Пейдж с девочками будет почти у дома?

Это может случиться. Могло случиться. Еще может случиться. Или что-либо такое же ужасное, как это. Реальная жизнь порой полна такими ужасными событиями, до которых не мог бы додуматься ни один писатель, даже с самой изощренной фантазией.

Не исключено, что он сторожит дверь пустой комнаты.

Шестнадцать, двадцать девять.

Пейдж уже, вероятно, сворачивает за угол и выезжает на улицу, ведущую к дому.

Может быть, соседи слышали выстрелы и уже вызвали полицию. Господи, пусть это будет так. Пожалуйста.

У него единственный выход: распахнуть дверь детской, войти и самому убедиться, там ли тот, другой.

Другой. В своем кабинете, когда между ними началось противостояние, он сразу отмел первоначальную мысль о том, что имеет дело с чем-то сверхъестественным. "Дух" не может быть таким ощутимым и трехмерным, как этот человек. Если эти существа действительно есть, им должны быть не страшны пули. И тем не менее чувство чего-то сверхъестественного не покидало его. Он подозревал, что все гораздо запутаннее, чем если бы его противник оказался постоянно меняющим очертания привидением. Это должно, быть более земным. И одновременно более ужасным. Он был уверен, что другой родился здесь, на земле, а не где-либо еще, и, тем не менее, думая о нем, он употреблял такие слова, как: призрак, фантом, дух, видение приведение, пришелец, бессмертный, вечность.

Другой.

Дверь. В нее нужно войти...

В доме гробовая тишина.

Марти настолько сосредоточился на преследовании Другого, что слышал биение своего сердца, видел только дверь, был глух к любым звукам, кроме тех, которые могли донестись из детской, чувствовал только, как его палец нажимает на курок пистолета.

Кровавый след.

Красные следы от ботинок.

Дверь.

Ожидание.

Он в нерешительности.

Дверь.

Вдруг он услышал шум дождя.

Внезапно он обрел способность воспринимать все звуки непогоды, которые он абсолютно не слышал, пока выслеживал Другого. Прислушиваясь к шуму в комнате, он презрел все звуки улицы. Теперь стук, гул и стон ветра, барабанный бой дождя, гремящие раскаты грома, скрип сухих веток, грохот мчащейся по дну канавы воды и еще какие-то менее различимые звуки буквально оглушили его.

Вряд ли соседи услышали выстрелы в такую непогоду. На это надеяться не стоит.

В смятении чувств Марти двинулся вперед, вдоль кровавой дорожки, один нерешительный шаг, затем другой. Он неумолимо двигался к двери, за которой кто-то, может быть, его ждет.

* * *

Из-за непогоды холодные сумерки опустились на землю раньше обычного, и Пейдж пришлось всю дорогу из школы домой ехать с включенными фарами. Включенные на максимальную скорость дворники с трудом справлялись со своей задачей, столь" мощен был льющийся с неба поток воды.

Либо, вопреки обыкновению, засуха уступит место дождям, либо природа просто сыграет с людьми злую шутку, заронив в их души несбыточные мечты.

Перекрестки затоплены.

Канавы переполнены водой.

Въезжая то в одну глубокую лужу, то в другую, БМВ создает вокруг себя подобие больших белых крыльев из воды. А из тумана на них наплывают фары встречных машин, похожие на прожекторные огни батискафа, медленно обследующего дно океана.

- Мы в подводной лодке, - взволнованно произносит Шарлотта, глядя через боковое стекло на брызги, создаваемые шинами. - Плывем с китами, капитаном Немо в "Наутилусе" на глубине двадцати тысяч лье, за нами гонится гигантский кальмар. Мам, ты помнишь того гигантского кальмара из фильма?

- Помню, - ответила Пейдж, не отрывая глаз от дороги.

- Наблюдаем в перископ, - продолжала Шарлотта, делая вид, что крепко держит ручки воображаемого инструмента и щурит глаза, глядя в воображаемый окуляр. - Бороздим морские просторы, тараним суда суперпрочным стальным носом нашей лодки - бум! А чокнутый капитан играет на своем огромном органе с трубками! Ты помнишь этот орган, мам?

- Помню.

- Погружаемся все глубже и глубже, из-за большого давления обшивка корпуса дает трещину, но безумный капитан Немо велит погружаться еще глубже. Все это время за нами плывет кальмар. - И она стала напевать лейтмотив акулы из фильма "Челюсти": - Та-там, та-там, та-там, та-там!

- Как глупо! - произносит с заднего сиденья Эмили.

Шарлотта повернулась назад, расслабив надетый на нее ремень безопасности.

- Что глупо?

- Насчет гигантского кальмара.

- Почему? Ты бы по-другому запела, если бы встретила их в море и один из них подплыл бы под тебя и перекусил тебя пополам, затем съел бы в один присест, а косточки выплюнул, как семена винограда.

- Кальмары не едят людей, - сказала Эмили.

- Конечно же едят.

- Ничего подобного.

- У-уф!

- Люди едят кальмаров, - сказала Эмили.

- Неправда.

- Правда.

- Откуда у тебя такая бредовая идея?

- Видела его в меню ресторана.

- Какого ресторана? - спросила Шарлотта.

- Разных ресторанов. И ты там была. Мам, разве это неправда? Разве люди не едят кальмаров?

- Едят, - согласилась Пейдж.

- Ты просто соглашаешься с ней, чтобы она не выглядела семилетней дурочкой, - произнесла скептически Шарлотта.

- Нет, это правда, - заверила ее Пейдж. - Люди действительно едят кальмаров.

- Как они их едят? - спросила Шарлотта так, будто ее фантазии ни за что не хватит на то, чтобы догадаться об этом самой.

- Ну, не целиком, конечно, - ответила Пейдж, остановившись на красный свет светофора.

- Я так и думала! - воскликнула Шарлотта. - Во всяком случае, не гигантского кальмара.

- Можно нарезать щупальца на кусочки и потушить их в чесночном масле, - сказала Пейдж и посмотрела, какой эффект произвела на дочь ее кулинарная новость.

Шарлотта скорчила гримасу и продолжила:

- Ты обманываешь меня.

- Это очень вкусно, - настаивала Пейдж.

- Лучше попробовать грязь.

- Уверяю тебя, он вкуснее грязи.

С заднего сиденья опять подала голос Эмили:

- Можно также нарезать щупальца на кусочки и поджарить их во фритюре, как картофель.

- Правильно, - сказала Пейдж. Реакция Шарлотты была простой и прямолинейной:

- У-ух!

- Они как маленькие кружочки лука, только это кальмары, - сказала Эмили.

- Меня тошнит.

- Маленькие резиновые жареные кружочки кальмаров, роняющие капли липкого кальмарьего чернила, - сказала Эмили и хихикнула.

Вновь повернувшись к сестре, Шарлотта сказала:

- Ты отвратительная тролль.

- Что ни говори, мы не в подводной лодке.

- Конечно. Мы в машине, - ответила Шарлотта.

- Нет, мы в камере на подводных крыльях.

- Где?

- Ну помнишь, мы видели ее по телевизору. Это такая лодка, которая курсирует между Англией и еще чем-то, она летит прямо по поверхности воды.

- Милая, ты, наверное, имеешь в виду катер на подводных крыльях, - поправила ее Пейдж, сняв на зеленом свете ногу с педали тормоза, и, осторожно набирая скорость, пересекла залитый водой перекресток.

- Правильно. Катер, - ответила Эмили. - Мы направляемся в Англию на встречу с королевой. Я буду пить чай с королевой, есть кальмаров и говорить о фамильных драгоценностях.

Еще бы немного, и Пейдж громко рассмеялась.

- У королевы не подают к столу кальмаров, - сердито возразила Шарлотта.

- Держу пари, что подают, - ответила Эмили.

- Нет. Там подают сдобные пышки, пшеничные лепешки, вульгарные бабешки и еще что-то в этом роде.

На этот раз Пейдж не выдержала и рассмеялась. Она живо представила себе следующую картинку: благопристойная и чопорная королева Англии спрашивает своего гостя, джентльмена, сидящего за столом, не желает ли он к чаю проститутку, и указывает при этом на стоящую рядом размалеванную жрицу любви в нижнем белье от Фредерика, голливудского законодателя мод.

- Что тут смешного? - спросила Шарлотта.

Еле сдерживая смех, Пейдж соврала:

- Ничего, просто я о чем-то подумала, о том, что случилось много лет тому назад, вам это сейчас не покажется смешным, просто воспоминания старой мамы.

Она очень не хотела, чтобы их беседа прервалась. Она редко включала радио, когда вместе с ней в машине были девочки, ибо знала, что любая радиопередача менее развлекательна, чем шоу Шарлотты и Эмили.

Когда дождь полил с удвоенной силой, Эмили совсем разговорилась.

- Плыть на катере, чтобы повидаться с королевой, гораздо интереснее, чем плыть в подводной лодке, на хвосте которой сидит, чавкая, кальмар.

- С королевой скучно, - заявила Шарлотта.

- Ничего подобного.

- Нет, скучно.

- У нее внизу, под дворцом, камера пыток. Шарлотта повернулась, помимо своей воли заинтересовавшись темой разговора.

- Неужели?

- Да, - ответила Эмили. - В ней она держит парня в железной маске.

- Железной маске?

- Железной маске, - угрюмо повторила Эмили.

- Почему?

- Потому что он действительно гадкий, - сказала Эмили.

Пейдж решила, что обе они, когда вырастут, будут писательницами. Они унаследовали от Марти живое и беспокойное воображение. Они, вероятно, будут тренировать его, как их отец, однако писать они будут совсем о другом и, что самое главное, совсем по-разному.

Пейдж не могла дождаться, когда приедет домой и расскажет Марти о субмаринах, катерах на подводных крыльях, гигантских кальмарах, хрустящих жареных щупальцах, проститутках и королеве.

Она решила, что примет на веру предварительный диагноз Поля Гутриджа, отнесет тревожные симптомы не к чему иному, как к стрессу, и перестанет волноваться. По крайней мере до тех пор, пока они не получат результатов. С Марти ничего не случится. Он - природная сила, глубокий кладезь неукротимой энергии и бодрости, неунывающий и жизнерадостный. Он не сдается, как Шарлотта пять лет тому назад. С ними со всеми ничего не случится, потому что им еще очень многое нужно успеть и впереди их ждет еще очень много хорошего.

Небо вдруг пронзила яркая стрела молнии. Она была полноценной и законченной, что было редкостью в Южной Калифорнии. Вслед за ней раздались раскаты грома, да такие сильные, что казалось, это Бог в небесной колеснице покидает свои владения в день Страшного Суда.

* * *

Марти находился всего в двух - двух с половиной метрах от спальни девочек.

Стараясь не наступать на следы крови, он бросил мимолетный взгляд на ковер, где пятен крови было меньше, чем в других местах. Его подсознание сначала только зафиксировало какое-то отклонение. Сделав затем еще один шаг вперед, он полностью осознал, что он видел: кровавый отпечаток верхней половины мужского ботинка, такой же, как двадцать или тридцать виденных им ранее, с той лишь разницей, что следы были направлены в противоположную сторону, туда, откуда он пришел.

Он застыл на месте, пораженный своим открытием.

Другой дошел до двери детской, но не вошел в нее, а повернул назад. Каким-то образом, ему удалось почти полностью остановить поток крови, и следы стали неразличимы, кроме того предательского следа, который заметил Марти.

Развернувшись назад и держа пистолет в обеих руках, Марти увидел Другого, идущего навстречу со стороны кабинета Пейдж, и не смог сдержать крика. Он шел слишком быстро для человека с ранениями в грудь, потерявшего пол-литра, а то и литр крови. Сильно ударив Марти, он подтащил его к перилам галереи и заставил поднять руки вверх.

Когда его тащили назад, Марти машинально нажал на курок, но пуля только прошила потолок холла. Затем он был отброшен на крепкие поручни и больно ударился поясницей. Жуткая, нечеловеческая боль пронзила почки и побежала дальше, вверх по ребрам по позвоночнику, и Марти приглушенно закричал.

Падая, он выронил пистолет, который перелетел через голову и упал у него за спиной.

Дубовые перила, не выдержав такого натиска, издали громкий сухой трескучий звук, предвещающий их близкую кончину, и Марти не сомневался, что они обвалятся на лестничную площадку. Но балясины и стойки удержали перила от падения.

С огромной силой надавив на Марти, так, что он прогнулся назад, Другой перекинул его через балюстраду и стал душить. Железная хватка. Пальцы-клешни сжимают сонную артерию.

Марти хотел просунуть колено между ног противника однако ноги у него были сомкнуты. Он потерял равновесие, одна нога его висела в воздухе, а Другой отталкивал его все дальше назад, до тех пор, пока он не оказался пригвожденным к перилам, балансируя на них, как акробат.

Марти задыхался. Боясь, что тиски окажутся такими сильными, что кровь перестанет поступать в мозг, он попытался ослабить железную хватку, разведя руки противника. Однако тот удвоил усилия, не собираясь ослаблять давление. Марти еще больше напрягся и почувствовал, как заколотилось его перегруженное сердце.

По идее, они должны были бы быть равными соперниками. Ведь они одного роста, веса, сложения, в одинаковой физической форме - одним словом, по всем внешним признакам они абсолютно одинаковы.

Тем не менее Другой, получив два смертельно опасных ранения, был сильнее, и не только потому, что у него были какие-то преимущества и он твердо стоял на ногах, в отличие от Марти. Он, казалось, обладал каким-то нечеловеческим потенциалом.

Находясь лицом к лицу со своим двойником, Марти, казалось бы, должен смотреть на него, как в зеркало, однако лицо напротив было обезображено такими дикими страстями, каких Марти никогда не видел на своем лице. Животная ярость. Ядовитая ненависть, сравнимая разве что с солью цианистой кислоты. Он был так возбужден самим актом насилия, что знакомые черты были обезображены судорогами маниакального удовольствия.

С открытым ртом, из которого брызжет слюна, сжимая горло Марти для усиления доходчивости своих слов, Другой проговорил:

- Мне нужна моя жизнь, сейчас, моя жизнь, моя, сейчас. Мне нужна моя семья, сейчас, моя, сейчас, сейчас, сейчас, нужна мне... Нужна мне!

Еще немного, и Марти потеряет сознание.

Отчаявшись ослабить хватку противника, Марти хочет впиться ногтями ему в лицо, но не может до него Добраться. Все его усилия кажутся слабыми и бесполезными.

Темнота.

Изредка она прерывается фантастическими видениями: злобное, яростное лицо жены, требующей нового мужа, строгое лицо нового отца его дочерей. Забвение.

И вдруг грохот. Как выстрел. Второй, третий, четвертый выстрел. Один за другим. Это падают перила.

Марти перестал сопротивляться, отчаянно пытаясь, зацепиться ногами и руками за то, что осталось от перил. Центральная секция балюстрады полностью обвалилась, да так быстро, что он не сумел найти точку опоры в осыпающихся конструкциях, рискуя с треском вылететь в образовавшийся проем. Так они и висели, раскачиваясь, на краю перил. Вскоре, однако, действия Марти изменили динамику их борьбы настолько, что Другой перекатился через него и упал первым. Он расцепил руки на горле Марти, и тот оказался в положении сверху. Так, обнявшись, они вместе упали на лестничную площадку, проломив внешние поручни, превратившиеся в груду дров, и упали на покрытый мексиканской плиткой пол фойе.

Они упали с более чем четырехметровой высоты. Конечно, это не такая огромная высота, чтобы разбиться насмерть, тем более что их падение было смягчено нижними перилами.

Другой упал на плитку первым. Звук, сопровождавший его падение, был похож на сильный удар кувалды. Он своим телом смягчил падение Марти, который и без того еле дышал, а теперь и вовсе чуть не задохнулся.

Кашляя, Марти отстранился от своего двойника и сделал попытку отползти от него подальше. Он с трудом дышал, голова кружилась, и вполне возможно, что при падении он что-то себе повредил. Дыхание причиняло ему острую боль, горло горело и кровоточило. Когда он кашлял, боль была такой невыносимой, как если бы он глотал спутанный моток колючей проволоки. Марти не сумел, как надеялся, выбраться отсюда быстро. Вместо этого он рывками передвигался по полу фойе, волоча ноги и дрожа всем телом, как жук, вспрыснутый раствором инсектицида.

Смахнув слезы, вызванные сильным приступом кашля, он стал искать глазами свой пистолет. Он лежал в нескольких метрах от него, почти у входа в жилую комнату. В данной ситуации он казался Марти желаннее и недосягаемее священной чаши Грааля.

Вдруг до него донесся какой-то грохот, а вслед за ним раздался тяжелый глухой удар. Марти подумал, что эти звуки, должно быть, как-то связаны с Другим, не оглянулся, продолжая свой путь. Может, это была его предсмертная судорога, удары каблуков об пол одна, заключительная конвульсия. По крайней мере, он тяжело ранен. В этом нет сомнений. Сильно покалеченный, он теперь, должно быть, умирает. Но Марти все равно хотелось добраться до пистолета, взять его в свои дрожащие руки, прежде чем праздновать победу по поводу того, что он выжил.

Марти добрался до пистолета, схватил его и испустил победный, но усталый клич. Он рухнул на бок и как угорь заскользил назад, в фойе, готовый к тому, что там его ждет настырный противник.

Другой, однако, все еще неподвижно лежал на спине, раскинув ноги, прижав руки к бокам. Может, он уже мертв. Но нет. Это была бы слишком большая удача. Он приподнял голову и посмотрел на Марти. Его бледное и блестящее от пота лицо было похоже на фарфоровую маску.

- Сдаюсь, - прохрипел он.

Он, по-видимому, мог двигать только головой и пальцами правой руки. Даже не самой рукой. Приподняв голову от пола, сжимая и разжимая действующие пальцы, он был похож на умирающего тарантула. Он был не в состоянии сесть или согнуть ноги в коленях.

- Сдаюсь, - повторил он.

То, как он произнес это слово, напомнило Марти игрушечного солдатика, согнутые пружины, сломанные двигатели.

Держась одной рукой о стену, Марти встал.

- Ты убьешь меня? - спросил Другой. Перспектива пустить пулю в лоб искалеченному и беззащитному человеку хоть и казалась Марти в высшей степени непривлекательной, он тем не менее был почти готов совершить эту жестокость, а уж потом рассуждать о моральных и юридических последствиях этого шага. В данном случае над ним не довлело ни любопытство, ни какие-либо этические факторы.

- Убить тебя? Я бы с радостью сделал это. - Голос был хриплый и, вероятно, будет таким еще день-два, пока не заживет горло. - Кто ты, черт возьми? - Прислушиваясь к скрежету произносимых им слов, Марти благодарил судьбу за то, что она помогла ему выжить и задать этот вопрос.

До него вновь донесся какой-то шум. Он уже слышал его, когда полз к пистолету. На этот раз он распознал его: это было не что иное, как шум сначала поднимаемой, а затем опускаемой автоматической гаражной двери.

Уняв дрожь и затаив дыхание, Марти поспешно пересек жилую комнату, затем столовую, чтобы остановить девочек раньше, чем они увидят, что произошло. Они долго не смогут чувствовать себя уютно в своем собственном доме, если узнают, что сюда кто-то проник и пытался убить их отца. Однако они будут травмированы куда серьезнее, если увидят царящую здесь разруху и окровавленного человека, лежащего без дыхания на полу фойе. А если сюда добавить тот ужасный факт, что незваный гость как две капли воды похож на их отца, то они вряд ли когда-либо уснут в этом доме спокойно.

* * *

Пейдж вешала плащ, когда из столовой ворвался Марти. Она с удивлением посмотрела на него, а девочки, все еще в своих желтых дождевиках и кокетливых шапочках, улыбались, выжидающе склонив на бок головки, очевидно решив, что столь шумное появление отца было началом шутки либо вступлением к одному из его смешных импровизированных спектаклей.

- Уведи их отсюда, - прошипел он, стараясь сохранять спокойствие.

- Что с тобой произошло?

- Сейчас же уведи их к Вику и Кети. Девочки заметили у него в руке пистолет. Улыбки вмиг улетучились, а глаза расширились.

- Ты истекаешь кровью... - произнесла Пейдж.

- Это не я, - прервал ее Марти, вспомнив, что выпачкал всю рубашку кровью Другого, когда упал на него сверху. - Со мной все в порядке.

- Что случилось? - потребовала ответа Пейдж. Пытаясь рывком открыть дверь, соединяющую кухню с гаражом, он сказал:

- У нас тут что-то произошло. - Горло болело, он что-то бессвязно бормотал, охваченный одним желанием вывести их из этого дома в безопасное место. Пожалуй, впервые в своей жизни, где слова играли главенствующую роль, он говорил так несвязно.

Проблема, случилось. Боже мой, ты знаешь, что-то случилось, неприятность...

- Марти...

- Идите к соседям, в дом к Делорио, возьми девочек. - Он переступил порог, вошел в темный гараж, нажал на кнопку, и дверь гаража поднялась. Они с Пейдж обменялись взглядами. - У Делорио они будут в безопасности.

Не успев снять с вешалки плащ, Пейдж пошла провожать девочек к двери.

- Позвони в полицию, - закричал он ей вслед, сморщившись от боли, которую вызвал этот крик. Она обернулась и посмотрела на него с тревогой.

- Я в порядке, но в доме парень, он тяжело ранен, - сказал Марти.

- Пойдем с нами, - взмолилась она.

- Не могу. Вызови полицию.

- Марти...

- Иди, Пейдж, иди!

Она взяла девочек за руки, вывела их из гаража на улицу, под проливной дождь, по дороге еще только раз обернувшись и посмотрев на Марти.

Он смотрел им вслед, пока они не пересекли улицу. По мере того как они удалялись от него, шаг за шагом, они казались ему все менее реальными и все более походили на три удаляющихся призрака. Его не покидало предчувствие, что он никогда больше не увидит их живыми; он знал, что его опасения напрасны, что это не более чем неразумная реакция, вызванная повышенным содержанием адреналина в крови из-за того, что он за это время перенес. Но страх глубоко засел в нем и все усиливался.

Холодный мокрый ветер проникает в самые укромные уголки гаража.

Он вошел на кухню и прикрыл за собой дверь.

Он замерз и дрожал, но горло горело таким огнем, что ему хотелось выпить чего-нибудь холодного.

А в фойе сейчас, быть может, умирает человек. Сердце не выдерживает, и он корчится в предсмертных конвульсиях. Парень совсем сдал, поэтому было бы неплохо войти и посмотреть, не нужна ли ему медицинская помощь. Быть может, даже вызвать скорую реанимационную помощь, прежде чем сюда приедут полицейские. Марти было безразлично, умрет ли он. Он даже желал его смерти, но только после того, как он ответит на множество вопросов, которые помогут пролить свет на происходящее, придадут ему какой-то смысл.

Но прежде ему необходимо выпить, чтобы смягчить больное горло. Сейчас, сию же минуту, потому что каждый глоток воздуха приносит ему невыносимые страдания. Он должен быть готов к длительной беседе с полицейскими, когда они приедут.

Вода из крана недостаточно холодна для этой цели, поэтому он открывает холодильник, по ходу отмечая про себя, что еще утром он был не таким пустым, и вынимает из него пакет молока. Однако тут же ставит его назад, так как оно, являясь животным продуктом, напоминает ему кровь, как это ни смешно. Его реакция на иррациональные события последних нескольких часов порой так же иррациональна, как сами события. Он тянется за апельсиновым соком, но видит бутылки с пивом "Корона" и пол-литровые жестяные банки с пивом "Корз". Он выбирает банку, так как в ней пива больше, чем в бутылке.

Первый большой глоток только еще больше разжигает огонь в горле, вместо того чтобы погасить его. С каждым последующим глотком боль затихает и, наконец каждый маленький глоток пива успокаивает, подобно глотку целебного меда.

Держа в одной руке пистолет, в другой - початую банку с пивом, он дрожит, вспоминая о том, что произошло и что еще ждет его впереди.

Придя в фойе, он обнаруживает, что Другой исчез.

От неожиданности он выронил из рук банку с пивом. Она упала позади него, разбрызгивая пенное пиво на деревянный пол жилой комнаты. В пистолет же он вцепился так, что никакая сила на свете не заставила бы Марти выпустить его из рук.

Пол фойе весь устлан щепой, обломками обвалившейся балюстрады и сломанных деревянных поручней. От тяжелых ударов дерева и стали раскрошилось несколько кусков мексиканской плитки. Но тела нигде нет.

С того момента как двойник вошел в кабинет Марти, ясный день превратился в ночной кошмар, без прелюдии, обычно предшествующей отходу ко сну Реальность превратилась в фантасмагорию. Несмотря на явный сюрреализм происходящего, Марти не подвергал сомнению его реальность еще тогда, когда все эти сцены разыгрывались. Не сомневался он в этом и сейчас. Ведь не стрелял же он в плод своего воображения, и душил его тоже не призрак, и с перил галереи он падал тоже не один. Другой, лежащий без движения в фойе, был таким же реальным, как эта разрушенная балюстрада, обломки которой до сих пор валяются на плиточном полу.

Взволнованный мыслью о том, что на Пейдж и девочек могут напасть на улице, прежде чем они доберутся до дома Делорио, Марти подошел к парадной двери. Она была закрыта изнутри и предохранительная цепочка была на месте. Безумец не мог покинуть дом этим путем.

Он вообще не покидал его. Как он мог это сделать в его состоянии? Не паникуй. Спокойно. Обдумай все хорошенько.

Марти был готов проспорить год своей жизни, доказывая, что смертельные раны Другого были настоящими. Ублюдок сломал себе хребет. Его неспособность двигать чем-либо иным, кроме головы и пальцев одной руки, означала, что, падая, он повредил позвоночник.

Итак, где же он?

Наверху его не должно быть. Даже если он не повредил позвоночник, даже если он избежал паралича рук и ног, все равно он не смог бы поднять свое изувеченное тело на второй этаж за тот короткий промежуток времени, что Марти был на кухне.

Напротив входа в жилую комнату находится небольшая уютная комнатка, смежная с кабинетом. Грязно-серый свет умытых ливнями сумерек проникает сквозь щели в ставнях, но ничего не освещает. Марти входит в комнатку и щелкает выключателем. Пусто. Он открывает зеркальную дверь гардероба, но и здесь никого нет.

Шкаф в фойе. Никого. Дамская туалетная комната. Никого. Чулан под лестницей. Прачечная. Гостиная. Никого, никого, никого.

Марти ищет неистово, безрассудно, пренебрегая своей безопасностью. Он ожидает обнаружить своего потенциального убийцу где-то рядом, беспомощного, быть может, даже мертвого, у которого эта неудачная попытка к бегству отняла последние силы.

Вместо этого, войдя на кухню, он обнаруживает заднюю дверь, выходящую в летний сад, открытой. На вешалке у входа в гараж висит обдуваемый холодным ветром с улицы плащ Пейдж. Хлопают дверцы буфета.

Значит, пока Марта через столовую и жилую комнату возвращался в фойе. Другой проследовал на кухню другим путем. Он, должно быть, прошел небольшим коридором, который начинался у фойе, затем шел мимо дамской туалетной комнаты, прачечной и пересекал один конец гостиной. Проползти все это расстояние он так быстро не смог бы. Значит, он шел, пусть неуверенно, но шел.

Нет. Это невозможно. Хорошо, допустим, парень не повредил себе позвоночник серьезно. Допустим, он у него даже не сломан. Но спину-то он должен был себе повредить. Он не мог просто так вскочить и убежать.

И вновь на смену реальности пришел кошмар. Значит, вновь пришло время, крадучись, выслеживать кого-то. И быть объектом слежки со стороны чудовища, умеющего восстанавливать силы, которое можно было увидеть разве что во сне. Он, этот кто-то, сказал, что пришел за своей жизнью, и, похоже, он неплохо экипирован для того, чтобы забрать ее.

Марти вышел в летний сад.

Вернувшееся к нему чувство страха обострило его восприятие окружающего. Краски показались ему насыщеннее, запахи - тоньше, звуки - чище и изысканнее. Вспомнилось вдруг не поддающееся описанию пронзительное ощущение, присутствовавшее в детских и юношеских мечтах - особенно в тех, где он легко парит в небе как птица, или предается любви с такой прекрасной женщиной, что позже не может припомнить ни ее лица, ни ее тела, помнит только поразительный блеск ее совершенной красоты. Эти мечты, казалось, вовсе не были фантазией, просто они поднимались над обыденной реальностью благодаря своей значимости и насыщенности событиями. Выйдя из кухни, ступив из теплого дома в холодное царство природы, Марти вдруг вспомнил восхитительную яркость этих давно забытых образов. Вспомнил потому, что сейчас испытывал нечто подобное ем острым ощущениям, чутко откликаясь на каждый нюанс, связанный с тем, что он видел, слышал, обонял и осязал.

С толстого ковра устилающей крышу бугенвиллей стекали капельки воды, падая в маслянисто-черные лужи. На их черной глади плавали малиновые лепестки складывающиеся в таинственные, подчас полные смысла рисунки, похожие на старинные письмена какого-нибудь давно почившего в бозе китайского мистика.

По периметру небольшого обнесенного стенами заднего дворика рос индийский лавр. Его листья и листья густо обвивавшего стены вьюнка дрожали на холодном резком ветру. В северо-западном углу двора подпирали небо своими длинными тонкими стволами два австралийских эвкалипта, роняя продолговатые дымчато-серебристые листья, по цвету похожие на крылья стрекозы. Здесь же рос довольно густой кустарник, в котором вполне мог спрятаться человек.

У Марти не было намерения искать там. Даже если его жертва сумела выползти из дома и спрятаться в этом холодном и мокром убежище из кустов жасмина и агапантуса, слабая от потерянной крови, - а это скорее всего так и есть, - Марти не торопился искать его. Ему было важнее знать, что в настоящий момент он не пытается уйти незамеченным.

В укромных уголках, известных только им одним, хором пели жабы, обалдевшие от такого обилия воды. Их пронзительные голоса, обычно ласкающие слух, теперь казались жуткими и угрожающими. Звуки их арии перекрывал еще отдаленный, но уже отчетливо слышимый вой сирен.

Если самозванец пытается убраться отсюда до приезда полиции, у него не так уж и много путей отхода.

Он мог вскарабкаться на одну из стен, но это маловероятно, так как даже несмотря на его чудо-метаморфозы с восстановлением сил он просто не успел бы пересечь лужайку, продраться сквозь кусты и перелезть во двор к соседям.

Марти свернул направо, убегая от дождя, капающего с крыши летнего сада. Промокший до ниточки уже через несколько шагов, он пошел по дорожке, идущей вдоль дома, затем обогнул гараж сзади.

Ливень выманил из мокрых и тенистых укрытий змей, которые обычно выползали только поздно ночью. Их бледные студенистые тела выползали из нор почти целиком головой-филлером вперед. Марти, не желая того, наступил на нескольких, превратив их в кровавое месиво, и тут же в голове у него промелькнула суеверная мысль о том, что какое-нибудь космическое существо может в любую секунду сбить его с ног и раздавить с такой же бессердечностью.

Завернув за угол и войдя на дорожку между вьюночной изгородью и стеной гаража. Марти надеялся увидеть ковыляющего к выходу из поместья себе подобного гостя. Но дорожка была пуста. А ворота были приоткрыты.

Когда Марти выбежал на проезжую часть перед домом, он явственно услышал звук сирен. Он перескочил, выпачкавшись грязью, через глубокую канаву, выскочил на улицу и посмотрел по сторонам. Полицейских машин еще видно не было.

Другого тоже нигде не было. Марти был на улице один.

Через квартал от него, слишком далеко, чтобы различить марку или модель, на большой скорости в южном направлении удалялась машина. Марти усомнился, что за рулем Другой, даже несмотря на непозволительно высокую при таких погодных условиях скорость. Он все еще не верил, что калека мог пройти весь этот путь, дойти до машины, сесть в нее и уехать, да еще на такой скорости. Они, без сомнения, найдут этого сукиного сына где-нибудь поблизости, в кустах, лежащего, без сознания или даже мертвого. Машина повернула за угол; визг ее протестующих шин был слышен даже сквозь шум дождя. Затем она скрылась из виду.

С севера донесся вой сирены, похожий на предвещающие смерть стоны духа, который становился все сильнее. Марта посмотрел туда, откуда он доносился, и увидел черно-белый полицейский "седан", преодолевающий поворот на такой же высокой скорости, как та машина, которая поворачивала за угол в сторону юга. Вращающиеся красные и синие сигнальные огни отбрасывали яркий свет на асфальт. Звук сирены прервался, как только "седан" остановился посередине улицы, в нескольких метрах от Марти, слишком театрально махнув своим рыбьим хвостом.

Когда передние двери "седана" открывались, вдали послышалась трель едущей сзади патрульной полицейской машины. Из нее вылезли двое полицейских, пригибаясь к земле и прячась от дождя за дверцами машины, они кричали:

- Брось его! Сейчас же! Быстрее! Брось его сию же минуту, или мы пристрелим тебя, дурья твоя башка!

До Марта дошло, что он все еще держит в руках пистолет. Полицейские знали только то, что рассказала им Пейдж, когда набрала номер девятьсот одиннадцать. Она сказала, что убит какой-то мужчина. Значит, они могли вычислить, что преступником был он. Если он не выполнит в точности то, что они приказывают, и не сделает это быстро, они пришьют его и будут оправданы.

Марта выпустил из рук пистолет.

Он с шумом упал на тротуар.

Полицейские приказали ему отбросить его подальше. Он подчинился.

Они поднялись во весь рост и стояли теперь за открытыми дверцами машины. Один из них закричал:

- Ложись на землю, лицом вниз, руки за спину!

Он знал, что попытки объяснить им, что он скорее жертва, чем преступник, бесполезны. Они желали сначала покорности, а уж потом объяснений, и будь он на их месте, он потребовал того же.

Он упал на колени, а затем растянулся в полный рост на тротуаре. Мокрый асфальт был таким холодным, даже сквозь рубашку, что у него перехватило дыхание.

Дом Вика и Кета Делорио стоял прямо напротив, и Марта хотелось верить, что Шарлотту и Эмили не подпустят к фасадным окнам. Они не должны видеть своего отца, лежащего на земле лицом вниз, под дулом пистолетов полицейских. Они и без того напуганы. Он помнил их широко раскрытые от удивления глаза, когда ворвался на кухню с пистолетом в руках, и не хотел, чтобы они напугались еще сильнее.

Холод пронизал его до костей.

Звук сирены патрульной машины становился все громче, и он догадался, что она вот-вот подъедет.

Лежа на тротуаре, он наблюдал, как к нему с пистолетами наготове приближаются полицейские. Они шли по мелким лужам, и брызги воды с того места, где лежал Марти, казались ему огромными.

Когда они подошли, Марти сказал:

- Все в порядке. Я живу здесь. Это мой дом. - Его и без того хриплый голос стал вовсе неузнаваем из-за пронявшей его дрожи, и он беспокоился, что его могут принять за пьяного или умалишенного. - Это мой дом.

- Оставайся лежать, - резко произнес один из них. - Руки держи за спиной. Другой спросил:

- У тебя есть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность?

Стуча зубами от сильной дрожи, Марти ответил:

- Да, конечно, в моем бумажнике.

Не желая рисковать, они, прежде чем вытащить бумажник из бокового кармана его брюк, надели на него наручники. Стальные браслеты были еще теплыми от горячего воздуха в патрульной машине.

Он чувствовал себя в точности так, как если бы он был персонажем одной из своих книг. И это чувство было не из приятных.

Смолкла вторая сирена. Захлопнулись дверцы машины, и он услышал треск и металлические голоса радиопередатчиков.

- На каком-нибудь документе есть твоя фотография? - спросил полицейский, который вытаскивал у него бумажник.

Марти стал вращать левым глазом, чтобы увидеть лицо говорящего с ним мужчины.

- Да, конечно, в моем водительском удостоверении.

Безвинные персонажи его романов, подозреваемые в совершении преступлений, которые они не совершали, обычно очень волновались и боялись. Но Марти никогда не писал об унижении, которое они при этом испытывали. Лежа ничком на холодном асфальте перед полицейскими, он был унижен так, как никогда еще в своей жизни, хотя он не сделал ровным счетом ничего дурного.

Сама ситуация, когда ты в полном подчинении у полицейских властей, и они при этом относятся к тебе с подозрением, вызывала к жизни какое-то чувство изначальной вины, ощущение виновности в каком-то чудовищном грехе, который невозможно точно описать, и стыда перед неминуемым разоблачением, хотя он знал, что нет ничего такого, за что его можно винить.

- Когда была сделана эта фотография? - спросил полицейский с бумажником в руках.

- Не знаю, года два-три тому назад.

- На ней ты не очень-то похож на себя.

- Вы знаете, какими обычно бывают эти моментальные фотографии, - ответил Марти, расстроенный тем, что в его голосе прозвучала скорее мольба, чем гнев.

- Позвольте ему подняться, все в порядке, это мой муж, это Мартин Стиллуотер, - кричала Пейдж, торопясь к ним, очевидно, из дома Делорио.

Марти не видел ее, он обрадовался, услышав ее голос. Он вернул чувство реальности этому кошмарному моменту.

Он сказал себе, что все будет хорошо. Полицейские поймут свою ошибку, позволят ему встать, обыщут кусты вокруг дома и у соседей, быстро найдут самозванца и дадут правильное толкование всей этой небывальщине прошедшего часа.

- Это мой муж, - повторила Пейдж теперь уже почти рядом, и Марти почувствовал, что полицейские не могут оторвать от нее глаз.

Он был награжден красавицей-женой, которую стоило разглядывать даже тогда, когда она промокла под дождем и обезумела от горя. Она не просто привлекательна, она красива, великолепна, очаровательна, мила, оригинальна. У него прекрасные дети. Перспективная карьера романиста. Он очень любит свою работу. И ничто не сможет изменить все это. Ничто.

И тем не менее, когда полицейские сняли с него наручники и помогли встать на ноги, Пейдж нежно обняла его, а он с благодарностью обнял ее, - Марти все еще чувствовал себя неуютно, ибо ясно осознавал, что на смену сумеркам вскоре придет ночь. Он смотрел через плечо Пейдж, выискивая затемненные места вдоль улицы, откуда могла исходить угроза следующего нападения. Дождь был таким холодным, что, казалось, горло горело так, будто он полоскал его кислотой, тело ныло от ушибов, и. инстинкт подсказывал ему, что худшее еще впереди.

Нет.

Это говорил не инстинкт. Это работало его активное воображение. Проклятие писателя. Постоянный поиск следующего поворота событий для сюжета своего романа.

Но жизнь не выдумка. У реальных событий нет второго или третьего актов, четкой структуры, особого темпа повествования и все нарастающего напряжения к развязке. Безумия просто совершаются, без логики выдуманного рассказа, а дальше жизнь идет своим чередом.

Полицейские смотрели, как он нежно обнимает Пейдж.

Ему показалось, что их лица враждебны.

Вдалеке завыла еще одна сирена.

Ему очень холодно.


* * *

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ночь в Оклахоме. Дрю Ослетт чувствует себя дискомфортно. На протяжении всего пути по обе стороны шоссе, за редким исключением, такая беспросветная темень, что, кажется, он пересекает мост над какой-то безгранично широкой и бездонной пропастью. Небо, усеянное тысячами звезд, создает картину такой необъятности и безмерности, что он предпочитает об этом не задумываться.

Дрю - дитя города, и душе его созвучна городская суета. Он чувствует себя комфортно только на огромных открытых пространствах города с его улицами и высотными зданиями. Он прожил в Нью-Йорке много лет и ни разу не был в Сентрал-Парке; его раздражал сельский пейзаж, даже несмотря на то, что парк окружает город. Он чувствует себя на своем месте только в джунглях небоскребов, на кишащих пешеходами тротуарах и забитых шумным транспортом улицах. В своей квартире на Манхэттене он обходится без портьер, и огни большого города заполняют его комнату. Проснувшись ночью, он находит успокоение в гуле сирен, реве гудков, пьяной перебранке, грохоте наезжающих на крышки люков машин и других более сложных звуках, доносящихся с улиц в ночные часы. Эта непрерывная какофония и бесконечная суета городской жизни необходимы ему, как шелку необходим кокон. Они защищают его, обещая, что в его жизни никогда не будет покоя, который располагает к размышлениям и заставляет заглянуть в себя.

Темнота и тишина не отвлекают, поэтому они не приносят ему удовлетворения. А в сельских районах Оклахомы темноты и тишины хоть отбавляй.

Слегка ссутулясь, на переднем сиденье арендованного "шевроле" рядом с шофером сидит Дрю Ослетт. С раздражающего его пейзажа он переключает внимание на лежащую у него на коленях электронную карту, последнее слово электронной техники.

Приспособление, размером с дипломат, но не прямоугольное, а квадратное, питается от батареи, находящейся в вилке зажигания машины. Его плоская поверхность напоминает переднюю панель телевизора: экран вправлен в узкую стальную раму с рядом контрольных кнопок. На светящемся салатовом фоне изумрудным цветом обозначены шоссе, связывающие различные штаты, желтым - федеральные маршруты, синим - дороги округов, черным пунктиром - не асфальтированные и посыпанные щебнем и гравием проселочные дороги. Населенные пункты - а их в этих местах очень немного - обозначены розовым цветом.

Их машина - красная светящаяся точка почти в центре экрана. Точка движется с постоянной скоростью вдоль изумрудной линии, обозначающей Сороковое шоссе.

- Впереди еще четыре мили, - говорит Ослетт. Карл Клокер, водитель, не отвечает. Клокер даже в лучшие времена не отличался красноречием. Обычная скала - и та разговорчивее.

Квадратный экран электронной карты настроен на средний масштаб. Нажатием одной из кнопок Ослетт увеличивает его в четыре раза.

Красная точка, обозначающая их машину, теперь в четыре раза больше. И находится она теперь не в центре, а правее от центра.

В левом углу дисплея, чуть правее Сорокового шоссе, расположена неподвижная мигающая буква Х белого цвета, она обозначает цель.

Ослетт любит работать с картой, своим разноцветным экраном она напоминает ему интересную видеоигру. Он в свои тридцать два года был без ума от видеоигр с их бесстрастными механизмами-роботами. Они пленяли его взор своим многоцветием и ласкали его слух монотонными вибрирующими звуками электронной музыки.

Карта, к сожалению, не обладала всеми прелестями игры; она была лишена подвижности и звуковых эффектов. И тем не менее она была интересна ему, ибо была доступна далеко не каждому. Устройство, называемое УССС - управляемый спутник средства слежения, не выставлялось на продажу частично из-за своей непомерной высокой цены, частично по соображениям национальной безопасности. Оно в первую очередь являлось средством самого настоящего скрытого слежения и разведки. Поэтому все существующие приборы, а их было немного, использовались федеральными органами защиты правопорядка и агентствами, занимающимися сбором разведывательных данных, а также находились в распоряжении организаций дружественных Соединенным Штатам Америки стран.

- Три мили, - произнес он, обращаясь к Клокеру.

Шофер-громила не произнес ни звука. Провода, идущие от устройства, заканчивались в небольшом коробе, который Ослетт укрепил в верхней части стеклоочистителя. Эта сверхминиатюрная электроника на дне короба представляла собой передающее и принимающее устройства, осуществляющие связь со спутником. Посредством кодированных микроволн устройство могло быстро сопрягаться со спутниками связи и слежения, запускаемыми как частной промышленностью, так и различными военными службами. Оно могло нейтрализовать их средства безопасности, включать свою программу в их логические звенья, а также включать их данные в свой режим работы, не мешая при этом осуществлению ими своих основных функций и не вызывая подозрений у контрольных устройств наземного базирования.

Используя сигнал транспондера, устройство могло осуществлять триангуляцию точного местонахождения носителя этого сигнала. Обычно передающее устройство в неприметной упаковке устанавливалось в шасси машины объекта слежения, это также могли быть самолет или лодка. За объектом осуществлялась слежка на расстоянии, а он даже не подозревал об этом.

В данном случае транспондер был спрятан в резиновый каблук и подошву ботинка.

Включив контрольные средства прибора, Ослетт поделил площадь экрана пополам, что сильно увеличило детали карты. Внимательно изучая их на дисплее, он сказал:

- Он все еще без движения. Похоже, он съехал на обочину дороги и теперь отдыхает.

Микрокристаллы устройства содержали в памяти подробнейшие карты каждой квадратной мили континентальных Соединенных Штатов, Канады и Мексики. Для работы в Европе, на Ближнем Востоке или еще где-либо Ослетту достаточно было бы ввести подходящие для этих территорий картографические данные.

- Две с половиной мили, - произнес Ослетт. Держа руль одной рукой, Клокер просунул другую руку под пальто и вытащил из висящей через плечо кобуры револьвер. Это был "кольт-357 Магнум". Выбор был довольно-таки странным, к тому же Карл Клокер пользовался обычно более современным оружием. Он также отдавал предпочтение твидовым пиджакам с кожаными пуговицами, кожаными заплатками на локтях, а иногда - как это было сейчас - и кожаными лацканами. Он был обладателем замысловатой коллекции трикотажных жилетов с ярким клоунским рисунком. Один из таких жилетов был сейчас на нем. Яркие носки обычно подбирались в тон ко всему остальному. Можно было не сомневаться, что он в коричневых замшевых ботинках-тихоходах. Учитывая его размеры и манеру поведения, никто бы не дерзнул отрицательно отзываться о его вкусе, либо отпускать неуместные замечания по поводу выбора им того или иного стрелкового оружия.

- Тебе не понадобится мощное оружие, - произнес Ослетт.

Ни слова не говоря Ослетту, Клокер положил "магнум" на свое сиденье, рядом со шляпой, откуда он мог легко достать его при необходимости.

- У меня есть пистолет, который не наделает шума. Он больше подойдет, - сказал Ослетт. Клокер даже не взглянул на него.

* * *

Прежде чем согласиться войти в дом и рассказать полицейским, что произошло, Марти настоял на том, чтобы один из полицейских присматривал за Шарлоттой и Эмили в доме у Делорио. Он доверял Вику и Кети и знал, что они сделают все необходимое для того, чтобы защитить девочек, но они просто могут спасовать перед злобной непреклонностью Другого.

Он не был уверен, что даже хорошо вооруженный полицейский сможет защитить его дочерей.

С козырька веранды дома Делорио стекают капли дождя. При свете медного фонаря "Молния" они напоминают праздничную мишуру. Стоя в этом укрытии, Марти пытается убедить Вика в том, что девочки все еще в опасности.

- Не впускай в дом никого, кроме полицейских и Пейдж.

- Хорошо, Марти. - Вик был учителем физкультуры, тренером местной школьной команды по плаванию, лидером команды бойскаутов, главным вдохновителем дружины по патрулированию их улицы силами самих соседей, организатором различных ежегодных благотворительных акций, честным и энергичным парнем, которому нравилось помогать людям и носить спортивную обувь, даже когда он был в пальто и при галстуке, будто более традиционная одежда не позволит ему двигаться быстро и выполнить то, что он задумал.

- Никого, кроме полицейских и Пейдж. Можешь на меня положиться, со мной и Кети девочки будут в порядке. Господи, Марти, что там случилось?

- И еще, ради всего святого, не отпускай девочек ни с кем, даже с полицейскими, если с ними не будет Пейдж. Не отпускай их даже со мной, если рядом нет Пейдж.

Марти вспомнил сердитый голос двойника, брызжущий слюной рот, когда он в ярости произносил:

"Я хочу мою жизнь, мою Пейдж... мою Шарлотту, мою Эмили..."

- Понимаешь, Вик?

- Даже с тобой?

- Только если рядом со мной Пейдж. Только тогда.

- Что...

- Я все объясню позже, - прервал его Марти. - Меня ждут. - Он повернулся и заспешил по центральной аллее на улицу, обернувшись лишь раз и произнеся: - Только Пейдж.

"...моя Пейдж...моя Шарлотта, моя Эмили..."

Дома, на кухне, рассказывая о совершенном на него нападении офицеру полиции, ответившему на звонок Пейдж и появившемуся здесь первым, Марти позволил младшему полицейскому чину обмакнуть его пальцы в чернила, а затем приложить их к бумаге, на которой велся протокол. Им нужно было сравнить отпечатки пальцев Марти и его двойника. Марти было интересно знать, окажутся ли они одинаковыми еще и в этом отношении.

Пейдж тоже подчинилась этой необходимости. У них впервые брали отпечатки пальцев, и Марти, хотя он и понимал, что без этого не обойтись, процедура показалась оскорбительной.

Закончив свое дело, полицейский смочил бумажное полотенце чистящим средством с глицерином, заверив их, что оно снимет все чернила. Марти тер со всей тщательностью, но темные пятна так и остались в порах его кожи.

Прежде чем приступить к подробной даче показаний, Марти поднялся наверх переодеться в сухое и принять лекарство.

Он включил обогреватель, и в доме вскоре стало тепло. Тем не менее дрожь время от времени пронизывала его. Она была вызвана в основном раздражающим присутствием в доме столь большого количества полицейских.

Они были везде. Одни были в форме, другие - в штатском, но все они были незнакомыми Марти людьми, в чьем присутствии он чувствовал себя дискомфортно.

Он не ожидал, что в его владения ворвутся с такой бесцеремонностью. Они были в его кабинете, фотографируя комнату, где началась стычка. Там они вытащили из стены несколько пуль, присыпали отпечатки пальцев, взяли образцы крови с ковра. Они фотографировали коридор, лестницу и фойе. В поисках вещественных доказательств, которые мог оставить двойник, они, не стесняясь, заглядывали в любую комнату, в любой шкаф.

Конечно, они были в доме для того, чтобы помочь ему, и Марти был им за это благодарен. Однако он смущался при мысли, что чужие люди могут заметить, что он и Эмили развесили свою одежду в шкафах сообразно цвету, что он, как мальчишка, копящий деньги на свой первый в жизни велосипед, собирает мелочь в двухлитровую банку, а также другие незначительные, но очень личные детали его жизни.

Особое беспокойство у Марти вызывал полицейский детектив в штатском, которого звали Сайрус Лоубок. Он вызывал у Марти сложное чувство, которое не исчерпывалось просто замешательством.

Детектив мог вполне зарабатывать себе на жизнь, работая в качестве мужской модели, позируя в журналах, рекламирующих "роллс-ройсы", смокинги, икру, услуги биржевого маклера на фондовой бирже. Он был пятидесяти лет, аккуратный и подтянутый, волосы с проседью, сохранивший загар в ноябре. У него был орлиный нос, красивый овал лица, неповторимые серые глаза. Одет в черные мокасины, серые вельветовые брюки, темно-синий вязаный свитер и белую рубашку. Куртку-ветровку он снял. В этом наряде Лоубок умудрялся выглядеть одновременно оригинально и со вкусом одетым, спортивным, хотя его нельзя было причислить к футболистам или бейсболистам. Скорее всего, он занимался теннисом, греблей, управлял моторной лодкой. В общем, занимался теми видами спорта, которыми увлекались в высшем обществе. Расхожий образ полицейского подходил ему меньше всего. Он был похож на человека, рожденного в богатстве и умеющего это богатство сохранить и приумножить.

Лоубок сидел за столом напротив Марти, внимательно слушая его рассказ и иногда задавая ему вопросы, в основном, чтобы уточнить кое-какие детали. По ходу он что-то записывал в записную книжку в спиральном переплете дорогой черной с золотом ручкой "Монблан". Пейдж сидела рядом с Марти, поддерживая его морально. Их было трое в комнате, хотя иногда к ним заглядывали полицейские в форме, прерывая беседу, чтобы посовещаться с Лоубоком. Дважды сам детектив выходил посмотреть на вещественные доказательства, которые сочли важными для этого дела.

Потягивая из керамической кружки пепси-колу, чтобы смягчить горло, пока он рассказывает о своей схватке с двойником не на жизнь, а на смерть, Марти вновь начинает испытывать необъяснимое чувство вины, которое впервые посетило его, когда он лежал на мокром асфальте в наручниках. Чувство это было таким же безрассудным, как и прежде, если учесть, что самым большим преступлением, в котором его можно было бы по праву обвинить - это его пренебрежение к существующим нормам предельной скорости на определенных трассах. Он понял, что на сей раз тревожное состояние вызвано сознанием того, что лейтенант Сайрус Лоубок относится к нему со скрытым подозрением.

Лоубок был вежлив, но немногословен. Эти его многочисленные паузы наверняка имели обвинительный подтекст. Когда" он не делал каких-то пометок в записной книжке, взгляд его светло-серых немигающих глаз был с вызовом сосредоточен на Марти.

Зачем детективу подозревать его в том, что он не до конца правдив, Марти понять не мог. Он мог только предполагать, что многолетняя работа в полиции, необходимость общения с отбросами общества денно и нощно были той почвой, на которой мог взрасти цинизм. Не важно, что там обещала Конституция Соединенных Штатов Америки, полицейский с большим стажем работы, видимо, чувствовал себя правым в своем убеждении, что все люди - будь то мужчины или женщины - виновны до тех пор, пока не доказано обратное.

Марти закончил рассказывать и сделал еще один большой глоток колы. Холодный дождь сделал свое черное дело: нестерпимо болела шея в местах, где душитель оставил красные следы, которые к утру наверняка превратятся в шрамы. И хотя анальгетик, принятый им, уже начинал действовать, повороты головы в сторону вызывали такую острую боль, что он вынужден был сидеть, уставясь в одну точку и не двигаясь.

Лоубок долго сидел, перелистывая свои записи, молча просматривая их и тихо постукивая ручкой по страницам.

Дождь все еще освежал дыхание ночи, хотя это был уже не ливень.

Наверху под тяжестью полицейских, все еще занимающихся порученной им работой, время от времени поскрипывали доски пола.

Правая рука Пейдж нашла под столом левую руку Марти, и он сжал ее, как бы говоря, что теперь у них все в порядке.

Но это было не так. Ничего, по сути дела, не прояснилось и не разрешилось. Насколько мог судить Марти, их беды только начинались.

"...моя Пейдж...моя Шарлотта, моя Эмили..."

Наконец Лоубок перевел взгляд на Марти. Абсолютно ровным голосом, лишенным каких бы то ни было модуляций, способных пролить свет на его настрой, он произнес:

- Запутанная история.

- Я понимаю, что все это кажется невероятным. - Марти подавил в себе порыв убедить Лоубока в том, что он не преувеличивает степень схожести между ним и его двойником и вообще Ничего не утрирует. Он рассказал чистую правду. Не его вина в том, что эта правда в данном случае так же поразительна, как любая фантазия.

- Вы сказали, что у вас нет брата-близнеца? - спросил Лоубок.

- Да, сэр.

- Вообще нет брата?

- Я - единственный ребенок в семье.

- А сводного брата?

- Мои родители поженились, когда им было по восемнадцать. Никто из них больше не женился и не выходил замуж. Уверяю вас, лейтенант, в случае с этим парнем все не так-то просто.

- Для того чтобы иметь сводного... или даже родного брата, совсем не требуются какие-то новые браки, - сказал Лоубок, глядя прямо в глаза Марти так что отвести взгляд означало бы в чем-то признаться.

Пока Марти переваривал замечание детектива, Пейдж сжала под столом его руку, чтобы успокоить его. Он пытался убедить себя, что детектив только констатирует факт, но даже в этом случае было бы порядочнее смотреть в записную книжку или в окно.

Марти ответил жестко:

- Давайте подумаем... здесь может быть три варианта. Либо мой отец обрюхатил мою мать еще до того, как они поженились, и они отдали этого моего родного брата, этого незаконнорожденного братца людям на воспитание. Либо уже после того, как они поженились, отец переспал с какой-нибудь женщиной, и у меня появился сводный брат. Либо моя мать забеременела от какого-то другого парня до или после своего замужества, но все это держится в большом секрете.

Глядя Марти в глаза, Лоубок сказал:

- Сожалею, если обидел вас, мистер Стиллуотер.

- Я тоже сожалею об этом.

- Не слишком ли близко к сердцу вы это принимаете?

- Вы считаете? - резко спросил Марти, отметив про себя, что, может быть, он действительно реагирует чересчур бурно.

- Некоторые пары действительно производят на свет своего первенца еще до того, как они готовы к такому испытанию, - сказал Лоубок, - и зачастую они отдают его на воспитание и усыновление другим людям.

- Только не мои родители.

- Вы это точно знаете?

- Я знаю их.

- Может быть, спросите их об этом.

- Может быть, спрошу.

- Когда?

- Я подумаю об этом.

На лице Лоубока появилась еле уловимая улыбка.

Марти был уверен, что в этой улыбке промелькнул сарказм. Но он никак не мог понять, почему детектив считает его не просто невинной жертвой, а кем-то еще.

Лоубок вновь посмотрел в свои записи.

Потом он сказал:

- Если этот ваш двойник не приходится вам ни родным, ни сводным братом, то как вы можете объяснить такое поразительное сходство?.

Забыв про шею, Марти начал было трясти головой, однако вскоре сморщился от пронзившей его острой боли.

- Не знаю. У меня нет объяснения этому.

Пейдж спросила:

- Дать тебе аспирин?

- Я уже принял анацин, - ответил Марти. - Мне вскоре полегчает.

Вновь встретившись взглядом с Марти, Лоубок сказал:

- Просто я думал, что у вас на этот счет есть какая-нибудь теория.

- Нет. Сожалею.

- Просто вы писатель и все такое прочее. Марти не мог уловить смысла сказанного детективом.

- Простите?

- Вы ведь каждый день используете свое воображение и этим зарабатываете себе на жизнь.

- Ну и что?

- Я думал, может быть, вы сможете приподнять завесу над этой маленькой тайной, если постараетесь.

- Я не детектив. Моего ума хватает на то, чтобы сочинять детективы, а не разгадывать их.

- Если верить телевидению, то авторы детективов, а также любой детектив-любитель всегда умнее и прозорливее полицейских.

- В жизни все совсем иначе, - ответил Марти. Лоубок подождал несколько секунд, машинально рисуя что-то в своей записной книжке, потом ответил:

- Да, совсем иначе.

- Я не смешиваю вымысел с реальной жизнью, - несколько резковато произнес Марти.

- Я так и думал, - заверил его Сайрус Лоубок, вновь вернувшись к своему прежнему занятию.

Марти осторожно повернул голову в сторону Пейдж, пытаясь уловить ее реакцию на высказывания детектива. Она задумчиво хмурилась, глядя на Лоубока и Марти успокоился: может быть, он все-таки ничего не преувеличивает, и ему не нужно добавлять еще и паранойю к списку симптомов, которые он перечислял Полю Гутриджу.

Приободренный реакцией Пейдж, Марти вновь посмотрел на Лоубока и спросил:

- Лейтенант, здесь что-нибудь не так?

Приподняв брови, будто его удивил его вопрос, Лоубок с лукавством произнес:

- У меня действительно сложилось впечатление, что что-то неладно, иначе бы нас здесь не было.

Сдерживая себя, чтобы не наговорить Лоубоку колкостей, которые он заслужил, Марти сказал:

- Я ощущаю на себе враждебность и не могу понять, чем она вызвана. В чем причина?

- Враждебность? Неужели? - Лоубок нахмурился, не отрываясь от своего рисунка. - Мне бы не хотелось, чтобы жертва преступления была запугана нами, как тем подонком, который напал на нее. Это было бы неправильно, не так ли? - Таким образом он ловко избежал прямого ответа на вопрос Марти.

С рисунком было покончено. Он оказался наброском пистолета.

- Мистер Стиллуотер, вы стреляли в самозванца из того пистолета, который мы взяли у вас на улице?

- Вы не взяли его у меня. Я добровольно бросил его по первому требованию. Да, это был тот же пистолет.

- "Смит-уэссон" девятимиллиметрового калибра?

- Да.

- Вы купили его у торговца оружием, имеющего лицензию на его продажу?

- Да, конечно. - Марти дал ему название магазина.

- У вас есть чек магазина и свидетельство об осмотре оружия перед покупкой соответственными правоохранительными органами?

- Какое это имеет отношение к тому, что произошло сегодня?

- Формальность, - ответил Лоубок. - В отчете, который я буду составлять, должны быть указаны мельчайшие подробности, связанные с преступлением. Чистая формальность.

Марти не нравилось, что интервью постепенно принимало форму допроса, но он не знал, как этого избежать.

Расстроенный, он посмотрел в сторону Пейдж в надежде, что она ответит на вопрос Лоубока, так как финансовыми вопросами в семье занималась она.

Пейдж сказала:

- Вся документация из оружейного магазина подшита в папку вместе с уже использованными чеками.

- Мы приобрели его около трех лет тому назад, - сказал Марти.

- Вся старая документация находится на антресолях в гараже, - добавила Пейдж.

- Вы сможете достать ее для меня? - спросил Лоубок.

- Да, конечно. Придется, правда, немного покопаться, - ответила Пейдж, поднимаясь со стула.

- Не утруждайте себя, это необязательно делать сию же минуту, - произнес Лоубок. - Это не так срочно. - Он вновь повернулся к Марти:

- А как насчет "корта - тридцать восемь" в перчаточном отделении вашего "тауруса"? Вы приобрели его в том же магазине?

Марти не смог скрыть своего удивления.

- Что вы искали в моем "таурусе"?

Лоубок также удивился, но это удивление было притворным. Казалось, он намеренно изображает удивление, передразнивая Марти и тем самым раздражая его.

- В "таурусе"? Расследовал дело. Разве вы не просили нас об этом? Кстати, может быть, в доме есть такие места или предметы, которые вам бы не хотелось нам показывать? Назовите их, и мы пойдем навстречу вашим пожеланиям.

Насмешки детектива были так искусно замаскированы, а намеки так неуловимы и туманны, что любая грубая реакция со стороны Марти показалась бы реакцией человека, которому есть что скрывать. Ясно, что Лоубок считает, что Марти есть что скрывать, поэтому он крутит им как хочет, пытаясь выудить у него нечаянное признание.

Марти уже почти желал, чтобы у него было в чем признаться. Эта игра слишком удручала его.

- Вы приобрели "корт" в том же магазине, где и "смит-уэссон"? - настаивал Лоубок.

- Да. - Марти потягивал пепси.

- Можете подтвердить это документально?

- Да, уверен, что смогу.

- Вы всегда держите его в машине?

- Нет.

- Он был в вашей машине только сегодня. Марти сознавал, что Пейдж смотрит на него с некоторым удивлением. Он не мог рассказать ей сейчас о случившемся с ним приступе страха и о предшествующем ему странном ощущении приближения какой-то неумолимой безжалостной силы, заставившем его предпринять эти чрезвычайные меры предосторожности. Учитывая то, что допрос принял неожиданный и не очень благоприятный оборот, Марти вовсе не хотелось делиться этими сведениями с детективом из страха прослыть неуравновешенным и невольно подвергнуться необходимости получить подтверждение своей полноценности со стороны психиатра.

Марти сделал глоток пепси, чтобы потянуть время, обдумывая, как лучше ответить Лоубоку.

- Я не знал, что он в машине, - наконец произнес он.

- Не знали, что пистолет лежит в отделении для перчаток? - переспросил Лоубок.

- Не знал.

- Вы знаете, что в машине не разрешается держать заряженное оружие?

"Какого черта вы копались в моей машине?"

- Как я уже сказал, я не знал, что пистолет в машине, следовательно, я не мог знать, что он заряжен.

- Разве вы не сами его зарядили?

- Вероятно, я сам.

- Значит, вы не помните, заряжали ли вы его сами и как он попал в "таурус"?

- Вероятно, это случилось... когда я в последний раз ездил на полигон пострелять по мишеням. Возможно, тогда я и зарядил его, а потом забыл об этом.

- Вы привезли его домой с полигона в отделении для перчаток?

- Да, наверное, это так.

- Когда вы в последний раз посещали стрельбище?

- Не помню... три, четыре недели тому назад.

- Следовательно, он лежит заряженный у вас в машине уже месяц?

- Но я забыл, что он там.

Одна ложь, предпринятая для того, чтобы отвести от себя вину за неправильное хранение оружия, повлекла за собой целую цепочку ложных показаний. Конечно, провинность Марти была невелика, но, зная Сайруса Лоубока, он был уверен, что тот наверняка обвинит его во лжи. Он уже совершенно беспочвенно убежден, что очевидную, явную жертву следует рассматривать как подозреваемого, поэтому всякую ложь он сочтет дальнейшим доказательством того, что от него укрывают какие-то страшные секреты.

Отведя голову немного назад, глядя на Марти спокойно и вроде бы безучастно, и в то же время неодобрительно, используя для запугивания свои патрицианские замашки, но не повышая голоса, Лоубок произнес:

- Мистер Стиллуотер, вы всегда так неосторожны с оружием?

- Не думаю, что был неосторожен.

- Не думаете?

- Нет?

Детектив взял ручку и сделал какую-то загадочную пометку в своей записной книжке. Потом он опять принялся рисовать.

- Скажите, мистер Стиллуотер, у вас есть разрешение на тайное ношение оружия?

- Нет, конечно,

- Понятно.

Марти потягивает свою пепси-колу.

Под столом Пейдж вновь ищет его руку. Он благодарен ей за этот контакт:

Новый рисунок обретает форму. Это - пара наручников.

Лоубок спросил:

- Вы любитель оружия, коллекционер?

- Нет, не сказал бы.

- Но у вас много оружия.

- Не так уж и много.

Лоубок стал перечислять, загибая пальцы на руке:

- "Смит-уэссон", "корт", "кольт М16" в шкафу прихожей.

"О, Боже милостливый!"

Отведя взгляд от рисунка, глядя Марти в глаза покойно и напряженно, Лоубок спросил:

- Вы знали, что "М16" тоже заряжен?

- Все оружие приобретено мною в основном в исследовательских целях, для написания книг. Я не люблю описывать оружие, не зная при этом, как им пользоваться. - Это была правда, но даже Марти она казалась вздорной.

- И поэтому вы их держите заряженными и распихиваете по всем ящикам и шкафам вашего дома?

Марти не мог придумать разумного ответа. Скажи он что знал о том, что винтовка заряжена, Лоубок наверняка захочет узнать, зачем ему понадобилось держать в готовности штурмовое оружие в мирное время, в спокойной обстановке и при хороших соседях. По правде говоря, "М16" действительно не очень подходящее оружие для защиты жилища, если вы, конечно, не живете в Бейруте, или Кувейте, или в южной части центра Лос-Анджелеса. С другой стороны, если он скажет, что не знал о том, что ружье заряжено, начнутся сетования на его неосторожное отношение к оружию и даже явные намеки на то, что он лжет.

Кроме того, все, что он скажет, может показаться глупым и в высшей степени неправдоподобным, когда они обнаружат "моссберг" под кроватью в спальне или "беретту" в шкафу на кухне.

Стараясь не терять самообладания, Марти медленно спросил:

- Какое отношение мое оружие имеет к тому, что случилось сегодня? Мне кажется, мы несколько сбились с пути, лейтенант.

- Вам так кажется? - спросил Лоубок, будто он в самом деле озадачен отношением Марти к этому вопросу.

- Да, все именно так и кажется, - резко произнесла Пейдж, очевидно, считая, что у нее больше оснований, чем у Марти, говорить с детективом на повышенных тонах. - Вы заставляете думать, что это Марти ворвался в чужой дом и пытался задушить его обитателей.

Марти спросил:

- Ваши люди обыскивают окрестности? Вы дали сигнал всем постам о поимке преступника?

- Сигнал всем постам?

Марти взбесила нарочитая бестолковость детектива.

- Да, сигнал всем постам о поимке Другого. Хмурясь, Лоубок спросил:

- Какого Другого?

- Моего двойника, мое другое я.

- Ах да, я и забыл. - Он снова ушел от ответа и продолжил свой допрос, прежде чем Марти или Пейдж могли настоять на более обстоятельном объяснении.

- Вы приобрели "хеклер-кох" также для исследовательских целей?

- "Хеклер-кох"?

- Да, "Пэ-семь". Стреляет девятимиллиметровыми патронами.

- У меня нет "Пэ-семь".

- Нет? Но он лежал на полу вашего кабинета, на втором этаже.

- Это его пистолет, - сказал Марти. - Я уже говорил вам, что у него был пистолет.

- Вы знали, что ствол "Пэ-семь" специально нарезан для глушителя?

- У него был пистолет, это все, что я знаю. У меня не было времени заметить, был ли на нем глушитель.

- Неизвестно, был ли на нем глушитель, но он оснащен для этого резьбой. Мистер Стиллуотер, вам известно, что оснащать огнестрельное оружие глушителем противозаконно?

- Это не мой пистолет, лейтенант.

Марти начинал подумывать, не отказаться ли ему отвечать на последующие вопросы до прибытия адвоката. Но идея показалась ему сумасбродной. Он ни в чем не виновен. Он жертва, ради всего святого. Полиция даже не приехала бы, если бы он сам не попросил Пейдж вызвать ее.

- "Хеклер-кох Пэ-семь" с резьбой для глушителя - это профессиональное оружие, мистер Стиллуотер. Это уже похоже на преступника-профессионала, убийцу или называйте его как хотите. Кстати, как бы вы его назвали?

- Что вы имеете в виду? - спросил Марти.

- Ну, если бы вы писали о таком человеке, о профессионале, как бы вы его называли?

Марти чувствовал в вопросе скрытый подтекст, что-то такое, на что Лоубок уже давно намекает, но не мог определить, что же это было.

Очевидно, Пейдж также почувствовала это, потому что попросила:

- Уточните, что вы хотите сказать, лейтенант.

И на этот раз Сайрусу Лоубоку удалось ловко избежать ссоры. Он просто углубился в свои записи и притворился, будто в его вопросе не было ничего, кроме праздного любопытства, касающегося выбора писателем синонимов.

- В любом случае, вы родились в рубашке, если такой профессионал, вооруженный "Пэ-семь" с резьбой для глушителя, не смог вас одолеть.

Он замешкался от удивления.

- Очевидно.

- Он удивился тому, что в ящике моего письменного стола лежал пистолет.

- Хорошая подготовка всегда окупается, - сказал Лоубок. И быстро добавил: - Вы сумели взять над ним верх и в рукопашной схватке. Такой профессионал должен быть хорошим борцом, может быть, даже владеть приемами тэквондо и других восточных единоборств, такими они обычно бывают в книгах или в фильмах.

- У него была замедленная реакция. Как-никак он был ранен двумя выстрелами в грудь.

Качая головой в знак согласия, детектив сказал:

- Да, совершенно верно, я это помню. Это могло подкосить любого ординарного человека.

- Но только не его. Он был еще вполне подвижным. - Марти чуть прикоснулся к горлу.

Резко сменив тему разговора, очевидно для того, чтобы привести собеседников в замешательство, Лоубок спросил:

- Мистер Стиллуотер, вы днем принимали спиртное?

Давая волю своему гневу, Марти ответил:

- Вам не удастся объяснить все это так просто, лейтенант!

- Вы не пили сегодня днем?

- Нет!

- Вообще не пили?

- Нет.

- Я не хочу показаться склочным, мистер Стиллуотер, но когда мы с вами только встретились от вас явно пахло спиртным. Думаю, это было пиво. На полу в гостиной валяется банка с пивом "Корз", оно разлито по деревянному полу.

- Я действительно выпил немного пива после всего.

- После чего?

- После того, как все закончилось. Он лежал на полу в фойе с перебитой спиной. Я, по крайней мере, думал, что она у него перебита.

- Итак, вы решили, что после всех этих выстрелов и драк, холодное пиво - это как раз то, что нужно.

Пейдж со злостью посмотрела на детектива.

- Вы всячески стараетесь превратить все это в глупый спектакль...

- ...и я бы очень желал, чтобы вы были наконец откровенны и рассказали нам, почему вы не верите мне, - продолжил Марти.

- Это вовсе не так, мистер Стиллуотер. Я понимаю, что все это действует на вас очень удручающе, давит на вас, вы все еще потрясены случившимся, устали. Но я все еще перевариваю услышанное. Слушаю и пытаюсь осмыслить. Вот чем я занимаюсь. Это моя работа. И у меня, поверьте, еще не сложилось никакого мнения об этом, нет никакой теории.

Марти был уверен, что Лоубок говорит неправду. Стройная система мнений всегда была при нем, была она с ним и тогда, когда он только сел за стол в столовой.

Марти вылил в кружку остатки пепси и сказал:

- Я хотел выпить молока или апельсинового сока, но горло так болело, так жгло и горело, что я не мог глотать. Поэтому, когда я открыл холодильник, мне показалось, что пиво лучше всего остального сможет освежить и уменьшить боль в горле.

Лоубок вновь принялся рисовать в уголке своей записной книжки.

- Значит, вы выпили всего одну банку пива?

- Не до конца. Я выпил пол-банки, может две трети банки. Когда мне полегчало, я решил вернуться и посмотреть, что там делает Другой. Банку с пивом я держал в руках. От удивления, что этот ублюдок, который до этого выглядел полуживым, куда-то исчез я выронил ее.

Марти удалось разглядеть, что рисует детектив. Это была бутылка. Пивная бутылка с длинным горлышком.

- Значит, всего полбанки "Корз"? - переспросил Лоубок.

- Да. Ну, может быть, две трети.

- И больше ничего.

- Нет.

Закончив рисовать, Лоубок оторвался от своей записной книжки и спросил:

- А как насчет трех пустых бутылок "Короны" в мусорном ведре под раковиной на кухне?

* * *

- "Выход из зоны отдыха", - прочитал Дрю Ослетт и обратился к Клокеру: - Ты видишь этот знак?

Клокер не ответил.

Переключив внимание на экран электронного устройства, лежащего у него на коленях, Ослетт сказал:

- Он наверняка здесь, может быть, справляет сейчас малую нужду в туалете. А может быть, вытянулся на сиденье машины и отдыхает, пытаясь вздремнуть.

Они уже собирались приступить к действиям против своего непредсказуемого и грозного врага; Клокер казался невозмутимым. Еще ведя машину, он, казалось, погрузился в глубокое раздумье. Его медвежье тело было расслаблено, как тело тибетского гуру в трансцендентальной медитации. Его огромные ручищи с толстыми пальцами покоились на рулевом колесе, почти не сжимая его. Ослетт бы не удивился, узнав, что этот громила управляет машиной лишь какой-то колдовской силой своего ума. Ничто в широком грубом лице Клокера не указывало на то, что он знаком со словом "напряжение": бледный, абсолютно гладкий, как полированный мрамор, лоб; отсутствующая линия подбородка; сапфирно-голубые, с легким блеском глаза, глядящие куда-то вдаль, не просто на дорогу, а, возможно, куда-то по ту сторону мироздания.

Его широкий рот был открыт ровно настолько, чтобы в него могла пройти тонкая просвирка, которую обычно дают при причащении. Его губы были сложены в тончайшую улыбку, и было невозможно понять, был ли он доволен видениями своего спиритического сна или перспективой предстоящего насилия.

У Карла Клокера был особый талант к насилию. В этом смысле, если не принимать во внимание его манеру одеваться, он был современным человеком, героем своего времени.

- Вот зона отдыха, - сказал Ослетт, когда они подъехали к концу аллеи.

- Где еще она могла быть? - отозвался Клокер.

- Что?

- Она там, где и должна быть.

Клокер не отличался особой разговорчивостью, но когда у него было что сказать, он, по большей части, говорил загадками. У Ослетта были подозрения, что Клокер либо скрытый экзистенциалист, либо мистик Нового времени. Возможно, что причиной его абсолютной замкнутости было то, что он не нуждался в контактах и связях с большим количеством людей; ему вполне доставало своих мыслей и наблюдений, они занимали и развлекали его. Одно было вполне очевидным: Клокер был отнюдь не таким глупым, каким выглядел; и коэффициент умственного развития у него был выше среднего.

Стоянка зоны отдыха была освещена восемью высокими фонарями. После стольких мрачных миль в постоянной темноте, что уже начинало напоминать проклятые Богом черные пустоши постядерного пейзажа, Ослетт приободрился при виде света, отбрасываемого фонарями, хотя тот и был бледно-желтым и блеклым, как свет в плохом сне. Никто бы не спутал это место с пейзажем Манхэттена, но это лишний раз доказывало, что цивилизация еще существует.

Стоянка была пуста. Одинокий вагончик-прицеп был припаркован у бетонного блочного здания, в котором, по-видимому, размещались различные службы и комнаты отдыха.

- Мы сейчас находимся прямо над ним. - Ослетт выключил свое электронное устройство и положил его на пол между ног. Сорвал со стеклоочистителя короб с проводами и, бросив его туда же, сказал:

- Наш Алфи, без сомнения, сейчас сидит, уютно строившись, в этом дорожном вездеходе. Отнял его, ядерное, у какого-нибудь бедолаги и теперь собирается путешествовать со всеми удобствами.

Они проехали зеленую зону с тремя столами для пикника и остановились в нескольких метрах от "Властелина дорог", со стороны кабины водителя.

В вагончике было темно.

- Не важно, насколько несговорчивым окажется Алфи, - сказал Ослетт. - Я все еще уверен, что он отнесется к нам хорошо. Ведь у него нет никого, кроме нас, верно? Без нас он один в целом свете. Мы, черт побери, и есть его семья.

Клокер выключил свет, а затем и мотор.

Ослетт продолжил:

- В каком бы состоянии он ни был, не думаю, что он причинит нам вред. Старина Алфи на такое не способен. Допускаю, что он может убрать любого, кто встанет у него на пути, но только не нас. А как ты думаешь?

Клокер взял с сиденья шляпу и свой кольт и вылез из "шевроле".

Ослетт взял фонарь и пистолет, оснащенный транквилизатором. Увесистый пистолет с двумя стволами, верхним и нижним, был заряжен двумя патронами-капсулами с успокоительным средством, обладающим усыпляющим эффектом. Им пользовались в зоопарках на расстоянии не более пятнадцати метров, и Ослетта он вполне устраивал, так как его мишенью были не львы в африканской степи.

Ослетт радовался, что в зоне отдыха было безлюдно. Он надеялся, что они покончат со своим делом и уедут до того, как сюда съедутся с трассы легковые машины и грузовики.

С другой стороны, эта тишина беспокоила его. Тишина давила. Так, очевидно, должно было быть в безвоздушном пространстве в далеком космосе. Ее нарушало лишь шуршание шин и рассекающие воздух всплески воды из-под колес мчащихся по шоссе машин. Фоном всей зоны отдыха была рощица высоких сосен. В безветренной ночи их тяжелые ветви, прогибать, были похожи на гирлянды траурных лент.

Ослетт скучал по шуму и суете городских улиц, вторые позволяли ему отвлечься. Суматоха давала возможность ни о чем не думать. В городе в ежедневной круговерти он мог, если хотел, сосредоточить свое внимание только на внешних факторах, избегая опасности, кроющейся в самоанализе.

Присоединившись к Клокеру уже у входной двери в вагончик, Ослетт решил войти туда как можно тише. Хотя, если Алфи там, как показала электронная карта он уже наверняка знает об их приезде.

Кроме того, Алфи на уровне глубокого подсознания должен был беспрекословно подчиниться Дрю Ослетту. Алфи не станет пытаться причинить ему вред. Это почти исключалось.

Почти.

Они также были уверены, что Алфи не мог самовольно отлучиться и куда-то исчезнуть. Но они ошибались. Время покажет, что они ошибались еще и во многом другом.

Вот почему Ослетт взял с собой пистолет со снотворным. По этой же причине он не стал отговаривать Клокеpa брать с собой "Магнум".

Приготовившись к любым неожиданностям, Ослетт постучал к металлическую дверь. В данных обстоятельствах этот стук казался нелепой заявкой о приходе, но он все же постучался, подождал несколько секунд, затем вновь постучался, теперь уже громче.

Никто не ответил.

Дверь была не заперта. Он открыл ее.

Света фонарей было достаточно, чтобы увидеть, что кабина пуста. Ослетт мог убедиться, что внезапное нападение им не грозит.

Он переступил порог, перегнулся и заглянул внутрь, в гулкую темноту салона, глубокого, как тоннель старинных катакомб.

- Будь спокоен, Алфи, - тихо произнес он. На эту словесную команду по ритуалу должен был последовать немедленный ответ, как в церковной ектиньи:

- Я спокоен, Отец.

- Будь спокоен, Алфи, - с надеждой повторил Ослетт.

Тишина.

Ослетт не был ни отцом Алфи, ни священнослужителем, поэтому он не мог претендовать на то, что его слова могут вызвать священный трепет. Но его сердце забилось бы от радости, услышь он произнесенный шепотом покорный ответ:

- Я спокоен. Отец. - Эти три простых слова, произнесенные шепотом, означали бы, что в основном все в порядке, и несоблюдение Алфи инструкций это не бунт, а просто временное замешательство, и что этот каприз можно забыть и больше никогда о нем не вспоминать.

Понимая, что это бесполезно, Ослетт попробовал в третий раз, на этот раз еще громче:

- Будь спокоен, Алфи.

Когда и на сей раз ему никто не ответил, он включил фонарь и вошел в вагончик.

Он не удержался и подумал, как будет глупо и унизительно, если его убьют в этом странном вагончике-прицепе неподалеку от шоссе, на бескрайних просторах Оклахомы, да еще в столь нежном возрасте: ведь ему всего тридцать два года. Такой блестящий молодой человек, с таким многообещающим будущим (скажут скорбящие по нему на похоронах), с двумя дипломами - Принстонского и Гарвардского университетов. И с такой безукоризненной и завидной родословной.

Перейдя из кабины в салон, Ослетт стал направлять луч фонаря то влево, то вправо. Клокер следовал за ним. Тени заколыхались, затрепетали, как черные крылья или потерянные души.

Лишь немногие члены его семьи да, пожалуй, еще несколько его друзей (художников, писателей и критиков с Манхатена) узнают об обстоятельствах его гибели. Остальные же найдут его кончину странной и, может быть, даже жутковатой и омерзительной. Они будут судачить о ней с остервенением и лихорадочностью, подобно грифам, разрывающим плоть падали.

Фонарь высветил комнаты, обшитые пластиком. Крышку плиты. Мойку из нержавеющей стали.

Тайна, окружающая его странную смерть, даст пищу всяческим вымыслам, которые будут множиться и разрастаться, как коралловые рифы, обрастая всеми оттенками скандала, грязных намеков и предположений, но оставив все же небольшую толику уважения к нему. Уважение было одним из немногих вещей, которые что-то значили для Дрю Ослетта. Он требовал к себе уважения еще тогда, когда был маленьким мальчиком. Это право он получил с рождения, оно было не просто приятным семейным атрибутом, а данью, которая должна быть отдана их семейной истории и воплощенным в нем достоинствам.

- Будь спокоен, Алфи, - нервно произнес он. Неожиданно луч фонаря упал на белую, как мрамор, крепкую руку. Ее негнущиеся, словно гипсовые, пальцы свешивались на ковер рядом с обитой пластиком кабиной кухонного уголка. Посветив чуть выше, Ослетт увидел седовласого мужчину, лежащего поперек залитого кровью стола.

* * *

Пейдж встала из-за стола, подошла к ближайшему окну, приоткрыла ставни и стала смотреть на постепенно стихающий ливень. Окно выходило на неосвещенный задний дворик. В темноте она ничего не могла разобрать, видны были только следы дождя по ту сторону оконного стекла. Они были похожи на плевки, может быть, потому, что ей хотелось плюнуть в Лоубока, прямо ему в лицо.

В ней было больше злости, чем в Марти, не только по отношению к Лоубоку, но и ко всему миру. Всю свою взрослую жизнь она пыталась разрешить противоречия своего детства, которые и были источником ее злости и ожесточения. И она в этом преуспела. Но перед лицом подобных выпадов она пасовала, чувствуя, что обиды и горечь вновь возвращаются к ней, и тогда ее, поначалу абстрактный, гнев пал на Лоубока, и она уже с трудом могла сдерживать свои эмоции.

Пейдж намеренно отошла к окну, чтобы не видеть детектива. Это был проверенный практикой прием, помогающий ей взять себя в руки. Адвокат, защити себя сам. Избегая контакта, она тем самым должна была смягчить свой гнев.

Она желала, чтобы этот прием оказался полезным не столько для нее, - сколько для ее клиентов, потому что в ней еще все бурлило и клокотало от ярости.

Марти сидел за столом рядом с детективом и, казалось, был настроен на то, чтобы все понять и помочь. Надо было знать Марти, чтобы понять, что он из последних сил будет надеяться на то, что таинственный антагонизм Лоубока можно нейтрализовать. Он был очень зол сейчас, Пейдж, пожалуй, никогда не видела его злее, и все равно его не покидала вера в способность добрых намерений и живого слова, особенно слова, восстановить и создать гармонию при любых обстоятельствах. Марти сказал Лоубоку:

- Должно быть, это он пил пиво.

- Он? - спросил Лоубок.

- Ну да, мой двойник. Он находился в доме в течение двух часов, пока я уезжал.

- Значит, незваный гость осушил три бутылки "Короны"?

- Я выбросил мусор прошлой ночью, в воскресенье, поэтому я точно знаю, что пустых бутылок в доме не было.

- Этот парень, он ворвался в ваш дом... с какой целью... что он при этом сказал?

- Он сказал, что ему нужна его жизнь.

- Его жизнь?

- Да. Он спросил меня, зачем я украл у него его жизнь и кто я.

- Значит, он врывается в дом, взволнованный, говорит какие-то бессвязные безумные вещи, хорошо вооружен... и в ожидании вашего прихода он решает расслабиться и выпить три бутылки пива.

Не отрываясь от окна, Пейдж говорит:

- Мой муж не пил это пиво, лейтенант. Он не пьяница.

- Если хотите, я пройду тест на наличие в организме алкоголя. По уровню алкоголя в крови вы сможете определить, выпил ли я все это пиво.

- Если бы мы хотели провести этот тест, мы бы сделали это сразу. В этом нет необходимости, мистер Стиллуотер. Я вовсе не говорю, что вы были пьяны и что вы все это придумали спьяну.

- Что же вы тогда говорите? - решительно произнесла Пейдж.

- Иногда, - заметил Лоубок, - люди пьют для храбрости перед лицом какой-нибудь сложноразрешимой проблемы.

Марти вздохнул.

- Я, наверное, туп, лейтенант. Я понимаю, что в том, что вы только что сказали, есть какой-то неприятный подтекст, но, разрази меня гром, если я знаю, в чем он заключается.

- Разве я сказал, что вы должны искать в моих словах какой-то скрытый смысл?

- Вы можете прекратить говорить загадками и сказать нам, почему вы относитесь ко мне не как в жертве, а как к подозреваемому?

Лоубок молчал.

Марти продолжал настаивать:

- Я понимаю, что ситуация неординарная, неправдоподобная, этот двойник, но если вы честно назовете мне причины ваших сомнений, я уверен, что смогу рассеять их. Я, по крайней мере, постараюсь это сделать.

Лоубок не отвечал так долго, что Пейдж повернулась и посмотрела в его сторону, пытаясь по выражению лица определить причину молчания.

Наконец он произнес:

- Мы живем в склочном обществе, мистер Стиллуотер. Стоит полицейскому допустить малейшую оплошность при расследовании какой-нибудь деликатной ситуации, как департаменту предъявляют судебный иск, а зачастую и на карьере офицера ставится точка. И это случается с хорошими парнями.

- Какое отношение ко всему этому имеют судебные иски? Я не собираюсь подавать в суд на кого бы то ни было, лейтенант.

- Допустим, полицейский принимает вызов о вооруженном нападении. Он едет на вызов, выполняет свой долг, ему грозит настоящая опасность, в него стреляют. И тогда он, обороняясь, убивает преступника. И что же происходит дальше?

- Думаю, вы мне это расскажете.

- А дальше происходит вот что: семья преступника и Американский союз за гражданские свободы обращаются в департамент по поводу превышения предела самообороны и требуют Денежной компенсации; Они требуют, чтобы офицера уволили и даже отдали под суд, обвиняют его в том, что он фашист.

- Это отвратительно. Я с вами согласен. Сейчас все в мире поставлено с ног на голову, но...

- Если, скажем, этот же полицейский замешкался и не сразу применил силу и оказавшийся рядом прохожий получил ранение из-за того, что преступника обезвредили не сразу, то семья пострадавшего обвинит департамент в преступном пренебрежении обязанностями, и активисты той же организации повиснут на наших шеях, как тонны кирпичей, но уже по другой причине. Они скажут, что полицейский вовремя не нажал на курок, потому что ему безразличны судьбы национальных меньшинств, к которым как раз принадлежит пострадавший, что он был бы порасторопнее, если бы жертвой оказался белый, или говорят, что он некомпетентен, или что он трус.

- Мне не хотелось бы быть на вашем месте. Я знаю, какая это трудная работа, - посочувствовал детективу Марти. - Но у нас не было случая, чтобы полицейский кого-то застрелил или, наоборот, не сумел с этим справиться, и я не вижу, как все это может быть связано с нашей ситуацией.

- Ни один полицейский не должен выносить преждевременные обвинения, иначе он попадет в такую же беду, как в случае с убийством преступника, - сказал Лоубок.

- Итак, как я понимаю, ваше отношение к моему рассказу останется скептическим, но вы не раскроете причину этого скептицизма до тех пор, пока не докажете, что все это чистейший вздор.

- Он не хочет признаться в своем скептическом отношении к тому, что произошло, - заметила угрюмо Пейдж. - Он не хочет занимать какую-нибудь позицию, стать на чью-то сторону, потому что это означало бы взять на себя определенную ответственность.

- Но, лейтенант, как же мы в результате разберемся со всем этим, как мне убедить вас в том, что все, что я рассказал, действительно имело место, если вы не поведаете мне о своих сомнениях?

- Мистер Стиллуотер, я не говорил вам, что у меня есть какие-то сомнения.

- О Господи, - произнесла Пейдж.

- Я прошу одного - чтобы вы повнимательнее отвечали на мои вопросы, - сказал Лоубок.

- Мы тоже просим одного, - сказала Пейдж, не поворачиваясь, - чтобы вы нашли того ненормального, который пытался убить Марти.

- Этого двойника. - Слова были произнесены совершенно бесстрастно, ровным голосом, но прозвучали они с большим сарказмом, как если бы они были сказаны с глумливой улыбкой.

- Да, этого двойника, - процедила сквозь зубы Пейдж.

Она не сомневалась в правдивости рассказа Марта, каким бы диким он ни казался. Она знала и то, что существование двойника было каким-то образом связано и могло, в конечном итоге, объяснить амнезию ее мужа, его странные ночные видения и другие столь же странные события последних дней.

Сейчас, когда она поняла, что на полицию надежды мало, ее гнев в отношении детектива пошел на убыль. Гнев уступил место страху, когда она поняла, что им противостоит нечто в крайней степени странное и что им придется справляться с ним исключительно своими силами.

* * *

Вернулся Клокер и рассказал, что ключи находятся в замке зажигания, но бак с горючим скорее всего пуст, а батареи сели. Свет в кабине не включается.

Обеспокоенный тем, что луч фонаря может показаться подозрительным тем, кто въедет в зону отдыха, Дрю Ослетт быстро осмотрел два трупа, лежащие на полу тесного кухонного уголка. Пролитая кровь уже полностью высохла и запеклась, и он сделал вывод, что мужчина и женщина мертвы уже несколько часов. Трупы уже окоченели, но окоченение, по-видимому, начинало потихоньку проходить, а это означало, что с момента смерти прошло от восемнадцати до тридцати шести часов.

Тела еще не начали разлагаться. Только из их ртов исходил тошнотворный запах, вызванный гниением пищи в их желудках.

- По-моему, их убили вчера днем, - сказал Клокер.

Вагон-прицеп был припаркован в зоне отдыха более суток, поэтому по крайней мере один патрульный офицер дорожной службы Оклахомы должен был наверняка заметить его. Законы штата, без сомнения, запрещали использовать зоны отдыха в качестве территории для кемпингов. Зоны не были оснащены электричеством, водой, канализационно-очистительными вооружениями. Все это создавало, угрозу здоровью. Иногда полицейские шли на уступки пенсионерам, боящимся путешествовать в непогоду, такую, например, как обрушилась на Оклахому вчера; этим пенсионерам смог наклеенный на бампер машины плакат Американской ассоциации пенсионеров, благодаря которому они получили послабление и отодвинули время отъезда. Но даже очень симпатизирующий им полицейский нe позволит оставаться здесь две ночи подряд. В любую минуту сюда может нагрянуть полицейский патруль.

He желая усложнять их и без того серьезные проблемы убийством полицейского патрульного офицера, Ослетт повернулся и быстро двинулся вдоль вагончика, чтобы обыскать его. Ему больше не нужно было бояться, что вышедший из-под контроля и взбунтовавшийся Алфи пустит ему пулю в лоб. Алфи давно здесь нет.

В кухне на столе он обнаружил выпотрошенные ботинки. Зазубренным ножом Алфи вскрыл каблук и обнаружил там электронную схему с цепочкой маленьких батарей.

Глядя с удивлением на ботинки и груду резиновых обрезов, Ослетт вдруг похолодел от предчувствия беды. "Он ничего не знал о ботинках. Как ему могло прийти в голову распотрошить их?"

- Он знает, что делает, - сказал Клокер.

Ослетт растолковал заявление Клокера так: Алфи обучали пользованию современным электронным оборудованием слежения. Следовательно, хотя его не поставили в известность о том, что за ним следят, он знал, что сверхминиатюрный транспондер был настолько мал, что мог с легкостью уместиться в каблуке ботинка и работать на передачу, по крайней мере, в течение семидесяти двух часов. Хотя Алфи не мог вспомнить, кем он был и кто управлял им, он был достаточно умен для того, чтобы применить на практике свои знания в области разведки и сделать логическое заключение, что его боссы предпринимали тайные приготовления для определения его местонахождения и слежки за ним в случае, если он предаст их, даже если ни были целиком и полностью уверены в том, что он не взбунтуется.

Ослетт с ужасом думал, как он сообщит об этом в секретный отдел своей организации в Нью-Йорке. Гонца, принесшего плохие известия, не убивали, особенно если его фамилия была Ослетт. Но, являясь основным наставником Алфи, он знал, что какая-то доля вины падет и на него, хотя бунт исполнителя-оперативника ни в коей мере не должен был бы причисляться к его, Ослетта, просчетам. Ошибку явно нужно было искать не в его неправильном наставничестве, а в чем-то другом.

Ослетт оставил Клокера на кухне следить за непрошеными посетителями, если таковые будут, а сам стал быстро осматривать остальные помещения вагона.

Он не нашел ничего интересного, только кучу скомканной одежды на полу спальни в конце машины. Он навел на нее луч фонаря, немного растормошил носком ботинка и увидел, что это была одежда Алфи, в которой он был, когда садился в самолет на Канзас-Сити в воскресенье утром.

Вернувшись на кухню, где его ждал Клокер, Ослетт в последний раз посветил на мертвых стариков.

- Какая неприятность! Черт, этого не должно было случиться.

Имея в виду убитых стариков, Клокер презрительно произнес:

- Кому до них есть дело, ради всего святого! Они были просто парой вонючих Клингонсов.

Однако Ослетт имел в виду не стариков, а то, что Алфи был теперь не просто предателем, а предателем, которого невозможно было выследить и поймать, а это угрожало благополучию организации и всех ее членов. Жалости к этим несчастным жертвам в нем было не больше, чем у Клокера, он не чувствовал никакой ответственности за то, что с ними произошло, считая, что общество в их лице избавилось от двух бесполезных его членов, двух уже не способных к воспроизведению паразитов, пользующихся его благами и мешающих движению транспорта своим неуклюжим и громыхающим домом на колесах. Он не любил людей, людские массы. Он видел главную проблему в том, что среднестатистические мужчина и женщина были слишком средними, их было слишком много и они потребляли гораздо больше, чем отдавали обществу, совершенно не справляясь с задачей разумного устройства своей собственной жизни, не говоря уже об обществе, правительстве, экономике и окружающей среде.

И тем не менее он был встревожен тем, как Клокер выразил свое презрение к жертвам. Слово "Клингонсы" тревожило его, так как означало название враждебной человечеству расы, находящейся с ним в состоянии войны. Они были героями множества телевизионных сериалов и кинофильмов, показываемых в серии "Звездные путешествия", еще до того, как в отношениях между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом наметилось потепление. Ослетт считал "Звездные путешествия" невыносимо скучными и утомительными. Он не мог понять тяги к этому сериалу такого количества людей. Клокер был горячим поклонником сериала, без смущения называл себя "Космическим путешественником", мог в деталях припомнить сюжет любого когда-либо снятого на эту тему фильма и эпизода, знал всю подноготную каждого персонажа так, будто они были его близкими друзьями. "Звездные путешествия" были единственной темой, на которую он с радостью мог говорить; его молчаливость сменялась необыкновенным красноречием, когда речь заходила о его любимой фантазии.

Ослетту хотелось быть уверенным, что речь о ней никогда не зайдет.

И сейчас это ужасное слово "Клингонсы" звучало в его мозгу, как набатный гул пожарного колокола.

Возвращение в Оклахома-Сити через неосвещенные и безлюдные пространства, да еще учитывая, что след Алфи потерян, что всей их организации грозит опасность и, вообще, в воздухе носится что-то новое и непонятное, представлялось Ослетту мрачным и угнетающим. Ослетт страшно опасался радостных монологов Клокера о капитане Кирке, мистере Споке, Скотти и других членах той же команды, об их приключениях в этих дальних далях вселенной, которые по фильмам были наполнены большим смыслом и содержанием, чем его было на реально существующей планете людей с их трудным выбором, жалкой правдой и бездумной жестокостью.

- Давай убираться отсюда поскорее, - сказал Ослетт, проходя мимо Клокера в головную часть прицепа. Он не вернут в Бога, но все же горячо молил его о том, чтобы к Клокеру вернулось его привычное состояние погруженности в себя и молчаливости.

* * *

Сайрус Лоубок вышел на время из комнаты посовещаться с коллегами.

Марти с облегчением вздохнул.

Когда детектив вышел из столовой, Пейдж отошла от окна и села на стул рядом с Марти.

Марти допивал оставшуюся от растаявшего льда холодную воду.

- Я хочу, чтобы всему этому пришел конец. Мы не должны быть здесь, рядом с этим парнем.

- Ты думаешь, нам нужно позаботиться о детях?

"...необходимы... моя Шарлотта, моя Эмили..."

Марти сказал:

- Да, я очень волнуюсь.

- Но ты дважды ранил его в грудь.

- Я думал, что он лежит в фойе со сломанным позвоночником, а он встал и убежал. Или уполз. А может быть, даже испарился в воздухе. Я не знаю, что здесь происходит, Пейдж, но это похлеще того, что я когда-нибудь писал. И это не конец, далеко не конец.

- Если бы девочки были только с Виком и Кети, а то ведь с ними полицейский.

Если бы этот ублюдок знал, где девочки, он бы за минуту прикончил и полицейского, и Вика, и Кети.

- Но ты ведь справился с ним.

- Мне просто повезло, Пейдж. Чертовски повезло. Он не мог даже предположить, что в ящике стола у меня пистолет или что я при необходимости воспользуюсь им. Он опешил от неожиданности. Он больше не поймается на этом. Теперь он будет удивлять.

Марти поднес кружку к губам, и кубик льда соскользнул на язык.

- Марти, когда ты вытащил пистолеты из ящика в гараже и зарядил их?

Перекатывая во рту кубик льда, он сказал:

- Я заметил, как тебя передернуло, когда ты узнала об этом. Я сделал это сегодня утром. Перед тем, как ехать к Полю Гутриджу.

- Зачем?

Он как мог объяснил то странное чувство, будто что-то давит на него, собираясь уничтожить прежде, чем он поймет, что это. Он попытался растолковать, как это чувство переросло в приступ страха и надпил момент, когда страх настолько захватил его, но он понял, что ему нужно оружие, чтобы защитить себя.

Он не мог рассказать ей об этом тогда, боясь, что она сочтет это блажью, и ждал, когда последующие события подтвердят обоснованность его ощущений страхов.

- Что-то ведь действительно надвигалось, - сказала она, - Этот двойник. Ты почувствовал, что он придет.

- Да, похоже, что это так. Каким-то образом почувствовал.

- На уровне подсознания.

Марти покачал головой.

- Нет, это было не так. Не так, если ты имеешь в виду какой-то образ или видение. Я не видел, что именно приближается, не было даже ясного предчувствия. Просто это... это ужасное чувство, что на тебя что-то давит... как на аттракционе-волчке, когда ты быстро крутишься вокруг своей оси, пригвожденный к сиденью, и чувствуешь, как на грудь наваливается что-то тяжелое. Ты знаешь, ты бывала на этом аттракционе, и Шарлотте он очень нравится.

- Да, я понимаю... Думаю, что поняла.

- Началось все так, а потом стало еще хуже, пока я не стал задыхаться. Потом, когда я уже собрался ехать к доктору, это внезапно прекратилось. Позже, когда я вернулся домой, этот сукин сын уже был здесь, но я ничего не почувствовал, когда входил в дом.

Какое-то время они молчали.

В окно стучал дождь.

Пейдж спросила:

- Но как он может выглядеть точно так же, как ты?

- Не знаю.

- Почему он говорил, что ты украл у него жизнь?

- Я не знаю. Не знаю, и все тут.

- Мне страшно, Марти. Это все так странно. Что нам делать?

- Не знаю, нужно как-то пережить эту ночь. Но мы не останемся здесь. Поедем в гостиницу.

- Если полиция не найдет его мертвым, то будет еще завтра... и послезавтра.

- Я устал, абсолютно разбит и плохо соображаю. Сейчас я могу думать только о сегодняшней ночи, Пейдж. Я буду думать о завтрашнем дне, когда он наступит.

На ее красивое лицо легла тень беспокойства. Он никогда еще не видел ее такой расстроенной со времени болезни Шарлотты.

- Я люблю тебя, - сказал он, нежно обнимая ее. Положив свою руку поверх руки Марти, она произнесла:

- О Господи, я тоже люблю тебя, Марти, тебя - и девочек, больше всего на свете, больше жизни. Мы не должны позволить, чтобы с нами что-то случилось. Мы просто не можем этого позволить.

- Мы не позволим, - произнес он, но слова прозвучали несерьезно и неискренне, как бравада мальчишки.

Он сознавал, что ни один из них не питает ни малейшей надежды на то, что полиция защитит их. Он не мог скрыть своего раздражения по поводу того, что им не было предложено ничего такого, что отдаленно напоминало бы услугу, уважение, внимание - словом, то, что обычно получали персонажи его романов от полицейских властей.

По своей сути детективные романы были о добре и зле, о победе первого над вторым и о надежности правоохранительной системы в современном демократическом обществе. Их с интересом читали, потому что они вселяли в читателя уверенность в том, что эта система по большей части действенна и жизнеспособна, даже если факты окружающей действительности иногда наталкивали на более тревожные выводы. Марти работал в жанре детектива с огромным удовольствием, так как верил, что правоохранительные органы и суды вершат справедливость, а если иногда попирают ее, то неумышленно. Сейчас, когда он впервые обратился к этой системе за помощью, она подвела его. Ее недееспособность не просто ставила под угрозу его жизнь и жизнь его жены и детей, но заставляла усомниться в ценности и правдивости всего, о чем он писал, в праведности цели, которой он посвятил столько лет упорных трудов и борьбы.

Вернулся лейтенант Лоубок, неся в руках прозрачный пластиковый пакет, внутри которого лежала небольшая черная сумочка на молнии размером с половину бритвенного набора. Он положил пакет на стол и сел.

- Мистер Стиллуотер, вы проверили все замки, когда утром уходили из дома?

- Замки? - переспросил Марти, удивляясь, к чему он клонит теперь, и стараясь не показывать своего гнева. - Да, я как следует все закрыл. Я вообще очень внимательно отношусь к этому.

- А вы уже задумывались, как этот самозванец сумел проникнуть в дом?

- Думаю, он разбил окно. Либо выломал замок.

- Вы знаете, что в этом пакете? - спросил Лоубок, постукивая по черной кожаной сумочке и не вынимая ее из пакета.

- Боюсь, я не обладаю рентгеновским зрением, - ответил Марти.

- Я думал, вы узнаете ее.

- Нет..

- Мы нашли это в вашей спальне.

- Я никогда раньше не видел ее.

- На туалетном столике.

- Не тяните, лейтенант, - вмешалась Пейдж. Губы Лоубока вновь тронула еле уловимая улыбка, похожая на тень прилетевшего на зов духа, витающего над столом во время спиритического сеанса.

- Это полный комплект отмычек.

- Так вот как он вошел, - произнес Марти.

Лоубок пожал плечами.

- Я могу сделать из всего этого такое умозаключение.

- Это очень утомительно, лейтенант. Мы беспокоимся о детях. Я согласен с женой - не тяните.

Облокотившись на стол и уставясь пристально на Марти, детектив сказал:

- Я работаю полицейским вот уже двадцать семь лет, мистер Стиллуотер, это первый случай в моей практике, когда для того, чтобы проникнуть в дом, используется набор отмычек профессионального взломщика.

- И что из этого?

- Обычно они ломают стекло или взламывают замок, как это предположили вы. Иногда они снимают с петель дверь. В арсенале у обычного вора-взломщика есть сотни способов проникновения в помещение, и все они гораздо сподручнее, чем использование отмычек.

- Это был не простой вор-взломщик.

- О да, теперь я это вижу, - сказал Лоубок. - Этот парень еще тот артист. Сами посудите: он умудряется выглядеть вашей копией, несет какой-то непонятный вздор, требуя назад свою жизнь, является в дом вооруженным пистолетом, пользуется инструментом вора-взломпщка подобно артисту, исполняющему роли профессиональных взломщиков в фильмах с криминальным сюжетом а-ля Голливуд, получает две пули в грудь, а ему хоть бы хны, теряет море крови, но не умирает, а встает и уходит. Он очень дерзок, этот парень, но он еще и очень таинствен. Эту роль мог бы сыграть Энди Гарсия или Рей Лиотта, который играл в "Хороших парнях".

До Марти вдруг дошло, к чему клонит детектив и зачем он это делает. Ему бы следовало догадаться об этом раньше, но он не врубился, так как это было слишком очевидно. Марти-писатель искал более экзотическое и сложное объяснение с трудом скрываемому недоверию и враждебности Лоубока, тогда как тот шел по проторенной дорожке избитых клише.

Детектив вскоре преподнес им еще один неприятный сюрприз. Вновь наклонившись к столу и глядя Марти прямо в глаза он спросил:

- Ваши девочки держат дома животных, мистер Стиллуотер?

- Шарлотта держит. Нескольких.

- Странная коллекция домашних животных. Пейдж холодно произнесла:

- Шарлотта не считает их странными.

- А вы?

- Тоже не считаю. Какое это имеет значение, странные они или нет?

- Они у нее давно? - поинтересовался Лоубок.

- Одни - давно, другие - не очень, - ответил Марти, сбитый с толку новым витком продолжающегося интервьюирования.

- Она их любит?

- Да. Очень. Как всякий ребенок. Любит такими данными, как они есть.

Кивая головой и постукивая ручкой по тетради, Лоубок сказал:

- Еще один дерзкий выпад, и тоже очень убедительный. Если вы детектив и при этом сомневаетесь в правдивости всего этого сценария, вашего скептицизма отнюдь не убавится, узнай вы, что самозванец уничтожил всех домашних животных вашей дочери.

У Марти замерло сердце.

- Нет, только не это. Неужели маленький бедный Уискерс, Лоретта, Фред, все они? - произнесла Пейдж голосом, полным страдания.

- Мышь задушена и мертва, - сказал Лоубок, глядя прямо на Марти. - У хомяка свернута шея, черепаха раздавлена ногами, жук также. Про остальных не знаю, я не рассматривал их так внимательно, как этих животных.

Марти охватила ярость, и он сжал под столом пальцы в кулаки. Он знал, что Лоубок считает, что это он убил животных, просто для того, чтобы придуманная им ложь выглядела правдоподобно. Никто ведь не поверит в то, что любящий отец способен затоптать ногами любимицу дочери - маленькую черепашку и свернуть шею хорошенькому маленькому хомячку ради какой-то низменной цели, которая, по мнению Лоубока, двигала Марти; поэтому детектив ошибочно полагал, что это сделал Марти для того, чтобы снять с себя вину и ввести полицию в заблуждение.

- Шарлотта умрет от горя, - сказала Пейдж. Марти чувствовал, как в нем вскипает ярость. Он чувствовал, что к лицу прилила краска, будто он целый час пробыл в солярии. Уши тоже горели огнем. Он знал, что детектив примет его гнев за стыд, который, в свою очередь, является свидетельством его виновности.

Когда на губах Лоубока вновь заиграла мимолетная улыбка, Марти очень захотелось дать ему по зубам.

- Мистер Стиллуотер, поправьте меня, если я ошибаюсь, не ваша ли книга попала недавно в список бестселлеров среди книг в мягком переплете? По-моему, это была перепечатка вашей книги, вышедшей в прошлом году в твердой обложке.

Марти не ответил ему.

Лоубок и не требовал ответа. Он продолжал.

- А через месяц или что-то около того выйдет ваша новая книга, которая, как полагают некоторые будет вашим первым бестселлером в твердой обложке И вы, наверное, работаете сейчас над новой книгой Я видел часть рукописи на вашем столе в кабинете Думаю, раз уж в вашей карьере уже была парочка удачных прорывов, нужно продолжать в том же духе, полностью воспользоваться моментом.

Пейдж хмурилась, казалось, до нее начинало доходить немое толкование детективом вины Марти. Обычно она обладала хорошей выдержкой, и Марти было интересно, какой будет ее реакция, когда Лоубок сформулирует свои идиотские обоснования его вины. Сам он едва сдерживался, чтобы не ударить детектива.

- Если о тебе пишут в журнале "Пипл", это обычно помогает карьере, - продолжал Лоубок. - А когда "Мистер-убийца" сам становится жертвой нападения некоего очень таинственного убийцы, он, конечно же, попадает в центр внимания прессы, да еще как раз в поворотный момент своей карьеры.

Пейдж вздрогнула, как от пощечины.

Ее реакция привлекла внимание Лоубока. Он спросил:

- Что, миссис Стиллуотер?

- Вы не смеете думать, что...

- Думать о чем?

- Марти не лжет.

- Разве я сказал, что он лжет?

- Он ненавидит эти рекламные штучки.

- Выходит, люди из журнала "Пипл" были чересчур настойчивы.

- Посмотрите на его шею! Она покраснела и опухла, а через несколько часов вся покроется шрамами. Вы не можете думать, что он это сделал себе сам.

- А вы в это верите, миссис Стиллуотер? - спросил Лоубок.

И тут сквозь стиснутые зубы она произнесла то, что не мог себе позволить произнести Марти:

- Вы надутый осел.

Делая вид, что потрясен услышанным, что он и представить себе не мог, чем заслужил такую враждебность по отношению себе, Лоубок сказал:

- Миссис Стиллуотер, всегда найдутся циники, считающие, что удушение симулировать легче всего. Ранить себя в руку или ногу тоже довольно-таки убедительно, но тут всегда существует опасность небольшого просчета. Можно неосторожно задеть артерию и потерять больше крови, чем хотелось бы. Что же касается умышленного нанесения себе огнестрельных ранений, то тут велик риск того, что пуля попадет, скажем, не в кость, а проникнет глубоко в ткань. Не исключается и шоковое состояние.

Пейдж вскочила на ноги так резко, что опрокинула стул.

- Убирайтесь вон!

- Простите, что вы сказали?

- Сейчас же убирайтесь вон из моего дома, - повторила она.

Марти сознавал, что этим они отметают последнюю слабую надежду на то, что убедят детектива и заручатся покровительством полиции, но ярость взяла верх. Его била дрожь. Он встал и сказал:

- Моя жена права. Возьмите своих людей и уходите, лейтенант.

Оставаясь на месте и этим бросая им вызов, Сайрус Лоубок сказал:

- Покинуть ваш дом прежде, чем мы закончим расследование?

- Да. Не важно, закончили вы его или нет.

- Мистер Стиллуотер... Миссис Стиллуотер... вы отдаете себе отчет в том, что заявлять о несовершенном на деле преступлении противозаконно?

- Мы не заявляли о мнимом преступлении, - сказал Марти.

- Единственной фальшивкой здесь являетесь вы, лейтенант. А вы сознаете, что изображать из себя полицейского офицера противозаконно? - сказала Пейдж.

Было великим удовольствием наблюдать за тем, как Лоубок покраснел от гнева, как его глаза сузились, а губы сжались от нанесенного ему оскорбления. Самообладание, однако, не покинуло его.

Медленно поднимаясь со стула, он произнес:

- Учтите, что если кровь на ковре окажется не вашей, а, скажем, какого-нибудь животного, лабораторный анализ сможет это легко установить.

- Я не сомневаюсь в возможностях и компетентности судебной медицины, - заверил его Марти.

- Да, конечно, вы же работаете в детективном жанре. Судя по публикациям в журнале "Пипл", вы проводите большую исследовательскую работу, помогающую написанию ваших романов.

Лоубок закрыл свою записную книжку.

Марти ждал.

- Мистер Стиллуотер, вы в курсе, сколько крови в человеческом организме, скажем, в таком, как ваш?

- Пять литров.

- Правильно. - Лоубок положил записную книжку на пластиковый пакет, в котором лежала кожаная сумка с отмычками. - По моим предположениям, на ковре от одного до двух литров крови, то есть от двадцати до тридцати процентов всей крови двойника. Я бы даже сказал, до сорока процентов. И знаете, что бы я ожидал увидеть рядом с этой кровью, мистер Стиллуотер? Я бы ожидал увидеть тело, из которого она вытекла, так как, ей-богу, никакого воображения не хватит на то, чтобы представить себе, что человек, раненный так тяжело, мог просто так исчезнуть.

- Я вам уже говорил, что и сам этого не понимаю.

- Очень таинственно. - Пейдж произнесла эти слова с насмешкой, передразнивая детектива.

Марти считал, что во всей этой неразберихе есть, по крайней мере, один положительный момент: вера Пейдж, несмотря на то, что разум и логика диктовали сомнение, то, как она яростно и решительно защищала его. Он никогда еще не любил ее так сильно, как сейчас.

- Если окажется, что кровь на ковре человеческого происхождения, возникнет много вопросов, требующих дальнейшего расследования, хотите вы этого или нет. Точнее сказать, какими бы ни были результаты лабораторных исследований, мы еще с вами увидимся.

- Мы просто ждем не дождемся новой встречи - сказала Пейдж. Она говорила спокойно, без раздражения. Лоубок вдруг перестал быть угрозой предстал перед ней в комическом свете.

Ее настроение перешло к Марти. Он понял, что это внезапное и неосознанное веселье, этот черный юмор был не чем иным, как их реакцией на невыносимое напряжение последних часов. Он добавил:

- Непременно заходите.

- Мы попьем хорошего чайку, - сказала Пейдж.

- С лепешками.

- С пышками.

- С булочками и пирожными.

- И обязательно приведите с собой жену, - сказала Пейдж. - Мы люди терпимые. С широкими взглядами. Будем рады видеть ее, даже если она нам не подстать.

Марти чувствовал, что Пейдж вот-вот расхохочется. Он и сам был близок к этому, хотя и понимал, что это ребячество. Ему пришлось применять всю свою выдержку, чтобы прекратить смеяться над Лоубоком, пока тот шел к выходу, не заставить его пятиться - назад подобно тому, как профессор фон Хельсинг заставил отступить графа Дракулу, размахивая перед его носом крестом.

Удивительно, но эта их фривольность расстроила детектива больше, чем их гневные выпады или настойчивые просьбы рассматривать двойника как реально существующее лицо. Было заметно, что он усомнился в своей правоте и, казалось, хочет предложить им вновь сесть и начать все сначала. Однако такая слабость, как сомнение в своей правоте, была настолько нехарактерной для него, что он быстро отринул ее.

Неуверенность в себе быстро сменилась обычным самодовольством, и он сказал:

- Мы заберем с собой пистолет двойника и ваше оружие, пока вы не представите на него необходимую документацию.

Марти с ужасом представил себе, что они нашли "беретту" в кухонном шкафу, "моссберг" под кроватью в спальне, а также все остальное оружие, и он остается вообще невооруженным.

Однако, перечисляя оружие, Лоубок упомянул только "смит-уэссон", "корт" и "Ml6".

Марти с трудом сдержал вздох облегчения.

Пейдж отвлекла Лоубока от его занятия, произнеся сердито:

- Лейтенант, вы когда-нибудь выкатитесь отсюда.

Лицо детектива перекосилось от злости.

- Будьте любезны повторить свою просьба в присутствии двух свидетелей-полицейских, миссис Стиллуотер.

- Вас все еще продолжает преследовать страх перед судебными исками? - задал риторический вопрос Марти.

- С превеликим удовольствием, лейтенант. Мне повторить свою просьбу в той же форме?

Слова, подобные тем, что Пейдж произнесла в адрес Лоубока, она произносила впервые. Марти не мог припомнить ничего подобного, ну разве что в очень интимной обстановке. Это означало, что гнев Пейдж не прошел, хотя она и скрывала его под маской веселости и фривольности. И это было хорошо. Ей понадобится злость, чтобы пережить эту ночь. Она поможет ей обуздать страх.

* * *

Он закрывает глаза и пытается обрисовать свою боль. Это огонь. Красивое яркое филигранное кружево, калено-белое с оттенками красного и желтого. Она начинается в основании шеи, пронзает спину, опоясывает бедра, грудь и живот.

Составляя отчетливый зрительный образ боли, он лучше представляет себе свое состояние. Улучшается оно или ухудшается. Его, по сути, интересует одно: как быстро он поправляется. Это не первое его ранение, правда, предыдущие были не такие серьезные, и он знал, чего ему ждать: слишком долгое выздоровление не пойдет ему на пользу.

Боль была ужасной в течение одной-двух минут после ранения. Она вгрызалась в его внутренности подобно чудовищному утробному плоду, ищущему из них выхода.

К счастью, у него поразительно высокий, уникальный предел терпимости к боли. Его знание того, что на смену агонии вскоре придет более терпимая боль, также придавало ему мужества.

К тому времени, когда он ковылял через черный ход к своей "хонде", кровотечение полностью прекратилось. Теперь он испытывает приступ голода, который изнуряет его больше, чем боль от ран. Желудок сводит, затем спазмы прекращаются, но сразу же начинаются вновь.

По дороге из своего дома, в машине, в самый разгар ливня, рассекая мутные потоки воды, он испытывает такое чувство голода, что его начинает трясти. Это не простой озноб, вызванный желанием поесть, а изматывающая его дрожь, которая заставляет зубы сжиматься.

Его удивительный обмен веществ придает ему силу, поддерживает его жизненную энергию на высоком уровне, избавляет от необходимости спать каждую ночь, позволяет выздоравливать с поразительной быстротой - одним словом, это кладезь различных физических благодатей. Однако и у него есть определенные требования. Даже в обычный день у него аппетит равен аппетиту двух лесорубов. Когда он лишен сна, ранен или испытывает какие-либо чрезвычайные нагрузки, просто голод переходит в волчий аппетит, а тот в свою очередь - в невыносимую потребность насытиться, что не позволяет ему думать ни о чем ином, кроме пищи.

И хотя в салоне "хонды" полно пустых пакетов и сумок из-под еды, нигде нет и намека даже на небольшой кусочек съестного. На последнем отрезке пути от гор Сан-Бернардино в долину округа Орандж он лихорадочно уничтожил все до последней крошки. Кусочки высохшего шоколада, капли горчицы, масла, жира не могли бы подкрепить его силы и компенсировать даже ту энергию, которую бы он затратил, ползая в темноте, чтобы найти и слизать их.

Когда он добирается до ресторана быстрого обслуживания с окошком для выдачи заказа, ему кажется, что в центре его брюшной полости холодная пустота, в которой он растворяется. Она все пустеет и пустеет, становится все холоднее и холоднее, будто его организм ест себя, чтобы восстановиться, разлагая две клетки и создавая только одну. Он кусает свою руку в отчаянной попытке облегчить изматывающую его боль, вызванную голодом. Он представляет себе, как он рвет на куски свою собственную плоть и с жадностью высасывает и глотает свою горячую кровь. Все, что угодно, лишь бы облегчить свод страдания, все, что угодно, не важно каким омерзительным это может показаться. Но он сдерживает себя, потому что, охваченный этим диким приступом нечеловеческого голода, он почти уверен, что от него осталась только кожа да кости. Он ощущает себя совершенно пустым и хрупким, как тончайший стакан с новогодним орнаментом, и верит в то, что может раствориться и превратиться в тысячи безжизненных кусочков, как только его зубы прокусят высохшую кожу.

Окошко заказов "Мак-Дональдса" оснащено стареньким переговорным устройством, по которому голос невидимого официанта дрожит и кажется неестественным. Киллер уверенно заказывает столько еды, сколько было бы достаточно для персонала небольшого офиса: шесть чизбургеров, биг-маки, жареный картофель, два бутерброда с рыбой, два шоколадных коктейля с молоком и большие стаканы с кокой; его обмен веществ, если его не подпитывать, быстро ведет не только к истощению, но и обезвоживанию организма.

Его машина окружена множеством других машин, стоящих в очереди к окошку. Очередь движется слишком медленно. Ему приходится ждать, так как его запачканная кровью одежда и простреленная рубашка не позволяют войти в ресторан или магазин и получить желаемое, не вызвав к себе повышенного интереса окружающих.

Кровотечение прекратилось, но два пулевых ранения еще не зажили. Эти зияющие дыры, в которые он мог вставить на довольно-таки большую глубину большой палец, вызвали бы больший интерес, чем окровавленная рубашка.

Одна из пуль полностью прошла через него, задев спину и позвоночник. Он знает, что это отверстие на спине больше обеих дыр в груди. Он чувствует, как растягиваются рваные клочья раны, когда спина прикасается к сиденью машины.

Ему повезло, что ни одна из пуль не задела сердце. Он бы не выжил. Ему страшны только ранения в сердце и голову.

Подъехав к окошку, он расплачивается с кассиром деньгами, взятыми у Джека и Френни в Оклахоме двое суток тому назад. Чтобы молодая женщина окошке кассы не увидела, что его трясет, он, передавая ей деньги, изо всех сил пытается унять сильную дрожь. Он не смотрит ей в лицо, повернув голову в сторону, и она не видит его изуродованную грудь, бледное лицо, обезображенное страданием.

Официантка протягивает ему его заказ в нескольких белых пакетах, он, не глядя на нее, берет их и сгружает на сиденье рядом с местом водителя. Он с трудом удерживается от того, чтобы не разорвать пакеты и тотчас же не накинуться на еду. Ему хватает ума, чтобы понять, что таким образом он задержит очередь.

Он паркует машину в самом темном углу стоянки, выключает фары и "дворники". Бросает беглый взгляд в зеркало заднего обзора, видит свое исхудалое лицо и понимает, что за прошедшие часы потерял несколько килограммов. Глаза ввалились, а под ними большие черные круги. Он приглушает насколько это возможно свет на панели управления, но мотор не выключает, так как ему в его ослабленном состоянии необходимо тепло нагревателя. Теперь он в надежном укрытии. Капли дождя, стекающие по стеклу, мерцают в отраженном свете неоновых огней, укрывая его от любопытных взглядов.

В этой созданной им пещере он дает волю своей дикости, на время потеряв человеческий облик. Он с животной жадностью и нетерпением накидывается на еду, наполняет ею рот и глотает все, не прожевывая. Крошки из чизбургеров, булок и жареного картофеля прилипают к его губам и зубам, падают на грудь; кола и молочный коктейль стекают на ворот рубашки. Он, задыхаясь, кашляет, и крошки падают на рулевое колесо и приборную доску, но продолжает есть с такой же волчьей жадностью и поспешностью, издавая при этом какие-то нечленораздельные звуки и тихие стоны удовлетворения.

Это неистовое чревоугодие периодически прерывается небольшой передышкой, похожей скорее на транс, из которого он внезапно выходит с тремя именами на устах, которые он шепчет как молитву:

- Пейдж... Шарлотта... Эмили.

Опыт подсказывает ему, что в предрассветные часы он вновь захочет есть. Чувство голода будет правда, не таким разрушительным и мучительным как приступ, который он недавно перенес. Ему будет достаточно нескольких плиток шоколада или нескольких банок с венскими колбасками или просто сосисками, в зависимости от того, в чем он будет нуждаться более - в карбогидратах или белках.

Тогда он сможет сосредоточиться на более существенных вещах, не отвлекая своего внимания на потребности физиологического характера. Самая главная его проблема сейчас - это то, что его жена и дети продолжают находиться в руках самозванца, укравшего у него жизнь.

Пейдж... Шарлотта... Эмили.

Глаза застилают слезы, когда он думает о том, что его семья находится в руках ненавистного самозванца. Они так много для него значат. Они его судьба, цель существования, его будущее.

Он вспоминает, с каким удивлением и радостью он исследовал свой дом, стоя в комнате своих дочерей, прикасаясь к кровати, на которой они с женой занимаются любовью. Он понял, что они его судьба с того момента, как увидел их лица на фотографии. Он знал, что только в их любящих объятиях он избавится от своего смущения и замешательства, найдет защиту от одиночества и охватившего его отчаяния.

Он вспоминает его первое столкновение с самозванцем, шок и удивление, вызванные их поразительным сходством, их одинаковыми по тону и тембр голосами. Тогда он понял, как его провели, беззастенчиво вторгшись в его жизнь.

Исследование дома не дало ему ключ к отгадке возникновения самозванца, но он припоминает несколько фильмов, которые могли бы ответить на этот вопрос, имей он возможность посмотреть их вторично. Это обе экранизации "Нашествия похитителей тел", первая - с Кевином Мак-Карти, вторая - с Дональдом Сазерлендом. Повторная экранизация "Вещи" Джоном Карпентером. Может быть, даже "Пришельцы с Марса". Бетт Мидлер и Лили Томлин в фильме, название которого он запамятовал. "Принц и нищий". "Луна над Парадором". И многие другие.

Кино давало ответы на все жизненные проблемы. Из фильмов он узнал о любви и радостях семейной жизни. В темноте зрительного зала, коротая время между двумя убийствами, ища смысл жизни, он научился желать того, чего у него не было. С помощью фильмов он, возможно, разгадает тайну украденной у него жизни. Но сначала он должен действовать.

Это еще один урок, который ему преподало кино. Сначала действие, потом мысль. Люди в фильмах, попавшие в затруднительное положение, обычно не сидят сложа руки и раздумывая. Они что-то делают для того, чтобы разрешить даже самые сложные проблемы; они находятся в движении, в постоянном движении, решительно ища встречи с теми, кто противостоит им, сражаясь с врагами не на жизнь, а на смерть и выигрывая эти схватки, если они полны решимости и уверены в своей правоте.

Он полон решимости.

Он уверен в своей правоте.

У него похитили жизнь.

Он - жертва. Он страдал.

Он знает, что такое отчаяние.

Он знает, что такое оскорбление, боль, предательство, потеря, как Омар Шариф в "Докторе Живаго", Уилльям Херт в "Случайном туристе", Робин Уильямс в "Мире согласно Гарту", Майкл Китон в "Бетмане", Сидней Пуатье в "Ночной жаре", Тирон Пауэр в "Острие лезвия", Джонни Депп в "Эдварде с руками-ножницами". Он один из тех, с кем жестоко обошлись, кого презирают, кто угнетен, не понят, обманут, отвержен, кем бессовестно манипулируют. Кто живет на голубом экране, героически встречает любые испытания. Его страдания так же важны, как и их, судьба так же великолепна, а надежда на успех так же велика.

Эти размышления растрогали его. Его сотрясают рыдания, но это плач радости. Он охвачен чувством сопричастности, братства, общности всех людей на земле. Он тесно связан с теми, чьи судьбы он разделял, сидя в кинотеатрах, и это подвигало его на активные действия, противостояние, вызов, борьбу и победу.

- Пейдж, я иду к тебе, - говорит он сквозь слезы. Он открывает дверцу машины и выходит в дождь.

- Эмили, Шарлотта, я вас не подведу. Положитесь на меня. Я умру за вас, если это потребуется.

Насытившись, он подходит к багажнику "хонды" и открывает его. Вынимает из него тяжелый гаечный ключ, возвращается в машину и кладет его поверх аппетитно пахнущих остатков еды на соседнее сиденье.

Восстанавливая в памяти фотографию своей семьи он шепчет:

- Я умру за вас.

Он поправляется. Дыры в груди уже наполовину заросли.

Потрогав вторую рану, он обнаруживает засевшую в ней пулю. Его организм сопротивляется инородному телу. Он расшатывает отверстие, пока наконец пуля не выскакивает из него.

Он сознает, что его поразительный обмен веществ и способность восстанавливаться незаурядны, но не считает, что он очень отличается от других людей. Фильмы научили его тому, что все мужчины в чем-то незаурядны; одни обладают особой притягательной силой, перед которой не могут устоять женщины, другие обладают большим мужеством; еще кому-то, подобно героям Арнольда Шварценеггера и Сильвестра Сталлоне, не страшен град пуль и рукопашный бой с полдюжиной головорезов враз или поочередно. Быстрое восстановление сил кажется ему менее необычным, чем, скажем, общая для всех экранных героев способность выходить невредимым из кромешного Ада.

Достав из кучи оставшейся еды бутерброд с рыбой, он мгновенно проглатывает его и пускается в дальнейший путь в поисках торгового центра. Вскоре он находит то, что искал: целый комплекс универсамов и специализированных магазинов под одной крышей, на которую ушло больше металла, чем на обшивку боевого корабля, с внушительными бетонным стенами в духе стен, окружающих вал средневековой крепости. Комплекс опоясывают освещенные лампами асфальтовые дорожки. Для того чтобы место не казалось слишком уж бездушным из-за своей коммерческой направленности, вокруг насажен целый парк деревьев, среди которых есть морковные деревья, индийские лавры, плакучие ивы и пальмы.

Он объезжает бесконечные ряды машин на стоянке и вдруг замечает мужчину в плаще и с двумя полными пластиковыми сумками, покидающего территорию комплекса. Мужчина останавливается у белого "бьюика", ставит на пол сумки и ищет ключи, чтобы открыть багажник.

Недалеко от "бьюика" есть свободное парковочное место. "Хонда", которую он угнал в Оклахоме, оправдала свое предназначение и больше ему не нужна. Ее нужно оставить здесь.

Он выходит из машины, держа в правой руке гаечный ключ. Он держит его у ноги, чтобы не навлечь на себя подозрений.

Ливень начинает стихать. Порывы ветра ослабевают. Молния больше не пронзает небо.

Дождь такой же холодный, как был раньше, но он находит его освежающим, а не промозглым.

По пути к комплексу и белому "бьюику" он обследует огромную территорию стоянки. За ним никто не следит, насколько он может судить об этом. Ни одна из машин не готовится покинуть стоянку: полное отсутствие огней и предательских облаков выхлопных газов. Ближайшая подъезжающая машина находится на расстоянии трех ярдов от "бьюика".

Мужчина нашел ключи, открыл багажник и поставил в него одну из пластиковых сумок. Нагнувшись за второй сумкой, незнакомей сознает, что он не один, поворачивает голову назад и вверх из своего согнутого положения и только и успевает заметить, как кто-то размахивает куском железа перед его лицом, на котором успевает появиться выражение тревоги.

Во втором ударе уже нет необходимости. Еще при первом ударе куски раздробленных лицевых костей попали в мозг. Он однако, вторично бьет уже неподвижного и бездыханного незнакомца, бросает гаечный ключ в багажник. Тот с глухим стуком обо что-то ударяется.

Двигаться, двигаться, противостоять, бросить вызов, бороться и выйти победителем.

Не теряя времени, он хватает с мокрого асфальта мужчину на манер культуриста, рывком поднимающего штангу, бросает труп в багажник, и под тяжестью "мертвого груза" она начинает катиться.

Стоя на дожде, он начинает снимать плащ с трупа, один глаз которого смотрит застывшим взглядом, а на губах застыл крик ужаса, которому так и не суждено было вырваться. Киллер надевает плащ поверх мокрой одежды. Он несколько свободен в объеме, а рукава немного длинны, но на какое-то время и такой сойдет. Главное, что он скрывает запачканную кровью, рваную и пахнущую едой одежду, делая его вид более или менее презентабельным. Плащ еще сохраняет тепло тела прежнего владельца.

Позже он избавится от трупа и купит новую одежду. А сейчас у него масса дел и очень мало времени на их осуществление.

Он достает из кармана туго набитый деньгами бумажник незнакомца, ставит вторую сумку поверх трупа и закрывает крышку багажника.

Сев в машину и включив отопление, он покидает торговый комплекс.

Двигаться, двигаться, противостоять, бросить вызов, бороться и выйти победителем.

Он смотрит по сторонам в поисках заправочной станции, но не потому что в "бьюике" кончилось горючее, а потому, что ему нужно найти телефон-автомат.

Он припоминает какие-то голоса, доносившиеся с кухни, пока он лежал, скорчившись от невыносимой боли среди обломков рухнувших перил. Самозванец торопил Пейдж и девочек к выходу из дома, не позволяя им войти в фойе и увидеть их настоящего отца, пытающегося перевернуться со спины на живот.

- ...уведи их через дорогу, к Вику и Кети... И через несколько секунд произносится имя, которое ему еще нужнее:

- ...в дом Делорио.

Он не может вспомнить ни Вика и Кети Делорио, ни их дом, хотя они его соседи. Видимо, у него отняли эти знания так же, как его жизнь. И тем не менее, если их телефон зарегистрирован, он сможет найти их.

Вот и заправочная станция.

Подъезжая к телефонной будке со стенами и плексигласа, он смутно различает висящий на цепочке телефонный справочник.

Оставив мотор "бьюика" включенным, он спешит через лужи в будку, прикрывает дверцу, включав верхний свет и начинает быстро листать страницы справочника.

Удача улыбается ему. Вот он, Виктор У. Делорио, единственный с такой фамилией. На одной с ним улице. Ура! Он запоминает точный адрес. Бежит на станцию купить шоколадные батоны. Покупает двадцать штук. На время его аппетит притуплен, но вскоре он разыграется вновь, и тогда шоколад ему понадобится.

Он расплачивается наличными из бумажника убитого им незнакомца.

- Вы, наверное, очень любите сладости, - замечает диспетчер.

Выехав с заправочной станции "бьюик" вливается в общий поток машин. Он беспокоится о своей семье, которая продолжает оставаться в руках самозванца. Их нужно увезти куда-нибудь подальше отсюда, туда, где он сможет их найти. Им могут причинить вред. Или даже убить. Все может случиться. Он только увидел их фотографию и только начал припоминать их, а уже рискует вновь потерять их еще до того, как ему представится возможность поцеловать их или сказать, как сильно он их любит. Как это несправедливо. И жестоко. Сердце начинает бешено колотиться в груди, вновь воспламеняя боль, которая уже было прошла.

О, Господи, ему нужна семья. Ему необходимо обнять их и быть обласканным ими. Он хочет успокаивать их и быть успокоенным ими. Он хочет услышать, как они произносят его имя. Тогда он раз и навсегда станет кем-то.

Набирая скорость после светофора, он громко произносит дрожащим от избытка чувств голосом:

- Шарлотта, Эмили, я еду. Мужайтесь. Папа едет. Папа едет. Папа. Едет.

* * *

Лейтенант Лоубок ушел последним. Уже в машине он повернулся в сторону Пейдж и Марти и одарил их еще одной своей молниеносной и с трудом уловимой улыбкой.

Он, видимо, ненавидел их за то, что они заставили прорваться наружу его тщательно скрываемую злость.

- Я навещу вас, как только будут готовы результаты лабораторных анализов.

- Приезжайте скорее, мы будем скучать, - сказала Пейдж. - Мы так мило поболтали, будем с нетерпением ждать следующей встречи.

Лоубок произнес:

- Доброй ночи, миссис Стиллуотер. Повернувшись к Марти: - Доброй ночи, "мистер убийца".

Марти знал, что закрывать дверь перед носом детектива было ребячеством, но зато это принесло ему удовлетворение.

Набросив на дверь предохранительную цепочку Пейдж спросила:

- Мистер убийца?

- Так меня прозвали в журнале "Пипл".

- Я еще не читала статью.

- Вынесли это название прямо в заголовок. Подожди, сама увидишь. Они выставили на посмешище старого страшного Марти Стиллуотера. Господи, если ему случилось прочитать сегодня эту статью, я абсолютно не виню его за его убеждение, что все это своего рода рекламный трюк.

- Он просто идиот.

- Но история действительно из ряда вон выходящая.

- Но я поверила в нее.

- Знаю. И я люблю тебя за это.

Он поцеловал ее. Пейдж ненадолго прижалась к нему.

- Как твое горло?

- Я буду жить.

- Этот идиот считает, что ты пытался заняться самоудушением.

- Я этого не делал. Но, в принципе, это возможно.

- Прекрати говорить его словами. Я схожу с ума от этого. Что будем делать? Выбираться отсюда?

- Как можно скорее. И не вернемся до тех пор, пока мы не разберемся, что здесь произошло. Можешь быстренько собрать пару чемоданов с самыми необходимыми вещами на несколько дней?

- Конечно, - сказала она и направилась к лестнице.

- Я зайду к Вику и Кети, проверю, все ли там в порядке, а потом вернусь и помогу тебе. Да, Пейдж, "госсберг" лежит под кроватью в спальне. Поднимаясь по лестнице, она сказала:

- Хорошо.

- Вытащи его оттуда и положи на кровать, пока собираешь вещи.

- Хорошо, так и сделаю.

Он посчитал, что его предупреждений о соблюдении мер безопасности явно недостаточно и добавил:

- И возьми его с собой, когда пойдешь в детскую. - Марти говорил довольно резко. Подняв голову, чтобы увидеть ее, поднимающуюся по лестнице, он сказал:

- Пейдж, черт возьми, я не шучу.

Она посмотрела вниз, удивленная: он никогда еще не говорил таким тоном:

- Хорошо, я буду держать его при себе.

Он направился к телефону на кухне, но не дошел до него, когда услышал голос Пейдж. Сердце заколотилось так бешено, что он с трудом мог дышать. Марти помчался в фойе, ожидая увидеть ее плененной Другим.

Она стояла в начале лестницы, охваченная ужасом от впервые увиденной крови на ковре.

- Я только слышала об этом, но не видела, я не думала... - Она посмотрела вниз, на Марти. - Столько крови. Как он мог... как он мог уйти?

- Он не смог бы, если бы был... просто человеком. Вот почему я уверен, что он вернется. Может быть, не сегодня и не завтра, даже не через месяц, но он обязательно вернется.

- Марти, это сумасшествие.

- Я знаю.

- Господи Боже мой, - произнесла она скорее по инерции, чем как молитву, и поспешила в спальню.

Марти вернулся на кухню, взял "беретту", вытащил магазин, проверил его и вставил на место.

На плиточном полу в фойе он заметил множество неровных грязных следов. Некоторые еще были влажными. Очевидно, эта была работа полицейских, которые, войдя с улицы, не удосужились вытереть у входа ноги.

Он знал, что полицейские занимались делом и не обращали внимания на такие мелочи. Однако Марти почему-то приравнял их небрежность к насилию, примененному Другим. Он был оскорблен, и в нем зрело возмущение.

В то время как социопаты, находящиеся в разладе с обществом, продолжают гордо шествовать по планете, юридическая система исходит из предпосылок что причиной умножения зла является социальная несправедливость. Преступники рассматриваются как жертвы общества с такой же готовностью, с какой ограбленных либо убитых ими людей считают их жертвами. Недавно из калифорнийской тюрьмы после шести лет заключения был освобожден преступник, изнасиловавший, а затем убивший одиннадцатилетнюю девочку. Шесть лет тюрьмы. А девочка умерла и уже никогда не воскреснет. Подобные преступления стали таким обычным событием, что этот случай почти не освещался прессой. Если суды не смогут защитить одиннадцатилетних невинных детей, если палата представителей и сенат не издадут законы, вменяющие судам делать это, то нельзя рассчитывать на защиту ни со стороны судей, ни со стороны политиков.

Но, черт возьми, от полицейских всегда ждешь защиты, ведь они целый день в толпе, в гуще событий, они знают, какой он, этот мир. Влиятельные чины в Вашингтоне и самодовольные судебные власти отгородились от действительности высокими зарплатами, бесконечными взятками и подачками, огромными пенсиями; они живут в домах с охраной, посылают своих детей в частные школы, теряя представление о реальной жизни общества. Но не полицейские. Полицейские относятся к голубым воротничкам. Мужчины и женщины. В своей работе они каждый день встречаются со злом и пороком; они знают, что они так же распространены среди высшего общества, как и среди средних слоев населения и бедняков и что виновата в этом скорее порочная человеческая натура, чем общество.

Полиция считалась последней линией обороны против бесчеловечности и жестокости. Когда вы нуждаетесь в них, они начинают проводить свои судебные экспертизы, заполнять бумагами толстые тома, потворствуя бюрократии, оставлять следы грязи на некогда чистом полу, и вы перестаете испытывать к ним даже симпатию.

Стоя на кухне и держа в руках заряженную "беретту" Марти знал, что они с Пейдж представляли собой свою собственную последнюю линию обороны.

Они и больше никто. Никакой другой власти. Никакого другого блюстителя порядка.

Ему требовалось мужество и богатое воображение, которое он использовал в написании своих книг. Ему вдруг показалось, что он персонаж черного романа живущий в этом царстве отсутствующей морали, который описывают в своих рассказах Джеймс М. Каин и Элмор Леонард. Выживание в этом темном царстве полностью зависело от быстроты мышления, скорости действия, полной беспринципности и безжалостности.

У него не было никаких идей.

Марти не знал, что делать дальше. Собрать вещи, покинуть дом. Это он понимал. А дальше что?

Он стоял и смотрел на пистолет в руке.

Ему нравились книги Каина и Леонарда, но его собственные произведения были светлее и жизнелюбивее. Они прославляли разум, логику, добродетель и победу общественного порядка над хаосом. Его воображение не предлагало быстрых решений, этики сообразно ситуации или анархизма.

Пустота.

Марти взял трубку и набрал номер телефона Делорио. Ответила Кети.

- Это я, Марти.

- Март, у тебя все в порядке? Мы видели, что полицейские уезжают. Полицейский, охраняющий девочек, тоже уехал, так и не прояснив ситуацию. У вас все в порядке? Что происходит?

Кети была хорошей соседкой, по-настоящему озабоченной случившимся, но у Марти не было времени на то, чтобы рассказывать ей, что случилось.

- Где Шарлотта и Эмили?

- Смотрят телевизор.

- Где?

- В гостиной.

- Двери в доме заперты?

- Да, конечно, думаю, что заперты.

Мистер Убийца.

- Проверьте. Убедитесь в том, что они закрыты. У вас есть оружие?

- Оружие? Марти, зачем оно нам?

- У вас есть пистолет? - продолжал настаивать Марти.

- Я не верю в силу оружия. Но у Вика, по-моему, есть пистолет.

- Он сейчас при нем?

- Нет. Он...

- Скажи ему, пусть зарядит его и не выпускает рук, пока я и Пейдж не заберем девочек.

- Марти, мне это не нравится. Я не...

- Всего десять минут, Кети. Я заберу девочек через десять минут, может быть, даже раньше.

Он повесил трубку, прежде чем она успела - еще что-нибудь сказать.

Он помчался наверх, в комнату для гостей, которая одновременно служила Пейдж домашним офисом. Здесь она вела их семейную бухгалтерию, подводила баланс, следила за финансами.

В правом нижнем ящике письменного стола лежали папки с квитанциями, счетами, недействительными чеками. Там также находились их чековая к расчетная банковские книжки, стянутые вместе резинкой. Марти запихнул их в карман брюк.

Он больше не ощущал пустоты в мыслях. Он продумал кое-какие меры предосторожности, хотя этого, конечно, было маловато, чтобы считать планом действия...

В своем кабинете он прошел к встроенному шкафу, где штабелями стояли картонные коробки, одного размера и формы, по тридцать-сорок в ряд. Он быстро отобрал четыре, в каждой из которых помещалось двадцать книг в твердых обложках. За один раз он мог поднять только две коробки. Он перенес их в гараж и сложил в багажник БМВ, морщась от боли, которую причиняло каждое усилие.

Сделав второй заход, он бегом поднялся наверх в их спальню, но, не успев войти, застыл на пороге при виде Пейдж, направившей на него ружье.

- Извини, - сказала она, увидев его.

- Ты все сделала правильно, - сказал он. - Ты собрала вещи девочек?

- Нет, я еще не закончила здесь.

- Я соберу сам.

Капли крови цепочкой тянулись к комнате Шарлотты и Эмили. Проходя мимо выломанного участка эстрады, Марти посмотрел вниз, в холл. Он все еще ожидал увидеть мертвое тело, распростертое на расколотых плитках пола.

* * *

Шарлотта и Эмили скрючившись сидели на диване в гостиной Делорио, тесно прижавшись друг к другу. Они притворялись, что полностью захвачены каким-то идиотским комедийным телешоу, в котором какая-то идиотская семья с идиотами-детьми и идиотами-родителями вела себя совершенно по-идиотски, стараясь решить свои идиотские проблемы. Пока они сидели, уставившись в телевизор, миссис Делорио оставалась на кухне, где она готовила обед. Мистер Делорио либо бродил по дому, либо стоял у окна, выходящего на улицу, наблюдая за снующими там полицейскими. Предоставленные сами себе, девочки могли шепотом обсуждать недавние жуткие события в доме.

- Неужели папу застрелили, - беспокоилась Шарлотта.

- Я тебе говорила тысячу раз, что нет.

- Откуда ты знаешь? Тебе всего семь лет.

Эмили вздохнула:

- Он же сказал нам, что с ним все в порядке, на кухне, когда мама подумала, что он ранен.

- На нем была кровь, - не успокаивалась Шарлотта.

- Он сказал, что это не его кровь.

- Я этого не помню.

- А я помню, - настаивала Эмили.

- Если с папой все в порядке, кого же тогда застрелили?

- Может, грабителя? - предположила Эмили.

- У нас нечего взять. Что могло понадобиться грабителю в нашем доме? Послушай, Эм, а может быть, папе пришлось выстрелить в миссис Санчес?

- Зачем ему стрелять в миссис Санчес? Она всего-навсего приходящая уборщица.

- Может, она сошла с ума, - сказала Шарлотта, и ей самой ужасно понравилось это предположение целиком отвечающее ее пристрастию к трагедийным сюжетам.

Эмили покачала головой.

- Только не миссис Санчес. Она хорошая.

- Хорошие люди тоже сходят с ума.

- А вот и нет.

- А вот и да. - Эмили скрестила руки на груди.

- Ну кто, например?

- Миссис Санчес.

- Кроме миссис Санчес.

- Джек Николсон.

- Кто это?

- Актер, ты его знаешь. В "Бэтмене" он был убийцей, и был абсолютно сумасшедшим.

- Может, он все время абсолютно сумасшедший.

- Нет, иногда он хороший, как в том фильме с Ширли Мак-Лейн, он был астронавтом, а дочка Ширли очень заболела, у нее был рак, и она умерла, а Джек был таким нежным и хорошим.

- Это был не день миссис Санчес, - сказала Эмили.

- Что?

- Она приходит по четвергам.

- Эм, если она сошла с ума, она не отдавала себе отчет, какой это был день, - парировала Шарлотта, необыкновенно довольная своим ответом, в котором, как ей казалось, была непререкаемая логика. - Может быть, она сбежала из сумасшедшего дома, ходит везде и устраивается уборщицей, а иногда, когда она сходит с ума, она убивает всю семью, зажаривает и съедает на обед.

- Ты все это придумала, - заявила Эмили.

- Нет же, послушай, - убеждала Шарлотта, приходя во все большее волнение, - может, она как Ганнибал Лектер.

- Ганнибал-каннибал! - в изумлении, прошептала Эмили.

Им не разрешили смотреть этот фильм - который Эмили упорно называла "Кричание ягнят", - потому что родители считали, что подобные фильмы им смотреть рано, но они слышали о нем от других детей в школе, которые тысячу раз видели его по видео.

Шарлотта видела, что Эмили уже не так уверенна относительно миссис Санчес. В конце концов, Ганнибал-каннибал ведь был врачом, который сошел ума, да так, что откусывал людям носы и все такое прочее. На этом фоне мысль о сумасшедшей уборщице-людоедке казалась вполне разумной.

Делорио вошел в гостиную, раздвинул шторы на задвигающейся стеклянной двери и внимательно осмотрел задний двор, освещенный фонарями. В правой руке он держал ружье. До этого он входил в комнату без оружия.

Задвинув шторы, он отошел от двери и улыбнулся Шарлотте и Эмили:

- Ну как, все в порядке?

- Да, сэр, - сказала Шарлотта. - Отличная передача.

- Вам что-нибудь нужно?

- Нет, сэр, спасибо, - пролепетала Эмили. - Мы хотим досмотреть передачу.

- Отличная передача, - повторила Шарлотта. Когда Делорио вышел из комнаты, Шарлотта и Эмили дождались, пока за ним закрылась дверь, и вернулись к обсуждению своих проблем.

- Почему у него ружье? - спросила Эмили.

- Чтобы нас защищать. Знаешь, что это значит? Миссис Санчес, наверное, еще жива, ее еще не поймали, и она охотится за кем-нибудь, чтобы его съесть.

- А что, если мистер Делорио тоже сойдет с ума и станет агрессивным? Мы не сможем от него убежать, у него же ружье.

- Не выдумывай, - сказала Шарлотта, но тут ей пришло в голову, что учитель физкультуры с тем же успехом может тронуться умом, что и приходящая уборщица. - Послушай, Эм, ты знаешь, что делать, если он станет буйным?

- Позвонить девятьсот одиннадцать.

- Дурочка, на это не будет времени. В этом случае тебе будет нужно дать ему по яйцам.

Эмили озадаченно сдвинула брови:

- Чего?

- Ты что, не помнишь тот фильм в субботу? - Укоризненно спросила Шарлотта.

Мама тогда очень возмутилась и даже предъявила претензии администратору кинотеатра. Она требовала объяснений, каким образом фильм со сценами насилия и подобными выражениями был отнесен ими к категории "Пэ-шесть"1. Но администратор сказал, что фильм был обозначен "Пэ-шесть, тринадцать", а это совсем другое дело.

Одной из сцен, которая шокировала маму, был эпизод, где хороший парень сумел отделаться от плохого парня, сильно ударив его промеж ног. Потом когда кто-то спросил хорошего парня, чего хотел плохой парень, хороший парень ответил: "Не знаю, чего он хотел, но что ему было нужно, так это хороший удар по яйцам".

Шарлотта сразу уловила, что эти слова больше всего не понравились маме. Она, конечно, могла бы задать вопрос, и мама бы все ей объяснила. Родители придерживались той точки зрения, что нужно честно отвечать на все вопросы ребенка. Но иногда гораздо интереснее было попытаться самой найти ответ. Тогда - это было что-то, что она знала, а родители не знали, что она знает.

Дома она проверила по словарю, какое значение, слова "яйца" могло объяснить, что хороший парень сделал плохому, и почему ее мама так из-за этого расстроилась. Когда она вычитала, что в одном из значений "яйца" - это грубое употребление слова, "яички", она и его нашла в словаре, кое-что для себя уяснила, а затем пробралась в кабинет отца и почерпнула дополнительные сведения из его медицинской энциклопедии. Там все было изложено достаточно запутанно, но она поняла, может быть, даже больше, чем хотела. Как могла, она растолковала все Эм. Но Эм не поверила ни одному ее слову и, видимо, быстро все забыла.

- Ну как в том фильме в субботу, - напомнила ей Шарлотта. - Если он сойдет с ума и начнет буянить, дай ему промеж ног.

- А, ну да, - в голосе Эмили слышалось сомнение. - Дать ему по яичкам.

- По яйцам, - строго поправила ее Шарлотта. Эмили пожала плечами:

- Какая разница.

Вытирая руки желтым кухонным полотенцем, в гостиную вошла миссис Делорио. На ней был фартук, и от нее пахло луком.

- Ну как, девочки, не хотите еще пепси?

- Нет, мадам, - сказала Шарлотта, - спасибо, мы смотрим передачу.

- Отличная передача, - подхватила Эмили.

- Одна из наших любимых, - добавила Шарлотта.

Эмили сказала:

- Она про одного мальчика, у которого есть яички, и все по ним все время бьют.

Шарлотта едва удержалась, чтобы не треснуть маленькую дуреху по голове.

Нахмурившись в недоумении, миссис Делорио переводила взгляд с телеэкрана на Эмили и обратно:

- Яички?

- Гусиные, - сказала Шарлотта, делая неловкую попытку спасти положение. Эта дурында могла их погубить, но тут, к счастью, зазвонил дверной звонок.

- Это наверняка ваши родители, - сказала миссис Делорио и. поспешила к двери.

- Кретинка, - прошипела Шарлотта. Эмили была очень довольна собой.

- Ты злишься, потому что я тебе доказала, что ты врушка. Миссис Делорио даже не слышала, чтобы мальчиков были какие-то яички.

- Тише ты.

- Вот так-то, - торжествовала Эмили.

- Тупица.

- Дубица.

- Такого слова нет.

- Захочу, и будет.

А звонок звонил не умолкая, как будто кто-то (навалился на него всем телом).

Вик посмотрел в дверной глазок. На крыльце стоял Марти Стиллуотер.

Вик открыл дверь и отступил назад, давая возможность соседу войти.

- Господи, Марти. Мы уж было подумали, что полицейские устроили свой съезд у вашего дома. Что у вас произошло?

Марти внимательно изучал его, его взгляд задержался на ружье в правой руке Вика, затем он, видимо, принял какое-то решение и моргнул.

Кожа на его щеках блестела от дождя, и лицо казалось неестественно белым, как у фарфоровой статуэтки. Весь он казался каким-то съежившимся, усохшим, как человек, перенесший тяжелую болезнь.

- С тобой все в порядке? Как Пейдж? - спросила подошедшая Кети.

Марти нерешительно переступил порог, но не прошел дальше, так что Вик не мог закрыть дверь.

- Ты что, боишься запачкать пол? Ты же знаешь, Кети всегда ругает меня за то, что я жуткий неряха, и ковер в холле закрыла целлофаном. Так что входи, не бойся.

Не двигаясь с места, Марти обежал глазами столовую, затем его взгляд скользнул по лестнице, ведущей на второй этаж. На нем был черный плащ, наглухо застегнутый. Плащ был ему велик и, может быть, поэтому он казался меньше ростом.

Вик уже начал думать, что его сосед онемел от шока, но тут Марти произнес:

- Где дети?

- С ними все в порядке, - заверил его Вик. - Они в безопасности.

- Я хочу их забрать, - сказал Марти. Его голос был каким-то деревянным. - Я хочу их забрать.

- Послушай, приятель, может, ты все-таки зайдешь на минутку и расскажешь нам, что...

- Я хочу их забрать немедленно, - заявил Марти. - Они мои.

Нет, голос был не деревянным, Марти говорил так, будто изо всех сил старался подавить обуревавшую его ярость, или ужас, или какое-то другое не менее сильное чувство и боялся, что потеряет контроль над собой. Вик заметил, что он дрожит. Капли дождя на его лице вполне могли быть каплями пота.

Кети вышла из-за спины мужа:

- Марти, что случилось?

Вик сам собирался задать этот вопрос. Марти Стиллуотер всегда был веселым, добродушным парнем, а сейчас он был похож на безжизненный манекен. То, что он пережил этим вечером; видимо, глубоко на него подействовало.

Марти не успел ответить: распахнулась дверь гостиной, и из нее выбежали Шарлотта и Эмили. Они были в плащах, видимо, надели их, как только услышали голос отца. На бегу они застегивались.

- Папочка! - голос Шарлотты дрожал. При виде дочерей Марти прослезился. Услышав голос Шарлотты, он сделал шаг в их сторону, и Вик наконец смог закрыть дверь.

Девочки промчались мимо Кети. Марти упал, на колени, и они налетели на него так, что чуть не опрокинули. Обнимая отца, девочки говорили в два голоса:

- Папа, с тобой все в порядке? Мы так испугались. С тобой все в порядке? Я люблю тебя, папочка. Ты был весь в крови. Я ей говорила, что это не твоя кровь. Это был грабитель? Это была миссис Санчес? Она сошла с ума? Почтальон сошел с ума? Кто сошел с ума? С тобой все в порядке? С мамой все в порядке? Все кончилось? Почему хорошие люди неожиданно сходят, с ума? - Теперь они говорили в три голоса, потому что на все их вопросы Марти твердил:

- Моя Шарлотта, моя Эмили, мои девочки, я люблю вас, я так вас люблю. Я не позволю им опять отобрать вас, никогда. - Он целовал их щеки, носы, прижимал к себе, гладил их волосы дрожащими руками и вообще вел себя так, словно не видел их много лет.

Кети улыбалась, а по щекам ее текли слезы, которые она вытирала желтым кухонным полотенцем.

Сцена встречи была очень трогательной, но Вик не был тронут ею так, как его жена. Марти говорил странные вещи и выглядел он странно. Конечно, человек, которому пришлось дать отпор грабителю, если именно это произошло; должен находиться в состоянии стресса, и все же... Марти бубнил что-то непонятное: "Моя Эмили, моя Шарлотта, такие же хорошенькие, как на фотографии, мои, мы будем вместе, это моя судьба". - И почему его голос дрожит, если все уже позади, а судя по тому, что полицейские уехали, так оно и есть? Его голос звучит неестественно, излишне драматично. Как будто он говорит не то, что думает, а играет роль, стараясь не забыть правильные слова.

Вик знал, что творческие люди, особенно писатели, порой бывают эксцентричны, и когда он познакомился с Мартином Стиллуотером, то был готов к тому, что его сосед окажется со странностями. Но Марти его разочаровал: он был самым нормальным, самым уравновешенным соседом, которого только можно было себе пожелать. До сегодняшнего дня.

Поднявшись на ноги, но не отпуская дочерей, Марти сказал:

- Нам надо идти, - и повернулся к двери. Вик попытался его остановить:

- Подожди минутку, Марти, приятель. Ну не можешь же ты уйти просто так. Нам же надо узнать, что произошло.

Марти отпустил руку Шарлотты только для того, чтобы открыть дверь, но тут же схватил ее снова. Ворвавшийся в прихожую порыв ветра прошелестел по висящему на стене гобелену, расшитому синими птицами и весенними цветами.

Когда Марти вышел за дверь, никак не прореагировав на слова Вика, Вик посмотрел на Кети и увидел, что выражение ее лица изменилось. На ее щеках все еще блестели слезы, но глаза были сухие, и в них читалось недоумение.

"Значит, не мне одному так кажется", - подумал он.

Он вышел за дверь и увидел, что писатель уже спустился с крыльца и шел под косым дождем по аллее, ведущей от дома, держа девочек за руки. Ночь была прохладной. Распевали лягушки, но их пение тоже было неестественным, холодным и дребезжащим, как скрежет колеса с деформированными зубцами. Этот звук действовал на нервы. Вику хотелось вернуться в дом, сесть перед огнем в камине и пить горячий кофе с бренди.

- Черт бы тебя побрал, Марти, да подожди ты! Писатель остановился и оглянулся. Девочки тесно прижимались к нему с двух сторон.

- Мы друзья и хотим помочь. Что вы там у вас ни случилось, мы хотим помочь.

- Вы ничем не можете помочь, Виктор.

- Виктор? Послушай, ты же знаешь, я терпеть не могу, когда меня называют Виктором. Меня уже давно никто так не зовет, даже моя дорогая старушка-мать.

- Извини... Вик. Я просто... На меня столько всего навалилось. - Он повернулся и, увлекая за собой девочек, снова начал удаляться.

В самом конце аллеи была припаркована машина. Новый "бьюик" блестел под дождем. Фары были включены, мотор работал, но в машине никого не было.

Спрыгнув с крыльца, Вик в несколько прыжков догнал их. Дождь хлестал его по спине.

- Это твоя машина?

- Да, - сказал Марти.

- И давно?

- Сегодня купил.

- Где Пейдж?

- Мы должны с ней встретиться. - Лицо Марти было белее мела. Он сильно дрожал, а его глаза неестественно горели в свете уличной лампы. - Послушай, Вик, дети промокнут насквозь.

- Это я промок насквозь, - сказал Вик. - Они в плащах. Так Пейдж не в доме?

- Она уже уехала. - Марти бросил быстрый и настороженный взгляд на дом напротив. В окнах первого и второго этажа горел свет. - Мы должны с ней встретиться.

- Ты помнишь, что ты мне сказал?

- Вик, пожалуйста!

- Я и сам забыл, а когда ты уходил по аллее, я вспомнил.

- Вик, нам надо идти.

- Ты сказал мне, чтобы я никому не отдавал детей, если при этом не будет Пейдж. Ты помнишь это?

* * *

Марти снес на кухню два больших чемодана. Девятимиллиметровый пистолет, который он засунул за пояс брюк, давил на живот и причинял неудобство при ходьбе. Он надел шерстяной свитер с оленями, который закрывал "беретту". Его черно-красная лыжная куртка была расстегнута, и он в любой момент мог бросить чемоданы и выхватить оружие.

Вслед за ним в кухню вошла Пейдж. В одной руке она несла чемодан, а в другой "моссберг" двенадцатого калибра.

- Не открывай наружную дверь, - сказал Марти, проходя через небольшую дверку, соединяющую кухню и гараж. Пока они будут загружать машину, широкую наружную дверь гаража безопаснее держать закрытой. Тот, Другой, вероятнее всего вернулся, как только полиция уехала, и сейчас, возможно, затаился снаружи.

Зайдя в гараж следом за ним, Пейдж щелкнула выключателем. Длинные флуоресцентные лампы над головой замигали: какой-то контакт срабатывал не сразу, и свет обычно загорался спустя несколько секунд. По стенам гаража запрыгали, замельтешили тени.

С трудом поворачивая шею, Марти следил за игрой теней вокруг. К счастью, все они были бесплотными, бестелесными сущностями, и ни одна из них не имела с ним никакого сходства.

Наконец свет загорелся. Белый, металлический свет, безжизненный - и холодный, как солнце зимним утром, и тени на стенах как по команде прервали свой танец и замерли в неподвижности.

* * *

Он всего в нескольких шагах от "бьюика", спасение так близко. Девочки крепко держат его за руки. Его Шарлотта. Его Эмили. Его будущее, его судьба, так близко, так невыносимо близко.

Но Вик не отстает. Этот парень как пиявка. Тащится за ними от самого дома, и дождь ему нипочем, и все говорит, говорит, задает вопросы, чертов ублюдок.

А машина совсем рядом. Двигатель не заглушен, фары горят. Эмили держит его за одну руку, Шарлотта за другую, и они его любят, по-настоящему любят. Они обнимали и целовали его там, в доме, они были так рады видеть его, его маленькие девочки. Они знают, кто их отец, их настоящий отец. Если сейчас он сядет в машину; закроет дверцы и уедет, они останутся с ним навсегда.

Может, ему прикончить этого чертового ублюдка Вика. Тогда ему никто не сможет помешать. Но хватит ли у него сил.

А Вик все долдонит:

- Ты сказал мне, чтобы я не отдавал девочек никому, кто придет за ними без Пейдж. Никому. Ты помнишь, как ты это сказал?

Он останавливается и внимательно смотрит на Вика. Не обращая внимания на вопрос, он думает, как разделаться с этим сукиным сыном. Но опять волной накатывает мучительное чувство голода, он чувствует дрожь и слабость в коленках. На переднем сиденье машины у него лежат шоколадки. Ему нужен сахар, углеводы, энергия: процесс восстановления еще не закончился.

- Марти, ты помнишь, что ты сказал?

Жаль, что у него нет оружия. Впрочем, он прекрасно обучен убивать руками. Даже в теперешнем его состоянии он, пожалуй, мог бы справиться с Виком, хотя тот и не выглядит слабаком.

- Я сам тогда удивился, - не унимается Вик, - но ты мне сказал, чтобы я не отдавал их даже тебе, если с тобой не будет Пейдж.

Вся проблема в том, что у этого ублюдка есть оружие. И, похоже, он что-то подозревает.

С каждой секундой шансы на успех тают, смываются дождем. Он крепко держит девочек за руки, но в любой момент они могут начать удаляться от него, - а он не знает, как этому помешать. Он затравленно смотрит на Вика, мысли путаются в голове, и он не может найти нужных слов, как это уже, было сегодня, когда он сидел за столом в кабинете, пытаясь начать новую книгу, и не мог выдавить из себя ни слова.

Ну, давай, действуй, дай отпор, брось вызов, вступи в схватку и одержи верх.

Внезапно он осознает, что для того, чтобы справиться с этой проблемой и победить, ему нужно вести себя с Виком по-приятельски, разговаривать с ним так, как друзья общаются между собой в кино. Это развеет все подозрения.

В его мозгу проносится целый поток сцен из кинофильмов, он представляет, что сам плывет в этом потоке.

- Вик, Господи, Вик, я такое сказал? - Он представляет себя Джимми Стюартом, потому что все обожают Джимми Стюарта и все верят Джимми Стюарту. - Не помню, что я тогда нес, должно быть, совсем потерял голову. Да, видимо, совсем спятил от страха, когда все это случилось, все это сумасшествие.

- А что все-таки случилось, Марти?

Вопрос пугает его, но он остается в роли доброго приятеля и отвечает, запинаясь, но искренне, типичный Джимми Стюарт в фильме Хичкока:

- Это так сложно объяснить, Вик. Все так странно, невероятно, я и сам не могу в это поверить. В двух словах всего не расскажешь, а мне надо спешить, Вик, для меня каждая минута дорога. Мои дети, вот эти дети, Вик, они в опасности. Если с ними что-нибудь случится, я не буду жить, пусть простит меня Господь.

Он видит, что его новая манера поведения имеет желаемый результат. Он подталкивает детей к машине, почти в полной уверенности, что сосед не попытается их остановить.

Но Вик не отстает и шлепает за ними по лужам.

- Ты мне совсем ничего не объяснишь? Открыв заднюю дверцу "бьюика", он помогает девочкам забраться в машину, а затем опять поворачивается к Вику:

- Мне стыдно в этом признаться, но это я навлек на них беду, я, их отец, а все из-за моей работы. Вик явно сбит с толку:

- Ты пишешь книги.

- Вик, а ты знаешь, что такое одержимый поклонник?

Вик широко раскрывает глаза, но быстро зажмуривается, когда налетевший порыв ветра швыряет ему в лицо капли дождя.

- Как та женщина, которая преследовала Майкла Дж. Фокса несколько лет назад?

- Вот именно, как это случилось с Майклом Дж. Фоксом. - Девочки уже обе в машине. Он захлопывает дверцу. - Только в нашем случае это не свихнувшаяся дама, а здоровый парень. Сегодня ночью он зашел слишком далеко, вломился в дом, вел себя агрессивно, мне пришлось ранить его. Мне. Вик, ты можешь себе представить, чтобы я кому-то причинил боль? А теперь я боюсь, что он вернется, и хочу увезти девочек подальше отсюда.

- Господи, - только и может вымолвить Вик, совершенно потрясенный этой историей.

- Все, Вик, на большее у меня нет времени, я и так задержался дольше, чем рассчитывал. Иди, иди назад, в дом, не то ты простудишься. Я позвоню тебе через несколько дней и расскажу все, что тебя интересует.

Вик все еще колеблется:

- Если мы можем чем-то помочь...

- Иди, Вик, иди. Спасибо за все, что вы для нас сделали. Подумай о себе. Господи, ты весь промок. Иди скорее в дом, я не хочу, чтобы, из-за меня ты подхватил воспаление легких.

* * *

Пейдж подошла к БМВ и поставила чемодан рядом с двумя чемоданами Марти. Когда он открыл багажник она увидела три коробки. Что это?

- Кое-что, что нам может пригодиться.

- А точнее?

- Потом объясню, - он начал укладывать чемоданы в багажник.

Третий чемодан не умещался. Пейдж сказала:

- Я собрала все только самое необходимое. Одну коробку, по крайней мере, придется вынуть.

- Нет. Я положу третий чемодан на пол рядом с задним сиденьем, под ноги Эмили. Она как раз не достает ногами пол.

* * *

На полпути к дому Вик оборачиваете и смотрит на "бьюик".

Киллер все еще Джимми Стюарт:

- Иди же, Вик, иди. Кети ждет тебя на крыльце, она заболеет, вы оба заболеете, если сейчас же не уйдете в дом.

Он поворачивается, обходит "бьюик" и, только подойдя к дверце водителя, бросает взгляд на дом.

Вик стоит, на крыльце рядом с Кети. Теперь он слишком далеко и уже не сможет помешать ему, и ружье не поможет.

Он машет Делорио, и они машут ему в ответ. Он садится в "бьюик", плащ топорщится вокруг него складками. Он захлопывает дверцу.

На другой стороне улицы в его собственном доме в окнах первого и второго этажа горит свет. Там Самозванец с Пейдж. С его красавицей Пейдж, а он ничего не может сделать, пока не может, пока у него нет оружия.

Оглянувшись на заднее сиденье, он видит, что Шарлотта и Эмили уже пристегнулись ремнями безопасности. Умницы. И такие хорошенькие в желтых дождевиках и таких же шляпках. Даже лучше, чем на фотографии.

Они обе Шарлотта: начинают задавать вопросы. Вначале Шарлотта:

- Куда мы едем, папочка, а откуда у нас эта машина?

Затем Эмили:

- А где мама?

Он не успевает ответить, вопросы сыплются один за другим:

- Что случилось? В кого ты стрелял? Ты кого-нибудь убил?

- Это была миссис Санчес?

- Она сошла с ума, как Ганнибал-каннибал, да, папочка, она взбесилась?

В окошко со стороны пассажира он наблюдает, как Делорио вместе заходят в дом, закрывают за собой дверь.

- Папочка, неужели это правда? - вопрошает Эмили.

- Да, папа, неужели правда то, что ты сказал мистеру Делорио, ну, про Майкла Фокса. Он такой милый.

- Ну-ка тише, - обрывает он. Он включает скорость и нажимает на педаль газа. Машина ревет и пробуксовывает на месте, потому что он забыл снять ее с ручного тормоза. Так, теперь все в порядке, но машина дергается вперед и глохнет.

- А почему мама не с тобой? - спрашивает Эмили.

Шарлотта тоже никак не может успокоиться, ее голос звенит у него в ушах:

- У тебя вся рубашка была в крови, ты в кого-то стрелял, это было так ужасно.

Его опять начинает мучить голод. Рука дрожит так сильно, что он с трудом вставляет ключ в замок зажигания. Он знает, что этот приступ будет не таким острым, как предыдущий, но не успеет он проехать и несколько кварталов, как желание съесть эти шоколадные батончики станет непереносимым.

- Где мама?

- Он ведь первым хотел выстрелить в тебя, да? У него, наверное, был нож, это, должно быть, было так ужасно. Папа, он был вооружен?

Он поворачивает ключ в замке зажигания; секунда, две, три - мотор не заводится.

- Где мама?

- Ты дрался с ним без оружия? Ты отнял у него нож, да? Папа, как это тебе удалось, ты знаешь карате?

- Где мама? Я хочу знать, где мама. Капли дождя стучат по крыше автомобиля, с глухим шумом падают на капот. Вжик-вжик-вжик - повторяет стартер, но проклятый двигатель молчит. Стеклоочистители шуршат по стеклу. Взад-вперед. Взад-вперед. Детские голоса на заднем сиденье становятся все пронзительнее, как жужжание целого роя пчел - жжжж-жжжж-жжжж.

Ощущая непреодолимое желание ударить, причинить боль, он поворачивается на сиденье и в ярости кричит:

- Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! - Они в оцепенении. Можно подумать, он раньше никогда с ними так не разговаривал.

Младшая прикусила губу и, избегая его взгляда, смотрит в боковое окно.

- Тише, ради Бога, тише!

Он отворачивается от них и опять пытается завести двигатель. Старшая девочка начинает плакать. Ну как маленькая. Скрежет стартера, шуршание "дворников", стук дождя, и еще ее подвывание, резкое, пронзительное - невыносимо. Он беззвучно орет на нее, и его внутренний крик на мгновение заглушает ее плач и все прочие звуки. Ему хочется добраться до вопящей мерзавки на заднем сиденье, заставить ее замолчать, трясти, бить ее, зажать рукой ее нос и рот, чтобы она не могла произнести ни звука, и держать так, пока она окончательно не замолчит, не перестанет сопротивляться, не затихнет навсегда. Двигатель внезапно чихает, набирает обороты и вот уже ровно бормочет.

* * *

Марти положил чемодан на пол за сиденьем водителя.

- Я сейчас вернусь, - сказала Пейдж. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить, что она направляется в дом.

- Постой, куда ты?

- Нужно выключить свет.

- К черту свет. Не ходи туда.

Марти живо представил себе эту сцену. Это была типичная сцена из романа или кинофильма. Собрав вещи, погрузив их в машину, невредимыми добравшись почти до счастливого конца, они возвращаются в дом из-за какой-то мелочи, уверенные в своей безопасности, а маньяк поджидает их там. Он либо вернулся пока они были в гараже, либо благополучно прятался в каком-нибудь укромном месте, пока полиция обыскивала дом. Оли ходят из комнаты в комнату, гася свет, заполняя дом темнотой; и из этой темноты вдруг материализуется его двойник, призрак из царства теней, в его руке огромный нож из их собственной кухни, он замахивается им, бьет - и убивает кого-то из них, может быть, даже обоих.

Марти знал, что реальная жизнь не так насыщена событиями, как приключенческая литература, но и не так скучна, как заурядный реалистический роман, и уж конечно гораздо менее предсказуема, чем любой вымысел. Его страх был иррациональным, это был плод слишком богатого воображения, склонности писателя предвосхищать драму, трагедию, злой рок в каждом повороте событий, в любом изменении погоды, планов, в толковании снов, в перекатывании игральной кости на столе.

Как бы там ни было, они не вернутся в этот проклятый дом. Нет пути в Ад.

- Пусть свет горит, - сказал ой - Запри дверь кухни и открой гараж. Заберем детей и уберемся отсюда.

Возможно, долгие годы совместной жизни с писателем наложили отпечаток и на ее воображение, а возможно, она вспомнила залитый кровью пол в холле. Так или иначе, Пейдж не возразила, что надо экономить электричество. Она закрыла дверь кухни и нажала кнопку на стене, приведя в движение подъемный механизм.

Пока Марти закрывал багажник БМВ, гаражная дверь полностью поднялась и, бряцнув напоследок, установилась в верхнем положении.

Марти вглядывался в дождливую тьму, правой рукой касаясь рукоятки пистолета за поясом. Его воображение бурлило, и он был готов в любую минуту увидеть неугомонного двойника, приближающегося к ним по аллее.

То, что он увидел, было намного хуже, чем любая, любая страшная картина, нарисованная его воображением. На другой стороне улицы, напротив дома Делорио, стояла машина. Это была чужая машина, Марти никогда ее раньше не видел. Фары горели, но водитель никак не мог завести мотор. Марти не мог разглядеть человека за рулем, но в заднем окне автомобиля виднелся маленький бледный овал детского личика. Даже на таком расстоянии Марти был уверен, что девочка на заднем сиденье "бьюика" - это Эмили.

Пейдж рылась в карманах вельветовой куртки в поисках ключей от двери на кухню.

Марти на мгновение парализовало. Он не мог позвать Пейдж, не мог пошевелиться.

На другой стороне улицы мотор "бьюика" чихнул и зарычав, ожил. Из выхлопной трубы вырвалось черное облако газа.

Марти еще не понял, что оцепенение прошло, но уже был в движении. Сознание вернулось к нему, когда он мчался под холодным дождем по аллее, выходящей на улицу. Ему казалось, что за долю секунды его тело преодолело расстояние метров в пятнадцать. Им двигал инстинкт и чисто животный ужас, когда тело опережало разум.

В руке он сжимал пистолет. Он не помнил, когда вытащил его из-за пояса.

"Бьюик" отъехал от тротуара, и Марти вслед за ним повернул налево. Машина ехала медленно, водитель не заметил, что за ним погоня.

Марти все еще видел Эмили. Ее испуганное личико тесно прижалось к стеклу. Она в упор смотрела на отца.

Марти уже догонял машину, до заднего бампера оставалось не больше трех метров, когда водитель прибавил газа. Машина начала плавно набирать скорость и быстро, удаляться от него, шелестя шинами по лужам.

Эмили, как пассажирка в лодке Харона, уплывала от него навсегда. Темная улица, как священная река Стикс, вела в мрачное царство мертвых, откуда нет возврата.

Черная волна отчаяния окатила Марти, но его сердце стало биться еще яростнее, и он почувствовал в себе силу, о которой не подозревал. Он побежал так, как не бегал никогда в своей жизни, разбрызгивая лужи, наклонив голову, работая руками, не сводя глаз с цели.

В конце улицы "бьюик" притормозил, а на перекрестке остановился.

Хватая ртом воздух, Марти догнал его. Задний бампер, крыло, задняя дверца. Лицо Эмили в боковом стекле. Она смотрит на него.

Ужас обострил его чувства, будто он принял галлюциногенный наркотик. Он отчетливо видел каждую каплю дождя на стекле, отделяющем его от дочери, их изогнутую форму, бледный узор света уличных ламп отражающихся на их дрожащей поверхности, словно каждая капля имела особое значение и предназначение в этом мире. Салон машины больше не был темным размытым пятном, а представлялся ему изысканным объемным гобеленом, в котором причудливо переплелись бессчетные оттенки серого, голубого и черного. И в этом замысловатом переплетении сумерек и мрака рядом с бледным личиком Эмили маячило еще одно бледное пятно, другая его дочь - Шарлотта.

В тот момент, когда он поравнялся с дверцей водителя и потянулся к ручке, машина тронулась с места, поворачивая на перекрестке направо.

Марти поскользнулся и чуть не упал на мокрый асфальт. Он с трудом удержался на ногах, едва не выронив пистолет, и вновь бросился за "бьюиком".

Водитель смотрел вправо, не замечая Марти. На нем был черный плащ. Марти видел лишь его затылок через боковое стекло в струйках дождя. Его волосы были темнее, чем у Вика Делорио.

Машина завершала поворот и потому двигалась медленно. Марти снова поравнялся с ней. Он тяжело" дышал, стук собственного сердца отдавался у него в ушах. На этот раз он не стал хвататься за дверную ручку: дверца машины могла быть заперта, и он утратил бы элемент внезапности, дернув ее. Подняв "беретту", он прицелился в голову водителя.

Пуля могла срикошетить, разбитое стекло тоже могло поранить детей, но придется рискнуть, иначе он потеряет их навсегда.

Вероятность того, что за рулем машины сидел Вик Делорио или другой ни в чем не повинный человек, практически равнялась нулю, но Марти не мог нажать курок не зная, в кого стреляет. Держась рядом с машиной, он крикнул:

- Эй, эй!

Водитель быстро повернул голову налево.

Поверх дула пистолет Марти смотрел на свое собственное лицо. Другой. Стекло, разделявшее их, казалось магическим зеркалом, в котором отражалось не просто внешнее сходство, а высвечивались затаенные мысли и чувства: лицо человека за рулем искажали злоба и ненависть.

В изумлении водитель снял ногу с педали газа. На какой-то момент "бьюик" замедлил движение.

Марти был не более полутора метров от окна. Он выстрелил два раза. В долю секунды, до того как звук первого выстрела разорвал ночную тишину, он успел заметить, что водитель нырнул вперед и вбок, удерживая рулевое колесо одной рукой, стараясь спрятать голову. Вспышка выстрела и осколки стекла помешали ему увидеть, что сталось с этим ублюдком.

Вслед за первым прогремел второй выстрел. Колеса завизжали. Машина рванулась вперед, как необъезженная лошадь.

Марти бросился за ней, но она, обдав его дымом из выхлопной трубы, оставила позади. Его двойник был жив, возможно, ранен, но жив, и теперь сделает все, чтобы уйти от погони.

"Бьюик" занесло вправо, и он выехал на сторону встречного движения. Двигаясь по такой траектории, он неминуемо должен был врезаться в чей-нибудь забор.

Воображение Марти тут же нарисовало ему жуткую картину: машина на полной скорости ударяется в бордюрный камень, переворачивается, налетает на дерево или стену дома, взрывается, и его дочери оказываются похороненными в гробу из пылающего металла. Ему даже казалось, что он слышит их крики, когда огонь лижет их плоть.

"Бьюик" постепенно выровнялся и вернулся на свою полосу. Он ехал быстро, очень быстро, и у Марти не было никаких шансов его догнать.

Но он бежал изо всех сил; горло горело, когда он глотал воздух открытым ртом, грудь разрывалась от боли, боль пронзала тело тысячами иголок. Правая рука так крепко стискивала рукоятку "беретты", что кровь в ней пульсировала неровными толчками и мышцы готовы были лопнуть от напряжения. И каждый шаг отдавался в мозгу именами его дочерей, безмолвным криком потери и горя.

* * *

Когда отец накричал на них и приказал им заткнуться, Шарлотта почувствовала боль, как будто он ударил ее по лицу. За свои десять лет жизни она никогда не видела его таким злым, как бы ни проказничала и что бы ни говорила. Более того, она не могла понять, что именно вызвало его ярость, поскольку все что она сделала, это задала несколько вопросов. То, что он обругал ее, было несправедливо, а тот факт, что в ее воспоминаниях он всегда был к ней справедлив только усиливал боль обиды. Он разозлился на нее без всякой видимой причины; похоже, только за то, что это была она, как будто что-то в ней самой и в ее душе вызвало в нем возмущение и отвращение к ней; и это было совершенно непереносимым, потому что она не могла измениться и стать кем-то другим. И вот теперь может случиться, что ее собственный папа никогда не полюбит ее снова. Он больше не сможет смотреть на нее без ненависти, а она не сможет забыть этого до самой смерти. Все навсегда изменилось между ними. Она успела понять и обдумать все это за считанные секунды, еще до того, как он прекратил кричать на них. Шарлотта разрыдалась.

Смутно сознавая, что машина наконец завелась, съехала с обочины и оказалась уже в конце дома, потрясенная Шарлотта смогла прийти в себя только тогда, когда Эм повернулась к ней от окна и потрясла ее за плечо, яростно шепча на ухо:

- Папа!

Сначала Шарлотта подумала, что Эм обижена на нее за то, что она разозлила папу, и пыталась сейчас заставить ее поскорее успокоиться. Но прежде чем она успела затеять потасовку, Шарлотта уловила радостное оживление в голосе Эм.

Происходило что-то важное.

Сморгнув слезы, она увидела, что Эм снова прижалась к окну. Когда машина проезжала перекресток и повернула направо, Шарлотта проследила за взглядом своей сестры.

Как только она заметила папу, который бежал за шиной, она поняла, что это был их настоящий отец. Не за рулем - тот папа с ненавистным взглядом, который орал на детей без всякой причины, - был ненастоящим. Кем-то другим или чем-то другим, может быть, это было, как в кино, и он вырос из пучка с другой планеты и сначала был просто уродливым, а потом стал похож на папу!

При виде двух одинаковых отцов она не пришла в замешательство, как это могло случиться со взрослым человеком, Шарлотта ни секунды не сомневалась, который из них ее настоящий папа, потому что была ребенком, а дети чувствуют такие вещи.

Стараясь не отстать от машины, когда та свернула на следующую улицу, и направив пистолет в дверцу водителя, папа кричал:

- Эй, эй!

В тот момент, когда ненастоящий отец понял, кто ему кричит, Шарлотта наклонилась вперед, насколько ей позволял пояс безопасности, ухватилась за плащ Эм и оттащила сестру от окошка:

- Нагнись, закрой лицо, быстро!

Они прижались друг к другу, обнявшись и обхватив руками свои головы.

БАМ!

Пистолетный выстрел показался Шарлотте самым громким звуком, какой она когда-либо слышала. У нее зазвенело в ушах.

Она едва не заплакала снова, теперь уже от страха, но должна была держать себя в руках ради Эм. В такой ситуации, старшей сестре приходится помнить о своих обязанностях.

БАМ!

Второй выстрел раздался сразу же за первым. Шарлотта почувствовала, что ненастоящий отец ранен, потому что он вскрикнул от боли и начал ругаться, произнося плохие слова снова и снова. Но он все еще был в состоянии вести машину, и та рванула вперед.

Казалось, они потеряли управление, на большой скорости их бросало то влево, то резко вправо.

Шарлотта почувствовала, что они вот-вот врежутся во что-нибудь. Если они не разобьются вдребезги при столкновении, они с Эм должны быть готовы вырваться из машины, как только та остановится, и сразу же спрятаться в сторонке, пока их папа будет выяснять отношения со своим двойником.

Она не сомневалась, что папа справится с этим человеком. Хотя она была слишком мала, чтобы читать книги своего отца, Шарлотта знала, что он писал об убийцах и пистолетах, о преследованиях на машинах так что он, конечно же, знал совершенно точно, что делать. Двойник здорово пожалеет, что связался с папой; кончится все тем, что он надолго попадет в тюрьму.

Машину снова качнуло влево, а на переднем сиденье двойник издавал всхлипы, вызванные болью, которые напомнили ей Уайна Гербиля, когда тот каким-то образом застрял своей маленькой ножкой в тренажерном велосипеде. Но Уайн, конечно же, никогда не ругался, а этот человек ругался еще сильнее, чем прежде, и не только произносил плохие слова, но и вспоминал всуе Бога, плюс еще всякие слова, которые она никогда не слышала раньше, но которые, без сомнения, были самыми плохими и бранными.

Продолжая держаться за Эм, Шарлотта ощупала свободной рукой свой ремень безопасности, надеясь найти кнопку, чтобы освободиться от него. Наконец нашла и приготовила большой палец, чтобы нажать на нее.

Машина наскочила на что-то, и водитель нажал на тормоз. Они заскользили по мокрой улице. Задняя часть машины вильнула влево, и у нее в животе екнуло так, как это случалось с ней на аттракционах.

Машина сильно ударилась обо что-то дверцей водителя. Шарлотта нажала большим пальцем на кнопку, и ремень перестал удерживать ее. Затем она ощупала плащ Эм в поисках такой же кнопки около нее.

- Ремень, сними ремень!

Через две-три секунды она нажала на нужную кнопку.

Дверь, где сидела Эм, оказалась прижатой к тому, на что они наткнулись. Надо было выбираться со стороны Шарлотты.

Она потянула Эм на себя. Открыла дверь. Вытолкнула Эм через нее.

Теперь Эм тащила ее на себя, выступая в роли спасительницы, и Шарлотте захотелось прикрикнуть:

- Эй! Кто из нас старший?

Двойник отца увидел, а может, услышал, что они выбираются из машины. Он перегнулся с переднего сиденья, чтобы остановить их.

- Маленькая стерва! - и ухватился за шапочку от дождя Шарлотты.

Она стряхнула с себя шапочку и, выкатившись из машины вон, в ночь и под дождь, упала на четвереньки рядом. Подняв голову, она увидела, что Эм уже бежала через улицу к противоположной обочине, переваливаясь, как маленький ребенок, который только что научился ходить. Шарлотта встала на ноги и побежала следом за сестрой.

Кто-то громко звал их по имени.

Папа.

Их настоящий папа.

* * *

Проехав три четверти квартала, "бьюик" со всей скоростью врезался в обломанную ветку дерева, которая лежала в огромной луже, и заскользил по ней, вспенивая воду.

Марти обрадовался возможности сократить расстояние, но пришел в ужас от мысли, что могло случиться с его дочерьми. В уме у него снова замелькали, как кадры фильма, сцены автомобильной катастрофы; эти видения не прекращались ни на минуту. И сейчас казалось, что из воображаемых они превратились в реальность. Точно так же сцены, которые он придумывал для своих книг, превращались в слова на страницах, но на этот раз он пошел дальше обычного, все воображаемое им, минуя рукопись, превратилось в реальность. Ему в голову пришла безумная мысль, что, если бы он не думал об этом, "бьюик" не потерял бы управление, ведь его дочери могли сгореть заживо в машине просто потому, что он не раз представлял себе это.

"Бьюик" внезапно и с шумом остановился, врезавшись в бок припаркованного "форда-эксплорер". Несмотря на то, что грохот от столкновения был очень сильным и разрезал тишину ночи, машина не перевернулась и не загорелась.

К изумлению Марти, правая задняя дверца распахнулась, и его дети, сплетенные, как пара игрушечных змеек, выкатились из автомобиля.

Насколько он мог судить, они не были серьезно ранены, и он крикнул им, чтобы они бежали прочь от "бьюика". Но совет был излишним. У них была своя программа, и они мгновенно бросились через улицу в поисках укрытия.

Он продолжал бежать. Сейчас, когда девочки находились не в машине, его негодование возобладало над страхом. Ему хотелось изувечить водителя, убить его. Это была не просто вспышка злости, а холодная, безоглядная, животная ярость, которой он сам удивлялся, полностью поддавшись ей.

Ему еще оставалось преодолеть треть квартала, когда мотор "бьюика" взревел, а вращающиеся колеса задымились. Другой старался убраться, но машины оказались сцепленными между собой. Раздалась скрипучие звуки рвущегося металла, и "бьюик" попытался освободиться от "эксплорера".

Открыв огонь, Марти предпочел бы оказаться ближе, чтобы у него были лучшие шансы попасть в самозванца, но он понимал, что ближе он не сможет добраться. Он остановился, поднял пистолет, держа его двумя руками. Руки дрожали так сильно, что ему никак не удавалось поймать цель на мушку. Он проклинал себя за слабость, пытаясь унять дрожь.

Отдача после первого выстрела чуть не выбила "беретту" из его рук, но Марти, прицелившись, выстрелил вновь.

"Бьюик" освободился от "эксплорера" и проехал несколько метров вперед. На мгновение его колеса забуксовали по скользкой мостовой, поднимая за собой серебристый хвост из водяных капель.

Марти нажал на курок и заурчал от удовольствия, когда заднее стекло "бьюика" разлетелось вдребезги, и тут же выстрелил еще раз, целясь в водителя и стараясь представить череп подонка, который разлетается во все стороны, как только что заднее стекло. Он надеялся, что воображаемое им превратится в реальность. Когда шины наконец зацепились за асфальт, "бьюик" рванул вперед. Марти выстрелил еще раз и еще, понимая, однако, что машина уже вне его досягаемости. Девочки находились в стороне от линии огня, да и на мокрой улице не было заметно других людей. Но продолжать стрелять все-таки было с его стороны безответственно, поскольку шансов попасть в Другого уже не оставалось. Скорее он мог попасть в совершенно невинного человека, который решил перейти улицу, или разбить окно в стоящих рядом домах, убить кого-нибудь, сидящего у телевизора. Но он уже не мог остановиться и опустошил весь магазин, нажимая и нажимая на курок даже после того, как вылетела последняя пуля, и издавая первобытные, невнятные звуки ярости, полностью потеряв над собой контроль.

* * *

В БМВ Пейдж проехала на красный свет. Машина резко завернула за угол, почти встав на боковые колеса. Она выровняла ее и устремилась на восток по боковой улочке.

Первым, кого она увидела, выехав из-за угла, был Марти на середине улицы. Он стоял, широко расставив ноги, спиной к ней и стрелял из пистолета вслед удаляющему "бьюику".

У нее перехватило дыхание и замерло сердце. Ее девочки должны быть в той машине.

Пейдж до отказа нажала на акселератор, намереваясь объехать Марти, догнать "бьюик" и, врезавшись в его багажник, сбить с дороги, а потом голыми руками расправиться с этим подонком. Для этого она готова была сделать все, что угодно. Но вдруг Пейдж увидела девочек в их ярких желтых плащах по правую сторону дороги, стоящих под фонарем. Они прижимались друг к другу и выглядели очень маленькими и хрупкими под моросящим дождем, освещенные унылым желтым светом фонаря.

Минуя Марти, Пейдж прижалась к тротуару. Она распахнула дверцу и выскочила из БМВ, не выключив передние фары и двигатель.

Когда она бежала к детям, она поймала себя на том. что все время повторяла про себя: "Слава Богу! Слава Богу! Слава Богу! Слава Богу!" Она не переставала повторять это даже тогда, когда нагнулась и сгребла обеих девочек в свои объятия, как будто подсознательно верила, что эти два слова имеют магическую силу и что ее дети могут неожиданно исчезнуть из ее объятий, если она перестанет их повторять.

Девочки крепко ее обняли. Шарлотта прижалась головой к шее матери. Глаза Эм были широко открыты.

Марти опустился на колени рядом с ними. Он все трогал детей, особенно их лица, как бы не доверяя своим глазам, что их кожа все еще теплая, а глаза живые, изумляясь, что они все еще дышат. Он повторял без остановки:

- Вы в порядке, вы не ранены, вы в порядке? Единственным ранением, которое он смог заметить, была небольшая царапина на левой ладони Шарлотты, полученная, когда она выбиралась из "Бьюика" и приземлилась на четвереньки.

Что действительно внушало тревогу, так это разительная перемена в поведении девочек; они были очень напряжены. Притихшие, они казались вялыми, как будто их только что жестоко наказали. Короткое общение с похитителем напугало их, и они выглядели потерянными. Обычная уверенность в себе на время покинула их и, может, никогда не вернется к ним в полной мере. Одного этого было достаточно, чтобы Пейдж захотела заставить человека в "бьюике" страдать.

Около дома появились люди, вышедшие на улицу посмотреть, что там происходит. Стрельба уже прекратилась. Другие выглядывали из окон.

Вдали завыли сирены.

Поднявшись на ноги, Марти сказал:

- Давайте выбираться отсюда.

- Едет полиция, - сказала Пейдж.

- Именно это я и имею в виду.

- Но они...

- Будут еще хуже, чем в прошлый раз. Он поднял Шарлотту и быстро направился с ней к БМВ. Сирены приближались.

* * *

Большая часть прочного ветрового стекла превратилась в вязкую массу. Осколки попали киллеру в левый глаз. При малейшем его движении мелкие частицы стекла впивались все глубже, причиняя нестерпимую боль.

Его глаз дергается, и он невольно моргает, тогда боль становится просто невыносимой.

Чтобы не моргать, он прижимает пальцы левой рук к закрытому глазу, слегка надавливая на веко. Правой же рукой он пытается вести машину.

Иногда ему приходится отнимать руку от дергающегося глаза, потому что ему нужна левая рука, чтобы вести машину. Правой рукой он разрывает обертку шоколадки и засовывает ее в рот, стараясь жевать быстро. Его организм нуждался в заправке.

Рана на лбу, оставленная пулей, находится над глазом. По ширине она примерно с его указательный палец, длиной около дюйма. Почти до кости. Сначала сильно шла кровь. Сейчас свернувшаяся кровь медленно капает со лба на пальцы, которыми он придерживает глаз.

Если бы пуля прошла на дюйм левее, она пробила бы ему висок и попала в мозг, протолкнув осколки височной кости внутрь.

Он боится ранений в голову. Он не уверен, что может оправиться от повреждений мозга так же быстро, как от других ран. Может статься, что он совсем этого не сможет.

Почти вслепую он осторожно ведет машину. Он потерял ощущение пространства, глядя только одним глазом. Залитые дождем улицы таят опасность.

У полиции уже есть описание "бьюика", может быть, даже и его номерные знаки. Они будут его искать, как любую другую угнанную машину, не очень активно, но то, что машина помята со стороны водителя, может скорее привлечь их внимание.

Сейчас он не в состоянии украсть еще одну машину. Он не только ослеп наполовину, но и сильно ослаб от пулевых ран, которые получил три часа назад; Если его поймают за попыткой угнать машину, или ему окажут сопротивление, попытайся он убить еще одного водителя, как он убил того, чей плащ сейчас на нем и кто временно находится в багажнике "бьюика", тогда ему может не поздоровиться и его могут ранить гораздо серьезнее.

Направляясь в северо-западном направлении из Мишн-Виэйо, он быстро минует городскую черту и въезжает в Эль-Торо. Это новый населенный пункт, но он все равно не чувствует себя в безопасности. Если объявлен розыск "бьюика", то его вполне могут искать по всей стране.

Самая большая опасность заключается в том, что, продолжая двигаться по дорогам, он рискует попасться на глаза полицейским. Если бы он нашел укромное местечко, чтобы спрятать "бьюик", где его не смогут найти по крайней мере до завтра, он смог бы свернуться на заднем сиденье и отдохнуть.

Ему необходимо выспаться и дать своему телу возможность восстановиться. Уже две ночи он проводит без сна, с тех пор, как уехал из Канзас-Сити. В обычной ситуации он смог бы провести без сна и третью ночь, может быть, даже четвертую и не чувствовать при этом усталости. Но все вместе: его раны, недосып и чрезмерное физическое напряжение - требует времени для восстановления.

Завтра он вернет обратно свою семью, возьмет реванш. Он так долго был один и в потемках. Один день не сделает погоды.

А он был так близок к успеху. Очень недолго, но его дочери снова принадлежали ему. Его Шарлотта. Его Эмили.

Он заново ощутил радость, которую почувствовал в холле дома Делорио, прижимая к себе хрупкие фигурки девочек. Они были такими чудесными. Нежно поцеловали его в щеку. А их голоса звучали как музыка: "Папочка, папочка", - и были наполнены любовью к нему.

Вспомнив, как близок был к тому, чтобы они навсегда остались с ним, он чуть не расплакался. Но он не должен плакать. Сокращение мышц в его поврежденном глазу только увеличит и без того мучительную боль, а правый глаз от слез будет хуже видеть, и он станет практически слепым.

Поэтому, подъезжая к жилым кварталам Лагуна-Хиллз, где на мокрые улицы из окон лился теплый свет, вызывающий у него картины домашнего уюта, он думал о том, как те же самые дети так внезапно и категорично отказались от него и покинули его. От этих мыслей желание плакать исчезает и появляется злоба. Он не понимает, почему его чудесные маленькие дочурки предпочли самозванца своему настоящему отцу, ведь только несколько минут назад они целовали и любили его. Их предательство не дает ему покоя, терзает его.

* * *

В то время как Марти вел машину, Пейдж сидела на заднем сиденье рядом с Шарлоттой и Эмилией, держа их за руки. Она еще не успокоилась настолько, чтобы отпустить их от себя хоть на мгновение.

Марти поехал по боковой улице через Мишн-Ви-эйо, стараясь держаться подальше от главных магистралей, как можно дальше, и ему пока удавалось не повстречаться с полицией. Квартал за кварталом Пейдж продолжала следить за движением вокруг них, опасаясь увидеть помятый "бьюик", который прижмет их к обочине - Дважды она оборачивалась взглянуть в заднее окно, уверенная, что "бьюик" преследует их, но ее страхи не подтвердились.

Когда Марти въехал на Маргерит-Парквей и взял курс на юг, Пейдж наконец спросила:

- Куда мы едем?

Он взглянул на нее в зеркальце заднего обзора.

- Я не знаю. Подальше отсюда. Не могу решить.

- Может быть, на этот раз они бы тебе поверили?

- Безнадежно.

- Там могли быть люди, которые видели "бьюик".

- Может, и так. Но они не видели человека, который был за рулем. Никто из них не смог бы подтвердить мои слова.

- Его могли видеть Вик и Кети.

- И подумать, что он - это я.

- Но сейчас они могли бы понять, что это был не ты.

- Они не видели нас вместе, Пейдж. Вот в чем дело, черт возьми. Нам нужен человек, который видел бы нас вместе, посторонний свидетель.

- Шарлотта и Эмили. Они видели его и тебя в одно и то же время.

Марти покачал головой.

- Не считается. Мне жаль, что это так. Но Лоубок не придаст никакого значения показаниям маленьких детей.

- Не такие мы и маленькие, - Эмили пошевелилась около Пейдж, ее голосок звучал еще тоньше, чем всегда, и совсем по-детски.

Шарлотта оставалась неподвижной и тихой, что совсем было на нее непохоже. Обе девочки продолжали дрожать, но Шарлотта дрожала сильнее, чем Эмили. Она прижималась к матери, стараясь согреться головой уткнувшись в воротник ее пальто.

Марти включил обогреватель на полную мощность. Внутри БМВ должно было быть жарко, но жары не было. Даже Пейдж замерзла.

- Может, нам надо вернуться и втолковать им еще раз.

Марти стоял на своем:

- Дорогая, нет, мы не можем. Только представь, они наверняка нашли "беретту", я стрелял из нее в того парня. С их точки зрения, так или иначе, это уже преступление, да еще с использованием оружия. Или кто-то действительно пытался похитить девочек а я хотел убить похитителя. Или все это мои происки, чтобы мои книги расходились лучше и чтобы я поднялся выше в списке бестселлеров. Может, я нанял приятеля, чтобы он сел в "бьюик", выстрелял в него всю обойму, заставил своих собственных детей солгать. И вот я снова заставляю полицию составлять протокол, который, по их мнению, сплошная ложь.

- Но после всего, что случилось, Лоубок не будет настаивать на этом. Это безответственно.

- Думаешь? Черта с два!

- Марти, он не сможет...

- Хорошо, хорошо. Может, и не будет. Возможно, - вздохнул Марти.

- Он поймет, что происходит что-то очень серьезное...

- Но он не поверит моему рассказу, который, как я и сам понимаю, звучит, как первосортная выдумка. А если бы ты прочла, что написано в "Пипл"...в любом случае он найдет пистолет. А что, если он найдет пистолет в багажнике?

- Нет причин так думать.

- Он найдет какой-нибудь предлог. Послушай, Пейдж. Лоубок не собирается так легко менять свое мнение обо мне, только из-за того, что мои дети скажут ему, что все это правда. Он все равно будет подозревать меня гораздо больше, чем того парня в "бьюике", которого никогда не видел. Если он заберет оба пистолета, мы останемся беззащитными. Что, если, когда полицейские уедут, появится этот ублюдок, этот двойник, он войдет в дом через две минуты после этого, а у нас ничего нет, чтобы защитить себя от него?

- Если полиция так и не поверит нам, они не станут и защищать нас. Тогда нам не надо оставаться в доме.

- Нет, Пейдж. Я имею в виду, что этот ублюдок действительно может заявиться к нам через две минуты после того, как уедут полицейские, и у нас не будет возможности уехать.

- Он не посмеет так рисковать.

- Еще как посмеет. Он вернулся почти сразу после того, как полицейские уехали в первый раз, разве не так? Смело подошел к входной двери дома Делорио, да еще и позвонил в дверь. Кажется, он стремится к риску. Я бы не удивился, если бы этот гад вломился к нам даже при полицейских и перестрелял всех подряд. Он сумасшедший: вся эта история безумная, и я не хочу рисковать своей и твоей жизнью и жизнью своих детей, гадая, что этот безумец сделает в следующий раз.

Пейдж знала, что он прав.

Однако было очень трудно, даже больно, признавать, что положение, в котором они оказались, лишало их помощи полиции. Если они не могли рассчитывать на официальную помощь и защиту, значит, государство оказалось не в состоянии выполнить свое основное назначение: обеспечить общественный порядок посредством справедливого, но строгого контроля криминальных элементов.

Что с того, что они ехали в хорошей, современной машине по отличной дороге, а вокруг горели огни, которые покрывали южную часть Калифорнийских холмов. Это предательство их интересов означало, что они больше не живут в цивилизованном мире. Торговые центры, сложнейшие системы переплетения дорог, сверкающие огнями культурные центры, спортивные арены, впечатляющие административные здания, современные кинотеатры, небоскребы, изысканные французские рестораны, церкви, музеи, парки, университеты и заводы, вырабатывающие ядерную энергию, - все это сводилось к нулю и представляло собой лишь красочную внешнюю сторону цивилизации, непрочную, как карточный домик, а они оказывались во власти стихии, поддерживаемые только надеждой и собственными иллюзиями.

Ровное шуршание шин вызвало в ней тревогу, предчувствие надвигающейся опасности. А ведь это были такие обычные звуки. Звук шин, трущихся об асфальт на высокой скорости, - часть звуков, привычных в обыденной жизни. Но сейчас эти звуки были зловещими, как гул приближающихся бомбардировщиков.

Когда Марти свернул в северо-западном направлении и двинулся по Краун-Вели-Парквей в сторону Лагуны-Нигуэль, Шарлотта наконец нарушила молчание:

- Папа?

Пейдж видела, что он взглянул в зеркальце перед ним, и поняла, что он, как и она сама, был встревожен необычно сосредоточенным видом дочери.

- Да, малыш?

- Что это было? - спросила Шарлотта.

- Что именно, родная?

- То, что выглядело, как ты.

- Этот вопрос на засыпку. Но кем бы он ни был, он просто человек, а не "что-то". Это человек, который до жути похож на меня.

Пейдж вспомнила всю ту кровь в холле и то, как быстро этот двойник оправился после двух ранений в грудь, как быстро он скрылся, а потом вернулся достаточно окрепшим, чтобы снова начать наступление. Он действительно не был похож на человека.

А то, что сказал только что Марти, было не чем иным, как попыткой отца успокоить своего ребенка, понимающего, что дети иногда должны верить в то, что взрослые все знают и все могут.

Немного помолчав, Шарлотта сказала:

- Нет, это был не человек. Это что-то неживое. Противное. Уродливое внутри. Холодное. - Она содрогнулась всем телом, отчего ее последующие слова задрожали у нее на губах.

- Я его поцеловала и сказала: "Я люблю тебя", но это было что-то неживое.

* * *

В комплекс фешенебельных коттеджей входит около двух десятков больших зданий на десять-двенадцать квартир каждый. Располагается он в парковой зоне, окруженной лесом.

Улицы внутри комплекса напоминают серпантин. Жители имеют общие гаражи, представляющие собой постройки из дерева, рассчитанные на восемь - десять машин. По столбам, которые поддерживают крыши, вьется бугенвилея, облагораживая собой их внешний вид, хотя в белесо-голубоватом свете прожекторов ее цветы теряют свою окраску.

По всей территории раскиданы открытые автостоянки с написанными черными буквами на белом бордюрном камне словами: "Только для гостей".

В тупике он находит одну из таких стоянок, которая отлично подходит ему для ночевки. Из шести мест ни одно не занято, а самое последнее с одной стороны огорожено кустами олеандра высотой в пять футов.

Когда он ставит свою машину на это место, придвинув ее как можно ближе к живой ограде, олеандр скрывает повреждения со стороны водителя.

У ближайшего фонаря разрослась акация. Ее пышная крона затемняет свет от него. "Бьюик" стоит, почти целиком скрытый темнотой.

Вряд ли полиция до утра будет объезжать территорию комплекса больше одного или двух раз. А во время рейдов они не будут проверять номерные знаки, а будут лишь просматривать стоянки на предмет угона машин или других преступлений.

Он выключает передние фары и глушит двигатель, забирает с собой все, что осталось от запаса шоколада, и выходит из машины, стряхивая с себя осколки ветрового стекла, оказавшиеся на нем.

Дождь кончился.

Воздух чист и прохладен.

Ночь темна и тиха, слышен лишь шорох падающих с деревьев капель.

Он забирается на заднее сиденье и бесшумно закрывает дверцу. Здесь не очень удобно. Но бывало и хуже. Накрывшись лишь плащом, он сворачивается клубком, а шоколад прижимает к животу.

Ожидая, когда придет сон, он снова думает о своих, дочерях и их предательстве.

Естественно, он не может не размышлять, почему они предпочли другого отца - ненастоящего. Тут есть над чем подумать, и он боится, что его опасения не напрасны. Если он прав, это означает, что те, кого он любит больше всего на свете, не жертвы, как он сам, а активные участники заговора против него.

Их отец-самозванец, вероятно, очень мягок с ними. Разрешает все, что угодно. Позволяет ложиться спать, когда им заблагорассудится.

Все дети по натуре анархисты. Им нужен порядок и строгость, иначе они вырастут дикарями и антисоциальными типами.

Когда он убьет своего ненавистного двойника и возьмет бразды правления семьей в свои руки, тогда он наведет порядок во всем и заставит их подчиняться ему. Плохое поведение будет немедленно наказываться. Боль - самый хороший учитель в жизни, а он-то умеет делать больно. В жизнь Стиллуотеров вернется порядок, и его дети не совершат ни одного поступка предварительно хорошенько не обдумав все последствия своих действий.

Поначалу они, конечно, возненавидят его за строгость и бескомпромиссность. Они не в состоянии понять, что он действует в их интересах.

Однако каждая слеза, вызванная его наказанием, будет для него как мед. Каждый крик от боли будет для него музыкой. Он будет с ними безжалостен, потому что знает, что в свое время они поймут, что он навязывал им свои порядки только потому, что глубоко привязан к ним. Они полюбят его за его отцовскую строгость. Они будут обожать его за то, что он научил их дисциплине, которой им так не хватало и которую они втайне желали, но считали противоестественной и поэтому сопротивлялись.

Пейдж тоже придется научить дисциплине. Он знает, что нужно женщинам. Он помнит фильм с Ким Бессинджер, в котором показано, что секс и стремление к дисциплине неразрывно связаны между собой. Он с особым удовольствием предвкушает момент, когда будет диктовать свои требования Пейдж.

С того самого дня, когда его карьера, семья и прошлое были у него украдены, - а это случилось, наверное, год, а может, десять лет назад, он точно не знает - он жил в основном фильмами. Приключения, которые он переживал, и пикантные сцены, которые он наблюдал в бесчисленных темных кинотеатрах, казались ему такой же реальностью, как это сиденье в машине, на котором он сейчас лежит, и как тот шоколад, который тает у него во рту. Он вспоминает, как занимался любовью с Шарон Стоун и Глен Клоуз, от которых узнал о существовании сексуальной мании, а также о коварстве, присущем всем женщинам. Он вспоминает о буйном сексе с Голди Хоуп, экстаз Мишель Пфайфер, волнующую страсть Эллен Баркин, когда он ошибочно заподозрил, что она - убийца, но приколол ее к стене в своей квартире и все-таки занялся с ней любовью. Джон Вейн, Клинт Иствуд, Грегори Пек и много других мужчин брали над ним шефство и научили его мужеству и решительности. Он знает, что смерть есть тайна, полная бесконечных вопросов, потому что усвоил много уроков на эту тему: Тим Роббинс показал ему, что жизнь после смерти - это радостный мир, такой же реальный, как и этот, и что те, кого ты любишь, например Деми Мур, встретят тебя там, когда в свое время покинут этот мир. Но Фредди Крюгер показал ему мир иной по-другому, как мрачный кошмар, из которого ты можешь вернуться для того, чтобы с ликованием мстить. Когда Дебра Уингер умерла от рака, оставив безутешной Ширли Мак-Лейн, он потерял покой, но несколько дней назад он снова увидел ее живой, молодой и еще привлекательней, чем раньше, воскресшую в новой жизни, где она встретила свою судьбу в лице Ричарда Гира. Пол Ньюман часто делился с ним своими мыслями о жизни и смерти, любви и чести, поэтому он считает этого человека одним из основных своих учителей. Другими были Уилфорд Бримли, Джин Хекман, дородный старик Эдвард Аспер, Робер Редфорд, Джессика Тенди. Часто он впитывает с себя совершенно противоположные уроки от таких друзей, но он слышал, как некоторые из них говорили, что всякая информация представляет ценность и что не существует одной правды, поэтому он не испытывает неудобств от противоречий, с которыми сталкивается в своей жизни.

Он узнал самый главный секрет не в общественном кинотеатре или в номере гостиницы, где нужно платить за каждый фильм, который смотришь. Нет, момент истинного озарения пришел к нему в облике одного из людей, которого он был обязан убить.

Этим человеком для него стал сенатор Соединенных Штатов. Требовалось убрать его так, чтобы это выглядело самоубийством.

Ему пришлось проникнуть в дом сенатора ночью, когда тот был один. У него имелся ключ, чтобы ничего не говорило о взломе.

После того как он попал в дом, он нашел сенатора в восьмиместном просмотровом зале, оборудованном современной проекционной системой, способной воспроизводить телевизионные передачи - видеопленки или лазерные диски на экране размером пять на шесть футов. Это была комната без окон с бархатными занавесками. Там находился даже древний автомат с кокой, который, как он позже узнал, выдавал прохладительный напиток в классических стеклянных бутылках в десять унций. Кроме того, был другой автомат, начиненный молочными шоколадками, лепешками, булочками с изюмом и другими излюбленными закусками, которые обычно продавались в кинотеатрах.

Из-за музыки, звучавшей в фильме, ему было легко подкрасться к сенатору со спины и прижать к его лицу пропитанную хлороформом тряпку, которую он достал из пластикового пакета за секунду до того, как воспользоваться ею. Он отнес политика наверх в большую красивую ванную комнату, раздел его и аккуратно опустил в ванну, наполненную горячей водой, не забывая время от времени прикладывать хлороформ, чтобы тот подольше оставался без сознания. С помощью бритвы он сделал глубокий, ровный надрез на правом запястье сенатора, поскольку политик был левшой и наверняка воспользовался бы левой рукой, и затем опустил эту руку в воду, которая быстро изменила цвет от крови, бьющейся из артерии. Прежде чем бросить бритву в воду, он сделал несколько слабых надрезов на левом запястье. Они не были глубокими, потому что сенатор не смог бы уже твердо держать бритву в правой руке, перерезав на ней сухожилия и связки.

Сидя на краю ванны и прикладывая к лицу сенатора хлороформ каждый раз, когда тот начинал стонать и приходить в сознание, он дождался священного момента смерти, испытывая самые приятные чувства. Когда он остался единственным живым человеком в доме, он мысленно поблагодарил уехавших за прекрасную возможность присутствовать при таком очень личном моменте в жизни человека.

Обычно он сразу покидал дом, но то, что он увидел на экране, вернуло его в зал на первом этаже. Он уже видел порнографию и раньше во взрослых кинотеатрах во многих городах и набрался опыта о всевозможных положениях и технике секса. Но порнография на этом домашнем экране отличалась от всего, что ему приходилось видеть раньше, потому что здесь были цепи, наручники, кожаные плети, ремни с металлическими пряжками, а также много других инструментов наказания и пыток. Невероятно, но красивые женщины на экране, казалось, возбуждались от жестокости. Чем грубее с ними обращались, тем сильнее они испытывали наслаждение; они просто умоляли, чтобы с ними обращались еще безжалостней, приходя в восторг от садизма.

Киллер устроился в кресле, из которого вытащил сенатора. Он зачарованно глядел на экран, впитывая и запоминая все, что видел.

Когда видеопленка кончилась, он, быстро обыскав комнату, нашел открытый шкаф, обычно хорошо замаскированный панелью в стене, который содержал коллекцию подобных фильмов. Там даже были еще более удивительные кассеты, демонстрирующие секс между детьми и взрослыми. Дочерей с отцами. Матерей с сыновьями. Сестер с братьями, сестер с сестрами. Он как прикованный просидел там до рассвета.

Впитывая.

Запоминая, запоминая.

Чтобы стать сенатором США, высокопоставленным деятелем, покойник в ванне должен был быть очень умным. Следовательно, его личная фильмотека должна содержать разнообразный материал превосходного содержания, отражающий его взгляды, философию, которая была не по зубам простому обывателю. Как же повезло, что он застал сенатора именно в этой комнате, а не за едой на кухне или в кровати за книгой. Иначе ему бы не представилась возможность узнать мудрость этого великого человека.

Сейчас, свернувшись калачиком на заднем сиденье "бьюика", он, может, и не видит одним глазом, ранен пулями, слаб и изношен, побежден на время, но он не испытывает отчаяния. У него есть одно преимущество, не считая необычной способности его тела к восстановлению, невероятного запаса сил и глубоких познаний, как убивать, - он обладает той великой мудростью, которую получил с экранов как общественных кинотеатров, так и домашних, и эта мудрость обеспечит ему полный триумф. Он знает то, что, по его мнению, является величайшим таинством, которое знатоки жизни хранят в замаскированных сейфах: то, в чем больше всего нуждаются женщины сами того не зная, но подсознательно желая; то, чего хотят дети, но не смеют заикнуться. Он понимает что его жена и дети обрадуются и с радостью воспримут его абсолютную власть над ними, жесткую дисциплину, физическое насилие, сексуальное подчинение, даже унижение. При первом же удобном случае он намеревается выполнить их самые заветные и самые основные желания, что никогда не сможет сделать их мягкотелый фальшивый отец, и тогда они станут семьей, которая живет в гармонии и любви, с общей судьбой, навсегда объединенные его уникальной мудростью, силой и широким сердцем.

Он погружается в целительный сон, уверенный, что через несколько часов проснется здоровым и бодрым.

В нескольких футах от него в багажнике машины лежит мертвец, бывший хозяин "бьюика" - холодный, окоченевший, без всяких шансов на будущее.

Как хорошо быть особенным, не как все, быть нужным и иметь будущее!


* * *


Где разум с надеждой расстались навек,
Безумье оттуда начнет свой бег.
Весь мир ты надеешься сделать добрей,
Но корни надежды - в грязи этих дней.
Ты мирное ложе для агнца и льва
Под звездами этими сыщешь едва ль.
Сову не учи ты, как мышь пощадить.
Не грех ли - природу совы изменить?
Нет смысла нам бурю о чем-то молить,
И тысячей слов океан не смирить.
Природу, что в прянике прячет свой кнут,
Ни мудрый, ни глупый с пути не свернут.
Природа в нас все недоделки вложила
И все их случайному взгляду открыла.
Но мы улучшениям не поддадимся!
Мечтой об Утопии тщетно томимся.


Книга Изведанных Печалей.


Мы сознаем, что жизнь - это грустная комедия и, быть может, мы с этим можем смириться. Однако, поскольку вся история пишется для развлечения богов, слишком много шуток проходит мимо нас.

Мартин Стиллуотер, "Две исчезнувшие жертвы".


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СКАЗКИ В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дрю Ослетт воспользовался своим телефоном сотовой связи, чтобы позвонить в главный офис в Нью-Йорке, сразу же после того, как покинул зону отдыха у дороги, где мертвые пенсионеры обрели вечный покой в уютной кухоньке своего дома на колесах. Он решил вернуться по Сороковому шоссе в направлении Оклахомы вместе с невозмутимым Карлом Клокером за рулем.

Телефон, которым он пользовался, еще не поступал в широкую продажу. Средний покупатель никогда и не увидит такой модели, какая имелась у Ослетта.

Он подключался в отверстие для зажигалки, как и другие сотовые телефоны, однако, в отличие от них, им можно было пользоваться в любой точке земного шара, а не только внутри страны. Подобно электронной карте Космической автоматической телефонной связи, телефон соединялся со спутником. Он мог напрямую получить связь через девяносто процентов всех спутников связи, находящихся на орбите в настоящее время, минуя станции управления на земле, использовать программы, исключающие прослушивание, и подключаться к какому угодно телефонному номеру, абсолютно не оставляя никаких данных о том, что был сделан тот или иной звонок. Телефонная компания, через которую проходил звонок, не могла прислать счет за разговор Ослетта с Нью-Йорком, потому что и не знала о том, что он произошел с помощью ее системы.

Он свободно разговаривал со своим абонентом из Нью-Йорка о том, что обнаружил на стоянке в зоне отдыха, не боясь, что его может кто-нибудь подслушать, потому что в его телефоне имелось устройство, создающее помехи, которые он включал простым щелчком. Такое же устройство внутри телефонного аппарата в нью-йоркском офисе снова делало его слова разборчивыми, всем же остальным, кто мог бы перехватить сигнал между Оклахомой и Биг-Аппл слова Ослетта звучали тарабарщиной.

Нью-Йорк озаботило сообщение об убитых стариках, но лишь в связи с возможностью для властей Оклахомы связать их убийство с Алфи или с "Системой", как между собой они называли свою организацию.

- Вы не оставили там свои ботинки? - спросил Нью-Йорк.

- Конечно, нет, - ответил Ослетт, оскорбившись, что его могут заподозрить в некомпетентности.

- Вся эта электроника в каблуке...

- Ботинки при мне.

- Это абсолютная новинка, прямо из лаборатории. Любой знающий человек, который ее увидит, удавится, чтобы...

- Ботинки у меня, - резко произнес Ослетт.

- О'кей. Тогда пусть себе находят тела и бьются лбами о стену, стараясь решить дело. Нас это не касается. Пусть кто-то другой расхлебывает это.

- Вот именно.

- Скоро свяжусь с вами.

- Рассчитываю на это, - ответил Ослетт, закончив разговор.

Ему вдруг стало не по себе от перспективы проехать более сотни черных и пустых миль в компании Клокера. К счастью, у него имелось кое-что шумное и развлекательное. С пола заднего сиденья он достал "Гейм-бой" и надел наушники. Вскоре он напрочь забыл о действующем ему на нервы сельском пейзаже за окном, погрузившись в перипетии электронной игры.

Когда Ослетт в следующий раз поднял голову от миниатюрного экранчика в ответ на толчок Клокера в плечо, в ночи уж мелькали огни пригорода. На полу между его ногами зазвонил телефон сотовой связи.

Голос абонента в Нью-Йорке звучал трагически, словно тот только что вернулся с похорон собственной матери.

- Как скоро вы сможете добраться до аэропорта в Оклахоме?

Ослетт повторил вопрос Клокеру.

Невозмутимое лицо Клокера не изменилось, когда он ответил:

- Через полчаса, сорок минут, при условии, что вуаль реальности не накроет нас ни там, ни здесь.

Ослетт передал в Нью-Йорк только приблизительное время их приезда, опустив научную фантастику.

- Поезжайте как можно быстрее, - ответил Нью-Йорк. - Вы отправляетесь в Калифорнию.

- Куда именно?

- В аэропорт Джона Уэйна, округ Орандж.

- У вас есть что-то на Алфи?

- Сами не знаем, что за дерьмо у нас есть.

- Пожалуйста, отвечайте, только без таких подробностей, - сказал Ослетт. - Мне не нравится.

- Когда вы доберетесь до аэропорта в Оклахоме, найдите газетный киоск. Купите последний номер "Пипл". Просмотрите страницы шестьдесят шесть, шестьдесят семь и шестьдесят восемь. Тогда вы будете знать столько же, сколько и мы.

- Это шутка?

- Мы только что узнали об этом.

- О чем? - спросил Ослетт. - Послушайте, меня не интересует последний скандал в семье британской королевы или диета, на которой сидит Джулия Робертс.

- Страницы шестьдесят шесть, шестьдесят семь, шестьдесят восемь. Когда прочтете, позвоните мне. Похоже, что мы оказались по колено в бензине и кто-то уже зажег спичку.

Нью-Йорк отсоединился прежде, чем Ослетт мог что-то ответить.

- Мы едем в Калифорнию.

- Зачем?

- В журнале "Пипл" думают, что там нам понравится, - ответил Дрю, решив посмотреть, как понравятся напарнику уже его собственные загадки.

- Может, так и случится, - ответил Клокер таким тоном, как будто то, что сказал Ослетт, было ему абсолютно ясно. Когда они въехали на окраину Оклахомы, Ослетт вздохнул с облегчением при виде признаков цивилизации, хотя пустил бы себе пулю в лоб, доведись ему жить здесь. Даже в час пик Оклахома казалась не полностью пробудившейся ото сна; не то, что Манхэттен. Ему не только было необходимо ощущать бьющую ключом жизнь, для него это было просто необходимо, как пища и вода, и даже важнее секса.

Сиэтл был лучше Оклахомы, но до Манхэттена все равно не дотягивал. Казалось, здесь было слишком много места, но слишком мало народа. Улицы - были относительно спокойны, а люди казались какими-то... беззаботными. Можно было подумать, что они не осознавали, что, как и все другие, они рано или поздно умрут.

Он и Клокер находились вчера в два часа дня в Международном аэропорту Сиэтла, когда должен был прилететь Алфи из Канзаса штата Миссури. Самолет приземлился через восемнадцать минут, но Алфи на нем не оказалось.

За те четырнадцать месяцев, в течение которых Ослетт курировал Алфи, а это был весь период функционирования Алфи, ничего подобного не случалось. Алфи исправно появлялся в назначенный срок, выполнял ту задачу, которая перед ним ставилась, и был точным, как машинист в японском поезде. Так было до вчерашнего дня.

Они не стали сразу паниковать. Существовала возможность, что Алфи попал в автомобильную аварию по дороге в аэропорт, это задержало его, и он опоздал на самолет.

Вообще-то, как только он выбивался из графика, "клеточный элемент подчинения", вживленный глубоко в его подсознание, должен был активизироваться, заставить его набрать определенный номер в Филадельфии и сообщить об изменении своих планов. Но с элементом могли возникнуть проблемы: возможно, он был вживлен в мозг так глубоко, что команда не доходила до него и элемент, соответственно, не срабатывал.

В то время, когда Ослетт и Клокер продолжали ждать в аэропорту Сиэтла, чтобы убедиться, что их человек не прилетит более поздним рейсом, абонент "Системы" в Канзасе поехал в мотель, где останавливался Алфи. Он хотел проверить, зарегистрировал ли Алфи свой отъезд. Имелись опасения, что этот парень мог позабыть обо всех правилах и уроках, которые получил, точно так же, как могла затеряться информация, когда дискета компьютера ломалась. В этом случае несчастный до сих пор сидел бы в своем номере в состоянии прострации.

Но в мотеле его не было.

Не было его и на следующем самолете, прилетевшем в Сиэтл из Канзаса.

На борту частного самолета, принадлежавшего филиалу "Системы", Ослетт с Клокером вылетели из Сиэтла. К тому времени, как они добрались до Канзаса в воскресенье вечером, была обнаружена брошенная машина Алфи, взятая им напрокат в жилом районе Топики, в часе езды на запад. Пришло время взглянуть правде в глаза. У них на руках оказался "непослушный" мальчик. Алфи стал ренегатом.

Строго говоря, Алфи никак не мог стать ренегатом. Оказаться в прострации - да. Все, кто вплотную принимал участие в программе, были уверены в этом. В своей уверенности они напоминали экипаж "Титаника" до того, как он "поцеловался" с айсбергом.

Поскольку "Система" прослушивала все разговоры полиции в Канзасе, как, впрочем, и в других городах, она знала, что Алфи убил два предписанных ему объекта, когда они спали, где-то между полуночью в субботу и часом ночи в воскресенье. До этих пор он действовал согласно графику.

А вот после этого никаких данных о его местонахождении у них не было. Они вынуждены были предположить, что он сорвался и отправился в бега сразу же после часа ночи в воскресенье, по среднеевропейскому времени, что означало, что через три часа он уже полных два дня гулял сам по себе.

Мог ли он проделать весь путь до Калифорнии за сорок восемь часов? Ослетт раздумывал над этим, когда Клокер свернул на подъездную дорогу в аэропорт Оклахомы.

Они предполагали, что Алфи был на машине, поскольку "хонда" была украдена с улицы, недалеко от стоянки, где оставлялись взятые напрокат машины.

От Канзаса до Лос-Анджелеса было тысяча семьсот - тысяча восемьсот миль. Он мог покрыть это расстояние даже меньше чем за сорок восемь часов если предположить, что он был нацелен только на это и не сомкнул глаз. Алфи мог обходиться без сна три-четыре дня.

В воскресенье вечером Ослетт и Клокер выехали в Топику, чтобы осмотреть брошенную машину. Они надеялись найти какие-нибудь улики, наводящие на след киллера.

Ввиду того, что Алфи был достаточно хитрым чтобы использовать фальшивые кредитные карточки, которыми они снабдили его и по которым его можно было легко выследить, и потому, что он обладал всеми необходимыми навыками умело и успешно совершать вооруженные ограбления, они использовали контакты "Системы", чтобы получить доступ и просмотреть компьютеризированную картотеку отделения полиции в Топике. Они обнаружили, что неизвестным был совершен налет на придорожный магазин примерно около четырех часов утра в воскресенье; продавец был убит выстрелом в голову, а по гильзе, найденной на месте преступления, было установлено, что выстрел произведен из оружия девятимиллиметрового калибра. Пистолет, которым снабдили Алфи для выполнения задания в Канзасе, был "Р7" девятимиллиметрового калибра фирмы "хеклер-кох".

Еще одной зацепкой была сама покупка, которую отпустил продавец за несколько минут до смерти и которую полиция вычислила по компьютеризированному кассовому аппарату.

Купили необычно много: всевозможные виды диетического питания, сырные крекеры, орешки, маленькие булочки, плитки шоколада и другие высококалорийные продукты. Обладая ускоренным обменом веществ, Алфи вполне мог запастись такими продуктами в том случае, если пустился в путь, намереваясь обходиться какое-то время без сна.

После этого они снова надолго потеряли его след. Из Топики он мог направиться на запад по дороге Семьдесят между штатами прямо в Колорадо. Он j мог поехать на север по федеральной магистрали Семьдесят пять, на юг можно было добраться разными дорогами до Чануты, Коффевиля. На юго-западе впереди находилась Уичито. Он мог отправиться куда угодно.

Теоретически, через несколько минут после того, как он прекратил повиноваться командам, существовала возможность включить передатчик в его ботинке с помощью зашифрованного сигнала, передаваемого через спутник по всей территории Соединенных Штатов. Тогда они смогли бы использовать серию геосинхронных спутников слежения, чтобы вычислить его местонахождение, поймать его и вернуть домой в течение нескольких часов.

Но появились проблемы. Проблемы всегда появляются неожиданно, как "поцелуй" айсберга.

Лишь в понедельник днем они засекли сигнал передатчика в Оклахоме, восточное границы с Техасом. Ослетт и Клокер, будучи рядом с Топикой, вылетели в Оклахому и, взяв машину напрокат, выехали по Сороковому шоссе, вооруженные электронной картой, которая и привела их к убитым престарелым гражданам и паре ботинок Рокпорт, один из каблуков которых был срезан и оттуда выглядывала электронная начинка.

Сейчас они снова были в аэропорту Оклахомы, шатаясь туда-сюда, как два шарика внутри игрального аппарата. К тому времени, когда они добрались до стоянки агентства по прокату машин, чтобы оставить там свою машину, Ослетту хотелось выть. Единственной причиной, почему он так и не завыл, было то, что никто не мог его услышать, кроме Карла Клокера. С таким же успехом можно было выть на луну.

В аэропорту он разыскал газетный киоск и купил последний номер журнала "Пипл".

Клокер купил пачку фруктовой жвачки, круглый значок, который гласил: "Я побывал в Оклахоме - и теперь могу спокойно умереть", и книжонку в мягкой обложке, которая была черти каким продолжением серии под названием "Звездный трек".

Снаружи здания аэропорта, где поток пешеходов был не велик и не интересен, как, скажем, на "Ла Гуардия" в Нью-Йорке, Ослетт сел на скамейку, окруженную густыми кустами. Он пролистал журнал до страниц шестьдесят шесть и шестьдесят семь.

"МИСТЕР УБИЙЦА" в Южной Калифорнии, писатель детективных романов Мартин Стиллуотер видит темноту и зло там, где другие видят только солнечный свет.

Двухстраничный разворот, который начинал сообщение на три страницы, был почти полностью занят фотографией писателя. Закат. Зловещие облака. Темные деревья на заднем плане. Снимок сделан под непонятным углом. Стиллуотер, казалось, надвигался на камеру, его черты были искажены, глаза отражали свет, и он был похож на зомби или убийцу-маньяка.

Парень был явно сумасшедшим, отвратительным показушником, готовым ради рекламы своих книг переодеться в обноски Агаты Кристи или прилепить свое имя на пачку крупы для завтрака: "Таинственные хлопья Мартина Стиллуотера, приготовленные из овсянки и загадочных молотых добавок; с сюрпризом в каждом пакете, по одному из серии одиннадцати жертв, каждая из которых была убита по-новому; призываем начать коллекционировать их с сегодняшнего дня, прямо сейчас; и пусть наша каша хорошо варится в ваших кастрюлях!"

Ослетт прочел текст на первой странице, но до сих пор не понял, почему статья заставила подскочить давление у абонента в Нью-Йорке до критической отметки. Читая о Стиллуотере, он подумал, что статью можно было бы назвать "Мистер скука". Если этот парень действительно позволил появиться своему имени на крупе, то можно быть уверенным, что ее качество обеспечит вам серьезное расстройство желудка.

Дрю Ослетт не любил книги так же сильно, как некоторые не любят дантистов, и думал, что люди, писавшие их, - особенно романисты - родились на полвека позже, чем надо, и что они должны искать себе применение в настоящем деле, например в проектировании, кибернетике, в космических науках или прикладной волоконной оптике, в различных отраслях промышленности, где можно было внести свой вклад в улучшение жизни именно сейчас, на этом промежутке времени. В качестве развлечения, книги были очень занудными и длинными. Писатели хотели, чтобы люди заглянули в душу героев, открывая вам их мысли. В фильмах же не нужно было терпеть этого. Фильмы никогда не показывали, что на уме у героя. Даже если они это и показывали, то кто хотел бы проникнуть в мысли Сильвестра Сталлоне, или Эдди Мерфи, или Сьюзан Сарандон?

Книги были слишком интимными. На самом же деле не имеет значения, что думают люди. Главное, что они делают. Действие и скорость. Сейчас, накануне нового высоко развитого технического века, существовало только два слова: действие и скорость.

Он начал читать третью страницу статьи и увидел другую фотографию Мартина Стиллуотера.

- Господи помилуй!

На второй фотографии писатель сидел за своим письменным столом, глядя в объектив. Освещение было каким-то странным, поскольку казалось, что свет идет от стеклянной лампы, которая находилась сзади него и немного сбоку. Но на этой фотографии он не был похож на зомби с горящими глазами с предыдущей страницы. Клокер сидел на другом конце скамейки, похожий на огромного дрессированного медведя, одетого в человеческую" одежду и терпеливо ожидающего, когда цирковой оркестр сыграет его музыкальную тему. Он с головой ушел в первую главу "Стар трека", которая называлась "Спок получает удар" или что-то в этом роде.

Держа журнал перед собой так, чтобы Клокер мог увидеть фотографию, Ослетт сказал:

- Взгляни-ка на это!

Дочитав до конца абзац, Клокер взглянул на журнал "Пипл".

- Так это Алфи.

- Нет, не он.

Продолжая жевать фруктовую жвачку, Клокер заметил:

- Но очень на него похож.

- Что-то здесь не так.

- Но это просто вылитый он.

- "Поцелуй" айсберга, - загадочно произнес Ослетт.

Нахмурившись, Клокер спросил:

- Что?

* * *

В удобной кабине двенадцатиместного частного самолета было тепло. Она была со вкусом отделана мягкой бежевой замшей и контрастной по цвету темно-коричневой кожей с зелеными крапинами. Клокер сидел спереди и читал "Таинственная угроза в проктологии" или еще как-то. Ослетт сидел в середине салона самолета.

Сразу после взлета из Оклахомы он позвонил своему абоненту в Нью-Йорк.

- О'кей. Я прочитал "Пипл".

- Как, удар ниже пояса, не так ли? - ответил Нью-Йорк.

- Что здесь происходит?

- Мы этого еще не знаем.

- Вы считаете, что их сходство простое совпадение?

- Господи, конечно нет. Они похожи, как близнецы.

- Зачем я отправляюсь в Калифорнию? Чтобы взглянуть на этого придурка-писателя?

- И, может быть, найти Алфи.

- Вы думаете, Алфи в Калифорнии? В Нью-Йорке ответили:

- Куда-то же он отправился. Кроме того, сразу же, как на нас свалился этот журнал "Пипл", мы начали выяснять о Марти Стиллуотере и только что узнали, что у него были неприятности дома, в Мишн-Виэйо, во второй половине дня, ближе к вечеру.

- Что за неприятности?

- Доклад полиции уже составлен, но еще не введен в компьютер, поэтому мы не можем его пока получить. Мы знаем лишь то, что кто-то вломился в его дом. Стиллуотер, видимо, стрелял в него, но грабителю удалось сбежать.

- Вы думаете, что это имеет отношение к Алфи?

- Никто из нас не верит в совпадение.

Шум мотора изменился. Самолет набрал высоту и взял нужный курс.

- А как мог Алфи узнать о Стиллуотере? - поинтересовался Ослетт.

- Может быть, он читает "Пипл", - ответил Нью-Йорк и нервно рассмеялся.

- Если вы думаете, что взломщиком был Алфи, остается понять, зачем ему понадобился этот Стиллуотер.

- У нас нет на этот счет никаких данных.

Ослетт вздохнул.

- Мне кажется, что я стою в космическом туалете и сам Господь Бог спустил воду.

- Может быть, вам надо было проявить больше внимания, занимаясь им?

- Я не нанимался в няньки, - огрызнулся Ослетт.

- Эй, я никого не обвиняю. Я только передаю то, о чем говорят здесь.

- Кажется, они следили за ним через спутник?

- Очень трудно найти его после того, как он снял ботинки.

- Но как случилось, что им потребовалось полтора дня, чтобы найти эти дурацкие ботинки? Помешала плохая погода на Среднем Западе? Активность пятен на солнце, магнитные бури? Слишком много сотен квадратных миль в первоначальной зоне поиска? У них всегда одни отговорки и оправдания.

- По крайней мере, они хоть что-то имеют, - заметил Нью-Йорк сухо.

Ослетт замолчал, едва сдерживая ярость. Он злился, что находился далеко от Манхэттена. Как только появились трудности, эти честолюбивые пигмеи сразу начали пытаться свести на нет его репутацию.

- Вас встретит наш человек в Калифорнии, - сказал Нью-Йорк. - Он проинструктирует вас.

- Прекрасно!

Ослетт нахмурился, затем нажал кнопку "конец связи", разъединяя линию.

Ему захотелось выпить.

Кроме пилота и его помощника экипаж самолета включал в себя стюардессу. Нажав на кнопку в подлокотнике кресла, он смог вызвать ее из маленькой галереи в хвосте самолета. Когда через несколько секунд она появилась, Ослетт заказал двойной виски со льдом.

Стюардесса была привлекательной блондинкой в вишневой блузке, серой юбке и таком же сером пиджаке. Он обернулся ей вслед, когда она пошла обратно в свой отсек.

Интересно, с ней было бы просто договориться?

Если он сумеет обольстить ее, может быть, она пойдет с ним в туалет и они сделают это стоя.

Целую минуту он размышлял об этой возможности, но потом спустился с небес на землю и выбросил ее из головы. Даже если бы она и оказалась сговорчивой, все равно были бы и неприятные стороны в этом деле. Возможно, она бы уселась рядом с ним и до самой Калифорнии делилась с ним мыслями и чувствами обо всем на свете: о любви и судьбе смерти и важности жизни. Ему же было совершенно наплевать, что она думала. Его интересовало, что она могла делать. Он был не в том - настроении, чтобы притворяться чувствительным юнцом.

Когда она принесла виски, он спросил, какие видеофильмы имеются на борту самолета. Она дала ему список сорока фильмов. Самым лучшим фильмом всех времен в этом списке был фильм "Смертельное оружие". Он не помнил, сколько раз он видел его, но удовольствие от фильма раз от разу только увеличивалось. Это был идеальный фильм, поскольку не имел четкого сюжета, за которым надо было внимательно следить, не требовалось наблюдать, как герои меняются и вырастают, полностью состоял из серий жестоких схваток и был громче, чем шум от автомобильных гонок с концертом рок-группы вместе взятых.

Четыре экрана в разных местах самолета позволяли показывать пассажирам сразу четыре фильма. Стюардесса включила "Смертельное оружие" на ближайшем к Ослетту экране, и дала ему пару наушников.

Он надел их, включил звук на полную громкость и с довольной ухмылкой откинулся на спинку сиденья.

Позже, покончив с виски, он задремал под фильм, в котором Денни Гловер и Мел Гибсон нечленораздельно кричали друг на друга, все вокруг полыхало огнем, строчили пулеметы, взрывались мины и гранаты, и все это перекрывала музыка.

Ночь на понедельник они провели в двух смежных номерах мотеля в Лагуне-Бич. Условия в нем не дотягивали до пяти - или даже четырехзвездочного отеля, но комнаты были чистыми, а в ванных комнатах было полно полотенец. Выходные уже прошли, месяцы наезда туристов закончились, поэтому почти половина мотеля пустовала, несмотря на близость магистрали, тянущейся по всему тихоокеанскому побережью.

* * *

События предыдущего дня дали о себе знать.

Пейдж чувствовала себя так, как будто не спала целую неделю. Даже слишком мягкий и немного неровный матрас в мотеле показался ей божественным.

На обед они ели пиццу, салат и канноли с вкусной густой горчицей - все это Марти принес в номер из ресторана неподалеку от мотеля.

Вернувшись, он нетерпеливо постучал с дверь и бледный, с ввалившимися глазами вбежал в комнату, держа в руках пакеты с едой. Сначала Пейдж подумала, что он увидел двойника где-то поблизости, но потом до нее дошло, что он боялся, что, вернувшись, обнаружит их или убитыми, или не обнаружит вовсе.

Входные двери обеих комнат имели крепкие запоры и накидные цепочки. Они заперлись на все замки и для верности подставили стулья с прямыми спинками под дверные ручки.

Ни Пейдж, ни Марти не могли представить, каким образом Другой мог их найти снова. Но стулья под дверные ручки все равно подставили, причем очень крепко.

Невероятно, но, несмотря на ужас, который они пережили, девочки восприняли ночь, проведенную вне дома, как необычное и интересное приключение. Им не приходилось останавливаться в мотелях раньше, поэтому все, начиная от вибрирующих матрасов, которые включались, если опустить монету, до бесплатной писчей бумаги и ручек на письменном столе, миниатюрных кусочков туалетного мыла в ванных комнатах - показалось им необыкновенным и вызвало изумление.

Особенно заинтриговали их туалетные сиденья в обеих комнатах, обернутых хрустящей белой бумаги, на которой на трех языках были напечатаны заверения администрации, что вся сантехника продезинфицирована. Из всего этого Эмили сделала вывод, что некоторые постояльцы были "настоящим" свиньями", которые не понимали, что должны были сами за собой все вычистить, а Шарлотта стала гадать, не означает ли такое сообщение, что для стерилизации поверхностей применялись не мыло или обычный антисептик, а нечто вроде огнемета или радиации.

Марти быстро сообразил, что новизна прохладительных напитков, имеющихся в автомате при мотеле, немного развлечет девочек. Он также накупил им плиток шоколада с самыми разными начинками: вишней, орехами, виноградом и мандаринами. Все четверо устроились в одной из комнат, а бутылки с разноцветными газировками поставили на тумбочку у кровати. До конца обеда Шарлотта и Эмили постарались попробовать все сорта прохладительных напитков, отчего Пейдж немного забеспокоилась.

Обладая некоторым педагогическим опытом, воспитывая двоих детей, Пейдж давно пришла к выводу, что дети гораздо легче, чем взрослые, могут справляться с сильными переживаниями. Этот потенциал лучше всего реализовался тогда, когда дети имели стабильную семью, чувствовали большую привязанность своих родителей и были уверены, что их уважают и любят. Она почувствовала прилив гордости за то, что ее дети оказались такими эмоционально подготовленными и сильными, - но потом суеверно и незаметно все-таки постучала по деревянной спинке кровати, прося про себя Бога не наказывать ее и ее детей за ее тщеславие.

Самое удивительное, что после того, как Шарлотта и Эмили приняли душ, залезли в свои пижамы и легли в постель в соседней комнате, им захотелось, чтобы Марти почитал им перед сном и продолжил стихи о злом двойнике Санта-Клауса. Пейдж почувствовала неприятную и несколько жуткую схожесть между придуманными стихами и последними страшными событиями в их жизни. Она была уверена, что и Марти, и девочки тоже видели эту связь. Тем не менее Марти обрадовался возможности почитать им свои стихи, раз дети захотели послушать их.

Он поставил стул ровно посередине двух кроватей. Спеша покинуть свой дом и второпях собирая вещи, он, однако, не забыл прихватить свой блокнот, который назывался "Рассказы для Шарлоты и Эмили" а также лампочку-прищепку, работающую от батарейки. Он сел и поднес к глазам блокнот. Винтовка лежала на полу возле его ног. "Беретта" была на туалетном столике, до которого Пейдж могла дотянуться в считанные секунды. Марти подождал, пока не наступит тишина. Вся сцена во многом напоминала ту, которую Пейдж так часто наблюдала дома, в спальне девочек, если не считать двух моментов. Две двуспальные кровати были для Шарлотты и Эмили слишком большими, и они казались детьми из сказки, бездомными беспризорниками, которые проникли в замок к великану, в надежде украсть немного каши и переночевать в комнате для его гостей. И еще то, что миниатюрная лампочка, крепившаяся на блокноте, не была единственным источником света; один из ночников был не погашен и оставался гореть всю ночь, что было единственной очевидной уступкой их страхам.

Пейдж с удивлением обнаружила, что и сама с удовольствием послушает продолжение поэмы. Она села в ногах Эмили.

Пейдж размышляла о том, что именно таилось в семейном чтении и заставляло людей желать этих минут наравне с пищей и водой.

Фильмы никогда не привлекали столько людей, как во время Великой депрессии. Во времена застоя книги шли нарасхват. Причем людьми двигало не просто желание отвлечься от своих проблем. Причина этого была гораздо глубже и загадочней.

Когда в комнате воцарилась тишина и наступил нужный момент, Марти начал читать. Из-за того что Шарлотта и Эмили настояли, чтобы он начал с самого начала, он прочел стихи, которые они уже слышали в субботу и воскресенье, остановившись на том, что злой двойник Санта-Клауса стоял у двери на кухню в доме Стиллуотеров, намереваясь проникнуть внутрь.

С кучей отмычек, напильником, ломом
Нет для него ни замков, ни запоров.
С легкостью он проникает за дверь,
Страшно подумать, что будет теперь.
Санта крадется на кухню к буфету -
Разом съедает торты и конфеты,
Из холодильника он достает,
Кетчуп, желе, молоко и компот.
Все выливает - и за порог,
Но напоследок плюет он в пирог.

- Ой, жуть! - произнесла Шарлотта.

- Поджилки затряслись? - спросила Эмили.

- А с чем был пирог? - поинтересовалась Шарлотта.

- С начинкой из изюма, миндаля и сахара, - ответила Пейдж.

- Ой! Тогда я его не виню, что он в него плюнул.

Вот он крадется тихонько по холлу,
Вот он увидел - над телефоном
Две ярких, веселых картинки висят:
Эмили нарисовала утят
Лотти - чей-то красивый портрет,
Вот наш злодей извлекает на свет
Красный фломастер...
И ты посмотри! -
Пишет огромными буквами "ФИ!"

- А, он критик! - вскрикнула Шарлотта, сжимая руки в кулачки и отчаянно размахивая ими перед собой.

- Критики! - Эмили преувеличенно вздохнула и закатила глаза, как не раз делал ее отец.

- Господи! - сказала Шарлотта, закрывая лицо руками. - В нашем доме - критик!

- Но вы же знали, что это будет страшная история, - сказал Марти, и продолжил:

Наш Санта-Клаус - маньяк, безусловно,
Вот он достал десять фунтов попкорна,
В микроволновую печь запихнул
И до упора рычаг повернул.
Скоро раздастся ужасный "БАБАХ",
И, не скрывая отчаянный страх,
Злой Санта-Клаус сбежал поскорее.
Какие же трусы все эти злодеи!

- Десять фунтов! - Шарлотта открыла рот от изумления. Она приподнялась на локтях, подняв голову с подушек и с волнением выпалила: - Ой! Нужны вагон и маленькая тележка, чтобы столько увезти, когда ее поджарят. Это ведь горы снежных хлопьев, только из кукурузы. Нам потребуется грузовик карамели и, может быть, миллион фунтов орехов, чтобы сделать кукурузные шарики. Нас засыплет по самую задницу.

- Что ты сказала - переспросила Пеидж.

- Я сказала, что нам потребуется вагон и маленькая...

- Нет, какое слово ты употребила?

- Какое?

- Задница, - терпеливо ответила Пейдж.

- Это не плохое слово, - выкручивалась Шарлотта.

- Ты так думаешь?

- Его все все время произносят по телевизору.

- Не все, что показывают и говорят по телевизору, отличается вкусом и интеллектом. - Марти опустил блокнот на колени.

- Если не сказать, что почти все. Пейдж сказала Шарлотте:

- По телевизору я видела, как люди сбрасывают машины с обрывов, отравляют своих родителей, чтобы получить наследство, дерутся на кинжалах, грабят банки, - все те вещи, которыми я не хотела бы, чтобы вы когда-либо занялись.

- Особенно, когда отравляют родителей, - добавил Марти.

- О'кей. Я не буду говорить "задница", - Шарлотта сдалась.

- Отлично.

- А что же говорить вместо него? "Зад" подойдет?

- А как тебе нравится слова "попка"? - спросила Пейдж.

- Думаю, что смогу пережить. Стараясь не рассмеяться и не рискуя взглянуть на Марти, Пейдж сказала:

- Сейчас пользуйся словом "попка", станешь старше, понемногу перейдешь на слово "зад", а когда совсем повзрослеешь, тогда сможешь сказать и "задница".

- Довольно справедливо, - согласилась Шарлотта, снова ложась на подушки.

Эмили, которая до сих пор размышляла над чем-то своим и не раскрывала рта, сменила тему:

- Десять фунтов сырой кукурузы не поместятся в микроволновку.

- Поместятся обязательно.

- А я совсем не уверена в этом.

- Я проверил перед тем, как написать это, - твердо настаивал Марти.

Лицо Эмили выражало полнейший скептицизм.

- Ты сама знаешь, как я все проверяю, - сказал он.

- Но, может, не на этот раз, - предположила она. Марти твердо сказал:

- Десять фунтов.

- Но это так много! - Повернувшись к Шарлотте, Марти произнес:

- Еще один критик появился!

- Ну ладно, - сдалась наконец Эмили, - давай читай дальше.

Марти поднял бровь.

- Ты действительно еще хочешь слушать эту непроверенную, неубедительную чепуху?

- Ну, немного можно, - снизошла Эмили. Преувеличенно вздохнув со страдальческим видом Марти хитро подмигнул Пейдж и снова взялся за блокнот, продолжая:

В гостиной же страх вдруг сменился на радость
(Он, видимо, новую выдумал гадость).
"Смотри-ка, - злодей сам себе говорит. -
Какой для проделок простор здесь открыт!
Хозяевам дома устрою сюрприз:
Засуну под елку им парочку крыс,
В коробки с подарками я подложу
Кофейную гущу, труху, кожуру;
Скорлупки от грецких орехов и стружки
Заменят конфеты, мячи и игрушки".

- Ему это безнаказанно не пройдет, - сказал Шарлотта.

Эмили возразила:

- Он может!

- Не посмеет.

- А кто его остановит?

Царит в детской спаленке мир и порядок.
Шарлотта и Эмили в теплых кроватках
Тихонечко дремлют, не зная о том,
Какой Санта - Клаус устроил разгром.
Но что-то не так - и сестрички проснулись,
Зевнули, протерли глаза, оглянулись,
Хоть в спальне не слышится грохот и гром,
Они ощущают, что зло вошло в дом.
И храбро покинув кроватки, малышки
Крадутся по лестнице тихо, как мышки.

Такой поворот событий - Шарлотта и Эмили в качестве героинь - понравился девочкам. Они повернули головы, чтобы взглянуть друг на друга, через проход между кроватями, и расплылись в улыбке.

Шарлотта повторила вопрос Эмили:

- А кто сможет его остановить?

- Мы, кто же еще!

- Ну... может быть, - сказал Марти.

- Уу-оо! - воскликнула Шарлотта. Эмили была настроена очень решительно:

- Не беспокойся. Папочка просто старается немного нас расшевелить. Конечно же, мы остановим этого человека.

В гостиной не слышно ни звука, и только
Ужасный двойник копошится под елкой.
Этот злодей заменяет подарки
На мусор, который нашел он на свалке:
Вместо чудесных часов для Шарлотты -
Гадкое, мерзкое, скользкое что-то.
(Шарлотта - ребенок послушный и милый,
Ну забывает принять витамины -
Мама не помнит проступка страшней -
Зачем же подсовывать жаб и ужей?)
Для Эмили вместо коробки конфет -
Крайне противный и грязный пакет.
Этот подарок ужасно воняет,
А что там такое - сам Санта не знает.

- Мама, а ты знаешь, что это такое? - задала вопрос Шарлотта.

- Вполне возможно, те грязные гольфы, которые ты куда-то засунула полгода назад.

Эмили хихикнула, а Шарлотта сказала:

- Найду я эти гольфы рано или поздно.

- Если в коробке лежат действительно они, то я не открываю.

- Я ее не открою, - поправила ее Пейдж.

- Никто ее не откроет, - согласилась Эмили, не поняв своей ошибки. - Вот!

В тонких пижамках, одни, босиком,
Храбро сестрички спасать идут дом.
Легче, чем свет, незаметнее тени
Вниз, по ступенькам спускаются к двери.
Бедные, хрупкие, слабые крошки
Крепко-прекрепко сжимают ладошки.
Но разве справятся с этим злодеем
Те, кто слабее его и нежнее?
Может быть, знают они тэквондо,
Бокс, карате, джиу-джитсу, дзюдо?
Может быть, в детской под кучей игрушек
Девочки спрятали парочку пушек?
Все, к сожаленью, неправда, и все же
Сестренки спускаются вниз осторожно.
С опасностью справиться им нелегко -
Санта зашел чересчур далеко.
Но будет управа на страшного гостя -
Они же не просто девчонки, а сестры!

Шарлотта решительно выбросила маленький кулачок впереди себя и произнесла:

- Сестры!

- Сестры, - повторила за ней Эмили, также выбросив свой кулачок вперед.

Когда они обнаружили, что близится конец поэмы, они настояли, чтобы Марти прочел новые стихи еще раз, и Пейдж поймала себя на мысли, что, как и дети, хочет услышать их во второй раз. Хотя Марти и сделал вид, что устал и нуждается в уговорах, на самом деле он был бы разочарован, если бы его не упросили прочитать стихи снова.

К тому времени, когда отец дочитывал последние строчки, Эмили, засыпая, сонно пробормотала:

- Сестры!

А Шарлотта уже мирно посапывала во сне.

Марти тихо поставил стул в угол комнаты, откуда; его взял, проверил запоры на дверях и окнах, не забыв плотнее задернуть шторы, чтобы никто с улицы не смог заглянуть в окно.

Поправив одеяло сначала у Эмили, а затем у Шарлотты, Пейдж поцеловала их на ночь. Любовь к детям была так сильна, что у нее перехватило дыхание и сжалось сердце.

Когда они с Марти ушли в соседнюю комнату, захватив с собой оружие, то не стали гасить ночник и оставили дверь в комнату девочек открытой. Даже сама мысль о том, что они не рядом, была невыносима.

Марти все-таки погасил их ночник. Света из комнаты детей было достаточно, чтобы они могли видеть и свою комнату. В каждом углу поселились тени, но темноты не было.

Они держались за руки и смотрели в потолок, как будто хотели прочесть судьбу в затейливой игре света и тени на нем. Но дело было не в потолке; за последние несколько часов практически все, что попадало на глаза Пейдж, казалось, было наполнено какими-то предзнаменованиями и недобрым смыслом.

Ни она, ни Марти не разделись, когда легли. Они хотели быть уверенными, что смогут быстро вскочить при первой необходимости, хотя трудно было представить, что за ними следят, а они этого не замечают.

Дождь прекратился часа два назад, но до сих пор до них доносился ритмичный и успокаивающий звук падающих капель. Мотель располагался высоко над океаном, и шум прибоя убаюкивал их.

- Скажи-ка мне кое-что, - заговорила она, понизив голос, чтобы не было слышно в другой комнате.

Он устало сказал:

- Что бы ты ни спросила, у меня нет ответов.

- Что происходило вон там?

- Недавно? В другой комнате?

- Ну да.

- Таинство.

- Я спрашиваю серьезно.

- И я серьезно, - ответил Марти. - Нельзя проанализировать те глубокие чувства, которые будит в нас чтение вслух, мы не можем объяснить, как и почему это происходит, точно так же как король Артур не мог понять, как Мерлин совершал свои таинственные дела.

- Мы приехали сюда разбитые и испуганные. Дети были замкнуты и полумертвы от страха. Мы с тобой переругивались...

- Мы не ругались.

- Нет, ругались.

- Ну хорошо, - признался он. - Но только самую малость.

- Но для нас и этого достаточно. Все мы чувствовали себя как на иголках.

- Мне кажется, ты немного преувеличиваешь. Она ответила:

- Послушай мать семейства с некоторым опытом. Все было, как я говорю. А потом ты читаешь нам сказку, милые незатейливые стишки... и всем становится легче. Они помогли нам расслабиться. Нам было весело, мы смеялись. Девочки успокоились и сразу же заснули.

Они помолчали немного. Монотонный шум прибоя напоминал медленное, равномерное биение сердца великана.

Закрыв глаза, Пейдж представила себя маленькой девочкой, которая свернулась клубочком на коленях своей матери, что очень редко позволялось ей делать. Головой уткнувшись в материнскую грудь, она одним ухом внимательно прислушивалась к биению ее сердца. Эти глухие звуки были не просто чем-то биологическим, они казались ей нежным шепотом, драгоценными звуками любви. Сейчас она понимала, что, кроме обычной, механической работы сердца, перекачивающей кровь, она не слышала ничего.

Но тогда это действовало успокаивающе. Вероятно, вслушиваясь в биение сердца своей матери, она бессознательно вспоминала девять месяцев, проведенных в ее чреве, когда была окружена теми же звуками все двадцать четыре часа в сутки. Только в чреве ребенок действительно находится в полном покое и тишине; пока мы не появились на свет, мы ничего не знаем о любви и тем более о тех страданиях, когда тебя лишают этой любви.

Она испытывала благодарность судьбе за то, что у нее были Марти, Шарлотта и Эмили. Но все равно, пока она жива, будут наступать моменты, когда что-то очень простое, как сейчас прибой, напомнит ей о глубокой грусти и одиночестве, которые ей пришлось пережить в детстве.

Сама она стремилась к тому, чтобы ее дочери ни на мгновение не усомнились, что их любят. И сейчас она в равной степени чувствовала уверенность в том, что, несмотря на вторжение в их жизнь этого безумия, она не позволит омрачить детство Шарлотты и Эмили, как было омрачено ее собственное. Отчужденность между ее родителями породила их отчужденность от своего единственного ребенка, и Пейдж пришлось быстро повзрослеть, чтобы справиться со своей потребностью в любви. Она уже ощущала холодное равнодушие окружающего ее мира и поняла, что необходимо развивать уверенность в себе, если она хочет справиться с жестокостью, с которой иногда встречаешься в жизни. Но, черт возьми, почему на долю ее дочерей выпало такое страшное испытание! Они еще такие маленькие, одной - семь, другой - девять. Трудно понять. Она отчаянно хотела защитить их еще на несколько лет от трудного вхождения во взрослую жизнь, дать им возможность взрослеть постепенно, в радостной атмосфере, лишенной привкуса горечи.

Марти первым нарушил молчание:

- Когда у Веры Коннер случился удар и мы проводили много времени в коридоре больницы рядом с палатой интенсивной терапии, там было много других людей, которые приходили, уходили, ждали, чтобы узнать, будут ли их друзья или родственники жить, или они умрут.

- Трудно поверить, что прошло почти два года, как не стало Веры.

Вера Коннер была профессором психологии, наставницей Пейдж в студенческие годы, а в последующие годы настоящим другом. Ей до сих пор не хватало Веры, и так будет всегда.

Марти сказал:

- Некоторые из тех, кто ждал в коридоре, просто сидели, уставившись в одну точку. Другие ходили взад-вперед, выглядывали в окна, места себе не находили. Были и такие, которые слушали плейер с наушниками в ушах или играли в электронные игры. Все по-разному проводили время. Но ты заметила, что те люди, которые, казалось, лучше других умели справляться со своими страхами и горем, самыми спокойными были те, кто читал там книги.

Не считая Марти и несмотря на сорок лет разницы в возрасте, Вера была самым близким другом Пейдж и первым в ее жизни человеком, который полюбил ее. Та неделя, которую Вера провела в больнице - сначала подавленная и страдающая, потом впавшая в коматозное состояние, была самым страшным временем в жизни Пейдж. И вот почти два года спустя ее глаза до сих пор затуманивались слезами стоило ей вспомнить последний день, последний час Веры; она стояла возле постели Веры, держа руку близкого ей человека, и эта рука была еще теплой, но уже безжизненной. Чувствуя, что конец близок Пейдж произнесла слова, которые, она надеялась, с Божьей помощью, услышит умирающая женщина:

- Я люблю тебя. Я буду всегда помнить тебя. Ты мне стала родней матери.

Бесконечно тянувшиеся часы той недели навсегда врезались в память Пейдж, причем с мельчайшими подробностями, что не особенно ее радовало, но несчастье является самым тонким и острым резцом по жизни. Она в деталях помнила не только расположение и обстановку в комнате ожидания рядом с палатой интенсивной терапии, но и лица многих незнакомых людей, которые какое-то время находились рядом с ней и Марти.

- Мы с тобой коротали время, читая книги, некоторые тоже читали, и это не было бегством... потому что, в идеале, чтение - это лекарство, - сказал Марти.

- Лекарство?

- Жизнь так непредсказуема, случается всякое, и часто не понимаешь, почему все это происходит с тобой. Иногда жизнь становится похожа на сумасшедший дом. А чтение, рассказы вносят в жизнь покой, упорядочивают ее. У рассказов есть начало, середина и конец. И когда история кончается, она оставляет след. Бог мой, может, это не очень заметный след, может, рассказ был бесхитростным и даже наивным, но все равно след остается. И это вселяет в нас надежду, как лекарство.

- Лекарство надежды, - задумчиво произнесла Пейдж.

- Может, я говорю глупости, и это все пустое.

- Нет, это не так.

- Я знаю, что почти по уши в дерьме, может, чуть меньше. - Она улыбнулась и ласково сжала его руку.

- Я не знаю, - снова заговорил он, - но думаю, если бы с другой планеты проводили исследования Земли, то они обнаружили бы, что люди, читающие книги, не так остро страдают от депрессий, реже кончают жизнь самоубийством и чувствуют себя более уверенными. Но не всякие книги. Не те книги, где люди - мусор, жизнь - отвратна, а Бога - нет. В таких книгах одна модная чепуха.

- Доктор Марти Стиллуотер, распространитель лекарства надежды.

- Все-таки ты думаешь, что из меня лезет всякая дурь.

- Нет, малыш, нет, - ответила она. - Я думаю, что ты замечательный.

- Я себя таким не считаю. Это ты замечательная. А я просто писатель-неврастеник. По натуре все писатели слишком самодовольные, эгоистичные, не уверенные в себе люди, и в то же самое время они слишком заняты собой. Что тут замечательного?

- Ты вовсе не неврастеник и не самодовольный и эгоистичный, а вполне уверенный в себе человек.

- Твои слова лишь подтверждают то, что ты все эти годы не слушала меня.

- О'кей. Я согласна на неврастеника.

- Спасибо тебе, дорогая, - ответил он. - Приятно сознавать, что к тебе прислушивались хоть иногда.

- Но я все равно считаю, что ты замечательный. Замечательный писатель-неврастеник. Я тоже хотела бы стать замечательной писательницей-неврастеничкой. Хочу тоже распространять лекарство надежды.

- Типун тебе на язык.

- Я действительно имею в виду то, что говорю, - сказала она.

- Может быть, ты можешь жить с писателем, но я не уверен, что у меня достаточно крепкий желудок, чтобы жить с писательницей.

Она повернулась на правый бок, к нему лицом, а он повернулся на левый. Таким образом они смогли поцеловаться. Это были нежные поцелуи. Ласковые. Некоторое время они просто лежали, обнявшись и прислушиваясь к шуму прибоя.

Не договариваясь заранее, они оба решили не обсуждать ни свои тревоги, ни то, что им предстоит сделать утром. Иногда простое прикосновение, поцелуй или чувство близости другого говорили и значили больше, чем заранее обдуманные советы и умные решения.

Объятое ночью, огромное сердце океана медленно и ритмично билось. С точки зрения человека, прибой был вечной категорией, а с Божественной - преходящей.

Уже подсознательно Пейдж с удивлением отметила, что засыпает. Но тревога, как резкие взмахи крыльев у птицы, пронзила ее. Что будет, если она уснет и, значит, станет беспомощной, здесь, в этом незнакомом месте? Но усталость была сильнее страха.

Дыхание моря убаюкало ее, унесло на волнах памяти в детство, где она прижималась одним ухом к груди своей мамы и прислушивалась, надеясь услышать шепот любви где-то между мерным биением ее сердца.

* * *

Все еще с наушниками на голове, Дрю Ослетт проснулся, чтобы снова окунуться в пулеметный стрекот, взрывы, визги и музыку, которая была такой оглушительной и пронзительной, что вполне могла прогреметь по воле Божьей в Судный день. На телевизионном экране Гловер и Гибсон продолжали бегать, драться, прыгать, стрелять, увертываться от ударов, крутиться и преодолевать горящие здания в завораживающем танце смерти и насилия.

Улыбаясь и позевывая, Ослетт взглянул на часы и обнаружил, что проспал два с половиной часа. Вероятно, после того как фильм закончился, стюардесса, видя как успокаивающе он на него действовал, перемотала пленку и пустила его еще раз.

Они должны были скоро прилететь, до аэропорта Джона Уэйна в округе Орандж лететь оставалось меньше часа. Сняв наушники, он поднялся и прошел вперед, чтобы рассказать Клокеру о том, что узнал, когда разговаривал по телефону с Нью-Йорком.

Клокер спал, сидя в кресле. Он был без своего пиджака из твида с кожаными нашлепками на рукавах лацканах, но в коричневой шляпе с круглой плоской тульей, загнутыми полями и с маленькими черными с коричневыми утиными перышками. Он не храпел, но рот у него был открыт и из него текла слюна, отчего подбородок отвратительно блестел.

Иногда Ослетту казалось, что "Система" сыграла над ним плохую шутку, дав ему такого напарника, как Карл Клокер.

Его собственный отец был не последним человеком в "Системе", и Ослетт подозревал, не подсунул ли тот ему эту абсурдную фигуру в лице Клокера, чтобы таким образом унизить его. Он презирал своего отца и знал, что это взаимно. Но в конце концов он все-таки решил, что не прав. Трудно было поверить, чтобы старик при всей своей глубокой и яростной ненависти стал играть в такие игры, - в основном потому, что, поступив так, он выставил бы на посмешище имя Ослеттов. А защита чести и целостности семейного имени всегда преобладала над личными чувствами членов этого семейства и их желанием поквитаться между собой.

В семье Ослеттов некоторые уроки усваивались настолько рано, что Дрю был почти уверен, что уже родился с глубоким осознанием ценности имени Ослеттов. Ничто - даже большое состояние - не имело значения, кроме хорошего имени, переходившего от поколения к поколению. От хорошего имени исходило столько же власти, сколько от огромного состояния, потому что и политикам, и судьям легче было принять чемодан с деньгами как взятку, когда она исходила от людей, чья родословная имела сенаторов, государственных мужей и меценатов с громкими именами.

Его партнерство с Клокером было просто ошибкой. Со временем ситуация исправится. Бюрократы "Системы" проявляли медлительность в переназначениях, но если бы удалось вновь заставить переставшего им подчиняться ренегата действовать по правилам, Ослетт направил бы Алфи на то, чтобы он убил Клокера.

Книжка "Стар трек" с переломанным переплетом лежала открытой на груди Клокера, обложкой вверх. Осторожно, чтобы не разбудить великана, Ослетт взял книгу в руки.

Он открыл ее на первой странице, не побеспокоившись заложить то место, на котором остановился Клокер, и начал читать, надеясь, что, возможно, найдет ключ к разгадке, почему так много людей волнуют приключения космического корабля "Энтерпрайз" и его экипажа. Через несколько абзацев чертов писатель уже углубился в мысли капитана Кирка, ту ментальную зону, которую Ослетт хотел бы изучать, разве что вместо этого должен был копаться в мыслях всех кандидатов в президенты на последних выборах. Он пролистал еще две главы и обнаружил, что снова погружается в размышления некоего Спока. Он пролистал еще несколько страниц и понял, что копается уже в голове Мак-Коя.

Раздраженно закрыв "Путешествие во Вселенную" или как там эта чертова серия называлась, он хлопнул ею по груди Клокера, чтобы разбудить его.

Гигант так резко сел прямо, что его шляпа съехала с головы и упала ему на колени. Он сонно произнес:

- Чего? Чего?

- Скоро приземляемся.

- Конечно скоро.

- Нас встречает связной.

- Жизнь - это связь.

Ослетт был в плохом настроении. Преследование убежавшего Алфи, мысли об отце, размышления о возможной катастрофе из-за Мартина Стиллуотера, эта дурацкая книжонка "Стар трек", да еще и новые криптограммы Клокера - вконец вывели его из себя.

- Или у тебя во сне текут слюни, или выводок змей прополз по твоему подбородку и залез тебе в глотку, - сказал он.

Подняв жилистую руку, Клокер вытер нижнюю часть лица рукавом рубашки.

- Этот связник, - продолжал Ослетт, - может быть, даст нам наводку на Алфи. Мы должны быть наготове и держать ухо востро. Ты уже окончательно проснулся или нет?

Глаза Клокера были затуманены.

- Никто, никогда не может полностью проснуться, - изрек он.

- Ой, ради Бога! Может, перестанешь нести эту чепуху. Я сыт по горло твоей мистикой, понял?

Клокер внимательно посмотрел на него и, помолчав, ответил:

- У тебя на сердце неспокойно, Дрю.

- Неправильно. В животе у меня неспокойно, оттого что приходится слушать эту чепуху.

- Внутреннее проявление слепой враждебности.

- Пошел ты!..

Шум мотора стал другим. Через несколько минут появилась стюардесса и, сообщив, что самолет вошел в зону аэропорта округа Орандж, попросила пристегнуть ремни.

Часы Ослетта показывали час пятьдесят две минуты ночи, но это было время Оклахомы. Когда самолет приземлился, он перевел стрелки на без восьми минут полночь. К моменту посадки понедельник кончился, и часы начали отсчет следующего дня, подобно тому, как часовой механизм мины замедленного действия отсчитывал минуту перед взрывом.

Связник, который оказался человеком около тридцати лет, ненамного моложе Дрю Ослетта, ожидал их появления у выхода пассажиров с частных рейсов. Он сообщил им, что его зовут Джим Ломакс, что скорее всего не соответствовало действительности.

Ослетт в свою очередь представил себя как Чарли Браун, а Клокер - Дагвудом Бамстердом.

Связник, однако, шутки не понял. Он помог им донести вещи до автостоянки, где вложил их в багажник зеленого олдсмобиля.

Ломакс был одним из тех калифорнийцев, которые, накачав свое тело, продолжали совершенствовать его по частям. Уже давно по всей стране проповедовались физические упражнения и здоровая пища. Некоторые американцы продолжали увлекаться жесткими булочками с изюмом и здоровым сердцем и стремились на дальние аванпосты заснеженного штата Мэн. Однако "Золотой" штат стал местом, где начали подавать морковный сок на коктейль, где был открыт первый бар. И до сих пор это было единственное место, где довольно много людей считали палочки сырого джикамо вполне подходящим заменителем жареного мяса, поэтому только определенные фанатически настроенные калифорнийцы имели достаточную решимость, чтобы идти дальше в структурных требованиях качка. Шея у Джима Ломакса была как гранитная колонна, плечи размером с дверной проем грудь могла служить опорой для корабельной мачты а его живот был, как каменная плита. Он, конечно здорово поработал над своим телом, превратив его в монолит.

Хотя ночью прошел дождь и воздух до сих пор был сырой и холодный, на Ломаксе были лишь джинсы и трикотажная рубашка с изображением рок-звезды - Мадонны с обнаженной грудью. Казалось, что стихия действовала на него так же мало, как на стены укрепленной крепости. Шел он с большим достоинством и важностью, каждое движение его было рассчитано на публику, и предполагалось, что люди должны оборачиваться, с завистью смотря ему вслед.

Ослетт подозревал, что Ломакс не просто гордый человек, а очень тщеславный, с признаками нарциссизма. Единственным богом, почитаемым в монолите своего тела, было его собственное я, которое обитало в нем.

Тем не менее парень понравился Ослетту. Самым приятным в Ломаксе было то, что в его компании Карл Клокер казался меньше. По правде, это было единственным, что понравилось Ослетту в этом парне, но и этого было достаточно. На самом деле Ломакс, возможно, был совсем ненамного крупнее Клокера, но явно мощнее и изящнее. В сравнении с ним Клокер казался неуклюжим, с шаркающей походкой, немолодым и рыхлым. Поскольку размеры Клокера давили на Ослетта, его порадовала мысль, что Ломакс может так же действовать на Клокера. Но, к разочарованию Ослетта, если это и было так, то любитель фантастического чтива не показал вида.

Ломакс сел за руль. Ослетт сел рядом, а Клокер забрался на заднее сиденье.

Выехав из аэропорта, они свернули направо, на бульвар Мак-Артура, и оказались в районе дорогих административных небоскребов и комплексов зданий, многие из которых являлись региональными и национальными штаб-квартирами крупнейших корпораций. Дома стояли отделенные от улицы большими и тщательно подстриженными газонами, цветочными клумбами, живой изгородью и стеной деревьев. Все это хорошо освещалось искусно расположенными прожекторами.

- Под вашим сиденьем, - Ломакс обратился Ослетту, - вы найдете ксерокопии отчета полиции Мишн-Виэйо об инциденте, случившемся в доме Стиллуотера. Не так-то просто было заполучить его. Прочитайте его прямо сейчас, потому что я должен взять его с собой и уничтожить.

К отчету была прикреплена авторучка с фонариком, при свете которого можно было видеть текст. Двигаясь по бульвару Мак-Артура на юг, а потом на запад, в сторону Ньюпорт-Бич, Ослетт изучал документ с возрастающим удивлением и отчаянием.

Выехав на главную магистраль, идущую вдоль тихоокеанского побережья и повернув в южном направлении, они проехали "Корона дель Map", прежде чем он закончил читать документ.

- Этот полицейский, Лоубок, - сказал Ослетт, взглянув на отчет, - он уверен, что это рекламные трюки и не было никакого взломщика?

- Это нам только на руку, - ответил Ломакс. Он заулыбался, что было ошибкой с его стороны, потому что сразу стал похож на мальчика с плаката, рекламирующего какое-то благотворительное общество, помогающее психически больным.

Ослетт сказал:

- Учитывая, что может завалиться вся "Система", нам этого мало. Нам надо, чтобы произошло чудо.

- Дай взглянуть, - попросил его Клокер. Ослетт передал отчет и фонарик на заднее сиденье, потом обратился к Ломаксу:

- Как наш непослушный мальчик вообще узнал, что Стиллуотер живет здесь? Как он нашел его? Ломакс передернул своими каменными плечами.

- Этого никто не знает.

Ослетт издал нечленораздельный звук, выражающий отвращение.

Справа от магистрали тянулось поле для гольфа с охраняемым входом, и за ним к западу раскинулось неосвещенное пространство Тихого Океана, такое огромное и черное, что казалось, они едут вдоль края вечности.

- Мы считаем, что если будем держать в поле зрения Стиллуотера, рано или поздно там появится и наш человек. Тогда-то мы его и поймаем, - объяснял Ломакс?

- А где сейчас Стиллуотер?

- Мы не знаем.

- Колоссально!

- Видите ли, меньше чем через полчаса после того, как ушли полицейские, с Стиллуотерами случилось еще одно происшествие. И прежде чем мы до них добрались, они, кажется, ушли... в подполье. Думаю, вы выразились бы именно так.

- Какое происшествие? Ломакс нахмурился.

- Никто толком ничего не знает. Разные соседи видели разное, но, вроде, парень, похожий по описанию на Стиллуотера, стрелял в другого парня в "бьюике". "Бьюик" врезался в запаркованного "эксплорера" и завис над ним на несколько секунд. Два ребенка, судя по описанию - дочери Стиллуотера, выкарабкались через заднюю дверцу и убежали. "Бьюик" сорвался с места, Стиллуотер опустошил своей пистолет, стреляя в него, а потом появился БМВ, который подходит под описание машины, принадлежавшей Стиллуотерам. Она появилась из-за угла совершенно неожиданно, за рулем сидела жена Стиллуотера, потом все они сели в машину и смылись.

- В погоню за "бьюиком"?

- Нет. Он давно уехал. Вероятнее всего, они пытались удрать оттуда раньше, чем прибудет полиция.

- Кто-нибудь из соседей видел того, кто был в "бьюике"?

- Нет, было слишком темно.

- Это был наш паршивец.

- Вы так считаете? - спросил Ломакс.

- Ну, если там был не он, то тогда, наверное, Папа Римский.

Ломакс странно взглянул на него, затем снова задумчиво уставился на дорогу перед собой. Пока этот недоумок не спросил, каким образом Папа Римский оказался замешанным в этой истории, Ослетт добавил:

- Почему нет доклада полиции о втором происшествии?

- Его и не было. Нет заявления. Нет жертвы преступления. Только протокол о нанесении ущерба автомобилю "эксплорер".

- Но согласно тому, что Стиллуотер сообщил полицейским, наш Алфи думает, что это он - Стиллуотер, или должен им стать. Думает, что его жизнь была украдена у него. Бедолага совершенно сорвался с тормозов, и поэтому для него было естественным вернуться назад и украсть детей Стиллуотера, потому что он каким-то образом считает их своими детьми. Господи, чепуха какая-то!

Дорожный знак показывал, что скоро они доберутся до границ Лагуны-Бич.

- Куда мы едем? - поинтересовался Ослетт.

- Отель "Ритц-Карлтон" в Дана-Порте, - ответил Ломакс. - Для вас там забронирован номер. Мне пришлось проделать длинный путь, чтобы вы оба смогли прочитать этот полицейский отчет.

- Мы поспали в самолете. Я, честно говоря, думал, что как только мы приземлимся, то сразу займемся делом.

Ломакс выглядел удивленным.

- Каким именно?

- Например, отправимся для начала в дом Стиллуотера, оглядимся, посмотрим, что к чему.

- Нечего там делать. В любом случае в мои обязанности входит доставить вас в "Ритц", вы должны отоспаться и быть готовыми к восьми часам утра.

- Чтобы ехать туда?

- Они надеются к утру взять след Стиллуотера, или нашего парня, или их обоих. Кто-нибудь придет в отель в восемь часов, чтобы проинструктировать вас, и к тому времени вы должны быть в форме, готовыми к бою. Что, собственно, и произойдет, поскольку это "Ритц". Я имею в виду, что это отличный отель. Великолепная еда. Даже та, которую заказываешь в номер. Вы сможете получить хороший, здоровый завтрак, а не обычную жирную муру, которую подают в гостиницах. Омлет из яичных белков, хлеб из твердых сортов пшеницы, всевозможные свежие фрукты, обезжиренный йогурт...

Ослетт перебил его:

- Я, конечно, надеюсь, что получу завтрак, к которому привык в Манхэттене. Эмбрионы аллигаторов, жареные головы угрей с паштетом из морских водорослей с чесночным маслом и двойную порцию мозгов теленка. О-о-о, парень! Никогда в жизни не почувствуешь себя таким сытым, как после этого завтрака.

Обалдевший настолько, что скорость олдсмобиля упала наполовину, Ломакс уставился на Ослетта.

- Ну, еда в "Ритц" и правда отличная, но, может не такая экзотическая, как в Нью-Йорке. - Его взгляд переместился на улицу впереди себя, и машина набрала скорость. - В любом случае, вы точно знаете, что это здоровая пища? Мне кажется, что в ней много холестерина.

Ни нотки юмора, ни следа иронии не было в голосе Ломакса. Ясно, что он действительно поверил, что Ослетт ел головы угрей и эмбрионы аллигаторов, а также телячьи мозги на завтрак.

Ослетт, к своему неудовольствию, вынужден был признать, что существовали и гораздо худшие потенциальные партнеры, чем тот, который у него был сейчас. Карл Клокер только казался глупым.

В Лагуне-Бич декабрь считался мертвым сезоном, и улицы в час ночи были почти пустынны. В самом центре города на пересечении трех улиц они остановились на красный свет, хотя ни одной машины не было видно, а ведь справа от них располагался общественный пляж.

Ослетт с тоской подумал, что город был таким же мертвым, как и любое другое место в Оклахоме, и ему снова захотелось услышать шум Манхэттена: всю ночь там сновали полицейские машины и "скорые", извергая вой сирен, и бесконечные сигналы клаксонов. Смех, пьяные голоса, споры, и сумасшедшие крики накаченных наркотиками шизофреников - все эти звуки доносились до его квартиры даже самой глубокой ночью. Такие звуки вообще отсутствовали здесь, в торжественной тишине, как на берегу зимнего моря.

Проехав Лагуну, Клокер передал отчет полиции Мишн-Виэйо на переднее сиденье.

Ослетт ждал комментариев от любителя "звездных треков". Но когда они не последовали, не выдержал молчания, которое повисло в машине и, казалось, накрыло собой весь мир. Он, полуобернувшись к Клокеру, спросил:

- Ну, что? Что ты думаешь? Ну?

- Ничего хорошего, - изрек Клокер из темноты заднего сиденья.

- Ничего хорошего? Это все, что ты можешь сказать? А мне кажется, что это - колоссальная заварушка.

- Ну, - философски произнес Клокер, - в любой тайной фашистской организации иногда нужно, чтобы прошел дождь.

Ослетт рассмеялся. Он повернулся вперед, взглянул на надутого Ломакса и расхохотался сильнее.

- Карл, иногда я действительно думаю, что ты не так уж плох.

- Плох или хорош, - ответил Клокер, - все резонирует с движением мельчайших атомных частиц.

- Перестань, не порти такого чудесного момента, - остановил его Ослетт.

* * *

Ночью ему снятся проститутки с перерезанными орлами, задушенные, или с простреленными головами, или перерезанными бритвой запястьями. Проснувшись, он не вскакивает, не хватает воздух ртом, не вскрикивает, как любой другой человек, проснувшийся после кошмаров. Сны его успокаивают. Он лежит, свернувшись на заднем сиденье машины, еще не полностью очнувшись от целительного сна.

Одна сторона лица у него влажная от какой-то устой и вязкой жидкости. Он подносит руку к щеке осторожно, сонно пробует жидкость на пальцы, стараясь понять, что это такое. Обнаружив осколки текла в застывшей слизи, он понимает, что его заживающий глаз вытолкнул их наружу вместе с поврежденным белком глаза, который заменила здоровая ткань.

Он мигает, открывает глаза и обнаруживает, что левый глаз видит ничуть не хуже правого. Даже в темном "бьюике" он отчетливо различает предметы и обивку. Светает.

Через несколько часов, к тому времени, когда пальмы начнут отбрасывать длинные тени на запад летучие мыши успеют спрятаться в свои укромные гнезда между сочными листьями деревьев, он будет совершенно здоров. Он снова будет готов к тому чтобы предъявить счет судьбе. Киллер шепчет:

- Шарлотта...

Снаружи постепенно светлеет. Тучи, принесшие дождь, рассеиваются. Между редеющими облаками выглядывает холодный овал луны.

- ...Эмили! - За окнами машины ночь похожа на немного потускневшее серебро, освещенное пламенем единственной свечи.

- ...с папочкой будет все в порядке... в порядке... не волнуйтесь, с папочкой все будет в порядке...

Теперь он понимает, что его тянет к своему двойнику как магнитом, и объясняется это их внутренним единством, которое он ощущает шестым чувством. Раньше у него не было ощущения, что существует его второе "я", но сейчас его бессознательно тянет к нему, как будто притяжение - это анатомическая функция его тела, такая же, как биение его сердца, кровообращение и работа внутренних органов, происходящие без его осознанного участия.

Все еще наполовину сонный, он спрашивает себя, нельзя ли использовать его шестое чувство сознательно, для того, чтобы найти своего двойника.

В мыслях он представляет себя фигурой, сделанной из намагниченного железа. Другой - скрывающийся где-то в ночи - такая же фигура. Каждый магнит имеет отрицательный и положительный полюсы. Он представляет, как его положительный полюс притягивает отрицательный полюс своего двойника. Противоположности притягивают друг друга.

Он ищет притяжение и почти мгновенно ощущает его. Невидимые силовые волны легко касаются его и становятся сильнее.

На запад. На запад, потом на юг.

Так же как во время его сумасшедшей и вынужденной гонки, в течение которой проехал почти полстраны, он чувствует, как сила притяжения растет и становится наконец по своей силе подобной притяжению планеты.

На запад и юг. Не очень далеко. Всего несколько миль.

Его тянет сильнее, ему приятно это ощущение, но потом оно становится почти болезненным. Ему кажется, что, выйди он из машины сейчас, он взлетит над землей и на большой скорости устремится по воздуху прямо к своему ненавистному двойнику, который украл у него жизнь.

Внезапно киллер понимает, что противник знает, что его ищут, и тоже ощущает силовые поля, соединяющие их.

Он прекращает воображать магнитное притяжение. Сразу же уходит в себя, закрывается от внешнего мира. Он еще не готов встретиться со своим противником в бою и не хочет до поры до времени открывать ему тот факт, что до их встречи остались считанные часы.

Киллер закрывает глаза.

Улыбаясь, погружается в сон.

Целительный сон.

Сначала ему снится прошлое, населенное теми, кого он убил, и женщинами, с которыми занимался сексом и которых убивал после этого. Потом его охватывают сны, которые можно назвать пророческими, где присутствуют те, кого он любит - его дорогая жена, его прекрасные дочери, проявляющие высочайшую любовь и благодарное повиновение. Они будто купаются в золотистом свете.

* * *

Марти разбудил кошмар. Ему приснилось, что он раздавлен. Даже после того, как он проснулся и сон улетучился, ему было тяжело дышать и пошевелить даже пальцем. Он чувствовал себя ничтожным и маленьким и был, странным образом, уверен, что едва спасся от того, чтобы не быть раздавленным на мельчайшие атомы неведомой космической силой, которая не поддавалась объяснению.

Дыхание вернулось к нему неожиданно. Он часто задышал. Паралич прошел, по телу прошла судорога, встряхнувшая его с головы до ног.

Он взглянул на Пейдж, которая лежала рядом, испуганный, что разбудил ее. Она что-то пробормотала про себя, но не проснулась.

Стараясь не шуметь, он встал и шагнул к окну, осторожно раздвинул шторы и посмотрел на стоянку мотеля, а потом окинул взглядом дорогу. Ни одна машина не выезжала и не въезжала на стоянку. Насколько он помнил, за окном все было как прежде. Он не заметил никого, кто прятался бы по углам. Гроза унесла ветер за собой на восток, и в Лагуне наступило такое затишье, что деревья казались нарисованными.

Мимо проехал грузовик, направляясь по магистрали на север, но на этом всякое движение закончилось.

На противоположной стороне от окна была раздвижная стеклянная дверь, задернутая сейчас шторами, за которой находился балкон с видом на море. Выйдя на балкон и перегнувшись через решетку, можно было увидеть полоску пляжа, на котором волны оставляли гирлянды серебряной пены. Никто не смог бы забраться на балкон с этой стороны. Берег был пуст.

Может быть, это был просто кошмарный сон.

Отвернувшись от двери и опустив шторы, которые снова закрыли собой стекло, он взглянул на светящийся циферблат ручных часов. Было три часа ночи.

Он проспал уже около пяти часов. Не так много, но придется с этим смириться.

Невыносимо болела шея и немного горло. Он прошел в ванную, тихо закрыл за собой дверь и включил свет. Из своего рюкзака Марти достал пузырек "Экседрина экстрасила". Инструкция на пузырьке допускала дозу до двух таблеток за один раз и не больше восьми за двадцать четыре часа. Но сейчас был не тот момент, чтобы соблюдать осторожность, и он проглотил сразу четыре, запив их водой из-под крана, затем засунул в рот таблетку от боли в горле и стал сосать ее.

Вернувшись в спальню и подняв с пола около кровати винтовку, он прошел через открытую дверь в комнату девочек. Те спали, завернувшись в одеяла, чтобы не мешал свет от ночника.

Теперь он выглянул из их окна. Ничего.

Стул, сидя на котором он читал детям, стоял в углу. Но сейчас он выдвинул его на середину комнаты, куда падал свет. Он не хотел, чтобы Шарлотта и Эмили испугалась, если вдруг проснутся в темноте, при виде фигуры человека.

Он уселся на стул, широко расставив ноги, и положил винтовку на колени.

Марти принадлежало пять единиц оружия, - три из которых находились сейчас в руках полиции. И хотя он был метким стрелком и написал много историй о том, как легко, почти фамильярно полицейские и другие его герои обращались с оружием, сам он был удивлен, как решительно, без всяких сомнений прибег к оружию, когда пришла опасность. Ведь он никогда не считал себя человеком действия.

Его собственная жизнь и жизнь его семьи находились в опасности. Раньше он был уверен, что сначала прибегнет к чему-то другому, а не схватится сразу за пистолет. Он думал, что испытает хотя бы краткое угрызение совести после того, как выстрелит человеку в грудь, даже если тот подонок и получит это по заслугам.

Марти отчетливо помнил то удовлетворение, с которым разрядил "беретту", целясь в удалявшийся "бьюик". Оказалось, что очень просто прекратиться в дикаря, который глубоко прячется в каждом человеке независимо от его образования, интеллекта и культуры.

Однако то, что он выяснил насчет себя, его не огорчило настолько, насколько, вероятно, должно было огорчить. Если быть до конца честным, это его совсем не огорчило, черт возьми.

Он понял, что готов убить любое количество людей, чтобы спасти свою жизнь, жизнь Пейдж или жизнь своих детей. И хотя он вращался в обществе, где интеллектуалы придерживались мнения, что пацифизм - единственная надежда цивилизации, Марти все же не считал себя безнадежным реакционером; он действовал, повинуясь закону самосохранения.

Цивилизация началась с семьи, с детей, которых защищали матери и отцы, готовые пожертвовать всем и даже жизнью ради них.

Если же семья больше не считалась основой общества, если правительство не могло или не хотело защитить семью от покушающихся на нее убийц и насильников женщин и детей, если убийц выпускали из тюрьмы гораздо быстрее, чем мошенников-евангелистов, прикарманивших церковные деньги, или скупых владельцев отелей, недоплативших налоги, - значит, цивилизация прекратила свое существование. Если жизнь детей ничего не стоит, а в этом можно было убедиться каждый день, почитав газеты, - значит, мир совсем одичал. Цивилизация в маленьком масштабе все еще существует там, где члены семьи сохраняют любовь друг к другу, достаточно сильную, чтобы заставить их пожертвовать своей жизнью для защиты друг друга.

Какой жуткий день они пережили! Кошмар! Единственным положительным моментом было то, что Марти выяснил: его кошмары и другие симптомы не являлись результатом физического или умственного заболевания. Оказалось, что причина не в нем самом. Все дело было в появлении двойника.

Но от этого диагноза ему не стало легче.

Изменилась вся его жизнь.

Навсегда.

Он понимал, как ужасно изменилась их жизнь. В предрассветные часы он попытался обдумать, какие шаги они должны предпринять, чтобы защитить себя. Он также осмелился взвесить несколько возможных версий появления Другого, поддавшихся логике. Положение, в котором они очутились, показалось ему чрезвычайно трудным, а возможностей выбраться из него - гораздо меньше, чем он мог предположить.

Больше всего он опасался того, что они никогда не смогут снова вернуться домой.

* * *

Киллер просыпается за полчаса до рассвета, здоровый и отдохнувший.

Он возвращается на переднее сиденье, включает внутреннее освещение и осматривает лоб и левый глаз. Глубокая борозда от пули над бровью бесследно исчезла, глаз совсем не болел и даже не казался покрасневшим.

Однако пол-лица покрыто коркой из застывшей крови и слизи, которая сопровождала процессы ускоренного заживления. Его внешность несколько напоминает героев из фильмов ужасов.

Пошарив в отделении для перчаток, он, находит маленький пакетик гигиенических салфеток. Под ним лежит коробочка с влажными салфетками в пакетиках из фольги. Они с лимонным запахом. Очень приятным. С помощью этих салфеток он очищает кровь с лица, затем руками приглаживает спутанные ото сна волосы.

Теперь он никого не испугает, но до сих пор его внешность недостаточно презентабельна, чтобы не привлекать лишнего внимания, а именно этого он хочет добиться. Мешковатый плащ, застегнутый до шеи, скрывает рубашку с дырами от пуль. Рубашка неприятно пахнет кровью и разной едой, которую он пролил на себя вчера, когда на скорую руку запихивал ее в себя на стоянке перед "Мак-Дональдсом". Его брюки тоже не отличаются чистотой.

На всякий случай надо поискать что-нибудь из одежды. Он вылезает из машины, обходит ее и открывает багажник. Там темно, но при слабом свете фонаря, который почти скрыт зеленью, на него смотрит мертвец. Его глаза широко открыты, как будто он удивлен, что снова видит его.

На теле лежат два пластиковых пакета. Он высыпает их содержимое на труп. Хозяин "бьюика" накупил всякой всячины. То, что больше всего киллеру подходит сейчас, - это большой свитер с круглым вырезом.

Зажав свитер под левым локтем, он тихо закрывает багажник правой рукой, стараясь не шуметь. Скоро начнут просыпаться люди, но сейчас большинство, если не все, находятся во власти сна. Щелкает замок багажника. Он кладет ключи в карман. Небо еще темное, но звезды исчезли. До рассвета остается не более четверти часа.

В таком большом жилом комплексе обязательно должно быть не меньше двух-трех прачечных, и он отправляется на поиски одной из них. Через минуту он, находит указатель, который направляет его к зданию, где располагаются бытовые услуги, бассейн, прокат и прачечная самообслуживания.

Пешеходные дорожки, соединяющие дома, проходят через большие и ухоженные сады, с чугунными фонарями, покрытыми зеленоватым налетом. Сады разбиты со вкусом. Он не отказался бы и сам здесь пожить. Конечно, его собственный дом в Мишн-Виэйо более уютный, и он уверен, что Пейдж и девочки очень привязаны к нему и не захотят уезжать в другое место.

Дверь в прачечную закрыта, но открыть ее не составляет труда. Замок в двери дешевый, обычная защелка. На такой случай у него имеется кредитная карточка из бумажника убитого, которую он просовывает между наличником и дверью. Он проводит ею вверх, доходит до защелки, надавливает, и замок открывается.

Внутри он видит стиральные машины, которые включаются после того, как опускаешь шесть монет рядом стоит автомат, продающий стиральные порошки в маленьких пачках, большой стол для складывания на нем чистого белья и пара глубоких раковин. В свете дневных ламп все выглядит чистым и приятным.

Он снимает плащ и засаленную клетчатую рубашку, сворачивает их в узел и засовывает в большой ящик для мусора, который стоит в углу. Над раковиной он моет подмышки и вытирает их бумажными полотенцами, которые висят на стене.

Ему бы очень хотелось принять горячий душ перед началом дня в собственной ванной комнате, у себя дома. Как только он найдет фальшивого отца и убьет его, как только он вернет себе семью, у него появится время для приятных мелочей. Пейдж будет принимать душ вместе с ним. Ей это понравится.

Если нужно, он готов снять джинсы и выстирать их в одной из этих стиральных машин, используя монеты из кошелька хозяина "бьюика". Но отчистив брюки от запекшихся сгустков крови с помощью влажных полотенец, киллер остается вполне довольным результатом. Новый свитер - просто находка. Он предполагал, что свитер окажется слишком большим, но убитый, вероятно, покупал его не для себя, и свитер оказался ему впору. Цвет - клюквенно-красный - хорошо сочетается с голубыми джинсами, да к тому же идет ему. Если бы в комнате было зеркало, он уверен, оно бы показало, что у него не только неприметный, но и вполне достойный вид, даже привлекательный.

Рассвет совсем близок.

Утренние птички уже чирикают в деревьях.

Воздух сладок и чист.

Бросив ключи от "бьюика" в кусты, насовсем покидая машину с покойником, он быстро подходит к близлежащей автостоянке и пробует одну за другой двери автомобилей, стоящих под крышей, увитой бугенвилеей. Именно тогда, когда он решает, что все они закрыты, "тойота-камри" оказывается незапертой.

Он проскальзывает за руль. Проверяет, нет ли ключей за козырьком от солнца, потом под сиденьем. Нет, не повезло. Но это не имеет значения. Его нельзя назвать безынициативным. Еще до того как небо заметно посветлело, он заводит машину, напрямую замыкая провода, в снова отправляется в путь. Похоже, хозяин "камри" обнаружит пропажу через пару часов, когда соберется на работу, и сразу же сообщит о пропаже. Ну и что? К тому времени номерные знаки будут уже на другой машине, а на "камри" он поставит другие, которые никогда не привлекут внимания полиции. Он чувствует воодушевление, проезжая в эти розовые предрассветные часы через склоны Лагуны-Нигуэль. Небо в этот ранний час еще белесое, но высокие облака окантованы красным.

Первый день декабря. День номер один. Он начинает новую попытку. Отныне все будет, как он того захочет, потому что больше не станет недооценивать своего врага.

Прежде чем он убьет фальшивого отца, он выдавит ему глаза, это будет месть за то, что он сам пережил. И потребует, чтобы его дочери видели это, поскольку это послужит им полезным уроком, доказательством того, что фальшивые отцы не могут взять верх и что их настоящий отец является человеком, неповиновение которому влечет за собой суровое наказание.


* * *

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сразу после рассвета Марти разбудил Шарлотту с Эмили.

- Становитесь под душ и в путь, мои дорогие дамы. У нас много дел утром.

Эмили через секунду была уже на ногах. Она выбралась из-под одеяла и, стоя на кровати в своей пижамке светло-желтого цвета, стала одного роста с отцом. Она потребовала, чтобы он обнял ее и поцеловал.

- Мне приснился такой сон ночью!

- Попробую угадать. Тебе приснилось, что ты стала достаточно взрослой, чтобы назначать свидания Тому Крузу, водить спортивный автомобиль, курить сигары, напиваться допьяна, а потом выворачиваться наизнанку.

- Глупости! - сказала она. - Мне приснилось, что на завтрак ты накупил нам жвачки и шоколада.

- Мне очень жаль, но это не вещий сон.

- Папочка! Не становись писателем и не произноси трудные слова.

- Просто я имел в виду, что твой сон не сбудется.

- Я и так это знаю, - ответила она. - С тобой и мамой случился бы оброк, если бы на завтрак у нас был шоколад.

- Обморок, а не оброк. Она сморщила лицо.

- Какая разница?

- Наверное, никакой. Оброк, обморок, как скажешь.

Эмили вырвалась из его рук и спрыгнула с кровати.

- Мне нужно на горшок, - провозгласила она.

- Хорошее начало. Потом прими душ, почисть зубки и оденься.

Шарлотта, как обычно, проснулась немного позже сестры. К тому времени как Эмили уже отправилась в ванную, Шарлотта лишь села в кровати, откинув одеяло. Она рассматривала свои голые ноги.

Марти присел рядом с ней.

- Они называются пальчиками.

- Мммм, - ответила она.

- Они нужны тебе, чтобы концы твоих носочков не были пустыми. Она зевнула. Марти добавил:

- Они будут тебе нужны еще больше, если ты решишь стать балериной. А для других профессий они не так уж и важны. Поэтому если ты не собираешься становиться балериной, то их можно удалить, два больших или все десять, все зависит от тебя.

Она склонила голову на бок и посмотрела на него взглядом, который говорил: папочка хочет быть умным, я с удовольствием подыграю ему.

- Думаю, что оставлю их при себе.

- Это твое дело, - сказал он, целуя ее в лоб.

- У меня как будто волосы во рту, - пожаловалась она.

- Может быть, во сне ты съела кошку. Она уже достаточно проснулась, чтобы захихикать.

Из ванной послышался шум спускаемой воды, и через секунду открылась дверь. Раздался голос Эмили:

- Шарлотта, ты в туалете хочешь быть одна, или я могу принять душ?

- Давай мойся, - ответила Шарлотта. - От тебя пахнет.

- Да? Ну, а ты не воняешь?

- Это ты вонючка.

- И очень рада, - ответила Эмили, вероятно потому, что не могла придумать что-то еще в этом роде.

- Дорогие мои дочери, вы же приличные девочки.

Когда Эмили исчезла в ванной и начала крутить краны, Шарлотта сказала:

- Мне надо как-то избавиться от этого ощущения во рту.

Она встала и подошла к открытой двери. На пороге она обернулась к Марти.

- Папа, мы сегодня пойдем в школу?

- Сегодня нет.

- Я так и думала. - Она помедлила. - А завтра?

- Не знаю, родная. Вероятно, нет. Она снова помедлила.

- А мы будем ходить в школу когда-нибудь?

- Ну конечно.

Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом, потом кивнула и вошла в ванную.

Ее вопрос потряс Марти. Он не был уверен, пыталась ли она просто представить свою жизнь без школы или же испытывала настоящую тревогу по поводу тех несчастий, которые свалились им на голову.

Еще сидя на постели с Шарлоттой, он услышал, как заговорил телевизор, и понял, что Пейдж тоже проснулась. Он поднялся, чтобы пожелать ей доброго утра.

Он был уже у двери, когда Пейдж позвала его:

- Марти, быстрее, посмотри!

Он торопливо вошел в комнату и увидел, что она стоит напротив телевизора. Показывали утренние новости.

- Это о нас, - сказала она.

Он узнал свой дом на экране. Женщина-репортер стояла на улице спиной к дому, лицом к камере, Марти кинулся к телевизору и прибавил звук.

...поэтому это остается тайной и полиция очень хотела бы поговорить с Мартином Стиллуотером сегодня утром.

- Правда? Они хотят поговорить сегодня утром, - сказал он с возмущением. Пейдж шикнула на него.

- ...безответственный розыгрыш писателя, слишком торопящегося привлечь к себе внимание, или что-то более циничное? Теперь, когда лаборатория полиции подтвердила, что большое количество крови в доме Стиллуотера действительно принадлежит человеку, власти должны срочно дать объяснение этому факту.

На этом репортаж кончился. Когда репортер сообщала свое имя и местонахождение, Марти заметил слова "прямой эфир" в верхнем левом углу экрана. Хотя эти два слова находились там все это время, до него не сразу дошло, что они означают.

- Прямой эфир? - проговорил Марти. - Репортеры обычно не передают в эфир, если только не следует продолжение.

- Продолжение следует, - сказала Пейдж. Она стояла, обхватив себя руками и хмуро уставившись в телевизор.

- Лунатик все еще на свободе и бродит где-то рядом.

- Нет, я имею в виду, когда происходит ограбление или возникает ситуация с заложниками, с привлечением спецназа для штурма того места, где их держат. По правилам телевидения все показывать довольно скучно, действие развивается медленно, некому поднести микрофон, только пустой дом снаружи - смотри на него. Такой сюжет не годится для прямого эфира, слишком это дорого и неинтересно.

Новости теперь шли из студии. К его изумлению, они читались не обычным диктором второго канала студии Лос-Анджелеса, который выполнял обязанности комментатора в утренней программе. На этот раз новости вел известный обозреватель.

- С каких это пор репортажи о таких происшествиях стали сообщать в национальной программе новостей?

- Но ведь на тебя было совершено покушение, - сказала Пейдж.

- Ну и что? Да сейчас по всей стране каждые десять секунд совершаются гораздо более серьезные преступления.

- Но ты пользуешься известностью.

- Черта с два.

- Тебе, может, это и не нравится, но ты действительно известная личность.

- Не такой я знаменитый, всего два бестселлера, и то в мягкой обложке. Ты знаешь, как трудно добиться, чтобы тебя пригласили на пару слов в эту программу? - Он постучал костяшками пальцев по лицу обозревателя на экране. - Труднее, чем получить приглашение на официальный обед в Белом доме! Даже если бы я нанял рекламного агента, готового продать душу дьяволу, то и он не смог бы протолкнуть меня в эту программу, Пейдж. Я еще не дорос до нее. Я для них пустое место.

- Ну... и что ты хочешь сказать? Он подошел к окну, из которого была видна стоянка, и раздвинул шторы. Ранние бледные лучи солнца. Ровный поток машин по тихоокеанской магистрали. Деревья лениво шелестят кронами от дуновения мягкого ветра с моря.

Мирный, обычный пейзаж, но ему он показался зловещим. У него появилось ощущение, что он смотрит в мир, который вдруг стал для него незнакомым, мир, который изменился в худшую сторону. Эта трансформация была, на первый взгляд, совершенно незаметна, скорее субъективна, чем объективна, ее нельзя было увидеть, но тем не менее она была реальной. И надвигалась все быстрее. Может, этот вид из окна - кусочек незнакомой планеты, которую он видит из космического корабля, внешне напоминающий его родину, но которая под этим обманчивым покрывалом недоступна и непригодна для человека.

- Полиция может так быстро сделать анализы крови, но точно знаю, кажется, не в правилах полиции так запросто обнародовать полученные результаты.

Он опустил шторы и повернулся к Пейдж, на лице которой было написано беспокойство.

- Национальные новости? Прямо в эфир, с места происшествия? Я не понимаю, что происходит, Пейдж. Все становится еще более странным.

В то время когда Пейдж принимала душ, Марти поставил стул к телевизору и стал переключать каналы в поисках других новостей. Он поймал еще одно сообщение о себе по местному каналу, а потом еще одно, уже полное, по национальной программе.

Он старался убедить себя, что не сходит с ума, но у него создалось вполне определенное впечатление, что в обоих сообщениях предполагалось, без прямых обвинений, что его заявление полиции в Мишн-Виэйо было ложным, а мотивом этому послужило или его желание сделать рекламу своим книгам, или что-то еще похуже, чем обычный карьеризм. Обе программы использовали фотографию из последнего журнала "Пипл", на которой он был похож на зомби, с горящими глазами, выглядывавшего из темноты, злобного и безумного. И в том, и в другом сообщении упорно, упоминались три пистолета, которые забрала у него полиция, как будто он был каким-то бандитом, живущим в бункере, доверху набитом разным оружием и боеприпасами. К концу третьего сообщения он подумал, что это делалось специально для того, чтобы стало ясно, что он может быть опасен. Намеки были не явными и умело замаскированными, их смысл скорее угадывался в интонации диктора и выражении его лица, чем в словах, которые он произносил.

Потрясенный, он выключил телевизор. Какое-то время Марти сидел, продолжая смотреть на темный экран. Серый цвет трубки как нельзя лучше соответствовал его настроению.

Когда все наконец умылись и оделись, девочки уселись на заднее сиденье БМВ и аккуратно пристегнули ремни безопасности, пока их родители складывали вещи в багажник.

Когда Марти захлопнул багажник и запер его, Пейдж заговорила с ним шепотом, чтобы Шарлотта с Эмили не могли ее услышать:

- Ты действительно уверен, что мы должны заходить так далеко, поступать именно так? Неужели все так серьезно?

- Я не знаю. Я уже говорил тебе, что все время думаю об этом. С тех пор как проснулся, с трех часов ночи и до настоящего момента не уверен, не преувеличиваю ли я опасности.

- Это серьезные шаги, даже рискованные.

- Да, все... так странно. Появление Другого, и то, что он наговорил мне. Но подоплека всего этого еще более странная и гораздо опаснее, чем какой-то лунатик с пистолетом. Причины наших несчастий гораздо более страшные и масштабные. Мы погибнем, если попытаемся оказать сопротивление. Это я почувствовал сегодня ночью. Я был испуган, понимаешь? Гораздо сильнее испуган, чем когда ему удалось заманить детей в машину. А после того что я увидел по телевизору сегодня утром, я еще больше, слышишь, еще больше склоняюсь к мысли, что я прав.

Марти понимал, что обуявший его страх был чрезмерным и грозил развиться в манию преследования. Он не был паникером, но знал, что мог доверять своей интуиции. События, которые случились, развеяли его тревогу относительно его рассудка.

Он хотел бы знать врага в лицо, не этого невероятного двойника, а настоящего, в существовании которого не сомневался. Он чувствовал бы себя гораздо спокойней, если бы смог его идентифицировать. Мафия, Ку-клукс-клан, неофашисты, консорциумы злобных банкиров, совет директоров какого-то жутко алчного международного конгломерата, правые генералы, жаждущие установить военную диктатуру, политическая клика безумных фанатиков Ближнего Востока, сумасшедшие ученые, пытающиеся взорвать мир на мельчайшие атомы просто из интереса, или сам Сатана во всей своей рогатой красе - любой из этого стандартного набора преступников - героев телевизионных драм и бесчисленных романов - был лучше, чем противник без лица, очертаний и имени.

Пейдж стояла, покусывая нижнюю губу и задумавшись о чем-то. Ее взгляд рассеянно блуждал по деревьям, колыхаемых ветром, по морю, машинам, стоявшим на стоянке перед мотелем, потом она подняла голову и взглянула на морских чаек, которые кружили в чистом лазурном небе.

- Ты тоже чувствуешь это, - заметил он.

- Да.

- Гнетущее чувство. За нами никто не шпионит но ощущение именно такое.

- Не только это, - ответила она. - Все вокруг изменилось, а может быть, я смотрю на все уже другими глазами.

- И мне так кажется.

- Что-то... ушло.

"И мы больше никогда этого не найдем", - подумал он про себя.

* * *

"Ритц-Карлтон" был замечательным отелем, изысканным, построенным с щедрым использованием мрамора, известняка и гранита. Вестибюли были украшены хорошими картинами и антиквариатом. Куда ни глянь, повсюду композиции из цветов, выполненные в прекрасном высокохудожественном стиле. Ослетт был поражен этим великолепием. Облаченные в темные униформы, гостеприимные вездесущие служащие количеством превосходили гостей. Все вместе взятое напоминало Ослетту дом - имение в Коннектикуте, где он вырос, хотя фамильный дом превосходил по размерам "Ритц-Карлтон"; его дом тоже был обставлен антиквариатом, только музейного уровня, в нем имелся штат слуг из расчета шесть к одному; а нижний холл, такой большой, что в нем помещались военные вертолеты, в которых иногда путешествовал президент Соединенных Штатов со своей свитой.

Номер из двух спален и просторной гостиной, в котором разместились Дрю Ослетт и Клокер, имел массу других достоинств, начиная от полностью укомплектованного бара до душа огромных размеров с мраморным полом и стенами, где проезжий балерун вполне мог оттачивать свои антраша во время утреннего умывания. Полотенца, правда, были не от "Пратези", которыми он пользовался всю свою жизнь, а из отличного египетского хлопка, мягкие и хорошо впитывающие влагу.

Во вторник без десяти восемь Ослетт, уже был одет в белую хлопчатобумажную рубашку с пуговицами из китовой кости от фирмы "Теофилиус" из Лондона, голубой кашемировый блейзер, сшитый его личным портным в Риме, любившим подчеркивать детали фасона, серые шерстяные носки, черные оксфордские ботинки (некое проявление эксцентричности), сшитые вручную итальянским сапожником, живущим в Париже, и клубный галстук в голубую, бордовую и золотую полоски. Цвет его шелкового нагрудного платка в точности совпадал с золотистой полоской в галстуке.

Одетый таким образом, в приподнятом настроении от сознания совершенства портняжного искусства, он отправился на поиски Клокера. Ему вовсе не хотелось оказаться в компании Клокера; просто он предпочитал, для собственного спокойствия, знать, чем занимался Клокер в любое время дня и ночи. Дрю лелеял надежду, что в один благословенный день обнаружит, что Клокер мертв, пораженный обширным инфарктом, или кровоизлиянием в мозг, или какими-нибудь неизвестными смертоносными лучами, о которых этот великан так любил читать.

Клокер сидел на балконе гостиной, игнорируя потрясающий вид на Тихий океан, уткнувшись носом в последнюю главу "Меняющего форму гинеколога темной галактики", или как там называлась эта дурацкая книжонка. Он был в той же шляпе с утиными перьями, твидовом спортивном пиджаке и тапочках, но сменил носки на свежие фиолетового цвета, надел чистые спортивные брюки и белую рубашку. Как обычно, на нем был пестрый свитер, на этот раз в голубых, розовых, желтых и серых тонах. Хотя он не носил галстуков, огромная масса черных волос, высовывавшихся из открытого ворота рубашки, казалась шейным платком.

Не обратив внимания на "доброе утро" Ослетта, Клокер отреагировал только на вторичное приветствие каким-то непонятным кратким восклицанием, каким обменивались герои "Звездного трека", так и не подняв голову от книги. Если бы у Ослетта была пила или большой нож, он, наверное, отрубил бы Клокеру Руку в запястье и выбросил ее в океан вместе с этой книжонкой. Он даже подумал, а не попросить ли прислугу принести сюда что-нибудь острое из коллекции шеф-повара на кухне.

День был теплым, градусов под тридцать. После прошлой холодной ночи яркое голубое небо и мягкий ветер были приятным разнообразием.

Ровно в восемь часов, едва, однако, успев спасти Ослетта от сумасшествия, которое тому угрожало от убаюкивающих криков чаек, усыпляющего шума прибоя и негромкого смеха любителей раннего серфинга, появился представитель "Системы", чтобы информировать их о дальнейшем развитии событий. Он был прямой противоположностью того громадного связного, который привез их из аэропорта в "Ритц-Карлтон" несколько часов назад. Отличный костюм. Галстук члена клуба. Хорошая обувь, Ослетту хватило одного взгляда, чтобы понять, что на нем не увидишь ни одной вещи с фотографией Мадонны с голой грудью.

Он представился Питером Уаксхиллом и, вполне вероятно, сказал правду. Он занимал довольно высокое положение в организации, чтобы не знать настоящие имена Ослетта и Клокера, хотя и забронировал для них номер в отеле под вымышленными именами Джона Галбретта и Джона Мейнарда Кейнза. Поэтому у него не было особых причин скрывать свое настоящее имя.

Уаксхиллу было около сорока, на десять лет больше, чем Ослетту, и его коротко стриженные виски уже серебрились сединой. При росте в шесть футов он казался высоким, но не подавлял окружающих. Был худощавым, но сильным; симпатичным, но не слащавым; приятным, но не фамильярным. Он не пытался изображать себя дипломатом с многолетним стажем, но вел себя, как человек, рожденный для такой карьеры.

После знакомства и замечаний о погоде, Уаксхилл сказал:

- Я позволил себе смелость справиться в отеле, успели ли вы позавтракать, и мне ответили, что нет. И боюсь, позволил себе еще большую смелость заказать завтрак в номер для нас троих, чтобы мы смогли за завтраком обсудить все наши дела. Надеюсь, вы не против?

- Конечно, нет, - ответил Ослетт, на которого произвели впечатление светские манеры и самоуверенность этого человека.

Едва он успел ответить, как в дверь номера позвонили; Уаксхилл впустил двух официантов, толкающих впереди себя сервировочный столик, покрытый белой скатертью и уставленный блюдами. В центре гостиной официанты приподняли складные крылья столика, превратив его в круглый стол, и искусно, со скоростью фокусников, проделывающих трюки с картами, начали его сервировать всем необходимым. Они по очереди вынимали блюда с едой из бездонных ящиков под столом, пока наконец, словно по мановению волшебной палочки, не появился завтрак, состоявший из яичницы с красным перцем и беконом, колбасы, копченой рыбы, тостов, булочек, клубники, посыпанной сахаром и взбитыми сливками, апельсинового сока и кофе в серебристом чайнике-термосе.

Уаксхилл похвалил официантов, поблагодарил их, дал им на чай и подсчитал счет, постоянно при этом двигаясь. Уже в дверях он вернул им авторучку и блокнот, которые едва не оставил себе.

Когда Уаксхилл закрыл за ними дверь и вернулся к столу, Ослетт спросил:

- Гарвард или Йель?

- Йель. А вы?

- Принстон. Потом Гарвард.

- В моем случае, Йель, потом Оксфорд.

- Президент учился в Оксфорде, - заметил Ослетт.

- Не может быть, - ответил Уаксхилл, притворяясь, что это для него новость. - Что ж, Оксфорд все выдержит, знаете ли.

Вероятно, закончив последнюю главу "Планеты гастроэнтерологических паразитов". Карл Клокер вернулся с балкона в комнату, выглядя смущенным, как заметил Ослетт. Уаксхилл познакомился с любителем фантастики, пожал ему руку и ничем не выдал своего презрения и желания рассмеяться.

Пододвинув к столу три стула с прямыми спинками, они приступили к завтраку. Клокер так и не снял свою шляпу.

Когда они накладывали себе еду из сервировочных блюд, Уаксхилл сказал:

- Вчера мы откопали несколько интересных фактов из прошлого Мартина Стиллуотера, самым важным из которых является госпитализация старшей дочери пять лет назад.

- А что с ней было?

- Врачи сами сначала этого не знали. Но некоторые симптомы указывали на рак. Шарлотта - это их дочь, ей было тогда четыре года - очень плохо себя чувствовала, но постепенно выяснилось, что причиной этого был необычный биохимический дисбаланс крови, который легко вылечивается.

- Ей повезло, - сказал Ослетт, хотя ему было совершенно все равно, выжила бы дочь Стиллуотера или умерла:

- Да, ей повезло, - повторил за ним Уаксхилл, - но в самом начале, когда доктора опасались самого худшего, ее мать и отец сдали пробы спинного мозга. Это означает, что специальной иглой у них была произведена вытяжка спинного мозга.

- Наверное, болезненная операция.

- Несомненно. Докторам необходимы были образцы для определения, кто из родителей будет лучшим донором в случае необходимости пересадки спинного мозга. Спинной мозг Шарлотты производил недостаточно новой крови, и подозревали, что болезнь кроется именно в процессе обновления крови.

Ослетт проглотил кусок яичницы. Она была приготовлена с базиликом и получилась очень вкусной.

- Не могу понять, какое отношение имеет болезнь Шарлотты к нашим сегодняшним проблемам.

Выждав для большего эффекта, Уаксхилл ответил:

- Она лежала в "Седар-синаи" в Лос-Анджелесе. Ослетт застыл, не донеся вилку со вторым кусочком яичницы до рта.

- Пять лет назад, - повторил с ударением Уаксхилл.

- Какой месяц?

- Декабрь.

- Какое было число, когда Стиллуотер сдал пробы спинного мозга?

- Шестнадцатое. Шестнадцатое декабря.

- Черт. Но у нас были и простые анализы крови, что подтверждало...

- Стиллуотер тоже сдавал простые анализы крови. Один из них складывался вместе с пробами спиного мозга для исследований в лаборатории.

Ослетт донес вилку до рта, прожевал, проглотил, произнес:

- Как могли наши люди так проколоться?

- Мы, вероятно, никогда этого не узнаем. Кроме того, важно не это, а то, что они действительно прокололись и нам придется смириться с этим.

- Значит, с самого начала получилось не так, как мы хотели.

- Скорее мы получили не того, кого хотели. Клокер поглощал еду, как лошадь без торбы. Ослетту хотелось набросить полотенце на голову этого великана, чтобы уберечь Уаксхилла от неприглядной картины такого яростного поглощения пищи. Но, по крайней мере, любитель фантастики не вмешивался в беседу и не делал своих невероятных замечаний.

- Копченая рыба исключительная, - сказал Уаксхилл.

Ослетт ответил:

- Тогда придется попробовать. Отпив апельсинового сока из бокала и промакнув рот салфеткой, Уаксхилл продолжал:

- А что касается того, как ваш Алфи узнал о существовании Стиллуотера и смог отыскать его... существуют два мнения в данный момент?

Ослетт отменил, что Уаксхилл сказал "ваш Алфи", а не "наш Алфи". С одной стороны, это могло ничего не означать, но с другой, могло указывать на то, что "Система" уже пыталась найти способы снять с себя ответственность и свалить вину на него, несмотря на неопровержимый факт, что катастрофа была результатом неуклюжих научных экспериментов и не имела ничего общего с тем, как руководили Алфи в течение четырнадцати месяцев его работы.

- Во-первых, - сказал Уаксхилл, - имеются люди, которые считают, что Алфи мог натолкнуться на книгу с фотографией Стиллуотера на суперобложке.

- Это было бы слишком просто.

- Согласен. Хотя, конечно, в краткой справке об авторе, которая дается в двух его последних книгах, говорится о том, что он живет в Мишн-Виэйо. Это могло подтолкнуть Алфи на поиски.

- Любой, увидевший фотографию своего близнеца, мог бы заинтересоваться этим человеком и постараться прочитать что-нибудь о нем, но только не Алфи. Если нормальный человек свободен в своих действиях, то Алфи нет. Он четки предопределен в своих поступках.

- Нацелен, как пуля.

- Именно. Но он сорвал всю программу, что само по себе огромная неприятность. Черт, и не только программу, гораздо больше. Это мягко сказано. Обучение, внушение, промывка мозгов - все пошло прахом.

- Он запрограммирован.

- Да, запрограммирован. Он лишь немногим отличается от машины, и то, что он увидел фотографию Стиллуотера, не заставило бы его вырваться из-под контроля. Все равно что персональный компьютер в вашем офисе вдруг начнет вырабатывать сперму и отращивать волосы только потому, что вы ввели в его память фотографию Мерилин Монро.

Уаксхилл мягко рассмеялся.

- Мне нравится такая аналогия. Думаю, что возьму ее на вооружение, чтобы переубедить кое-кого. Буду ссылаться на вас.

Ослетт остался доволен похвалой Уаксхилла.

- Отличный бекон.

- Да, действительно.

Клокер продолжал поглощать пищу.

- Во-вторых, имеется и другое мнение, но у меньшинства, - продолжал Уаксхилл, - предполагающее более экзотическое, но, на мой взгляд, и более убедительное объяснение относительно Алфи, а именно: Алфи обладает тайными способностями, о которых мы не подозревали и которые он сам, возможно, не очень понимает и контролирует.

- Тайные способности?

Уаксхилл улыбнулся и кивнул головой.

- Отдаю отчет, что эта гипотеза звучит, как всякая дребедень из фильма типа "Звездный трек"...

Ослетт вздрогнул и искоса взглянул на Клокера, но тот, не моргнув глазом, продолжал расправляться с горой еды на тарелке.

- ...и явно смахивает на научную фантастику, - закончил Уаксхилл свою мысль.

- Боюсь, что да.

- Дело в том, что инженеры-генетики наделили Алфи действительно чрезвычайными способностями. Намеренно. Поэтому не могло ли так случиться, что они ненамеренно, по невнимательности дали ему и другие сверхчеловеческие качества?

- Лучше всего сказать, нечеловеческие, - вставил Клокер.

- Что ж, в этом случае это еще более неприятно, - произнес Уаксхилл, торжественно взглянув на Клокеpa. - Возможно, это гораздо более точное определение. Повернувшись к Ослетту, он добавил:

- Какое-то звено в психике, какая-то странная мозговая связь могла потрясти сознание Алфи, стереть программу или вызвать сбой в его функциях.

- Этот парень был в Канзасе, а Стиллуотер в Южной Калифорнии, вы только задумайтесь над этим! Уаксхилл пожал плечами.

- Телевизионные сигналы передаются на большие расстояния, чуть ли не на бесконечные. Направьте лазерный луч из Чикаго в Галактику, и этот луч когда-нибудь туда доберется, пусть через тысячу лет, после того, как самого Чикаго, может, уже и не будет, а луч будет идти и идти. Вполне возможно, что расстояние не имеет значения, когда мы сталкиваемся с мысленными импульсами или с тем, что каким-то образом соединило Алфи с этим писателем.

У Ослетта пропал аппетит.

Клокер, вероятно, тут же нашел его и присовокупил к своему, и немалому.

Указывая на корзиночку с булочками, Уаксхилл сказал:

- Они просто великолепны, и на случай, если вы не обратили внимания, здесь два сорта булочек, одни - простые, другие - с миндальной начинкой.

- Миндальные - мои любимые, - ответил Ослетт, не притронувшись к ним, однако.

- Вообще-то самые лучшие булочки в мире...

- ...в Париже, - закончил за него Ослетт, - в старомодном кафе, меньше чем в квартале от...

- ...Елисейских полей, - снова взял слово Уаксхилл, тем самым удивив Ослетта.

- Владельца зовут Альфонс...

- ...а его жену Мирен...

- ...и они оба кулинарные гении и такие гостеприимные хозяева, которым нет равных.

- Очаровательные люди, - согласился Уаксхилл.

Они тепло улыбнулись друг другу.

Клокер положил себе еще колбасы, а Ослетту очень захотелось кулаком сшибить дурацкую шляпу у него с головы.

- Если есть вероятность, что наш подопечный обладает такой сверхъестественной силой, как бы слаба она ни была, но которую мы никогда не хотели ему давать, - начал развивать новую мысль Уаксхилл, - тогда мы должны рассмотреть и возможность, что некоторые способности, которые мы хотели ему дать, обернулись для нас неожиданной стороной.

- Боюсь, что не совсем понимаю вас, - сказал Ослетт.

- Сейчас я говорю о сексе. Ослетт был удивлен.

- У него к этому нет интереса.

- Вы так уверены в этом?

- Он, конечно, мужчина, но импотент. Уаксхилл промолчал.

- Он и подразумевался импотентом, - подчеркнул Ослетт.

- Мужчина может быть импотентом и тем не менее очень интересоваться сексом. И более того, можно предположить, что именно неспособность получить эрекцию раздражает его, и это раздражение приводит его к тому, что секс становится наваждением, начинает преследовать его.

Ослетт качал головой все то время, когда говорил Уаксхилл.

- Нет, я повторю снова: не все так просто. Он не только импотент. Он получил многочасовую интенсивную психологическую подготовку с установкой на исключение сексуального интереса, частично когда он был в состоянии глубокого гипноза, частично под влиянием лекарств, которые сделали его подсознание восприимчивым к любой установке, и частично через программу подготовки к реальной жизни, которая проводилась во время сна под действием снотворного. Наш подопечный считает, что разница между мужчиной и женщиной состоит лишь в том, что они одеваются по-разному.

Не очень убежденный доводами Ослетта и намазывая апельсиновый джем на кусочек поджаренного хлебца, Уаксхилл сказал:

- Промывка мозгов, даже самая совершенная, может не дать результатов. С этим вы не можете не согласиться?

- Да, с обычным объектом у вас могут возникнуть проблемы, чтобы ввести в его сознание новое отношение к чему-то; в этом случае мешает его жизненный опыт, сложившиеся стереотипы поведения. Но Алфи-то другой, он был чистым листом бумаги, поэтому не могло быть и сопротивления тому, чем мы хотели напичкать его бедную пустую голову. Просто в его голове не было мозгов, которые нужно было промывать.

- Может быть, управление его мозгом отказало именно потому, что мы были слишком уверены, что с ним будет просто.

- Сам мозг себя и контролирует, - произнес Клокер.

Уаксхилл странно взглянул на него.

- Я продолжаю оставаться при своем мнении, что сбоя быть не могло, - настаивал Ослетт. - Кроме того, факт остается фактом. Он был запрограммирован импотентом.

Уаксхилл помолчал, прожевывая и глотая кусочек тоста, затем запил его кофе.

- А если его тело справилось с этим?

- Не понял?!

- Я имею в виду его непредсказуемое тело с этими сверхъестественными возможностями возрождаться.

Ослетт вздрогнул, как будто сама идея вонзилась в него острой иглой.

- Подождите минутку. Верно. Его раны заживают необыкновенно быстро. Пулевые ранения, порезы, переломы костей. Получив раны, его тело может возродиться до исходной точки за невероятно короткий срок. Но в этом-то и весь фокус. До своей исходной точки. Оно не может начать переделывать себя, не может изменить свое начало. Мой Бог, разве это не так?

- Вы в этом уверены, да?

- Да.

- Почему? . - Ну... потому что... в другом случае..: невозможно представить...

- А вы представьте, - сказал Уаксхилл, - что если Алфи не импотент? И интересующийся сексом парень был сделан так, что имеет огромный потенциал, направленный на насилие. Он - биологическая машина-убийца, без угрызений совести и сожаления способная на любые изуверства. Представьте жестокость, смешанную с сексуальным желанием, и подумайте о том, как сексуальные потребности и садистские импульсы могут повлиять друг на друга, дополнить друг друга...

Ослетт отодвинул от себя тарелку. Его мутило при одном виде еды.

- Об этом нужно подумать. Поэтому и принималось столько предосторожностей.

- Как с "Гинденбургом".

"И как с "Титаником", - мрачно добавил про себя Ослетт.

Уаксхилл тоже отставил в сторону тарелку и, зажав чашку с кофе между ладоней, сказал:

- А сейчас Алфи нашел Стиллуотера, во всяком случае физически, и мысли о сексе постепенно приведут его к мыслям о семье, жене, детях. Только Бог знает, какое искаженное и извращенное представление он имеет о значении и смысле семьи. А здесь, заметьте, уже сложившееся семейство. И он хочет его. Очень хочет. Очевидно, что он считает его своим собственным.

* * *

Банк открывался рано, что было обусловлено стремлением выжить среди конкурентов. Марти с Пейдж намеревались быть у дверей банка, вместе с Шарлоттой и Эмили, когда управляющий придет открывать его в восемь утра во вторник.

Ему не хотелось возвращаться в Мишн-Виэйо, но он чувствовал, что они смогут произвести расчеты с наименьшими трудностями именно в этом отделении банка, где у них имелся счет. От дома их отделяло всего несколько зданий. Многие клиенты банка знали его в лицо.

Банк размещался в кирпичном здании, стоявшем чуть вдали от остальных, в северо-западном крыле торгового центра, окруженного красивыми лужайками с растущими на них соснами. По обе стороны банка шли улицы, а другие Две стороны выходили на обширные поля. К югу и востоку тянулась Г-образная цепочка зданий, в которых размещались тридцать - сорок деловых контор", включая супермаркет.

Марти оставил машину на южной стороне. Короткое расстояние от БМВ до входа в банк, да еще с детьми между ним и Пейдж, далось им непросто, поскольку пришлось оставить оружие в машине. Он чувствовал себя беззащитным.

Он не мог придумать способа незаметно пронести оружие с собой, даже такое компактное, как "моссберг". Он не рискнул спрятать и "беретту" под лыжной курткой, потому что не был уверен, что какая-нибудь система безопасности" установленная в банке, не обладает способностью засекать наличие оружия у посетителей. Если бы служащий банка принял его за налетчика и вызвал полицию незаметно для него, полицейские на этот раз уже не сомневались бы, что делать, учитывая репутацию, которую он приобрел у них прошлой ночью.

Когда Марти прошел прямо к одному из окошек, Пейдж отвела девочек в конец длинного холла, где стояли два дивана и два кресла и где происходили встречи представителя банка с. клиентами, желающими получить кредит. Банк не был выложен мрамором и не представлял из себя монументального символа денег с массивными дорическими колоннами и сводчатыми потолками. Напротив, это было маленькое учреждение с гулким потолком и зеленым ковром на все времена года. Хотя Пейдж с детьми - находилась в нескольких шагах и была хорошо видна, стоило лишь оглянуться, Марти тяготило, что он вынужден быть вдали от них.

Кассиром оказалась молодая женщина - Лорран Аракадьян, ее имя было написано на табличке над ее окошком. Круглые очки придавали ей совиный вид. Когда Марти сказал, что хочет взять семьдесят тысяч Долларов с их срочного вклада, на котором всего было семьдесят четыре тысячи, она сначала не поняла и решила, что он хочет получить на эту сумму чековую книжку. Когда она положила перед ним форму для заполнения, он разъяснил ей ее ошибку и попросил выдать всю сумму наличными в стодолларовых купюрах, если возможно.

- О! Понимаю. Так... это гораздо большая операция, которую я могла бы произвести самостоятельно. Я должна получить разрешение от старшего кассира или помощника управляющего.

- Конечно, - сказал он спокойно, как будто каждый день брал такие большие суммы со счета. - Я понимаю.

Она отправилась в дальний конец длинного операционного зала, чтобы поговорить с женщиной, старше ее по возрасту, которая проверяла документы в одном из ящиков банковской картотеки. Марти узнал ее. Это была Элен Хиггинс, помощник управляющего. Миссис Хиггинс и Лорран Аракадьян взглянули на Марти, затем склонили головы друг к другу и зашептались.

Пока Марти ждал их, он не сводил глаз с южного и восточного входов в вестибюль, стараясь выглядеть спокойным, даже если на самом деле каждую секунду ожидал, что Другой войдет в ту или другую дверь, вооруженный на этот раз пулеметом.

Писательское воображение. Может быть, оно не было проклятием. По крайней мере, не полным. Может быть, иногда оно служило ему инструментом выживания. Но одно было ясно: даже самое богатое воображение писателя не поспевало за тем, что с ним происходило теперь в реальной жизни.

* * *

Сейчас жизнь пробуждается ото сна. Ему понадобится больше времени, чем он ожидал, чтобы найти номерные знаки вместо тех, которые имелись на украденной "тойоте". Киллер слишком долго спал и потратил много времени, чтобы привести себя в порядок. Под покровом темноты в больших жилых комплексах с тенистыми стоянками и изобилием машин он легко находит то, что искал, но натыкается на здешних обитателей, которые направляются на работу.

Постепенно его тщательный поиск вознаграждается на стоянке за церковью. Идет утренняя служба. Он слышит органную музыку. Прихожане оставили четырнадцать автомобилей, из которых он может рать то, что отвечает его цели. Он оставляет мотор "тойоты" включенным, пока нет автомобиль, в котором владелец оставил бы ключ зажигания. В третьем по счету, зеленом "понтиаке", обнаруживает полный набор ключей.

Он отпирает багажник "понтиака", надеясь обнаружить там набор инструментов первой необходимости. Ему нужна отвертка. Поскольку он завел "кари" без ключа зажигания, у него нет ключей от ее багажника. Ему снова везет: в багажнике полный комплект всего самого необходимого, с фонарем, аптечкой первой помощи и инструментами, в числе которых четыре отвертки разного типа.

Сам Господь Бог помогает ему.

Через несколько минут он заменяет номерные знаки "камри" на те, которые снимает с "понтиака", затем возвращает комплект в багажник "понтиака", а ключи вставляет в зажигание.

Когда он шагает к "камри", церковный орган играет гимн, которого он никогда не слышал. То, что он не знает этого гимна, не удивляет его, поскольку он был в церкви всего три раза, насколько он помнит. В двух случаях он ходил в церковь, чтобы убить время до начала фильма в кинотеатре. В третий раз он преследовал женщину, которую заметил на улице и с которой хотел бы заняться сексом, а потом получить удовольствие, убив ее.

Музыка трогает его. Он стоит под мягким утренним ветерком с (моря, мечтательно раскачиваясь, с закрытыми глазами. Он растроган музыкой. Может, у него музыкальный дар. Он должен это выяснить. Может, играть на каком-нибудь музыкальном инструменте и сочинять песни легче, чем писать романы.

Когда песня кончается, он садится в "камри" и уезжает.

* * *

Марти обменялся любезностями с миссис Хиггинс, когда она подошла к окошку вместе с кассиром. Было похоже, что в банке не видели утренних новостей, поскольку никто из женщин ни словом не упомянул о налете на его дом. Водолазка и наглухо застегнутая рубашка скрывали свежие царапины на его шее. Голос немного осип, но не настолько, чтобы вызвать вопросы.

Миссис Хиггинс отметила, что количество денег, которое он собирался снять, было необычно большим, причем сделала она это так, что вынудила "Марта дать объяснения, почему он рискует иметь при себе такие огромные деньги. Он полностью согласился, что действительно деньги были немалые, и выразил надежду, что не доставил им лишних забот. Полная невозмутимость, видимо, должна была сыграть важную роль в том, чтобы операция получения денег прошла как можно скорее.

- Не уверена, что мы можем выплатить эту сумму только в стодолларовых купюрах, - сказала миссис Хиггинс. Она говорила тихо, конфиденциальным тоном, хотя в банке было еще всего два посетителя, и то вдалеке. - Мне придется проверить наш запас купюр этого достоинства.

- Если есть купюры по двадцать и пятьдесят, то я не против, - заверил ее Марти. - Я просто не хотел, чтобы купюр получилось слишком много.

Хотя и помощник управляющего, и кассир улыбались и были вежливы, Марти чувствовал их любопытство и тревогу. И это было понятно. Они имели дело с деньгами и знали, что не так уж много законных, и еще меньше здравых причин для того, чтобы запросить наличными семьдесят тысяч.

Даже если бы он не захотел брать Пейдж с детьми с собой в банк, ему все равно пришлось бы это сделать. Первой мыслью, которая появилась бы у служащих банка, было бы, что наличные нужны ему, возможно, для выкупа, а законопослушание обязывало их сообщить об этом в полицию. А если вся семья в сборе, версия о похищении сама собой отпадала.

Кассир Марти начала консультироваться с другими кассирами, пересчитывая все сотенные купюры, имеющиеся в их ящиках, в то время как миссис Хиггинс исчезла в открытой двери подвала.

Он взглянул на Пейдж с детьми, потом на восточный выход, потом на южный. Потом на часы. "Улыбайся, улыбайся все время, улыбайся, как последний идиот".

"Мы выберемся отсюда через пятнадцать минут, - говорил он себе. - Может быть, даже через десять. Прочь отсюда, снова в путь, навстречу безопасности".

Черная волна ударила его.

* * *

В кафе "Денни" он заходит в мужской туалет, затем выбирает кабинку поближе к окнам и заказывает обильный завтрак.

Официантка - миловидная брюнетка по имени Гейл. Она отпускает шуточки по поводу его аппетита. Она кокетничает с ним. Он раздумывает, не назначить ли ей свидание. У нее красивое тело и стройные ноги.

Но секс с Гейл был бы изменой, потому что он женат на Пейдж. И он задается вопросом, будет ли это все равно изменой, если после секса с Гейл он убьет ее.

Он оставляет ей щедрые чаевые и решает вернуться через неделю или две и назначить ей свидание.

У нее курносый носик и чувственные губы.

Оказавшись опять в "камри" и прежде чем завести мотор, он закрывает глаза, выбрасывает все мысли из головы и представляет себя намагниченным. Самозванца тоже представляет магнитом, с противоположным зарядом. Он ждет притяжения.

На этот раз его притягивает к противнику быстрее, чем прошлой ночью, когда он пытался установить контакт среди ночи. Полученный сигнал гораздо мощнее, чем раньше. Контакт такой мощный, такой внезапный, что он вскрикивает от удивления и вцепляется руками в руль, как бы боясь, что его может выбросить из "тойоты" через ветровое стекло и он полетит, как пуля, нацеленная в сердце отца-самозванца.

Его враг мгновенно чувствует контакт. Он напуган.

Он чувствует угрозу. На запад.

Потом на юг. Направление указывает на Мишн-Виэйо, хотя он и сомневается, что самозванец чувствует себя настолько в безопасности, что может вернуться домой так скоро.

* * *

Ударная волна, мощная, как после сильного взрыва, обрушилась на Марти и почти сбила его с ног. Обеими руками он схватился за выступ перед окошечком кассира, чтобы сохранить равновесие. Он всем телом налег на выступ.

Ощущение было чисто внутренним. Воздух показался сжатым до предела, но ничего вокруг не распадалось, не трескалось и не падало. Казалось, что он был единственным человеком, который испытал это.

После первого удара волны Марти почувствовал, что похоронен под снежной лавиной. Засыпан тоннами снега. Ему не хватало воздуха, он был парализован. Ему было холодно.

Он боялся, что со стороны мог показаться бледным и слабым. Он понимал, что если бы с ним заговорили в этот момент, он не смог бы выговорить ни слова. Если бы кто-нибудь из служащих банка оказался около окошечка кассира в то время, как с ним случился этот приступ, Марти не смог бы скрыть от него страх, который сковал его тело. Любой из них мог бы сразу понять, что перед ним человек, попавший в отчаянное положение и пытающийся скрыть это. Тогда они наверняка не захотят выдать такую большую сумму наличными человеку в бреду или не в себе.

Он сильно замерз, когда испытал в своем мозгу присутствие злобного призрака. То же чувство появилось у него и вчера, когда он находился в гараже, готовый выехать к врагу. Ледяная "рука" призрака накрыла его мозг и пальцами, как делают слепые, считывала информацию с извилин его головного мозга. Сейчас он понял, что Призраком был его двойник, чья сверхъестественная сила не ограничивалась его оживлением после смертельных ран в грудь.

* * *

Киллер прерывает магнетический контакт.

Он выезжает со стоянки ресторана.

Он включает радио. Майкл Болтон поет о любви.

Песня очень печальная. Он глубоко растроган ею, почти до слез. Теперь, когда он знает, кто он такой и что у него есть жена, которая ждет его, и дети, которые нуждаются в его воспитании, он осознает значение и ценность любви. Он не может понять, как он мог жить без всего этого так долго.

Он направляется на запад. Потом на юг.

Судьба зовет его.

* * *

Наконец спектральная рука отпустила Марти.

Давящее чувство прошло, и нормальный мир снова начал существовать вокруг него, если вообще его можно было теперь назвать нормальным.

Он был рад, что атака длилась всего пять или десять секунд. Никто из банковских служащих не понял, что с ним было плохо.

Однако надо как можно скорее получить деньги и сматываться отсюда. Он посмотрел на Пейдж с детьми, которые сидели на виду в дальнем конце зала;

Обеспокоенный, он перевел взгляд на восточный вход, потом на южный, и снова на восточный.

Другой знает, где они. Через несколько минут, самое меньшее, их таинственный и беспощадный враг нагрянет сюда за ними.

* * *

Остывшая яичница на тарелке Ослетта покрылась сероватой пленкой. Солоноватый запах бекона, который еще недавно казался аппетитным, сейчас вызывал в нем тошноту.

Потрясенный предположением, что Алфи мог превратиться в создание с сексуальными потребностями и способное удовлетворять их, Ослетт тем не менее пытался внешне сохранить спокойствие и не показать озабоченности хотя бы перед Питером Уаксхиллом.

- Все это только домыслы, и ничего больше.

- Согласен, - сказал Уаксхилл, - но мы проверяем прошлое, чтобы убедиться, что в этой теории что-то есть.

- Какое прошлое?

- Полицейские протоколы в тех городах, где Алфи выполнял задания в течение последних четырнадцати месяцев. Изнасилования с последующим убийством в те часы, когда он конкретно не был занят работой.

У Ослетта пересохло в горле. Сердце громко стучало в груди...

Ему было все равно, - что случилось с семьей Стиллуотера. Черт, кем они вообще были!

Его также не заботило, развалится ли "Система" равно как и то, что все ее великие планы останутся нереализованными. Со временем появится другая подобная организация, с такими же грандиозными проектами.

Но если их непутевого парня будет трудно поймать или остановить, существовала вероятность, что на семью Ослеттов ляжет пятно, ставящее под угрозу ее благосостояние и ослабив на многие годы ее политическую власть. И самое главное, Дрю Ослетту нужно было уважение. А абсолютным гарантом уважительного отношения всегда была семья. Перспектива, что имя Ослеттов станет объектом насмешек и осуждения, предметом общественного негодования, основной темой пустых шуток телевизионщиков и разоблачительных статей в газетах, начиная с "Нью-Йорк таймс" и кончая "Нэшнл инквайарер", была непереносима.

- Неужели вас никогда не интересовало, что делал ваш подопечный в свободное время, в промежутках между заданиями?

- Мы, конечно, следили за каждым его движением первые шесть недель. Он ходил в кино, рестораны, смотрел телевизор, в общем, делал то, что делают люди, чтобы убить время - именно так мы хотели, чтобы он вел себя вне контролируемого пространства. И естественно, абсолютно никаких дел с женщинами.

- Ясно, что он вел себя примерно, особенно если он отдавал себе отчет, что за ним наблюдают.

- Он не знал этого. Не мог знать. Он ни разу не заметил людей, которые были у него на хвосте. Никто бы не смог. Они мастера своего дела.

Ослетт поймал себя на мысли, что он слишком уж все отрицает. Тем не менее он не мог удержаться, чтобы не добавить.

- Этого не может быть.

- А если он знал о них точно так же, как узнал о Стиллуотере. Какое-нибудь низкочастотное психопатическое восприятие.

Ослетт готов бы возненавидеть Уаксхилла. Тот был безнадежным пессимистом.

Взяв в руки кофейник и налив еще кофе всем троим, Уаксхилл сказал:

- Даже если он ходил только в кино, смотрел телевизор, разве это вас не волновало?

- Послушайте, он отличный ликвидатор. Запрограммирован. Без угрызений совести, без особых размышлений. Его трудно поймать, еще труднее убить. И если что-то пойдет неправильно, абсолютно невозможно вычислить хозяев Алфи. Он не знает, кто мы такие, почему мы хотим, чтобы определенные люди были убиты, поэтому он не сможет ничего сказать. Он - ничто, оболочка, абсолютно пустотелый человек. Но он должен функционировать в обществе, вести себя как обычный человек, делать вещи, которые делают обычные люди в свое свободное время. Если бы мы заставили его сидеть весь день в номере, уставившись в стену, горничные первые это заметили бы, решили бы, что он не в себе, запомнили бы его. Кроме того, что плохого, что он смотрел фильмы и телевизор?

- Просветительское воздействие. Это могло изменить его каким-то образом.

- Природа, вот что имеет значение, то, как он был сделан, а не что он делал в субботу днем. - Ослетт откинулся на спинку стула, чувствуя себя немного лучше, убедив до некоторой степени прежде всего себя, если не Уаксхилла.

- Проверяйте прошлое сколько угодно. Но вы ничего не обнаружите.

- Скорее всего, мы уже кое-что обнаружили.

Проститутку из Канзаса. Задушена в дешевом мотеле через улицу от бара под названием "Блу лайф ла-ундж". Два разных бармена дали канзасской полиции описание человека, с которым она ушла. Похоже на Алфи.

Если раньше Ослетт почувствовал в Уаксхилле родственную душу и даже размышлял о возможной дружбе между ними, то сейчас у него появилось неприятное чувство, что Питер Уаксхилл получал удовольствие, сообщая ему эти неприятные новости.

Уаксхилл продолжал:

- Один из наших связных смог достать нам образцы спермы, которую отделение по научным исследованиям полиции Канзас-Сити извлекло из влагалища проститутки. Мы отослали образцы в нашу нью-йоркскую лабораторию. Если это сперма принадлежит Алфи, мы скоро узнаем об этом.

- Он не может вырабатывать сперму. Он был сделан так...

- Что ж, если это его, мы будем в курсе. Мы знаем его генетическое строение как свои пять пальцев. Оно уникально для каждого человека. Более уникально, чем отпечатки пальцев.

"Ох уж эти выпускники Йельского университета. Все они одинаковые. Чопорные, самодовольные подонки".

Клокер взял крупную клубнику и зажал ее между большим и указательным пальцами. Внимательно разглядывая ее, будто всегда ел только все самое отборное. И, - отвергая то, что не соответствовало его высоким требованиям к съестным продуктам, он сказал:

- Если Алфи тянет к Мартину Стиллуотеру, то все, что нам надо, это узнать, где найти Стиллуотера сейчас. - Он положил всю ягоду целиком (а она была не меньше половины лимона) на язык и отправил себе в рот, напомнив в этот момент жабу, заглатывающую муху.

- Прошлой ночью мы послали нашего человека в их дом, чтобы взглянуть, как там и что, - сказал Уаксхилл. - Все указывало, что собирались они в спешке. Выдвинутые ящики комода, разбросанная одежда, несколько пустых чемоданов, которыми не воспользовались. Судя по всему, они не собираются возвращаться домой в ближайшие дни, но на всякий случай мы следим за этим домом.

- А, и вы ни черта не знаете, - сказал Ослетт, испытывая извращенное удовольствие, что может уязвить Уаксхилла.

Уаксхилл спокойно ответил:

- Мы не можем сказать, где они в данный момент, но...

- Да?

- ...но мы считаем, что есть одно место, где сможем кое-что узнать. Родители Стиллуотера живут в Маммот-Лейкс. У него нет других родственников на Западном побережье, и если не существует какого-нибудь близкого друга, о котором мы не знаем, он, наверняка, или позвонит своим родителям, или даже отправится к ним.

- А родственники жены?

- Когда ей было шестнадцать лет, отец застрелил ее мать, а потом убил себя.

- Интересно, - говоря это, Ослетт подумал о том, что перипетии жизни никогда не перестанут его удивлять.

- Это действительно интересно, - сказал Уаксхилл, имея в виду, вероятно, совсем другое. - Пейдж вернулась из школы и нашла их тела. В течение нескольких месяцев она находилась под опекой своей тетки. Но она не любила эту женщину и подала прошение в суд с просьбой признать ее юридически взрослым человеком.

- В шестнадцать лет?

- На судью она произвела глубокое впечатление, и он решил дело в ее пользу. Такое редко бывает, но случается время от времени.

- Должно быть, у нее был отличный адвокат.

- Думаю, что нет. Она изучила законы и прецеденты, имевшие место, и потом сама защищала свои интересы.

Ситуация час от часу становилась все серьезнее.

Даже если Мартину Стиллуотеру просто повезло и он перехитрил Алфи, это все равно означало, что он более грозный противник, чем казался на фотографии в "Пипл". А сейчас выясняется, что и его жена - женщина с более чем твердым характером и не менее достойный соперник.

- Чтобы заставить Стиллуотера связаться с родными, мы должны использовать филиалы "Системы" с тем, чтобы сообщения о случившемся в его доме прошлой ночью попали на первые страницы газет, - сказал Ослетт.

- Мы уже делаем это, - ответил Питер Уаксхилл.

Он руками показал воображаемые заголовки: "Автор бестселлеров в упор расстреливает грабителя. Розыгрыш или настоящее нападение? Писатель и его семья исчезли. Скрываются от убийцы и от полиции?" - что-нибудь в этом роде. Когда Стиллуотер увидит газету или телевизионные новости об этом, он должен обязательно позвонить своим родителям, поскольку будет уверен, что они тоже видели новости и беспокоятся о нем.

- Их телефон прослушивается?

- Да, мы поставили специальное устройство у них на линии. Как только он позвонит им, мы будем знать с какого номера он разговаривает.

- А что нам делать сейчас? - спросил Ослетт. - Просто сидеть сложа руки и есть клубнику?

С той скоростью, с которой Клокер поедал клубнику, ее запас в отеле должен был скоро кончиться, а за ним и весь урожай теплиц Калифорнии и соседних штатов.

Уаксхилл взглянул на свои золотые часы "Ролекс". Дрю Ослетт пытался уловить тень позерства, когда Уаксхилл смотрел на свои дорогостоящие часы. Он был бы доволен, если бы удалось заметить у того напускное пренебрежение под маской изысканности и искушенности.

Но Уаксхилл взирал на свои ручные часы точно так же, как и Ослетт обычно смотрел на собственные тоже фирмы "Ролекс", а именно: с видом человека, которому все равно, что у него на руке, "Ролекс" или часы, купленные на рынке.

- Вообще-то говоря, вы скоро летите в Маммот-Лейкс.

- Но мы не знаем, действительно ли Стиллуотер собирается туда.

- Это предположение имеет под собой все основания, - ответил Уаксхилл. - А если он появится там, то есть шанс, что и Алфи последует за ним. Но если Стиллуотер не поедет туда, а просто позвонит своим дорогим матер и патер, вы сможете немедленно выяснить, откуда он позвонил.

Ослетту стало невмоготу сидеть за столом, - чтобы не услышать еще что-нибудь неприятное от Уаксхилла, он положил салфетку на стол и, отодвинув стул, поднялся на ноги. Надо двигаться. Чем дольше наш подопечный разгуливает на свободе, тем больше шансов, что кто-то заметит его и Стиллуотера вместе. Если такое случится, полиция поверит в его рассказ.

Продолжая сидеть и взяв чашку с кофе в руку, Уаксхилл сказал:

- Еще одно.

Ослетт остался стоять. Ему не хотелось снова садиться, поскольку могло создаться впечатление, что Уаксхилл владел ситуацией. Уаксхилл и на самом деле был хозяином положения, но только потому, что владел необходимой информацией, а не потому, что был выше Ослетта по должности или по каким-то другим причинам. В крайнем случае, они имени равное влияние в организации и, похоже, из них двоих именно Ослетт выполнял более трудные задания. Он остался стоять около стола, глядя сверху вниз на йельского сноба.

Клокер, закончивший наконец есть, тоже оставался сидеть. Ослетт не знал, расценить ли поведение своего партнера как маленькое предательство, или это было свидетельством того, что мысли любителя фантастики витали вместе со Споком и его бандой где-то в дальнем уголке Вселенной.

Глотнув кофе, Уаксхилл сказал:

- Если придется ликвидировать нашего подопечного, это, конечно, жалко, но приемлемо. Если сможете снова взять его под контроль, хотя бы до тех пор, пока он не будет выведен из игры, то это даже лучше. Но что касается... Стиллуотера, его жены и детей, они должны быть устранены. Никаких проблем.

* * *

Начальник отделения, миссис Такуда, подошла к Марти, стоявшему у окошка кассира, сразу после того, как его ударила тяжелая волна. Если бы он смог посмотреть на себя со стороны, он бы, наверное, увидел себя бледным, с крепко сжатыми губами и диким взглядом. Однако если миссис Такуда и заметила что-то странное в его облике, она была слишком воспитанна, чтобы упомянуть об этом. Прежде всего она была озабочена тем, что он снимает большую часть своих денег по причине недовольства банком.

Он с удивлением обнаружил, что смог выдавить из себя убедительную улыбку и достаточно обаяния, чтобы убедить ее, что он вполне доволен банком, тем самым сняв с ее сердца тяжесть. Внутри у него все дрожало, и он чувствовал холод, но внешне это никак не проявлялось, и даже голос у него не сел.

Когда миссис Такуда пошла в подвал, чтобы помочь Элен Хиггинс, Марти взглянул на Пейдж с детьми, снова на восточный вход, на южный, потом посмотрел на часы. При виде красной секундной стрелки, отсчитывавшей мгновения, лоб у него покрылся испариной. Другой приближался. Сколько осталось времени до его появления? Десять минут? Две минуты? Пять секунд?

Его снова ударила волна.

* * *

Он объезжает широкий бульвар. Утреннее солнце высвечивает металлические части проходящих мимо автомобилей. По радио Фил Коллинз поет о чьем-то предательстве.

Сочувствуя Филу Коллинзу, он снова представляет себя магнитом. Контакт. Он чувствует непреодолимое притяжение в юго-восточном направлении. Значит, он движется правильно.

Он прерывает контакт через несколько секунд после того, как устанавливает его, надеясь еще раз застать ненастоящего отца врасплох. Но даже за время короткого контакта враг чувствует его приближение.

* * *

Хотя вторая волна по длительности была короче, чем первая, она была такая же мощная. Марти почувствовал, как будто его ударили молотом в грудь.

В сопровождении миссис Хиггинс кассир вернулась к окошечку. Она принесла перевязанные лентой пачки по сто и двадцать долларов и много других купюр. Все вместе они представляли две кипы денег высотой около восьми сантиметров.

Кассир начала отсчитывать семьдесят тысяч.

- Все в порядке, - сказал Марти. - Просто положите деньги в пару плотных конвертов. Удивленная, миссис Хиггинс возразила:

- Но, мистер Стиллуотер, вы уже подписали бланк, и мы должны пересчитать деньги в вашем присутствии.

- Не надо, я уверен, что вы не ошиблись.

- Но банковские требования...

- Я вам доверяю, миссис Хиггинс.

- Ну хорошо, спасибо, но я действительно считаю...

- Пожалуйста...

* * *

Оставаясь сидеть за столиком, в то время как Ослетт нетерпеливо стоял около него, Уаксхилл казался хозяином положения. Ослетт ненавидел его и одновременно завидовал.

- Можно с уверенностью сказать, - начал Уаксхилл, - что жена и дети видели Алфи во время второго инцидента прошлой ночью. Они почти ничего не знают о том, что происходит, но если они считают, что Стиллуотер не лжет, говоря о двойнике, тогда они знают слишком много.

- Я же сказал, никаких проблем, - нехотя напомнил ему Ослетт.

Уаксхилл кивнул головой.

- Да, правильно, но наша контора хочет, чтобы это было сделано определенным путем. Вздохнув, Ослетт сдался и сел.

- Каким же?

- Надо, чтобы выглядело так, что Стиллуотер сошел с рельсов.

- Убийство с последующим самоубийством?

- Да. Но необычное. Наша контора была бы довольна, если бы вы смогли сделать так, чтобы создалось впечатление, что Стиллуотер действовал под влиянием иллюзии, вызванной нарушением психики.

- Пожалуйста.

- Жену нужно убить выстрелами в обе груди и в рот.

- А дочерей?

- Сначала, заставьте их раздеться, свяжите им руки сзади. Свяжите колени. Прочно и туго. Есть специальная проволока, которую мы хотели бы, чтобы вы использовали. Вам ее дадут позже. Затем два выстрела на каждую. Первый в ее... интимное место, второй между глаз. Что касается Стиллуотера, то нужно, чтобы все выглядело так, будто он выстрелил себе в небо. Вы запомните все это?

- Конечно.

- Важно, чтобы вы сделали все точно таким образом, никаких отклонений от сценария.

- А чего вы хотите этим добиться? - спросил Ослетт.

- А разве вы не читали статью в "Пипл"?

- Не всю, - признался Ослетт. - Стиллуотер там похож на душевнобольного, причем тяжелого.

- Несколько лет назад в Мерилэнд муж убил свою жену и двух дочерей точно таким образом. Он был влиятельным человеком, столпом общества, и убийство потрясло всех. Трагическая история. Никто не мог понять, почему. Происшедшее казалось таким бессмысленным и неожиданным для всех. Убийство заинтересовало Стиллуотера, и он задумал написать роман, основанный на этой истории, хотел исследовать подоплеку, так сказать. Но после всех расследований он оставил эту тему. В журнале "Пипл" он объясняет это тем, что это действовало на него слишком угнетающе. Сказал, что для литературы его жанра, нужен смысл; она предназначена для того, чтобы вносить порядок в хаос, а он просто не мог найти никаких объяснений тому, что случилось в Мерилэнд.

Ослетт посидел в молчании некоторое время, стараясь возненавидеть Уаксхилла, но обнаружил, что его неприязнь к нему быстро испарялась.

- Должен заметить... здорово задумано. Уаксхилл улыбнулся смущенно и пожал плечами.

- Это была ваша идея? - спросил Ослетт.

- Да, моя. Я предложил ее конторе, и они сразу же ухватились за нее.

- Гениально, - сказал Ослетт с искренним восхищением.

- Благодарю.

- Очень ловко. Мартин Стиллуотер убивает свою семью так же, как тот парень из Мерилэнд, и все выглядит так, как будто настоящая причина, что он не смог написать роман об этом случае - в том, что он слишком принял его близко к сердцу, потому что подсознательно хотел сделать со своей семьей то же самое.

- Именно.

- И это засело ему в голову с самого начала.

- Преследовало во сне.

- Эта ненормальная потребность к символическому изнасилованию...

- и он действительно убил...

- своих детей...

- убил свою жену, женщину, которая... - вскормила их грудью, - закончил Ослетт. Они снова улыбались друг другу так же, как улыбались, обсуждая то прелестное кафе около Елисейских, полей.

- Ни один человек не сможет связать убийство его семьи с его безумной историей о двойнике-налетчике; наоборот, подумают, что двойник является частью его иллюзий, - сказал Уаксхилл.

- До меня только что дошло, что проба крови Алфи, взятая в доме Стиллуотера в Мишн-Виэйо, окажется идентичной крови самого Стиллуотера.

- Ну да. Может быть, периодически он вскрывал себе вены, чтобы скопить достаточно крови для розыгрыша? Почему бы нет? Будет выдвинуто много теорий, и, в конце концов, все останется тайной, менее интересной, чем то, что он сделал со своей семьей. Никто не сможет докопаться до истины.

Ослетт начал надеяться, что они поймают Алфи, спасут "Систему" и сохранят незапятнанной свою репутацию.

Повернувшись к Клокеру, Уаксхилл сказал:

- А что скажете вы. Карл? У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

Хотя Клокер все еще сидел за столом, он был где-то далеко. Он включился в разговор, вернувшись с враждебной планеты в составе экипажа "Энтерпрайз".

- На свете более пяти миллиардов людей, - сказал он, - поэтому считают, что она перенаселена, но для каждого из нас Вселенная содержит бесчисленное количество звезд, бесконечное количество звезд для каждого из нас.

Уаксхилл смотрел на Клокера, ожидая разъяснения его словам. Когда же он понял, что Клокер больше ничего не скажет, он повернулся к Ослетту.

- Я понял, что имеет в виду Карл, - сказал Ослетт. - В широком смысле, какое имеет значение, если несколько человек умрет немного раньше, чем им предначертано в этой жизни?

* * *

Солнце стоит высоко над горами, крутые пики покрыты снегом. Зимний пейзаж кажется странным, бели смотришь на него из весеннего декабря, полного пальм и цветов.

Киллер движется на юго-восток в направлении Мишн-Виэйо. Он - сама месть на колесах, которая приближается и приближается.

Он подумывает найти магазин, где можно купить пистолет или охотничью винтовку, какое-нибудь оружие, которое можно купить без предварительного разрешения. Его противник вооружен, а он нет.

Однако он не хочет прерывать свое преследование похитителя, который украл у него семью. Если он заставит врага потерять равновесие и кинуться в бега, тот скорее наделает ошибок. Безжалостное давление лучше всякого оружия.

Кроме того, он - мститель, борец за справедливость и добропорядочность. Он - герой этого фильма, а герои не умирают. В них можно стрелять, их можно бить дубинкой, резать ножами, сбрасывать с обрыва, запирать в подземелье, полное ядовитых змей, и они вынесут бесчисленные нападения, не погибнув. Он стоит в одном ряду с Гаррисоном Фордом, Сильвестром Сталлоне, Стивеном Сигалом, Брюсом Уилисом, Уэстли Снайпсом и многими другими героями по непобедимости в борьбе за добро и высокие идеалы.

Киллер понимает, что его первое нападение на ненастоящего отца в своем доме вчера было обречено на провал, несмотря на то, что он герой. Его привело на запад мощное притяжение, существующее между ним и его двойником, точно так же он чувствовал сейчас, что двойник догадывается о его приближении. К тому моменту, когда они встретились лицом к лицу в его кабинете, ненастоящий отец был начеку и приготовился к бою.

Теперь он понимает, что может первым начинать и прерывать связь между ними, когда захочет. Подобно электрическому переключателю в любом доме, он может включать и выключать эту связь, чтобы почувствовать притяжение к ненавистному двойнику и установить, где он находится.

Логика подсказывает, что он может изменять мощность, передаваемую им по чувственным "проводам". Представляя, что контроль за психикой - реостат, он в состоянии понижать "амперы" в сети, делая контакт более тонким, чем до сих пор. Ведь с помощью реостата можно постепенно уменьшить яркость светильника, пока его свет не будет едва заметен. Вероятно, он сможет добиться контакта на таком низком уровне "ампер", что ему удастся выйти на ненастоящего отца, не ставя в известность своего противника о том, что того ищут.

Останавливаясь на красный светофор в центре Мишн-Виэйо, он воображает переключатель с цифровым набором, в котором имеется триста шестьдесят градусов. Он поворачивает его на девяносто градусов, и немедленно чувствует притяжение к своему двойнику - немного восточное, а теперь и севернее по отношению к нему.

* * *

Уже на полдороге к БМВ Марти внезапно чувствует давление, а за ним давящий страх, который он уже испытал во сне. Ощущение не было таким же сильным, как в банке, но оно застало его на ходу и сбило с шага. Он замедлил ход, споткнулся и упал. Оба конверта, полные денег, выпали у него из рук на землю.

Шарлотта и Эмили подбежали, чтобы поднять их, а Пейдж помогла Марти встать на ноги.

Когда волна ушла, Марти произнес слабым голосом:

- На, держи ключи, ты поведешь машину. Он охотится за мной. Он приближается.

Пейдж в панике огляделась вокруг себя.

- Нет, его еще нет здесь. Все как раньше. Такое чувство, что ты стоишь на пути чего-то мощного и быстрого.

* * *

Два квартала. Может, ближе.

Медленно двигаясь, осматривая улицы впереди, налево и направо, Киллер ищет их.

Автомобильный гудок раздается сзади него. Водитель торопится.

Медленно, медленно, осматривая улицы слева и справа, оглядывая людей на тротуарах и в проходящих машинах.

Снова гудок сзади. Он показывает неприличный жест, который затыкает рот водителя позади него. Медленно, медленно. Их нигде не видно.

Попробуй умственный реостат еще раз. На этот раз поворот на шестьдесят градусов. И опять сильный контакт, притяжение, которому невозможно противостоять...

Вперед. Налево. Торговый центр.

* * *

Когда Марти сел справа от водительского сиденья и закрыл дверцу, держа в руках конверты с деньгами, он почувствовал, что его снова атакуют. Хотя на этот раз атака была менее агрессивна, чем раньше, это не успокоило.

- Быстро уносим отсюда ноги, как только можем, - бросил он Пейдж. С этими словами он вынул "беретту" из-под сиденья.

Пейдж завела мотор, а Марти обернулся к детям. Они застегнули ремни безопасности.

Когда Пейдж быстро разворачивала БМВ и выезжала со стоянки, девочки заметили взгляд Марти. Он был испуганным.

Он слишком уважал их чувствительность ко всякой лжи и решил: чем притворяться, что все хорошо, лучше сказать правду.

- Держитесь. Ваша мама поведет машину, как я иногда это делаю.

Выезжая со стоянки, Пейдж спросила:

- С какой стороны он придет?

- Я не знаю. Мне как-то не по себе - Поедем по другой улице.

* * *

Его больше тянет к банку, чем торговому центру, и он останавливается около восточного входа.

Когда он выключает мотор, он слышит резкий визг колес. Уголком глаза он видит машину, быстро отъезжающую от южного входа в банк. Оборачиваясь, он видит белую БМВ. Она проносится мимо торгового центра, мимо него, как стрела.

Он успевает разглядеть только часть лица водителя - щеку, линию подбородка, скулы. И облако золотых волос,

Иногда узнаешь любимую песню, услышав всего. три ноты, потому что мелодия оставила глубокий след в душе. Подобно этому, в этом неполном профиле, спрятанном в тени, размытом движением, он узнал свою дорогую жену. Неизвестные люди стерли его воспоминания о ее внешности, но фотография, которую он нашел вчера, навеки отпечаталась в его сердце. Киллер шепчет:

- Пейдж!

Он заводит "камри", дает задний ход и поворачивает в направлении торгового центра.

Покрытая бетоном территория пуста в столь ранний час. Пока открыт только супермаркет, булочная и склад продуктов.

БМВ мчится через стоянку, мимо стоящих там машин и выезжает на подъемную дорогу к магазинам. Потом поворачивает налево и направляется в северный конец торгового центра.

Он следует за ними, но не торопится догнать. Если он потеряет их, ему не составит труда найти их снова, благодаря существованию непонятной, но верной ниточке между ним и ненавистным самозванцем, который вторгся в его жизнь.

БМВ выезжает через северные ворота и сворачивает направо на улицу. К тому времени, когда он подъезжает туда, БМВ успевает отъехать на два квартала. Она стоит у красного светофора и едва ему видна.

Более часа он следует за ними на расстоянии, сначала по улице Санта-Ана, потом по Коста-Меза, затем восточное по Риверсайд-фривей, стараясь не слишком приближаться к ним. Среди большого количества машин в этот утренний час его маленькая "камри" совсем не привлекает внимания.

Двигаясь по Риверсайд-фривей, к западу от "Короны", он снова включает мысленный психопатический ток между ним и самозванцем. Он представляет реостат и поворачивает его всего на пять градусов из трехсот шестидесяти возможных. Этого ему достаточно, чтобы чувствовать присутствие самозванца рядом, хотя и он не знает его точное местонахождение. Шесть градусов, семь, восемь. Восемь - слишком много. Семь. Семь - идеально. Приближение достаточно сильное, чтобы служить ему маяком и скрыть от противника тот факт, что связь восстановлена. Сидя в БМВ, самозванец направляется на восток по Ривер-сайд, напряженный и ожидающий нападения, но не сознающий, что за ним следят.

У него в мозгу, как у охотника, сигнал преследования добычи, как яркая красная лампочка, горящая на электронной карте.

Научившись управлять своей таинственной силой, он в состоянии нанести удар по самозванцу с некоторой долей неожиданности.

Хотя человек в БМВ и ожидает нападения, он думает, что сможет почувствовать, когда оно случится. Если пройдет достаточно времени и он не будет чувствовать вмешательства Алфи, то наверняка уверится в своей безопасности. А с возвратом уверенности притупится его бдительность, и он станет беззащитным.

Охотник должен лишь взять след, следовать за добычей и ждать, когда наступит нужный момент, - чтобы нанести удар.

Когда они проезжают через Риверсайд, утреннее движение слабеет. Он отстает от них еще больше, пока БМВ не превращается в далекую бесцветную точку, которая то исчезает на время, то снова появляется, как мираж в лучах солнца или облаках пыли.

Вперед, в северном направлении. Через Сан-Бер-нардино. На дорогу Интерстейд пятнадцать. Мимо гор, расположенных в северной части Сан-Бернардино, через Эль-Кайон-Пассо на высоте тысячи трехсот метров над уровнем моря.

Вскоре после этого, доехав до южной границы горо