Странный Томас (первая книга цикла "Странный Томас")

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Странный Томас

Давним подругам: Мэри Кроув, Герде Кунц, Викки Пейдж и Джейн Пре. Мы будем гулять. Будем пить. Будем закусывать. Будем красивыми, красивыми, красивыми женщинами.


"Чтоб сохранить надежду в сердце.
Бороться должен сам с собой.
От колыбели и до гроба
Неведом воину покой.
Не смеет сдаться он без боя."1


Книга сосчитанных радостей.


* * *

Глава 1

Меня зовут Одд2 Томас, хотя в этом веке, когда слава - алтарь, у которого молится большинство людей, я не уверен, что вас должно интересовать, кто я и существую ли вообще.

Я не знаменитость. Не отпрыск знаменитости. Не женат, и не был, на знаменитости, меня не совращала знаменитость, у меня не изымали почку для трансплантации знаменитости. Более того, у меня нет ни малейшего желания быть знаменитостью.

Фактически я такое пустое место, по стандартам нашей культуры, что журнал "Пипл"3 не только не опубликует обо мне статью, но, возможно, отвергнет мою попытку подписаться на это издание на том основании, что черная дыра моей антизнаменитости обладает достаточной силой, чтобы засосать все их предприятие в глубины забвения.

Мне двадцать лет. Для умудренного жизненным опытом взрослого я мало чем отличаюсь от ребенка. Для любого ребенка я достаточно взрослый, чтобы меня полагали заслуживающим недоверия и навеки исключили из сообщества маленьких и безбородых.

Соответственно, демографический эксперт может заключить, что моя среда общения - другие молодые мужчины и женщины, кто уже отметил двадцатый день рождения, но только готовится к двадцать первому.

По правде говоря, мне нечего сказать моим ровесникам. Насколько я себя знаю, меня не волнует большая часть того, что занимает умы и сердца других двадцатилетних американцев. За исключением, разумеется, стремления выжить.

Я веду необычную жизнь.

Не в том смысле, что моя жизнь лучше, чем ваша. Я уверен, что вам вполне хватает счастья, обаяния, удивления и терпимого страха. Как и я, вы - человек, в конце концов, а мы знаем, что есть радость, а что - ужас.

Я лишь хочу сказать, что жизнь у меня не типичная. Со мной постоянно происходят некие странности, с которыми другие люди сталкиваются нерегулярно, если сталкиваются вообще.

К примеру, я бы никогда не стал писать эти мемуары, не получив команды от человека, весящего четыреста фунтов и с шестью пальцами на левой руке.

Его имя - П. Освальд Бун, но все зовут его Маленький Оззи, потому что есть Большой Оззи, его отец.

Маленький Оззи держит кота, Ужасного Честера. Очень его любит. Думаю, если бы Ужасному Честеру довелось закончить свою девятую жизнь под колесами грузовика, большое сердце Маленького Оззи не пережило бы потери.

Лично я не испытываю особой любви к Ужасному Честеру, потому что он несколько раз мочился мне на туфли.

У него была на то причина, объяснил мне Оззи, и достаточно убедительно, но все-таки у меня нет уверенности, что именно такими были кошачьи мотивы. То есть я ставлю под сомнение правдивость Ужасного Честера, а не Маленького Оззи.

А кроме того, я не могу полностью доверять коту, который утверждает, что ему пятьдесят восемь лет. И хотя есть фотографии, подтверждающие сей факт, я склонен думать, что это подделка.

По причинам, которые станут очевидными, рукопись эта не может быть опубликована при моей жизни, и мои усилия не будут оплачены щедрыми гонорарами, которые я смогу потратить. Маленький Оззи предлагает мне объявить наследником моего литературного состояния Ужасного Честера, который, по его убеждению, переживет нас всех.

Но я выберу другого. Того, кто не мочился на меня.

Так или иначе, я пишу эти мемуары не ради денег. Пишу, чтобы сохранить психическое здоровье и убедить прежде всего себя, уж не знаю, удастся ли, что у моей жизни есть цель и значение, достаточно веские, чтобы не обрывать ее.

Не волнуйтесь, чтиво, которое вас ждет, будет далеко не мрачным. П. Освальд Бун потребовал, чтобы тон был легким.

- Если читать будет трудно, - предупредил он, - я усядусь моим четырехсотфунтовым задом тебе на лицо, и не думаю, чтобы ты хотел бы умереть именно так.

Оззи - хвастун. Его зад, пусть и внушительных размеров, весит, наверное, не больше ста пятидесяти фунтов. Остальные двести пятьдесят распределены по всему телу.

Когда впервые выяснилось, что мне не всегда удается выдерживать легкий тон, Оззи предположил, что я - плохой рассказчик.

- Вот у Агаты Кристи в "Убийстве Роджера Экройда" все получилось как надо.

В этом детективном романе, написанном от первого лица, милейший рассказчик и оказывается убийцей Роджера Экройда и об этом признается читателю лишь в самом конце.

Поймите, я - не убийца. Я не сделал ничего дурного, что мне следовало бы скрывать от вас. И обвинения в том, что я - плохой рассказчик, связаны в основном с напряжением, свойственным некоторым глаголам.

Не волнуйтесь об этом. Скоро вы узнаете правду.

К тому же я забегаю вперед. Маленький Оззи и Ужасный Честер появятся в повествовании лишь после взрыва коровы.

А началась эта история во вторник.

Для вас это день, следующий за понедельником. Для меня - день, который, как и остальные шесть, наполнен таинственностью, приключениями, ужасом.

Из этих слов не следует делать вывод, что жизнь моя романтичная и загадочная. Чрезмерное обилие таинственности раздражает. Избыток приключений отнимает последние силы. И даже самая малость ужаса еще долго дает о себе знать.

Во вторник утром я проснулся безо всякого будильника. Разбудил меня сон об убитых сотрудниках боулинг-центра.

Я никогда не завожу будильник, потому что мои внутренние часы куда надежнее. Если я хочу встать ровно в пять, перед тем как лечь в постель, я трижды говорю себе, что должен проснуться точно в 4:45.

Мои внутренние часы абсолютно надежны, но, по какой-то причине, отстают на четверть часа. Я выяснил это давным-давно и приспособился к этой их особенности.

Сон об убитых сотрудниках боулинг-центра тревожит меня раз или два в месяц последние три года. Детали еще недостаточно ясны, чтобы стать поводом к действию. Мне остается надеяться, что все прояснится до того, как будет поздно что-либо предпринять.

Итак, я проснулся в пять, сел и сказал: "Побереги меня, чтобы я мог послужить тебе". Это утренняя молитва, которой меня научила бабушка Шугарс, когда я был маленьким.

Перл Шугарс была матерью моей матери. Будь она матерью отца, меня бы звали Оддом Шугарсом4, что еще больше усложнило бы мою жизнь.

Бабушка Шугарс верила, что с Богом можно торговаться. Она называла Его "старым торговцем коврами".

Перед каждой игрой в покер она обещала Богу, что будет распространять Его слово или делиться выигрышем с сиротами в обмен на то, что при некоторых сдачах никто не сможет перебить ее карты. И по ходу жизни карточные выигрыши составляли заметную долю ее доходов.

Будучи женщиной пьющей, со множеством всяких интересов, помимо покера, бабушка Шугарс далеко не всегда ухитрялась выделить время на распространение слова Божьего, как в азарте игры обещала Ему она. Но она верила, что Бог готов к тому, что Его могут обмануть, и не держит за это зла.

Ты можешь обмануть Бога, и ничего тебе за это не будет, говорила бабушка, при условии, что ты сделаешь это легко и с выдумкой. Если в жизни ты даешь волю воображению и излучаешь оптимизм, Бог будет тебе во всем потворствовать, только для того, чтобы увидеть, а чем еще ты Его удивишь.

Он также посодействует тебе, если ты потрясающе глуп, но людям с тобой весело. Бабушка говорила, что только этим можно объяснить, почему у такого количества глупцов столь хорошо складывается жизнь.

Разумеется, в процессе бытия ты не должен причинять серьезный ущерб другим, а не то Бога сразу перестанут забавлять твои проделки. И вот тогда придется платить за все невыполненные обещания.

Несмотря на то что бабушка Шугарс напивалась до бесчувствия, регулярно выигрывала в покер у психопатов с каменным сердцем, которые не любили оставаться в минусе, водила мощные автомобили (но выпив - никогда), с полным презрением к законам физики и в еде отдавала предпочтение свиному жиру, умерла она во сне, в возрасте семидесяти двух лет. Когда бабушку нашли утром, на прикроватном столике стоял практически пустой стаканчик из-под бренди, книгу своего любимого писателя она дочитала до последней страницы, а на губах ее застыла улыбка.

Судя по всем имеющимся доказательствам, бабушка и Бог прекрасно понимали друг друга.

Довольный тем, что в этот вторник я проснулся живым, я включил лампу (еще не рассвело) и оглядел комнату, которая служила мне спальней, гостиной, кухней и столовой. Я никогда не покидал кровати, не убедившись, что в комнате никто меня не ждет.

Если гости, миролюбивые или злобные, и провели часть ночи, наблюдая, как я сплю, то они не сочли необходимым задержаться и поболтать за завтраком. Иногда же, для того чтобы испортить себе весь день, хватало короткой прогулки от кровати до туалета.

Только Элвис составлял мне компанию, в венке из орхидей, улыбаясь, он нацеливал на меня палец, как пистолет.

Хотя мне нравится жить над этим гаражом на два автомобиля, хотя я нахожу свое жилище уютным, "Architectural digest"5 не стал бы покупать у меня права на эксклюзивную съемку. Если бы один из лощеных скаутов журнала увидел место, где я живу, то заметил бы с пренебрежением, что второе слово в названии журнала, в конце концов, не Indigestion6.

Картонная в полный рост фигура Элвиса, она украшала фойе какого-то кинотеатра, когда на экраны вышел фильм "Голубые Гавайи", стояла там, где я ее и оставил. Иногда ночью она перемещается или ее перемещают.

Я принял душ, помылся шампунем и мылом с запахом персика, которые подарила мне Сторми7 Ллевеллин.

Ее настоящее имя Броуэн, но она считает, что так называют эльфов.

Мое настоящее имя - Одд.

Согласно утверждениям моей матери, причина тому - ошибка, допущенная при заполнении моего свидетельства о рождении. Иногда она говорит, что они хотели назвать меня Тодд. Иногда из ее слов следует, что меня хотели назвать Добб, в честь чехословацкого дядюшки.

Мой отец настаивает, что меня всегда хотели назвать Одд, хотя и не говорит почему. При этом добавляет, что никакого чехословацкого дядюшки у меня нет.

Моя мать активно настаивает на существовании дядюшки, однако отказывается объяснить, почему я никогда не видел ни его, ни ее сестры, Симри, на которой он вроде бы женат.

Мой отец признает существование Симри, но твердо стоит на том, что она не замужем. Говорит, что она - выродок, но я не знаю, что он под этим подразумевает, потому что в подробности он не вдается.

Моя мать мгновенно раздражается от намека, что ее сестра - выродок. Она называет Симри даром Божьим, но больше на эту тему не распространяется.

Я нахожу, что лучше жить с именем Одд, чем бороться с ним. К тому времени, когда я понял, что имя у меня необычное, я уже к нему привык.

Сторми Ллевеллин и я не просто друзья. У нас нет сомнений, что мы - родственные души.

Во-первых, у нас есть карточка от ярмарочной гадалки, на которой черным по белому написано, что нам суждено пройти по жизни вместе.

У нас также одинаковые родимые пятна.

Помимо карточки и родинок, я очень ее люблю. Бросился бы с высокого обрыва в море, если б она попросила меня. На сначала, разумеется, попытался бы понять, чем обусловлена ее просьба.

К счастью для меня, Сторми не из тех, кто может с легкостью попросить о подобном. Она не ждет, что другие сделают то, чего не стала бы делать она. В бурных жизненных потоках она уверенно держится на плаву, бросив нравственный якорь размером с добрый корабль.

Как-то она размышляла целый день над тем, что сделать с пятьюдесятью центами, которые нашла в окошечке для возврата мелочи телефона-автомата. В конце концов отправила монету по почте телефонной компании.

Упомянутый выше обрыв не означает, что я боюсь смерти. Просто я еще не готов к свиданию с ней.

Благоухающий, как персик, каким меня и любит Сторми, не боящийся смерти, съев пончик с черникой, попрощавшись с Элвисом словами "Остаешься за старшего", произнесенными с его интонациями, я отправляюсь на работу в "Пико Мундо гриль".

Хотя заря только занялась, она уже окрасила горизонт цветом яичного желтка.

Город Пико Мундо8 расположен в той части южной Калифорнии, где природа не позволяет забыть, несмотря на всю поступающую по акведукам воду, что естественное состояние здешней местности - пустыня. В марте мы жаримся. В августе кипим.

Океан находится так далеко на западе, что для нас он столь же реален, что и море Спокойствия, эта огромная темная равнина на поверхности Луны.

Иногда, при прокладке коммуникаций для нового квартала жилых домов, строящегося на окраине города, экскаваторы поднимают на поверхность множество морских раковин. То есть в далекой древности здесь плескались морские волны.

Если же вы приложите одну из этих раковин к уху, то услышите не гул прибоя, а печальный посвист сухого ветра, словно раковина забыла о своем происхождении.

У подножия лестницы, ведущей в мою квартиру над гаражом, освещенная ранним солнышком, ждала Пенни Каллисто, одинокая, как раковина на берегу. В красных кроссовках, белых шортах и белой блузке без рукавов.

Пенни никогда не было свойственно отчаяние, которому в наши дни так подвержены подростки на подступах к периоду полового созревания. Она была веселой, ладящей со сверстниками, любящей посмеяться девочкой.

В это утро она, однако, выглядела серьезной. Ее синие глаза потемнели, как случается с морем при прохождении облака.

Я посмотрел на дом, расположенный в пятидесяти футах, где моя хозяйка, Розалия Санчес, ждала меня с минуты на минуту, чтобы я подтвердил, что за ночь она не исчезла. Отражения в зеркале не хватало, чтобы развеять ее страхи.

Не произнеся ни слова, Пенни повернулась к лестнице спиной. И пошла к дому.

Как пара часовых, два огромных калифорнийских дуба росли по обе стороны подъездной дорожки. Их длинные силуэты ложились на землю, подсвеченные пробивающимися сквозь листву лучами.

Пенни начала мерцать и растворяться в этом сложном переплетении света и тени. Словно черная мантилья накрыла ее белокурые волосы.

Боясь потерять девочку из виду, я сбежал со ступеней и последовал за ней. Миссис Санчес не оставалось ничего другого, как ждать и тревожиться.

Пенни повела меня мимо дома, с подъездной дорожки, к поилке для птиц на лужайке перед домом. Вокруг плиты-основания пьедестала, на котором стояла чаша с водой. На плите Розалия Санчес держала коллекцию из десятков морских раковин всех форм и размеров, выкопанных из холмов Пико Мундо.

Пенни наклонилась, подняла одну из раковин, размером с апельсин, выпрямилась, протянула раковину мне.

Витую, красивую, с коричнево-белой наружной поверхностью и полированным нежно-розовым нутром.

Сложив ладошку правой руки так, словно она по-прежнему держала раковину, Пенни поднесла ее к уху. Склонила голову, прислушиваясь, тем самым показывая, чего она от меня хочет.

Поднеся раковину к уху, я не услышал шума моря. Не услышал и упомянутого выше меланхоличного ветра пустыни.

Вместо этого из раковины донеслось тяжелое дыхание зверя. Убыстряющийся ритм жестокой потребности, безумной страсти.

И тут, в летней пустыне, в мою кровь проникла зима.

По выражению моего лица Пенни поняла: я услышал именно то, что она хотела до меня донести. Пересекла лужайку перед домом, вышла на тротуар, встала на бордюрный камень, повернувшись лицом на запад, к Мариголд-лейн.

Я бросил раковину, направился к ней, встал рядом.

Зло приближалось. Мне оставалось лишь гадать, чью личину оно наденет на этот раз.

Вдоль улицы росли старые терминалии. Их корни местами пробили бетонный тротуар и вылезли на поверхность.

Воздух застыл, на деревьях не колыхалось ни листочка. Утро замерло, наверное, так же замрет утро Судного дня за мгновение до того, как разверзнутся небеса.

Как и дом миссис Санчес, остальные дома на этой улице построили в викторианском стиле. Когда поселенцы основывали Пико Мундо в 1900 году, большинство их составляли иммигранты с Восточного побережья, а они предпочитали архитектуру, которая куда больше подходила к тем далеким, холодным и сырым берегам.

Люди неспособны выбрать багаж, с которым следует отправляться в путешествие. Какими бы ни были наши намерения, в результате окажется, что мы взяли с собой один или два чемодана темноты и несчастий.

И хотя единственным движущимся существом был парящий в небесах ястреб, мелькающий средь ветвей терминалии, охотников в это утро было двое: он и я.

Пенни Каллисто почувствовала мой страх. Сжала мою правую руку своей левой.

Ее доброта вызвала во мне чувство благодарности. Рука крепко сжимала мою, и совсем не холодная. Я черпал мужество из ее сильной души.

Поскольку автомобиль ехал на нейтралке со скоростью несколько миль в час, я ничего не слышал, пока он не выкатился из-за угла. А узнав автомобиль, ощутил грусть, ничуть не меньшую, чем страх.

Этот "Понтиак Файерберд", полуспортивный двухместный автомобиль модели 1968 года, восстановили старательно, с любовью. Двухдверный, цвета полуночного синего неба кабриолет, казалось, плыл над мостовой, не касаясь ее колесами, мерцая, как мираж, в утренней жаре. Ехал он против движения, все равно других автомобилей на улице не было. Водитель хотел находиться ближе к домам.

В средней школе мы с Харло Ландерсоном учились в одном классе. Первые два года нашей совместной учебы Харло восстанавливал автомобиль буквально с нуля, пока он не стал точь-в-точь таким же, как и осенью 1968 года, когда его впервые выставили в автосалоне.

Замкнутый, застенчивый, Харло восстанавливал "Файерберд" не для того, чтобы превратить его в магнит для девушек, и не для того, чтобы те, кто считал его никчемностью, вдруг осознали, что он - клевый парень. Социальное честолюбие у него отсутствовало напрочь. Он не питал иллюзий, что ему удастся выкарабкаться с нижних уровней иерархической пирамиды средней школы.

С восьмицилиндровым двигателем мощностью в 335 лошадиных сил "Файерберд" мог за восемь секунд разгоняться до шестидесяти миль в час. Однако Харло не был уличным гонщиком. Не получал удовольствия от рывков на светофорах.

Он вложил в "Файерберд" массу времени, усилий и денег, потому что его восхищали как дизайн, так и конструктивные особенности автомобиля. Трудился по велению сердца, работа эта стала для него чистой, всепоглощающей страстью.

Я иногда думал, что "Понтиак" занял столь большое место в жизни Харло, потому что не нашлось человека, которому он смог бы отдать любовь, доставшуюся машине. Его мать умерла, когда ему исполнилось шесть. Отец был злобным пьяницей.

Автомобиль не может вернуть любовь, которую получает от человека. Но, если тебе одиноко, возможно, блеск хрома, глянец краски, урчание двигателя могут быть истолкованы как проявление теплых чувств.

Харло и я не были близкими друзьями, но приятельствовали. Мне нравился этот парень. Тихий, спокойный, и я полагал, что такое спокойствие куда лучше, чем бравада и кулаки, с помощью которых многие завоевывали в средней школе место под солнцем.

Пенни Каллисто по-прежнему стояла рядом со мной, когда я поднял левую руку и помахал Харло.

Окончив среднюю школу, он много работал. С девяти до пяти разгружал грузовики в "Супер фуд", а потом переносил товары из кладовой на полки.

А до этого, с четырех утра, развозил сотни газет по домам тех, кто жил в восточной части Пико Мундо. Раз в неделю оставлял у каждого дома пластиковый пакет с рекламными проспектами и дисконтными купонами.

В это утро он развозил только газеты, бросал их резким движением кисти, словно бумеранги. Аккуратно сложенные и упакованные в пакет вторничные номера "Маравилья каунти таймс" рассекали воздух и приземлялись или на крыльцо, или на ведущую к нему дорожку, в зависимости от того, где подписчик желал ее найти.

Харло обслуживал противоположную сторону улицы. Когда поравнялся со мной, нажал на педаль тормоза, остановив "Понтиак".

Пенни и я пересекли улицу. Подошли к автомобилю со стороны пассажирского сиденья.

- Доброе утро, Одд, - поздоровался Харло. - Как ты себя чувствуешь в этот прекрасный день?

- Не очень, - ответил я. - Я печален. Сбит с толку.

Он нахмурился, на лице его читалась озабоченность.

- Что-то не так. Я могу что-нибудь сделать?

- Ты уже кое-что сделал.

Отпустив руку Пенни, я перегнулся через пассажирское сиденье, заглушил двигатель, вытащил ключ из замка зажигания.

Харло попытался выхватить ключи из моей руки, но промахнулся.

- Эй, Одд, мне не до шуток. Времени, знаешь ли, в обрез.

Я никогда не слышал голоса Пенни, но на молчаливом языке души она, должно быть, заговорила со мной в этот момент.

И я передал Харло Ландерсону самую суть того, что открыла мне девочка.

- У тебя в кармане ее кровь.

У невинного человека эти слова вызвали бы изумление. Харло же вытаращился на меня, и его совиные глаза наполнил страх.

- В ту ночь ты взял с собой три маленьких квадратика белого фетра.

Сжимая одной рукой руль, Харло отвернулся от меня к ветровому стеклу, словно хотел усилием воли сдвинуть "Понтиак" с места.

- Попользовавшись девочкой, ты собрал квадратиками фетра часть ее девственной крови.

Харло затрясло. Он покраснел, возможно, от стыда. От душевной боли я осип.

- Они высохли и стали твердыми, темными и хрупкими, как крекер.

Теперь по телу Харло прокатывались судороги.

- Один квадратик ты постоянно носишь с собой, - мой голос дрожал от эмоций. - Тебе нравится нюхать его. Господи, Харло, иногда ты зажимаешь его зубами. И откусываешь кусочек.

Он распахнул водительскую дверцу и выскочил из машины.

Я - не слуга закона. Не хранитель справедливости. И не мститель. Я действительно не знаю, кто я и почему я не такой, как все.

В такие моменты, однако, я не могу заставить себя стоять столбом. Какое-то безумие находит на меня, и я более не могу не делать того, что следует сделать. С тем же успехом я мог бы пожелать, чтобы катящийся в тартарары мир начал жить по десяти заповедям.

Когда Харло выскочил из "Понтиака", я посмотрел на Пенни Каллисто и увидел синюю полосу на шее, которой не было, когда я впервые увидел ее. Глубина, на которую веревка врезалась в ее плоть, показывала, с какой яростью он ее душил.

Жалость вырвали из меня с корнем, и я помчался за Харло Ландерсоном. Больше я его не жалел.


* * *

Глава 2

С асфальта на бетон, с бетона на траву, к дому, который находился на другой стороне улицы относительно дома миссис Санчес, через задний двор, через железную изгородь, через проулок, через каменный заборчик Харло бежал, карабкался, прыгал, снова бежал.

Мне оставалось только гадать, куда же он направляется. Потому что он не мог убежать ни от меня, ни от справедливости, ни уж тем более от самого себя.

За каменным заборчиком находился еще один задний двор, плавательный бассейн. В утреннем свете и тенях, отбрасываемых деревьями, вода переливалась всеми оттенками синего, от сапфира до бирюзы, словно груда драгоценных камней, оставленных давно умершими пиратами, корабли которых бороздили исчезнувшее море.

В доме за бассейном, за сдвижной стеклянной дверью, стояла молодая женщина в пижаме, держа в руке фаянсовую кружку с напитком, который помогал ей набраться храбрости и встретить лицом к лицу начинающийся день.

Заметив женщину, которая определенно удивилась нашему появлению в ее дворе, Харло изменил направление и рванул к ней. Может, подумал, что ему нужен щит, заложник. Как бы то ни было, его привлек определенно не кофе.

Я настиг его, дернул за рубашку, сбил с ног. Вдвоем мы плюхнулись в бассейн, в глубоком его конце.

Нагретая за лето жарой пустыни вода, конечно, не могла быть холодной. Тысячи пузырьков, словно дождь серебряных монет, побежали у меня перед глазами.

Размахивая руками и ногами, мы опустились на дно, а когда поднимались, он то ли ногой, то ли локтем ударил мне в шею.

И хотя вода смягчила удар, я непроизвольно раскрыл рот, глотнул воды, пахнущей хлоркой и кремом от загара. Отпустив рубашку Харло, я долго поднимался сквозь слои зеленого света и синей тени, прежде чем вынырнул на поверхность, под яркие солнечные лучи.

Оказался посреди бассейна, тогда как Харло остался у края. Подтянулся, вылез из воды на бетонную площадку.

Кашляя, выплевывая воду из обеих ноздрей, я поплыл к нему. Как пловец претендовать на олимпийскую медаль я не мог. Только как утопленник.

В одну особенно тревожную ночь, мне тогда было шестнадцать, меня приковали к двум мертвякам и сбросили с лодки в озеро Мало Суэрте. С тех пор у меня отвращение к водным видам спорта.

Построенное во времена Великой депрессии как один из проектов Управления общественных работ9, озеро это назвали именем давно забытого политика. И хотя о его смертоносных водах рассказывали тысячи историй, никто в здешних краях не может точно сказать, когда и по какому поводу озеро официально переименовали в Мало Суэрте.

Все архивные документы, имеющие отношение к озеру, сгорели во время пожара здания суда в 1954 году, когда один мужчина, Мел Гибсон, протестовал против реквизирования принадлежащей ему недвижимости за неуплату налогов. В качестве формы протеста мистер Гибсон избрал самосожжение.

Он не имел никакого отношения к австралийскому актеру с теми же именем и фамилией, который десятилетия спустя стал кинозвездой. Более того, по всем свидетельствам очевидцев, он не выделялся ни талантом, ни внешними данными.

На этот раз, поскольку мои движения не сковывали двое мужчин, которые не могли плыть сами, я быстро добрался до края бассейна. Не теряя времени, выбрался из него.

Подскочив к двери, Харло Ландерсон обнаружил, что она заперта.

Женщина в пижаме исчезла.

Я уже поднялся на ноги и собрался броситься за Харло, когда тот отступил от двери на пару шагов, а потом, выставив вперед левое плечо, пошел на таран.

Меня передернуло в ожидании потоков крови, отрезанных конечностей, головы, отрубленной куском стекла.

Но, разумеется, стеклянную панель разработали и изготовили с учетом требований охраны здоровья потребителя, поэтому она разлетелась на тысячи мелких осколков. Харло ворвался в дом с целыми руками и ногами и головой, прочно сидящей на плечах.

Осколки эти захрустели у меня под ногами, когда я последовал за ним. В доме пахло горелым.

Мы оказались в гостиной. Вся мебель стояла повернутой к телевизору с огромным экраном, размером в два холодильника.

Гигантская голова ведущей программы "Сегодня" при таком увеличении ужасала. С такими размерами ее веселая улыбка теплотой соперничала с ухмылкой барракуды. А глаза, размером с лимон, маниакально блестели.

Согласно замыслу архитектора, гостиная плавно переходила в кухню, отделенную от нее лишь стойкой для завтрака.

Женщина решила обороняться на кухне. В одной руке она держала телефон, в другой - мясницкий нож.

Харло остановился между гостиной и кухней, пытаясь решить, достанет ли домохозяйке, двадцати с небольшим лет, в изящно скроенной пижаме, духа ударить его ножом.

Выставив перед собой нож, она кричала в телефонную трубку: "Он в доме, он прямо здесь!"

За ее спиной над тостером клубился дымок. Гренок по какой-то причине не выскочил из тостера. С кухни тянуло запахами клубники и сожженной резины. День у хозяйки дома начался очень уж неудачно.

Харло швырнул в меня стул, стоявший у стойки, и побежал к двери на улицу и лестнице на второй этаж.

Увернувшись от стула, я сказал: "Мэм, извините за беспорядок" - и последовал за убийцей Пенни.

За моей спиной женщина закричала: "Стиви, запри свою двер! Стиви, запри свою дверь!"

К тому времени, когда я добрался до лестницы, начинающейся в просторной прихожей, Харло уже успел преодолеть первый пролет.

Я понял, почему он решил подниматься на второй этаж вместо того, чтобы выбежать из дома. На площадке второго этажа стоял мальчик лет пяти, с круглыми от изумления глазами, в одних трусиках. С плюшевым медвежонком, которого мальчик держал за ногу, он казался таким же беззащитным и уязвимым, как щенок посреди автострады.

Лучшего заложника быть просто не могло.

- Стиви, запри свою дверь!

Бросив синего медвежонка, мальчик рванул к своей спальне. Вычихивая капли хлорированной воды и запах сгоревшего клубничного джема, я поднимался по лестнице в манере Джона Уэйна в фильме "Пески Иво Джимы".

Боялся я куда больше, чем Харло Ландерсон, поскольку мне было что терять, скажем, Сторми Ллевеллин и наше совместное будущее, предсказанное гадалкой. Если бы навстречу вышел хозяин дома с пистолетом в руке, он бы пристрелил меня точно так же, как и Харло.

Наверху с силой хлопнула дверь. Стиви в точности выполнил указание матери.

Если б у Харло Ландерсона был котел с расплавленным свинцом, он бы, в традициях Квазимодо, опорожнил его на меня. Но вместо свинца в меня полетел комод, который, должно быть, стоял в холле второго этажа, напротив лестницы.

Удивленный тем, что проворством и ловкостью я не уступаю обезьяне, в данном случае мокрой обезьяне, я очистил лестницу, вспорхнув на перила. Комод пролетел мимо, дверцы раскрывались и закрывались, словно в него вселилась душа крокодила.

Спрыгнув с перил на лестницу, я продолжил подъем и вбежал в коридор второго этажа, когда Харло начал ломать дверь спальни мальчика.

Чувствуя, что я все ближе, он нанес новый, более мощный удар. Дерево треснуло, дверь раскрылась в комнату.

Харло последовал за ней, словно его засосал энергетический вихрь.

Перескакивая через порог, отталкивая дверь, которая, ударившись о стену, закрывалась, я увидел мальчика, пытающегося забраться под кровать. И Харло, ухватившего его за левую ногу.

Я схватил с красного прикроватного столика лампу в виде улыбающегося медвежонка-панды и обрушил ее на голову Харло. Керамические черные ушки, белые части мордочки, черные лапы и куски белого живота разлетелись по комнате.

В мире, где биологические системы и законы физики функционируют в абсолютном соответствии с зависимостями, которые вывели для них ученые, Харло от такого удара рухнул бы, лишившись чувств. К сожалению, наш мир отличается от вышеупомянутого.

От любви некоторые обезумевшие матери обретают сверхчеловеческую силу и поднимают перевернувшиеся автомобили, чтобы освободить зажатых металлом детей. Точно так же греховность позволила Харло выдержать удар панды без особого ущерба для себя. Он отпустил ногу Стиви и повернулся ко мне.

И хотя его глазам недоставало эллиптических зрачков, они напомнили мне глаза змеи, жаждущей вонзить в меня свои зубы. И пусть в блестящих от слюны зубах Харло отсутствовали каверны со смертельным ядом, в этом оскале читалась ярость бешеного шакала.

Это был не тот человек, который лишь несколько лет тому назад учился со мной в средней школе, не тот застенчивый паренек, что терпеливо восстанавливал "Понтиак Файерберд", получая от этого огромное удовольствие.

Я видел перед собой больную и покореженную душу, колючую и изъязвленную, которая ранее сидела в глубокой темнице подсознания Харло. Однако ей удалось сломать решетки своей камеры и вырваться из подземелья в тронный зал, по пути избавившись от человека, которым был Харло. И теперь парадом командовала она.

Освобожденный, Стиви забился глубоко под кровать, но его кровать не могла послужить убежищем мне, и у меня не было одеял, которыми я смог бы укрыться с головой10.

Не буду притворяться, будто я хорошо помню, что произошло в следующую минуту. Мы пытались нанести удар друг другу, как только видели незащищенное место. Мы хватались за все, что могло послужить оружием. Беспорядочный обмен ударами привел к клинчу, и я почувствовал на лице его жаркое дыхание, меня обдало брызгами слюны, я услышал, как щелкнули зубы, щелкнули у моего правого уха, потому что паника окончательно превратила его в зверя.

Я вышел из клинча, нанося удар локтем под подбородок, а коленом - в промежность, но, к сожалению, колено в цель не попало.

Сирены послышались в тот самый момент, когда в дверях появилась мать Стиви с мясницким ножом в руке. Два отряда кавалерии спешили на помощь: один - в пижаме, второй - в сине-черной форме сотрудников полицейского участка Пико Мундо.

Харло не мог проскочить мимо меня и вооруженной женщины. Не мог добраться и до Стиви, столь нужного ему живого щита, который забился под кровать.

А если бы он открыл окно и выпрыгнул на крышу крыльца, то попал бы в объятия подъезжающих полицейских.

Сирены, приближаясь, набирали силу, а Харло пятился в угол, где и остался, дрожа всем телом. Заламывая руки, с посеревшим лицом, он оглядывал пол, стены, потолок не как брошенный в камеру и оценивающий ее размеры, а как человек, который никак не может вспомнить, каким образом и зачем он попал в это место.

В отличие от диких зверей, большинство монстров в образе человеческом, наконец-то загнанные в угол, редко оказывают яростное сопротивление. Наоборот, открывают, что в основе их жестокости лежит трусость.

Руки Харло расцепились и закрыли лицо. Сквозь десятипалую броню я видел, что в глазах его стоит животный ужас.

Вжимаясь в угол, он заскользил плечами по стенам, пока не сел на пол, разбросав ноги в стороны, пряча лицо за руками, словно они были шапкой-невидимкой, которая могла укрыть его от взглядов стражей правопорядка.

Сирены достигли пика где-то в полуквартале от дома, в котором мы находились, а потом сошли на нет, как только патрульные машины в визге тормозов замерли на подъездной дорожке.

Не прошло и часа, как занялся день, но каждую минуту этого утра я прожил в точном соответствии со своим именем.


* * *

Глава 3

Мертвые не говорят. Почему - не знаю.

Полиция увезла Харло Ландерсона. В его бумажнике они нашли два полароидных снимка Пенни Каллисто. На первом - голой и живой. На втором - мертвой.

Стиви был внизу, в объятиях матери.

Уайатт Портер, чиф Портер, начальник полиции Пико Мундо, попросил меня подождать в комнате Стиви. Я присел на краешек кровати мальчика.

Один я пробыл недолго. Пенни Каллисто вошла сквозь стену и села рядом со мной. Синяя полоса исчезла с ее шеи. Выглядела она так, словно ее не задушили, словно она не умерла.

Как и прежде, Пенни молчала.

Я склонен верить в устоявшиеся представления об этой и последующей жизнях. Этот мир - путь открытий и очищения. Последующий мир разделен на две половины. Одна - дворец для души и бескрайнее царство внеземных радостей. Вторая - темная и холодная, где нет ничего, кроме ужаса.

Считайте меня глуповатым. Другие считают.

Сторми Ллевеллин, женщина нетрадиционных взглядов, уверена, что смысл нашего пребывания в этом мире - закалить нас для следующей жизни. Она говорит, что наша честность, чистота, храбрость и решимость противостоять злу будут оценены в конце наших дней в этом мире и, если мы получим проходной балл, нас зачислят в армию душ, выполняющих какую-то великую миссию в последующем мире. А те, кто не наберет необходимых баллов, просто перестанут существовать.

Короче, эту жизнь Сторми воспринимает как курс молодого бойца. Последующую называет "службой".

Я искренне надеюсь, что она ошибается, потому что одно из положений ее космологии состоит в том, что многие ужасы, с которыми мы сталкиваемся здесь, есть прививка от кошмаров, ожидающих нас в следующем мире.

Сторми говорит, что надо безропотно принимать все, что выпадет на нашу долю в том мире, частично потому, что ничего такого в этом мире нам не увидеть, а главное, из-за награды за службу, которая будет ждать в третьей жизни.

Лично я предпочел бы получить свою награду на одну жизнь раньше, чем предполагает она.

Сторми вообще считает, что потворствовать своим желаниям нельзя. Если в понедельник она хочет "айсберг"11, скажем, малиновое мороженое с рутбиром12, она будет ждать до вторника, а то и до среды, прежде чем побаловать себя. Она настаивает, что от этого "айсберг" становится только вкуснее.

Мое мнение на этот счет следующее: если тебе так нравятся "айсберги" с рутбиром, купи себе один в понедельник, второй во вторник, а третий в среду.

Согласно Сторми, если я буду придерживаться подобной философии, то превращусь в одного из тех восьмисотфунтовых мужчин, которых, если они заболевают, приходится "выковыривать" из дома с помощью бригад строителей и подъемных кранов.

- Если ты хочешь страдать от унижения, когда тебя повезут в больницу на грузовике-платформе, не жди, что я буду сидеть на твоем раздутом пузе, как сверчок Джимини на загривке кита, и распевать "Когда ты загадываешь желание".

Вообще-то я уверен, что в диснеевском мультфильме "Пиноккио" сверчок Джимини никогда не сидел на загривке кита. Более того, я не убежден, что он и кит появлялись в одном кадре.

Но, если бы я поделился своими соображениями со Сторми, она бы одарила меня взглядом, который бы означал: "Ты совсем глупый или только злишься?" Таких взглядов я стараюсь избегать.

Пока я ждал, сидя на краешке кровати мальчика, даже мысли о Сторми не могли поднять мне настроение. Действительно, раз уж улыбающиеся черепашки Скуби-Ду на простынях не могли развеселить меня, наверное, ничего не могло.

Я продолжал думать о Харло, потерявшем мать в шесть лет, о том, что его жизнь могла бы стать ей памятником, о том, что он вместо этого опорочил ее память.

И, разумеется, я думал о Пенни. О ее жизни, оборвавшейся так рано, о потере, какой стала смерть девочки для ее близких, о боли, которая навеки изменила их жизни.

Пенни положила левую руку на мою правую и сжала, подбадривая.

По ощущениям ее рука не отличалась от руки живого ребенка, такая же доверчивая, такая же теплая. Я не понимал, как может она быть для меня совершенно реальной и при этом проходить сквозь стены, реальной для меня и невидимой для остальных.

Я немного поплакал. Иногда такое со мной случается. Я не стыжусь слез. В такие моменты слезы дают разрядку эмоциям, которые, не находя выхода, могли бы остаться внутри, ожесточить.

Когда по щекам потекли первые слезы, Пенни сжала мою правую руку двумя своими. Сквозь пелену слез я увидел, что она улыбнулась, подмигнула мне, как бы говоря: "Все нормально, Одд Томас. Поплачь, избавься от этого".

Мертвые очень тонко чувствуют состояние живых. Они идут по тропе впереди нас, знают наши страхи, наши недостатки, наши отчаянные надежды, понимают, как высоко мы ценим то, что не можем удержать. Думаю, они жалеют нас, безусловно, должны жалеть.

Когда мои слезы высохли, Пенни поднялась, вновь улыбнулась и одной рукой откинула волосы с моего лба. "Прощай, - означал этот жест. - Спасибо тебе, и прощай".

Она пересекла комнату, прошла сквозь стену в августовское утро, на один этаж выше лужайки перед домом... или в другую реальность, еще более слепящую глаза, чем лето в Пико Мундо.

А мгновением позже в дверях возник Уайатт Портер.

Наш начальник полиции - мужчина крупный, но внешность у него не угрожающая. На его лицо, с глазами, словно у бассета, и челюстями, будто у ищейки, земное притяжение действует, похоже, сильнее, чем на остальные части тела. В деле он быстрый и решительный, но, двигается ли он, стоит или сидит, создается ощущение, что на его мускулистые широкие плечи взвалена тяжелая ноша.

За все эти годы, когда низкие холмы, окружающие наш город, один за другим срывали, превращая в новые жилые кварталы, население увеличивалось, а злоба окружающего мира проникала в последние островки мира и спокойствия вроде Пико Мундо, чиф Портер повидал слишком уж много человеческой мерзости. Вот и ноша, которую он таскает на плечах, скорее всего груз воспоминаний, от которых он предпочел бы отделаться, но не может.

- Опять старая песня. - Он вошел в комнату.

- Опять, - согласился я.

- Разбитая дверь патио, поломанная мебель.

- Сам я ничего не разбивал. За исключением лампы.

- Но ты создал ситуацию, которая ко всему этому привела.

- Да, сэр.

- Почему ты не пришел ко мне, почему не дал мне шанс найти способ выйти на Харло?

В прошлом мы использовали и такой вариант.

- Я чувствовал, что его нужно останавливать немедленно. Возможно, потому, что он собирался сделать это снова в самом ближайшем будущем.

- Ты чувствовал.

- Да, сэр. Думаю, именно это Пенни хотела мне сообщить. Убеждала меня действовать.

- Пенни Каллисто.

- Да, сэр.

Чиф вздохнул. Сел на единственный в спальне Стиви стул. Детский, с мягким сиденьем, со спинкой в форме головы и торса динозавра Барни. Создавалось впечатление, будто Портер сидит на коленях у Барни.

- Сынок, ты определенно усложняешь мою жизнь.

- Они усложняют вашу жизнь, сэр, и мою гораздо больше, чем вашу. - Я говорил про мертвых.

- Согласен. Будь я на твоем месте, давно бы сошел с ума.

- Я думал об этом, - признал я.

- А теперь слушай, Одд. Я хочу обойтись без твоего появления в зале суда.

- Я бы тоже не хотел появляться там.

Лишь нескольким людям известно о моих странных секретах. Только Сторми Ллевеллин знает их все.

Мне не нужна известность, я хочу жить тихо и спокойно, разумеется, насколько позволяют призраки.

- Думаю, он напишет признание в присутствии своего адвоката, - продолжил чиф. - Тогда суда не будет. А если все-таки будет, мы скажем, что он раскрыл бумажник, чтобы отдать тебе проигрыш, скажем, вы заключили пари на исход бейсбольного матча, и из него выпали полароидные фотографии Пенни.

- Я так и скажу, - заверил я Портера.

- И я поговорю с Ортоном Барксом. Он сведет к минимуму твое участие, когда будет об этом писать.

Ортон Баркс издавал газету "Маравилья каунти таймс". Двадцать лет тому назад в лесах Орегона, в турпоходе, он пообедал с Большой Ногой13, если можно считать обедом концентраты и баночные сосиски.

По правде говоря, я не могу утверждать, что Ортон обедал с Большой Ногой. Но он так говорит. Учитывая мой жизненный опыт, я не вправе ставить под сомнения слова Ортона или кого-то еще, кто может рассказать о своей встрече с кем угодно, от инопланетян до гномов.

- Ты в порядке? - спросил чиф Портер.

- Да, конечно. Но я не люблю опаздывать на работу. В "Гриле" утро - самое бойкое время.

- Ты позвонил?

- Да. - Я показал ему мой маленький мобильник, который висел на поясе, когда я оказался в бассейне. - По-прежнему работает.

- Я скорее всего заеду позже, съем гору жареной картошки и яичницу.

- "Завтрак - круглый день", - ответил я слоганом, который украшал стену "Пико Мундо гриль" с 1946 года.

Чиф Портер чуть поерзал задом, отчего Барни жалобно застонал.

- Сынок, ты до конца жизни собираешься стоять за прилавком блюд быстрого приготовления?

- Нет, сэр. Я уже думал о том, чтобы переключиться на покрышки.

- Покрышки?

- Может, сначала продавать их, потом ставить на диски. В "Мире покрышек" всегда есть вакантные места.

- Почему покрышки?

Я пожал плечами.

- Людям они нужны. И я об этом ничего не знаю, будет чему поучиться. Я хочу посмотреть, какова она, жизнь покрышек.

Мы посидели с полминуты, оба молчали. Первым заговорил он.

- И это единственное, что ты видишь на горизонте? Я про покрышки.

- Техническое обслуживание бассейнов тоже выглядит привлекательным. Со всем этим строительством в пригородах новые бассейны появляются каждый день.

Чиф Портер задумчиво кивнул.

- И, наверное, очень неплохо работать в боулинг-центре, - продолжил я. - Все эти новые люди, которые приходят и уходят, соревновательный азарт.

- И что бы ты хотел делать в боулинг-центре?

- Во-первых, заниматься обувью, которую выдают посетителям. После использования ее нужно дезинфицировать ультрафиолетом или что-то в этом роде. И, конечно, чистить. И регулярно проверять шнурки.

Чиф кивнул, пурпурный стул-Барни запищал скорее как мышка, а не динозавр.

Моя одежда практически высохла, но сильно измялась. Я посмотрел на часы.

- Мне пора. Надо еще переодеться, перед тем как идти в "Гриль".

Мы оба поднялись. Стул-Барни развалился.

Глядя на пурпурные обломки, чиф Портер сказал:

- Это могло произойти, когда ты боролся с Харло.

- Могло, - кивнул я.

- Страховая компания заплатит за него, как и за все остальное.

- Конечно, заплатит, - согласился я.

Мы спустились вниз. Стиви сидел на высоком стуле у стойки для завтрака и уплетал за обе щеки лимонный кекс.

- Ты уж извини, но я сломал твой стульчик, - признался чиф Портер, который не терпел лжи.

- Это всего лишь старый стул-Барни, - ответил мальчик. - Я давно перерос все связанное с Барни.

Мать Стиви заметала осколки стекла на совок.

Чиф Портер сказал о стуле и ей, она хотела отмахнуться от такой ерунды, но он заставил ее пообещать, что она посмотрит, сколько стоил стул, и сообщит ему.

Он предложил подвезти меня к дому, но я ответил, что доберусь быстрее тем же путем, каким попал сюда.

Вышел из дома через дыру, образовавшуюся на месте стеклянной двери, обошел бассейн, вместо того чтобы форсировать его вплавь, перелез через каменный заборчик, пересек узкий проулок, перелез через железную изгородь, обогнул по лужайке другой дом, перешел Мариголд-лейн и вернулся в свою квартиру над гаражом.


* * *

Глава 4

Я вижу мертвецов, а потом, клянусь Богом, делаю, что могу.

Такая активная позиция продуктивна, но опасна. Иногда она приводит к тому, что прибавляется стирки.

Переодевшись в чистые джинсы и белую футболку, я спустился вниз и направился к заднему крыльцу миссис Санчес, чтобы подтвердить ей, что вижу ее. Этот ритуал повторялся каждое утро. Через сетчатую дверь я увидел, что она сидит за кухонным столом.

Постучал, и она спросила:

- Ты меня слышишь?

- Да, мэм, - ответил я. - Прекрасно слышу.

- И кого ты слышишь?

- Вас. Розалию Санчес.

- Тогда заходи, Одд Томас.

Ее кухня пахла перчиками чили и тестом из кукурузной муки, жареными яйцами и козьим сыром. Я - потрясающий повар по приготовлению быстрых блюд, но Розалия Санчес - прирожденный шеф-повар.

Все в кухне старое, изношенное, но безупречно чистое. Вещи прошлого становятся только дороже, когда время и долгое использование покрывают их теплой патиной. Кухня миссис Санчес прекрасна, как самый лучший антиквариат, с бесценной патиной: здесь всю жизнь готовили с любовью и удовольствием.

Я сел за стол напротив нее.

Ее руки крепко сжимали кофейную кружку, а потому не тряслись.

- Этим утром ты припозднился, Одд Томас.

Она всегда называет меня по имени и фамилии.

Иногда у меня возникает подозрение, что она думает, будто Одд - это не имя, а титул, вроде принца или герцога, а правила этикета требуют от простолюдинов, чтобы они использовали его, обращаясь ко мне.

Возможно, она думает, что я - сын свергнутого с престола короля, который должен жить в бедности, но все равно остается особой королевской крови и заслуживает соответствующего отношения.

- Да, припозднился, - признал я. - Извините. Утро выдалось такое суматошное.

Она не знает о моих особых отношениях с покойниками. У нее достаточно своих проблем, чтобы волноваться о мертвых, которые совершают паломничество к ее гаражу.

- Можешь ты видеть, во что я сегодня одета? - озабоченно спросила она.

- Светло-желтые слаксы. Темно-желтая с коричневым блуза.

Голос становится игривым.

- Тебе нравится заколка-бабочка на моих волосах, Одд Томас?

- Никакой заколки нет. Ваши волосы стянуты сзади желтой лентой. Вам это к лицу.

В молодости Розалия Санчес, должно быть, была ослепительной красавицей. К шестидесяти трем годам она набрала несколько фунтов, на лице добавилось морщинок, но красота никуда не делась. Лицо ее светилось человечностью и нежностью, благородством и заботой о людях. Наверное, такой же свет шел от лиц тех, кого после смерти канонизировали, признавая святыми.

- Когда ты не пришел в обычное время, я решила, что ты приходил, но не заметил меня. И еще подумала, что не могу видеть тебя, потому что, когда я стану невидимой для тебя, ты, соответственно, станешь невидимым для меня.

- Я просто припозднился, - заверил я ее.

- Это ужасно, быть невидимым.

- Да, но тогда мне не пришлось бы так часто бриться.

Когда речь заходила о невидимости, миссис Санчес не терпела шуток. По ее божественному лицу пробежала тень неодобрения.

- Когда я тревожилась о том, что стала невидимой, я всегда думала, что смогу видеть других людей. Это только они не смогут видеть или слышать меня.

- В старых фильмах о Человеке-невидимке, - напомнил я, - в холодную погоду люди могли видеть его дыхание.

- Но, если другие люди станут невидимыми для меня, - продолжила она, - когда я стану невидимой для них, получится, что я останусь последним человеком в этом мире. И буду бродить по нему одна.

По ее телу пробежала дрожь. Чашка в руках подпрыгнула, ударилась о стол.

Когда миссис Санчес говорит о невидимости, она говорит о смерти, но я не уверен, что она это понимает.

Нужно признать, что первый год нового тысячелетия, 2001-й, выдался не самым удачным для всего мира, а для Розалии Санчес стал просто черным. В апреле, ночью, умер ее муж, Эрман. Она легла спать рядом с человеком, которого любила больше сорока лет, а проснулась бок о бок с холодным трупом. Эрмана смерть забрала нежно, во сне, но для Розалии пробуждение рядом с мертвецом стало сильнейшим потрясением.

А несколько месяцев спустя, все еще нося траур по мужу, она не поехала со своими тремя сестрами и их семьями в давно запланированный экскурсионный тур по Новой Англии. Утром 11 сентября она проснулась, чтобы узнать, что самолет, на котором они возвращались из Бостона, захватили террористы и использовали как управляемый снаряд, совершив одно из самых ужасных преступлений в новейшей истории14.

Хотя Розалия хотела иметь детей, Бог их ей не дал. Эрман, ее сестры, племянницы, племянники были для нее всем. И она потеряла их, пока спала.

И где-то между сентябрем и Рождеством Розалия слегка тронулась от горя. Тронулась по-тихому, потому что всю свою жизнь прожила тихо и не знала другой жизни.

В своем тихом помешательстве она не признавала, что они умерли. Просто стали для нее невидимыми. Природа, поддавшись какой-то причуде, выкинула такой вот фортель, но она же могла все отыграть назад, как, скажем, меняется магнитное поле, и тогда ее близкие вновь обретут видимость.

Розалия Санчес досконально изучила все случаи исчезновения кораблей и самолетов в Бермудском треугольнике. Прочитала на сей предмет массу литературы.

Она знала о необъяснимом, в одну ночь, исчезновении сотен тысяч майя из городов Копан, Пьедрас Неграс и Паленке в 610 году нашей эры.

Если вы позволяли Розалии затронуть эту тему, она буквально засыпала вас сведениями об исчезновениях, случавшихся за долгую историю человечества. К примеру, мне теперь известно гораздо больше, чем я хотел бы знать, о том, как в 1939 году около Нанкина пропала целая, до последнего солдата, китайская дивизия, насчитывающая три тысячи штыков.

- По крайней мере, в это утро я вас вижу, - успокоил я ее. - У вас впереди целый день, в течение которого вы сохраните видимость, и это счастье.

Розалия больше всего боится, что в тот самый день, когда ее близкие станут видимыми, она сама исчезнет.

И хотя она жаждет их возвращения, она боится последствий.

Розалия Санчес перекрестилась, оглядела свою уютную кухню и наконец-то улыбнулась.

- Тогда я могу что-нибудь спечь.

- Вы можете спечь что угодно, - заверил я ее.

- И что мне спечь для тебя, Одд Томас? Чего бы ты хотел?

- Удивите меня. - Я посмотрел на часы. - Мне пора на работу.

Она проводила меня до двери, на прощание обняла.

- Ты хороший мальчик, Одд Томас.

- Вы напоминаете мне бабушку Шугарс, - ответил я, - только не играете в покер, не пьете виски и не гоняете на автомобилях.

- Спасибо тебе, - вновь улыбка. - Знаешь, я всегда восхищалась Перл Шугарс. Она была такой женственной и при этом такой...

- Боевой, - предложил я.

- Именно. Как-то раз на церковном клубничном фестивале появился мужчина, то ли обкурившийся, то ли крепко выпивший. Повел себя безобразно, так Перл уложила его двумя ударами.

- Да, левый хук у нее был потрясающий.

- Разумеется, сначала она пнула его в очень чувствительное место. Но, я думаю, могла бы разобраться с ним только кулаками. Иногда мне хотелось быть хоть в чем-то похожей на нее.

От дома миссис Санчес я отшагал шесть кварталов до "Пико Мундо гриль", расположенного в самом центре деловой части Пико Мундо.

С каждой минутой, отсчет следовало вести от восхода солнца, утро становилось жарче. Боги пустыни Мохаве не знали значения слова умеренность.

Длинные утренние тени укорачивались у меня на глазах, ретируясь с медленно, но верно нагревающихся лужаек перед домами, с раскаляющегося асфальта, с бетонных тротуаров, которые подходили для жарки яичницы ничуть не меньше любой из сковородок с длинной ручкой, дожидающихся меня в "Пико Мундо гриль".

Воздуху недоставало энергии для того, чтобы шевельнуться. Ветви деревьев обвисли. Птички или попрятались в тени, или летали намного выше, чем утром, там, где более разреженный воздух не так сильно нагревался.

И вот в этой обездвиженности, повисшей между домом миссис Санчес и "Грилем", я увидел три куда-то спешащие тени. Никто их не отбрасывал, ибо тени эти не были обычными.

В более юном возрасте я называл такие вот тени бесплотными духами. Но бесплотный дух - синоним призрака, а эти тени - не призраки вроде Пенни Каллисто.

Я не верю, что они проходили по этому миру в образе человеческом или знали эту жизнь, какой знаем ее мы. Подозреваю, они не принадлежат нашему миру и их естественная среда обитания - мир вечной тьмы.

Их форма постоянно меняется. Они столь же материальны, что и тени. Перемещаются бесшумно. Их намерения, пусть и загадочные, не миролюбивы.

Часто они скользят по земле, как кошки, только кошки размером с человека. Иногда выпрямляются, превращаясь в неведомых существ, наполовину человека, наполовину собаку.

Я вижу их нечасто. Когда же они появляются, их присутствие всегда означает одно: жди большой беды.

Для меня они теперь не бесплотные духи. Я называю их бодэчами.

Бодэч - слово, которое я услышал от шестилетнего мальчика, приехавшего в Пико Мундо из Англии в гости к родственникам. Именно так он назвал этих созданий, когда, находясь в моей компании, увидел их в сумерках. Бодэч - маленькое, злобное, понятное дело, мифическое существо, обитающее на Британских островах, которое забирается в дома через печные трубы, чтобы унести непослушных детей.

Я не верю, что призраки, которых я вижу, на самом деле бодэчи. Не думаю, что в это верил и мальчик из Англии. Он их так назвал, потому что не мог подобрать лучшего слова. Не могу и я.

Он был единственным из всех знакомых мне людей, который мог видеть то же, что я. Через несколько минут после того, как он произнес слово "бодэч" в моем присутствии, потерявший управление грузовик размазал его по бетонной стене.

К тому времени, когда я подошел к "Грилю", три бодэча слились воедино. Они бежали далеко впереди меня, обогнули угол и исчезли, словно световые блики, источником которых были воздух пустыни и раскаленные солнечные лучи.

Как бы не так!

Иногда мне трудно поддерживать реноме лучшего повара по приготовлению быстрых блюд. Вот и в это утро мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сосредоточиться на своей работе и гарантировать, что мои омлеты, жареная картошка, бургеры и блюда из бекона, перекочевывающие с моих сковородок на тарелки посетителей "Гриля", будут соответствовать моей репутации.


* * *

Глава 5

- Яйца... разбить их и растянуть, - перечисляла Элен Арчес. - Одна сидячая свинья, шоколадный кекс, сердечные бляшки.

Она оставила на прилавке листок с заказом, взяла полный кофейник и пошла к своим столикам, чтобы предложить клиентам вновь наполнить чашки.

Элен была прекрасной официанткой сорок два года, с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. После стольких лет безупречной работы колени у нее распухли, а ступни стали совершенно плоскими, поэтому, когда она ходит, туфли при каждом шаге шлепают по полу.

Это мягкое шлеп-шлеп-шлеп - один из основополагающих ритмов прекрасной музыки "Пико Мундо гриль", наряду с шипением и шкварчанием жарящейся еды, стуком столовых приборов, звоном посуды. А уж на эту мелодию накладываются слова - разговоры посетителей и работников.

В то вторничное утро народу в "Гриле" хватало. Все кабинки были заняты, как и две трети стульев у стойки.

Мне нравится, когда много работы. Прилавок блюд быстрого приготовления - центральная сцена ресторана и привлекает поклонников точно так же, как любой актер на подмостках Бродвея.

Если у повара, специализирующегося на блюдах быстрого приготовления, мало заказов, он чувствует себя, как дирижер симфонического оркестра, который остался или без музыкантов, или без зрителей. Ты стоишь наготове, только что в фартуке, а не во фраке, держа в руке лопатку, а не дирижерскую палочку, жаждущий интерпретировать не произведения композиторов, а куриную грудку.

Яйцо - то же искусство, будьте уверены. Если придется выбирать между Бетховеном и парой яиц, поджаренных на масле, голодный человек, несомненно, предпочтет яйца или курицу и обнаружит, что настроение у него поднялось ничуть не в меньшей степени, чем от прослушивания реквиема, рапсодии или сонаты.

Любой может разбить скорлупу и вылить содержимое яйца в кастрюльку, на сковородку или в глиняную мисочку, но мало кому удается приготовить такие воздушные и золотистые омлеты, какими они получаются у меня.

Я не расхваливаю себя. Просто горжусь тем, что мне удается сделать, не воспринимайте мои слова как тщеславие или хвастовство.

Это не врожденный талант. Я всего добился практикой и терпением, под руководством Терри Стэмбау, хозяйки "Пико Мундо гриль".

Если другие смотрели на меня как на пустое место, то Терри в меня поверила и дала мне шанс, за что я пытаюсь отблагодарить ее отменными чизбургерами и оладьями, такими воздушными, что они того и гляди взлетят с тарелки.

Она не просто моя работодательница, но и кулинарная наставница, приемная мать и подруга.

А кроме того, непререкаемый авторитет во всем, что связано с Элвисом Пресли. Назовите любой день в жизни короля рок-н-ролла, и Терри без запинки скажет вам, где он был в этот день и что делал.

Я, с другой стороны, более знаком с его деятельностью после смерти.

Не заглядывая в заказ Элен, я растянул яйца, то есть взял три вместо обычных двух. Потом разбил их, то есть начал взбивать.

"Сидячая свинья" - жареный окорок. Свинья сидит на своем окороке. Лежит на животе, который является источником бекона. То есть "лежащая свинья" будет означать тонкий ломтик бекона, который жарится с яичницей.

"Сердечные бляшки" - гренок с дополнительным куском масла.

Шоколадный кекс всего лишь шоколадный кекс. Не каждое слово, которое мы произносим за день, является ресторанным сленгом, точно так же, как не каждый повар, специализирующийся на блюдах быстрого приготовления, видит мертвецов.

В это вторничное утро я видел в "Пико Мундо гриль" только живых. В ресторане мертвого можно отличить без труда, потому что мертвые не едят.

Когда поток завтракающих пошел на убыль, в "Пико Мундо гриль" вошел чиф Уайатт Портер. Сел в пустую кабинку.

Как обычно, запил таблетку "Пепсида АС" стаканом молока с пониженным содержанием жира, прежде чем заказал гору жареной картошки и яичницу, о которых упоминал раньше. Его молочно-серое лицо цветом напоминало раствор карболовой кислоты.

Чиф кисло мне улыбнулся и кивнул. Я поприветствовал его, вскинув лопатку.

Хотя я готов поменять готовку на продажу покрышек, карьеру в органах правопорядка я даже не рассматривал. Неблагодарная это работа и самым отрицательным образом сказывается на желудке.

А кроме того, я боюсь оружия.

Половина кабинок и все стулья у стойки, кроме двух, опустели, когда в ресторане появился бодэч.

Эти ребята, похоже, не умели проходить сквозь стены, на манер мертвых, вроде Пенни Каллисто. Вместо этого они проникали в помещение через любую щель, трещину, замочную скважину.

Вот и этот бодэч просочился через миллиметровый зазор между стеклянной дверью и металлическим коробом. Вошел лентой дыма, бестелесной, как пар, но непрозрачной, чернильно-черной.

На всех четырех, но не припадая к земле, все время меняющий форму, с неопределенными чертами, однако предполагающими, что перед тобой некий гибрид человека и собаки, этот незваный гость молчаливо прошествовал в глубь ресторана, невидимый для всех, кроме меня.

Вроде бы поворачивал голову к каждому из наших клиентов, скользя по проходу между стульями у стойки и кабинками, несколько раз останавливался, словно некоторые люди вызывали у него больший интерес. Определить черты морды/лица не представлялось возможным, но силуэт указывал на наличие головы, лицевая часть которой все-таки больше походила на собачью морду.

Какое-то время спустя существо вернулось с задворок ресторана и остановилось с другой стороны стойки, безглазое, но определенно наблюдающее за моей работой.

Я же прикинулся, что не замечаю бодэча, сделал вид, что полностью сосредоточен на гриле и сковороде с длинной ручкой, хотя необходимости такой не было, поскольку утренний час пик миновал. Время от времени, поднимая голову, я смотрел не на бодэча, а на клиентов, на Элен, перемещающуюся по залу с ее фирменным шлеп-шлеп-шлеп, на другую нашу официантку, миленькую Берти Орбис, такую же кругленькую, как ее фамилия, на большие окна, за которыми жарилась улица, где палисандровые деревья отбрасывали слишком жидкие тени, чтобы под ними чувствовалась прохлада, а над асфальтом стояло марево обжигающего воздуха.

Как и в этом случае, бодэчи иной раз испытывают ко мне особый интерес. Почему - не знаю.

Едва ли они понимают, что я их вижу. Такого быть не может. Если бы они осознавали, что их присутствие для меня не тайна, боюсь, мне грозила бы серьезная опасность.

Учитывая, что материального в бодэчах не больше, чем в тенях, я не знаю, какой вред они могли бы мне причинить. И не тороплюсь это выяснить.

Данный представитель этих особей, похоже зачарованный ритуалами повара, специализация которого - блюда быстрого приготовления, отвлекся от лицезрения моей работы, лишь когда в ресторан вошел посетитель необычной наружности.

Лето пустыни прожаривает каждого жителя Пико Мундо, покрывает и лицо и руки коричневым загаром, однако этот человек оставался бледным, как тесто. А его череп облепляли коротенькие густые, неприятного оттенка желтые волосы, напоминающие дрожжевую плесень.

Он сел за стойку недалеко от моего прилавка. Поворачиваясь на стуле налево, потом направо, снова налево и опять направо, как непоседливый ребенок, он оглядел мои сковородки, смесители молочных коктейлей, раздаточные краны прохладительных напитков, на лице отражалось некоторое недоумение, с губ не сходила улыбка.

Потеряв ко мне всякий интерес, бодэч приблизился к вновь прибывшему и уже не отлипал от него. Если голова этой чернильно-черной нежити действительно была головой, то бодэч вроде бы склонил ее влево, потом вправо, словно гадал, а что же представляет из себя этот улыбающийся мужчина. Если часть бодэча, силуэтом напоминающая морду, была мордой, то он принюхивался, как волк.

С моей стороны прилавка Берти Орбис приветствовала нового клиента.

- Сладенький, что я могу для вас заказать?

Как-то у него получалось говорить и улыбаться одновременно, только говорил он очень уж тихо, и я не мог расслышать ни слова.

На лице Берти читалось изумление, но она продолжала что-то записывать в свой блокнот.

Увеличенные круглыми, в тонкой металлической оправе линзами глаза клиента тревожили меня. Его затуманенный серый взгляд скользил по мне, как тень по поверхности лесного озерца, и, похоже, смотрел он сквозь меня, не видя и не замечая моего присутствия.

Мягкие черты этого лица навевали воспоминания о бледных грибах, которые я однажды нашел в темном, сыром углу подвала, и мучнистых дождевиках, что встречаются в болотистых лесах.

Занятый картошкой и яйцами, чиф Портер не обращал на Человека-гриба ни малейшего внимания, хотя его-то, в отличие от наблюдающего за Человеком-грибом бодэча, мог видеть. Вероятно, интуиция Портера не подсказывала ему, что этот бледнолицый посетитель нашего ресторана требует особого подхода.

А вот меня Человек-гриб очень тревожил, в частности, не только потому, что бодэч вился вокруг него, как муха вокруг... вы понимаете.

Да, в каком-то смысле я общаюсь с мертвыми, но не могу предчувствовать беды, разве что иногда, когда крепко сплю и мне что-то снится. А бодрствуя, я так же уязвим для смертоносных сюрпризов, как и любой другой человек. Причиной моей смерти может стать как пуля, вылетевшая из ствола пистолета или автомата террориста, так и обломившийся во время землетрясения каменный карниз, и я не буду подозревать об опасности, пока не услышу грохот выстрела или не почувствую, как земля неистово дергается у меня под ногами.

Моя настороженность базировалась не на логике, а исключительно на инстинкте. Человек, который вот так, не зная меры, улыбался, был или дурачком, или обманщиком, который что-то скрывал.

Дымчато-серые глаза казались веселыми, и взгляд их ни на чем не задерживался, но я не видел в них глупости. Более того, думаю, я заметил тщательно скрываемую наблюдательность. Точно так же застывшая змея имитирует полное безразличие к жирной мышке.

Положив листок с заказом на прилавок, Берти Орбис, как и положено, его озвучила.

- Две коровы, заставь их плакать, укрой одеялом и спарь со свиньями.

Два гамбургера с луком, сыром и беконом.

Звонким, мелодичным, словно у десятилетней школьницы, которой светит стипендия в Джульярде15, голоском Берти продолжила: "Двойной картофель, дважды из ада".

Двойная порция картофеля-фри, прожаренного до хруста.

- Поджарь двух англичан, пошли их в Филли за рыбой.

Две английские оладьи с несладкой творожной пастой и лососиной.

Она еще не закончила.

- Почисть кухню плюс полуночные голубки с цепеллинами.

Одна порция хаша16 и одна - черных бобов с сосисками.

- Мне все готовить прямо сейчас или подождать, пока подойдут его друзья?

- Готовь, - ответила Берти. - Это все для одного. Такому худышке, как ты, этого не понять.

- С чего он хочет начать?

- С того, что ты приготовишь первым.

Человек-гриб мечтательно смотрел на солонку, которую вертел и вертел на стойке перед собой, словно белые кристаллики казались ему удивительно загадочными.

Хотя этот парень не отличался достаточно крепким телосложением, чтобы рекламировать фитнес-клуб, не был он и толстяком, лишь слегка округлялся в некоторых местах, как и положено грибу. Однако если за каждой трапезой он потреблял такое количество еды, то обмен веществ у него был, будто у тасманийского дьявола, сидящего на метамфетамине17.

Прежде всего я поджарил оладьи, а Берти тем временем приготовила шоколадный молочный коктейль и "коку" с ванилью. Наш обжора не отказывал себе и в питье.

К тому времени, когда за оладьями последовали хаш и сосиски, появился второй бодэч. Этот и первый возбужденно перемещались по ресторану, туда-сюда, вперед-назад, но постоянно возвращались к улыбающемуся гурману, который их, естественно, не замечал.

Приготовив чизбургеры с беконом и хорошо прожаренный картофель-фри, я хлопнул ладонью по колокольчику, который стоял рядом с грилем, чтобы дать знать Берни, что заказ готов. Клиенту и чизбургер, и картофель она подала горячими, ловко, без стука, как и всегда, поставив тарелки на стойку.

Три бодэча собрались у витрины, черные тени, неподвластные жаркому солнцу пустыни, смотрели на нас, словно на выставочный экспонат.

Частенько месяц проходил за месяцем, а я не встречал ни одного бодэча. Свора бегущих бодэчей, которых я видел на улице, и их толпа, собравшаяся у ресторана, указывали, что Пико Мундо ждут тяжелые времена.

У бодэчей отношения со смертью точно такие же, словно у пчел - с цветочным нектаром. Они, похоже, кормятся ею.

Обычная смерть, однако, не привлекла бы даже одного бодэча. Я никогда не видел никого из этих тварей, суетящихся у постели умирающего ракового больного или около человека, который вот-вот умрет от обширного инфаркта.

Они слетаются на насилие. И на ужас. И, похоже, знают, где найти и первое, и второй. Собираются заранее, как туристы, ожидающие происходящего в расчетное время извержения гейзера в Йеллоустонском национальном парке.

Я не видел ни одного из них сопровождающим Харло Ландерсона в дни, предшествующие убийству Пенни Каллисто. Сомневаюсь, что хоть один бодэч наблюдал, как Харло насиловал и душил девочку.

Для Пенни смерть пришла с ужасной болью и жутким страхом. Разумеется, каждый из нас молится, по крайней мере, надеется, что его смерть не будет такой жестокой, как ее. Однако для бодэчей удушение одной девочки - не повод, чтобы вылезти из того логова, где они обитают в странном мире, который является для них домом.

Они жаждут большего ужаса. Они требуют множественных насильственных смертей, да и жертвы должны умирать долго, умирать в мучениях, чтобы убийца жестоко глумился над ними.

Когда мне было девять лет, свихнувшийся от наркотиков подросток, его звали Гэри Толливер, усыпил всю свою семью, маленького брата, маленькую сестру, мать, отца, что-то подсыпав в кастрюлю с супом. Крепко связал их, пока они спали, а когда они пришли в себя, целый уик-энд мучил и пытал их, прежде чем убить, высверлив сердца электродрелью.

За неделю, предшествующую всей этой дикости, я дважды случайно виделся с Толливером. В первый раз за ним следовало три нетерпеливых бодэча. Во второй раз уже не три, а четырнадцать.

Я не сомневаюсь, что эти чернильно-черные твари толпились в доме Толливеров весь кровавый уик-энд, невидимые как для жертв, так и для убийцы, перебегали из комнаты в комнату, вслед за Гэри. Наблюдали. Кормились.

Двумя годами позже фургон, управляемый пьяным водителем, снес несколько бензоколонок на автозаправке, расположенной на Грин-Мун-роуд, вызвав взрыв и пожар, в котором погибло семь человек. В то утро я увидел дюжину бодэчей, отиравшихся там под утренним солнцем.

Точно так же притягивает их и гнев природы. Они так и кишели на руинах дома для престарелых в Буэна Виста после землетрясения, которое произошло восемнадцать месяцев тому назад, и не ушли до тех пор, пока спасатели не увезли последнего выжившего.

Если бы я проходил мимо Буэна Виста перед землетрясением, то наверняка увидел бы их тусовку. И, возможно, сумел бы спасти несколько жизней.

Ребенком я поначалу думал, что эти чернильно-черные тени могут быть злобными духами, которые любовно взращивают зло в людях, вокруг которых вьются. Но с тех пор понял, что многие люди безо всякого воздействия сверхъестественных существ готовы с дикой жестокостью убивать себе подобных. Хватает среди нас дьяволов во плоти, только рога их растут внутрь, вот их сущность и остается незаметной для окружающих.

Так что я пришел к выводу, что бодэчи ничего в нас не взращивают, а каким-то образом черпают энергию из ужаса, который мы сами и творим. Теперь я воспринимаю их как психовампиров, похожих, только более страшных, на ведущих дневных ток-шоу, где душевно неуравновешенных и склонных к самоуничтожению гостей побуждают обнажать мятущиеся души.

В компании четырех бодэчей, находящихся в зале "Пико Мундо гриль", и остальных, толпящихся у витрины, Человек-гриб доел бургеры и пересушенный картофель-фри, запил их последним глотком шоколадного молочного коктейля и "коки" с ванилью. Оставил Берти щедрые чаевые, заплатил по чеку в кассе и покинул ресторан в сопровождении склизких чернильно-черных теней.

Я наблюдал, как он пересекает улицу в слепящем солнечном свете, в мареве дрожащего над асфальтом раскаленного воздуха. Сосчитать бодэчей, кишащих вокруг него, не представлялось возможным, тени накладывались друг на друга, но я поставил бы свой недельный заработок на то, что их было не меньше двадцати.


* * *

Глава 6

Хотя глаза у Терри Стэмбау не золотистые и не небесно-голубые, у нее взгляд ангела, ибо она, пусть видит тебя насквозь и знает твои сокровенные мысли, все равно любит тебя, даже если где-то ты и сошел с пути истинного.

Ей сорок один год, по возрасту она годится мне в матери. Она - не моя мать, но женщина достаточно эксцентричная, чтобы быть ею. Что есть, то есть.

Терри унаследовала "Гриль" у своих родителей и поддерживает установленные ими высокие стандарты. Она - справедливый босс и очень трудолюбивая.

Единственная ее странность - одержимость Пресли и всем, что с ним связано.

Поскольку ей нравится, когда собеседник проверяет ее энциклопедические знания, я говорю: "Тысяча девятьсот шестьдесят третий".

- Хорошо.

- Май.

- Какой день?

День я выбираю методом случайного тыка.

- Двадцать девятое.

- Это была среда, - говорит Терри.

Второй час пик, ленч, миновал. Мой рабочий день закончился в два часа пополудни. Мы сидели в кабинке в глубине "Гриля", дожидаясь, пока официантка второй смены, Виола Пибоди, принесет нам еду.

За прилавком приготовления быстрых блюд меня сменил Поук Барнет. Он на тридцать лет старше меня, худощавый, жилистый. У него прожаренное пустыней Мохаве лицо и глаза стрелка. Он молчалив, как ядозуб, греющийся на солнце, и самодостаточен, как кактус.

Если Поук прожил прежнюю жизнь на Старом Западе, он скорее всего был маршалом, револьвер которого при необходимости с быстротой молнии оказывался в руке, может, членом банды Далтона, но только не поваром. Но с или без опыта прошлой жизни он прекрасно управлялся с грилем и сковородой.

- 29 мая 1963 года Присцилла Пресли окончила среднюю школу Непорочного Зачатия в Мемфисе, - возвестила Терри.

- Присцилла Пресли?

- Тогда она была Присциллой Болье. Во время выпускной церемонии Элвис ждал ее в автомобиле, который стоял за территорией школы.

- Его не пригласили?

- Разумеется, пригласили. Но его появление в зале привело бы к тому, что про саму церемонию все забыли бы.

- И когда они поженились?

- Слишком простой вопрос. 1 мая 1967 года, перед самым полуднем, в отеле "Аладдин" в Лас-Вегасе.

Терри было пятнадцать, когда Элвис умер. В те дни он более не покорял сердца. Превратился в раздутую карикатуру на себя, мало чем напоминал певца, который в 1956 году поднялся на вершину чартов с песней "Отель, где разбиваются сердца".

В 1956 году Терри еще не родилась. И ее увлечение Пресли началось через шестнадцать лет после его смерти.

Истоки этой одержимости где-то остаются загадочными и для нее самой. По ее мнению, Пресли важен тем, что в его время, когда он был на гребне волны и купался в лучах славы, поп-музыка сохраняла политическую невинность, в ней господствовали жизнеутверждающие мотивы, вот она и имела право на существование. А когда он умер, большинство поп-песен стали, обычно без сознательных усилий тех, кто их сочинял и пел, пропагандировать ценности фашизма, и с тех пор ничего в них не изменилось.

Я подозреваю, Терри частично одержима Пресли еще и потому, что на подсознательном уровне она знает о его присутствии среди нас, в Пико Мундо, как минимум с моего детства, а может, со дня его смерти.

Я рассказал ей об этом только год тому назад. Возможно, она - скрытый медиум, может чувствовать присутствие духов, вот почему ее так потянуло на изучение жизни и карьеры Пресли.

Я понятия не имею, почему Король рок-н-ролла не переместился на ту сторону и продолжает, после стольких лет, бродить в этом мире. В конце концов, Бадди Холли здесь не болтается: умер и отправился, куда положено.

И почему Элвис выбрал Пико Мундо, а не Мемфис или Вегас?

Согласно Терри, которая знает все, что только можно знать, о всех днях, уложившихся в сорок два года, прожитых Элвисом, при жизни он никогда не бывал в нашем городе. В литературе о паранормальном нет упоминаний о том, чтобы призрак посещал незнакомые ему при жизни места.

Мы пытались разгадать эту головоломку не в первый раз, когда Виола Пибоди принесла нам поздний ленч. Виола такая же черная, как Берти Орбис круглая, такая же тощая, как Элен Арчес плоскостопая.

Поставив наши тарелки на стол, Виола спросила: "Одд, ты мне погадаешь?"

В Пико Мундо достаточно много людей думают, что я какой-то мистик: ясновидящий, предсказатель, пророк, прорицатель, что-то в этом роде. Только некоторые знают, что я вижу мертвых, которые не могут обрести покой. Другие же руководствуются только слухами, а искать в слухах хоть толику правды - занятие неблагодарное.

- Я же говорил тебе, Виола, что не гадаю по руке или по шишкам на голове. И чайная заварка для меня - мусор.

- Тогда скажи, что ты видишь на моем лице, - не отставала она. - Скажи, видишь ты сон, который приснился мне этой ночью?

Виола обычно женщина веселая, несмотря на то что ее муж, Рафаэль, ушел к официантке из модного Стейкхауза" в Арройо-Сити, оставив ей двоих детей. Но в это утро Виола выглядела очень уж серьезной, раньше такого с ней не бывало, и встревоженной.

- По лицам я тем более ничего не могу распознать.

Любое человеческое лицо более загадочно, чем истертое временем лицо знаменитого сфинкса, возвышающегося среди песков Египта.

- В моем сне, - продолжила Виола, - я видела себя с... с разбитым, мертвым лицом. С дыркой во лбу.

- Может, это был сон о том, почему ты вышла замуж за Рафаэля.

- Это не смешно, - одернула меня Терри.

- Я думаю, возможно, меня застрелили.

- Милая, когда в последний раз ты видела сон, который оборачивался явью? - спросила ее Терри, определенно с тем, чтобы подбодрить.

- Пожалуй, что никогда, - ответила Виола.

- Вот и об этом сне волноваться тебе не стоит.

- Насколько я помню, - добавила Виола, - раньше я никогда не видела во сне своего лица.

Даже в моих кошмарах, которые иной раз оборачиваются явью, я тоже никогда не видел своего лица.

- У меня была дырка во лбу, - повторила она, - и само лицо было... страшным, перекошенным.

Пуля крупного калибра, пробившая лоб, выделяет при ударе такое количество энергии, что повреждается весь череп, в результате чего лицо действительно перекашивается.

- Мой правый глаз, - продолжила Виола, - был налит кровью и наполовину... наполовину вывалился из глазницы.

В наших снах мы - не сторонние наблюдатели, как те персонажи, которые видят сны в фильмах. Эти внутренние драмы обычно показываются исключительно с позиции того, кто видит сон. В кошмарах мы не можем посмотреть в собственные глаза, разве что искоса, возможно, потому, что боимся увидеть монстров, которые в них прячутся.

На лице Виолы, цвета молочного шоколада, читалась нешуточная тревога.

- Скажи мне правду, Одд. Ты видишь во мне смерть?

Я не сказал ей, что смерть тихонько лежит в каждом из нас, чтобы подняться в положенный час.

И хотя мне не открылась ни малейшая подробность ее будущего, радостная или печальная, ароматный запах, идущий от моего нетронутого чизбургера, заставил меня солгать, чтобы наконец-то приступить к еде.

- Ты проживешь долгую счастливую жизнь и умрешь в собственной постели, от старости.

- Правда?

Улыбаясь и кивая, я нисколько не стыдился, обманывая ее. Не вижу вреда в том, что даешь людям надежду. И потом, я же не напрашивался к ней в оракулы.

Виола отошла от нашего столика куда в лучшем настроении, занялась другими клиентами.

Принявшись за чизбургер, я назвал Терри другую дату.

- 23 октября 1958 года.

- Элвис служил в армии. - Она задержалась лишь на то время, которое требовалось, чтобы прожевать кусочек сандвича с сыром. - В Германии.

- Это слишком обще.

- Вечером двадцать третьего он поехал во Франкфурт на концерт Билла Хейли18.

- Ты могла это выдумать.

- Ты знаешь, я ничего не выдумываю. - Она откусила еще кусок сандвича. - За кулисами он встретился с Хейли и шведской звездой рок-н-ролла, которого звали Маленький Герхард.

- Маленький Герхард? Быть такого не может.

- Думаю, он слизал этот псевдоним у Маленького Ричарда19. Но точно не знаю. Никогда не слышала, как поет Маленький Герхард. Виоле могут прострелить голову?

Сочное, не слишком прожаренное мясо чизбургера посолили в самую меру. Поук свое дело знал.

- Как я и говорил, сны - они всего лишь сны.

- Жизнь у нее и так нелегкая. И вот это ей совсем ни к чему.

- Простреленная голова? Да кому такое нужно?

- Ты посмотришь, что ее ждет? - спросила Терри.

- Как я могу это сделать?

- Воспользуйся своим шестым чувством. Возможно, сумеешь это предотвратить.

- Мое шестое чувство на такое неспособно.

- Тогда попроси своих друзей. Они иногда знают о том, что должно произойти, не так ли?

- По существу, они мне не друзья. Скорее случайные знакомые. И потом, они помогают, лишь когда хотят помочь.

- Если я умру, то буду тебе помогать, - заверила меня Терри.

- Ты очень добра. Где-то я даже хочу, чтобы ты умерла. - Я положил чизбургер на тарелку и облизал пальцы. - Если кто-то в Пико Мундо и начнет стрелять в людей, так это Человек-гриб.

- Кто он?

- Утром сидел за стойкой. Заказал еды на троих. Жрал, как изголодавшаяся свинья.

- Такие клиенты по мне. Но я его не видела.

- Ты была на кухне. Он бледный, мягкий, со скругленными углами, что-то такое вполне могло вырасти в подвале Ганнибала Лектера.

- У него плохая аура?

- Когда Человек-гриб уходил, его сопровождала свора бодэчей.

Терри напряглась, подозрительно оглядела ресторанный зал.

- Кто-нибудь из них сейчас здесь?

- Нет. Боб Сфинктер - самый ужасный из тех, кто сейчас в ресторане.

Настоящая фамилия этого скряги была Спинкер, но он заслужил прозвище, которое мы ему дали. Какая бы сумма ни стояла в счете, на чай он всегда оставлял четвертак.

Боб Сфинктер полагал себя в два с половиной раза щедрее Джона Д. Рокфеллера, нефтяного миллиардера. Согласно легенде, в самых дорогих ресторанах Манхэттена Рокфеллер оставлял на чай ровно десять центов.

Разумеется, во времена Джона Д. Р., включающие и Великую депрессию, десяти центов хватало на то, чтобы купить газету и ленч в кафе-автомате. В настоящее время двадцати пяти центов хватит только на газету, но читать в ней что-либо может только садист, мазохист или до того одинокий человек, что ему интересны даже частные объявления.

- Возможно, Человек-гриб просто проезжал через наш город и вернулся на автостраду, как только очистил последнюю тарелку? - предположила Терри.

- Что-то мне подсказывает, что он по-прежнему где-то здесь.

- Собираешься его проверить?

- Если смогу найти.

- Хочешь взять мой автомобиль?

- Может, на пару часов.

На работу и с работы я хожу пешком. Для более дальних поездок у меня есть велосипед. В исключительных случаях пользуюсь автомобилем Сторми Ллевеллин или Терри.

Слишком многое находится вне моего контроля: бесконечные мертвые с их просьбами, бодэчи, вещие сны. Наверное, я бы уже семь раз сошел с ума, по разу на каждый день недели, если бы до предела не упростил свою жизнь в тех сферах, которые могу контролировать. Моя оборонительная стратегия такова: никакого автомобиля, никаких страховых полисов, никакой одежды, за исключением самого необходимого, то есть футболок, курток из бумажного твила20 и джинсов, никаких отпусков в экзотических странах, никаких честолюбивых помыслов.

Терри пододвинула мне ключи.

- Спасибо.

- Только не вози в моем автомобиле мертвых. Хорошо?

- Мертвые не нуждаются в автомобилях. Они могут появляться где хотят и когда хотят. Они ходят по воздуху. Они летают.

- Я вот о чем. Если ты скажешь мне, что в моей машине сидел мертвый, я попусту потрачу целый день, оттирая обивку. От одной мысли об этом у меня по коже бегут мурашки.

- А если это будет Элвис?

- Элвис - другое дело. - Терри доела маринованный огурчик. - Как сегодня Розалия? - Она имела в виду Розалию Санчес, хозяйку моей квартиры над гаражом.

- Видимая, - ответил я.

- Это хорошо.


* * *

Глава 7

Торговый центр "Зеленая Луна" располагается на "Грин-Мун-роуд", между старыми кварталами Нико Мундо и более современными западными пригородами. Гигантское сооружение со стенами цвета песка конструктивно напоминало жилище коренных жителей Америки, только проектировалось с таким расчетом, словно жить в нем собирались индейцы-гиганты ростом в шестнадцать футов.

Несмотря на эту любопытную попытку создать что-то гармонирующее с окружающей природой, но крайне нелогичную с позиции здравого смысла, арендаторы в Пико Мундо в большинстве своем точно такие же, как и в Лос-Анджелесе, Чикаго, Нью-Йорке или Майами: "Старбак", "Гэп", "Донна Каран", "Крейт-и-Баррел"... список можно продолжать достаточно долго.

В углу огромной стоянки находится "Мир покрышек". Здесь фантазия архитектора разыгралась еще сильнее.

Над одноэтажным зданием высится башня, которую венчает гигантский шар. Это модель Земли, она неторопливо вращается, напоминая о тех временах, когда на планете парили мир и невинность, потерянные после того, как в райский сад проник змей.

Как у Сатурна, у этой планеты есть кольцо, только не из ледяных кристаллов, скал и пыли, а из резины. Кольцом этим служит покрышка, и она тоже вращается и поблескивает лампочками.

Пять рабочих мест гарантируют, что клиентам не придется долго ждать замены покрышек. Все сотрудники в униформе. Очень вежливые. Всегда улыбающиеся. Похоже, они счастливы и всем довольны.

Здесь можно купить автомобильные аккумуляторы, а также поменять масло. Но главным, конечно, является замена покрышек.

И торговый зал пропитан приятным запахом резины, ждущей выезда на дорогу.

В тот вторник, во второй половине дня, я бродил по проходам десять или пятнадцать минут, и никто меня не беспокоил. Некоторые сотрудники здоровались со мной, ни один не пытался мне что-то продать.

Время от времени я прихожу сюда, и они знают, что меня интересует жизнь покрышек.

Принадлежит "Мир покрышек" мистеру Джозефу Маньони. Он - отец Энтони Маньони, моего друга в средней школе.

Энтони учится в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Собирается сделать карьеру в медицине.

Мистер Маньони гордится тем, что его сын станет врачом, но разочарован отсутствием интереса Энтони к семейному бизнесу. Он с радостью взял бы меня на работу и относился бы ко мне, как к приемному сыну.

Здесь продаются покрышки для легковых автомобилей, внедорожников, грузовиков, мотоциклов, отличающиеся как размерами, так и качеством, но достаточно запомнить перечень наименований, и никаких проблем с работой в "Мире покрышек" возникать не будет.

В этот вторник, правда, у меня нет желания сдать свою лопатку в "Пико Мундо гриль", хотя работа повара блюд быстрого приготовления может быть напряженной, когда столики полны, стопка листочков с заказами растет, а голова распухает от ресторанного сленга. Если на этот день приходится еще и необычно много встреч с мертвыми, у меня возникает жжение в желудке, и я знаю, что это не ерунда, а начало воспалительного процесса, который может привести к язвенной болезни.

В такие дни жизнь покрышек кажется убежищем от суеты, прямо-таки монастырем.

Однако даже в пропахшем резиной уголке рая мистера Маньони тоже есть призраки. Один упрямец просто не вылезает из торгового зала.

Том Джедд, известный в Пико Мундо каменщик, умер восемью месяцами раньше. Его автомобиль слетел с Панорама-роуд вскоре после полуночи, пробил проржавевший рельс ограждения, пролетел сто футов и упал в озеро Мало Суэрте.

Трое рыбаков сидели в лодке в шестидесяти ярдах от берега, когда Том отправился в плавание на своем "ПТ Круизере". Они позвонили копам по сотовому телефону, но спасатели прибыли слишком поздно, чтобы спасти его.

В аварии у Тома оторвало левую руку. Коронер округа так и не смог определить, умер ли Том от потери крови или сначала утонул, а уж потом из него вытекла вся кровь.

С тех пор бедолага крутился вокруг "Мира покрышек". Не знаю почему. Авария произошла не из-за бракованной покрышки.

Он пил в придорожном ресторане, который называется "Фермерская кухня". Вскрытие показало, что количество алкоголя у него в крови значительно превышало допустимую норму. Он или потерял контроль над автомобилем из-за опьянения, или заснул за рулем.

Всякий раз, когда я приходил в торговый зал, прогуливался по проходам и раздумывал над сменой работы, Том понимал, что я его вижу, и кивком здоровался со мной. Однажды даже заговорщицки подмигнул мне.

Он, однако, не делал попытки дать мне понять, что ему нужно, почему он здесь. Держался скромно.

Иногда мне хотелось, чтобы и другие брали с него пример.

Он умер в гавайской рубашке с попугаями, шортах цвета хаки и белых кроссовках на босу ногу. В этой одежде он всегда и появлялся в "Мире покрышек".

Иногда сухой, но, случалось, и мокрый, словно только что вылез из озера Мало Суэрте, Обычно у него было две руки, но иной раз левая отсутствовала.

Можно многое сказать о душевном состоянии мертвого по виду, в котором он тебе является. Сухой Том Джедд вроде бы смирялся с тем, что уготовила ему судьба, хотя, конечно, его это и не радовало. Мокрый - выглядел злым и недовольным.

В этот вторник я увидел его сухим. С аккуратно причесанными волосами. Каким-то расслабленным.

И рук у Тома было две, правда, левая не крепилась к плечу. Он держал ее в правой, сжимая пальцами бицепс, словно клюшку для гольфа.

К счастью, обошлось без запекшейся крови. Я вообще ни разу не видел его окровавленным. То ли потому, что он был брезглив, то ли в силу того, что вода смыла всю кровь.

Дважды, заметив, что я смотрю на него, он использовал оторванную руку для того, чтобы почесать себе спину. Водил между лопаток ее окостеневшими пальцами.

Как правило, призраки серьезно относятся к своему состоянию и внешне обычно суровы. Они принадлежат Другой стороне, но застряли здесь, какими бы ни были причины, и им не терпится покинуть наш мир.

Тем не менее иногда я встречаю призрака, сохранившего чувство юмора. Чтобы рассмешить меня, Том умудрился даже поковырять в носу указательным пальцем оторванной руки.

Я предпочитаю серьезных призраков. А вот от попыток ходячих мертвяков хохмить у меня по коже бегут мурашки. Возможно, потому, что хохмочки эти говорят о нашем трогательном желании нравиться даже после смерти, а также о нашей печальной способности унижать себя.

Если бы Том был в менее игривом настроении, я мог бы пробыть в "Мире покрышек" и подольше. Но его шуточки тревожили меня, наряду с улыбкой и весело поблескивающими глазами.

Пока я шел к "Мустангу" Терри, Том стоял у окна и энергично махал мне оторванной рукой. Прощальная хохма.

Я пересек залитые жгучими лучами солнца акры автостоянки и нашел местечко для парковки "Мустанга" неподалеку от главного входа в торговый центр, где рабочие вешали большой транспарант, извещающий о грандиозной ежегодной летней распродаже с ближайшей среды по воскресенье включительно.

Внутри этой пещерообразной торговой мекки большинство магазинов не могли похвастаться наплывом покупателей, зато в кафе-мороженом "Берк-и-Бейли" был аншлаг.

Сторми Ллевеллин работала в "Берк-и-Бейли" с шестнадцати лет. В двадцать она - менеджер. К двадцати четырем планирует стать владелицей собственного кафе.

Если бы после окончания средней школы она поступила в отряд подготовки астронавтов, то сейчас на Луне уже стоял бы киоск, торгующий газировкой.

По ее словам, она не честолюбива, но подвержена скуке, и ей необходима постоянная стимуляция. Я достаточно часто предлагаю простимулировать ее.

Она говорит, что имеет в виду интеллектуальную стимуляцию.

Я говорю ей, что у меня, на случай если она не заметила, есть мозги.

Она отвечает, что у моего одноглазого змея определенно мозгов нет и еще надо разобраться, что может находиться в моей большой голове.

- Почему, ты думаешь, я иной раз называю тебя Пухом? - как-то спросила она.

- Потому что со мной уютно?

- Потому что Пух - набивная игрушка, вот и голова у него чем-то набита.

В нашей совместной жизни не всегда царят мир и благодать. Иногда она - Рокки, а я - Буллуинкл21. Я подошел к стойке "Берк-и-Бейли" и сказал:

- Мне бы чего-нибудь горячего и сладкого.

- Мы специализируемся на холодном, - ответила Сторми. - Пойди в галерею, подожди меня там и будь паинькой. Я тебе что-нибудь принесу.

Несмотря на то что народу в кафе хватало, несколько столиков пустовали. Однако Сторми предпочитает общаться на нейтральной территории. Некоторые из сотрудников к ней неравнодушны, вот она и не хочет давать повод для сплетен.

Я хорошо понимаю их чувства. Я ведь тоже к ней неравнодушен.

Поэтому вышел из кафе "Берк-и-Бейли" в галерею и сел рядом с рыбами.

В Америке торговля и театр объединили свои силы: в кинотеатрах полно торговых точек, а интерьер торговых центров проектируется в расчете на удовлетворение эстетических запросов покупателя. В одном конце "Зеленой Луны" сорокафутовый водопад сбегает по рукотворным скалам. От водопада речушка течет по всей длине торгового центра, ее русло разделено порогами на несколько ровных участков.

Так что на выходе из центра, если вы поддались покупательской лихорадке и потратили все, что могли, и даже больше, разорились, стали банкротом, у вас есть прекрасная возможность свести счеты с жизнью, броситься в воду и утонуть.

Потому что рядом с "Берк-и-Бейли" речушка вливается в тропический пруд, окруженный пальмами и мощными папоротниками. Хозяева центра приложили немало усилий к тому, чтобы пруд этот и окружающая его растительность выглядели как настоящие. Создали даже соответствующий звуковой фон с помощью искусно спрятанных динамиков.

Чего недоставало, так это огромных насекомых, удушающей влажности, стонов жертв малярии, кровососущей мошки да бешеных диких котов, пожирающих собственные лапы. А в остальном все было таким же, как в джунглях Амазонки.

В пруду плавали ярко раскрашенные кои. Многие достаточно большие, чтобы хватило на обед. Как следовало из пресс-релиза хозяев торгового центра, некоторые из этих экзотических рыб стоили по четыре тысячи долларов. Поэтому, независимо от вкуса, такое блюдо было бы далеко не всем по карману.

Я сел на скамью, спиной к кои. Их яркие плавники и чешуя не производили на меня особого впечатления.

Через пять минут Сторми вышла из "Берк-и-Бейли" с двумя рожками мороженого.

В стандартной униформе кафе: розовые туфли, белые носки, ярко-розовая юбка, блузка в розово-белую полоску и веселенькая розовая кепка. С учетом смуглой кожи Сторми, ее иссиня-черных волос и загадочных темных глаз выглядела она, как знойная шпионка, которая решила прикинуться больничным покрывалом.

Должно быть, она прочитала мои мысли, потому что, сев рядом со мной, сказала:

- Когда у меня появится свое кафе, мои сотрудники не будут носить такую идиотскую униформу.

- Я думаю, в ней ты выглядишь восхитительно.

- Я выгляжу, как конфетная обертка.

Сторми дала мне один из рожков, и пару минут мы ели молча, наблюдая за проходящими мимо покупателями, наслаждаясь мороженым.

- Под гамбургером и беконным жиром я чувствую персиковый шампунь.

- Да уж, нюхать меня - одно удовольствие.

- Может, когда у меня будет собственное кафе, мы сможем работать вместе и будем пахнуть одинаково.

- К мороженому меня не влечет. Я люблю жарить.

- Наверное, это правда, - глубокомысленно изрекла она.

- Что?

- Противоположности притягиваются.

- Это новый вкус, который появился на прошлой неделе? - спросил я.

- Да.

- Вишнево-шоколадно-кокосовый шарик?

- Кокосо-вишне-шоколадный шарик. Нужно все называть в правильной последовательности, и именно так, как сказала я, а не то можно нарваться на неприятности.

- Вот уже не думал, что в индустрии мороженого такие строгие грамматические правила.

- Если говорить по-твоему, то кто-то из слишком уж хитрых покупателей съест мороженое, а потом потребует деньги назад на том основании, что кокосового шарика не было. И не зови меня восхитительной. Восхитительны щенки.

- Когда ты шла ко мне, я подумал, что ты выглядишь знойной.

- Ты бы поступил мудро, если бы начал исключать из своей речи прилагательные.

- Хорошее мороженое, - отметил я. - Ты пробуешь его впервые?

- Все от него в восторге. Но я не хотела спешить.

- Отложенное удовольствие.

- Да, все становится слаще.

- Если ждать слишком долго, все сладкое и нежное может скиснуть.

- Сократ, пожалуйста, подвиньтесь. Уступите трибуну Одду Томасу.

Я знаю, когда подо мной начинает трещать тонкий лед. Поэтому сменил тему:

- Когда я сижу спиной ко всем этим кои, у меня по коже начинают бегать мурашки.

- Ты думаешь, они что-то замышляют? - спросила она.

- Для рыб они очень уж яркие. Я им не доверяю.

Она глянула через плечо на пруд, вновь сосредоточилась на мороженом.

- Они всего лишь совокупляются.

- Откуда ты знаешь?

- Рыбы только едят, испражняются и совокупляются.

- Хорошая жизнь.

- Они испражняются в ту же воду, где едят, и едят в пропитанной спермой воде, где совокупляются. Рыбы отвратительны.

- Никогда не смотрел на них под таким углом.

- Как ты сюда добрался?

- На "Мустанге" Терри.

- Скучал по мне?

- По тебе я скучаю всегда. Но я кое-кого ищу, - и я рассказал ей о Человеке-грибе. - Интуиция привела меня сюда.

Когда кого-то нет там, где я рассчитывал его найти, ни дома, ни на работе, я начинаю кружить по городу, то ли на велосипеде, то ли на одолженном автомобиле, поворачивая наугад с улицы на улицу. И обычно в течение получаса пересекаюсь с тем, кого ищу. Мне нужно лицо или имя, чтобы сконцентрироваться, а уж тогда ни одна ищейка не может со мной сравниться.

Это талант, названия для которого у меня нет. Сторми называет эту мою особенность "психическим магнетизмом".

- И теперь он идет сюда. - Я говорил про Человека-гриба, который шел по галерее, следуя порогам речушки, к тропическому пруду.

Сторми не пришлось просить меня указать ей этого парня. Он выделялся среди остальных покупателей, как заяц на собачьей выставке.

И хотя я уже съел практически все мороженое и совсем не замерз, от одного вида этого человека по моему телу пробежала дрожь. Он неспешно вышагивал по галерее торгового центра, а зубы у меня стучали так, словно он только что прошел по моей могиле.


* * *

Глава 8

Бледный, одутловатый, с водянистым серым взглядом, блуждающим по витринам, с написанным на лице удивлением, словно у пациента, страдающего болезнью Альцгеймера, вдруг перенесшегося из своей палаты в мир, который больше не узнает, Человек-гриб нес набитые пакеты с покупками, сделанными в двух универмагах.

- А что это желтое у него на голове? - спросила Сторми.

- Волосы.

- Я думала, это вышитая ермолка.

- Нет, такие у него волосы.

Человек-гриб вошел в "Берк-и-Бейли".

- И бодэчи все еще с ним? - спросила Сторми.

- Да. Они все вошли в кафе.

- Для бизнеса это плохо, - мрачно заметила она.

- Почему? Никто из твоих посетителей их не увидит.

- Да какую пользу бизнесу могут принести эти крадущиеся, скользкие, злые призраки? - вскинулась она. - Подожди здесь.

Я остался с совокупляющимися кои за спиной и недоеденным мороженым в правой руке. Потерял аппетит.

Через окна "Берк-и-Бейли" я видел стоящего у прилавка Человека-гриба. Он внимательно просмотрел меню, потом сделал заказ.

Сторми не обслуживала его, но крутилась поблизости, за прилавком. Найти причину ей не составило труда.

Мне не нравилось, что она находится рядом с ним. Чувствовал, что ей грозит опасность.

Я на собственном опыте убедился, что могу доверять своим чувствам. Но не пошел в кафе, чтобы охранять ее. Она попросила меня остаться у пруда. У меня не было ни малейшего желания перечить ей. Как и большинству мужчин, мне не хотелось, чтобы женщина, которая не весила и 110 фунтов после обеда на День благодарения, выгоняла меня пинками под зад.

Будь у меня лампа с джинном и одно желание, я бы попросил его перенести меня в "Мир покрышек", к спокойствию его торгового зала с рядами резиновых кругляков.

Я подумал о Томе Джедде, который помахал мне на прощание оторванной рукой, и решил все-таки доесть мороженое. Никто из нас не знает, когда подойдет к концу своей тропы. Может, это был последний шарик кокосо-вишне-шоколадного мороженого, который я пробовал в этом мире.

И едва я отправил в рот последний кусок, как Сторми вернулась и вновь села рядом со мной.

- Он взял мороженое с собой. Одну кварту клено-орехового и одну кварту мандарино-апельсинового.

- И это о чем-то говорит?

- Решать тебе. Я только докладываю. Странный сукин сын, это уж точно. Я бы хотела, чтобы ты просто забыл о нем.

- Ты знаешь, не могу.

- У тебя комплекс мессии, мол, ты должен спасать мир.

- Нет у меня мессианского комплекса. Только... этот дар. И дали мне его именно для того, чтобы я его использовал.

- Может, это совсем и не дар. Может, это проклятие.

- Это дар. - Я постучал по голове. - У меня все еще есть коробка, в которой его принесли.

Человек-гриб вышел из "Берк-и-Бейли". Помимо двух пакетов из магазинов, он нес еще один, клетчатый, с теплоизоляцией, в котором лежало мороженое.

Посмотрел направо, налево, вновь направо, словно забыл, откуда пришел. Его блуждающая улыбка, которая казалась такой же постоянной, как татуировка, стала шире, он кивнул, словно согласился с чем-то сказанным самому себе.

Когда Человек-гриб двинулся к водопаду, из которого вытекала речушка, его сопровождали два бодэча. Третий на какое-то время задержался в "Берк-и-Бейли".

Я поднялся со скамьи.

- Увидимся за обедом.

- Постарайся прийти живым, - ответила она. - Потому что, не забудь, я мертвых не вижу.

Я оставил ее там, розовую, белую, знойную, в пальмовых тропиках с запахом любвеобильных кои, и последовал за Человеком-грибом к главному выходу, а потом в слепящий солнечный свет.

Асфальт автостоянки, похоже, лишь на градус уступал температуре озер кипящей смолы, которые миллионы лет тому назад засасывали динозавров. Воздух сушил губы и приносил мне смесь летних запахов городов пустыни: перегретого песка, пыльцы кактусов, смолы мескитового дерева, соли давно высохших морей, выхлопных газов, все это висело в неподвижном сухом воздухе, как невидимая глазу пыль.

Запыленный "Форд Эксплорер" Человека-гриба стоял в ряду, соседствующем с тем, где я поставил "Мустанг" Терри, в четырех ячейках к западу. Будь мой психический магнетизм сильнее, мы бы припарковались бампер к бамперу.

Он открыл заднюю дверцу внедорожника, положил в багажное отделение свои покупки. Привез с собой сумку-холодильник, куда и отправились два контейнера с мороженым.

Выходя из автомобиля, я забыл укрепить отражательную солнцезащитную пленку на ветровом стекле "Мустанга". Она осталась лежать свернутой между пассажирским сиденьем и приборным щитком. В результате рулевое колесо так нагрелось, что не позволяло до него дотронуться.

Я включил двигатель, кондиционер и воспользовался боковым зеркалом и зеркалом заднего обзора, чтобы держать в поле зрения Человека-гриба.

К счастью, все его движения были такими же медленными и методичными, как рост плесени. К тому времени, когда он задним ходом выехал из ячейки, я уже мог следовать за ним, не боясь оставить клочья обожженной кожи на рулевом колесе.

Мы еще не выехали на улицу, когда я осознал, что ни один из бодэчей не сопровождал этого улыбающегося человека, когда он выходил из торгового центра. Ни один не сидел рядом с ним в "Эксплорере", ни один не бежал следом.

Ранее он ушел из "Гриля" в сопровождении как минимум двадцати бодэчей, число которых к его прибытию в "Берк-и-Бейли" сократилось до трех. Бодэчи обычно уделяют свое внимание человеку, который будет источником жесточайшего насилия, и не отлипают от него, пока не пролита последняя капля крови.

Вот я и задался вопросом: а является ли Человек-гриб злой инкарнацией смерти? Не ошибся ли я, зачислив его в эту категорию?

Озеро автостоянки так блестело от запасенного тепла, что ее поверхность уже казалась не твердой, а жидкой, однако "Эксплорер" катил по ней, не поднимая волны или даже ряби.

Даже в отсутствие бодэчей я продолжал выслеживать добычу. Моя смена в "Гриле" закончилась. Впереди лежал остаток дня и вечер. Вопросы, остающиеся без ответа, - вот что никогда не дает покоя повару, специализирующемуся на блюдах быстрого приготовления.


* * *

Глава 9

Кампс Энд - не просто город, расположенный по соседству с Пико Мундо, а живая память о недавних тяжелых временах, которые закончились после того, как у нас начался экономический бум. Большинство лужаек перед домами засохли, некоторые засыпаны гравием. Большинство маленьких домов давно пора оштукатурить и покрасить заново. Не помешало бы и перемирие с термитами.

Лачуги строились здесь в основном в конце 1800-х годов, когда старатели приезжали сюда, руководствуясь больше мечтами, чем здравым смыслом. Их тянуло в эти места как серебро, так и слухи о серебре. Тут действительно нашли богатые залежи этого металла.

Со временем, по мере того как старатели становились легендой, все дальше уходя в прошлое, лачуги уступали место коттеджам и бунгало, крытым железом, черепицей, шифером.

В Кампс Энд, однако, новые дома разрушались быстрее, чем где бы то ни было. Поколение за поколением городок оставался поселением временщиков, здесь как бы не признавали своего поражения в битве с жизнью, а терпеливо ждали перелома в лучшую сторону: краска облупливалась все сильнее, железо ржавело, черепица крошилась, но безнадежности здесь, как, скажем, в шахтерских городах-призраках, все равно не чувствовалось.

С другой стороны, несчастья, казалось, сочились из самой земли, словно дьявольские апартаменты в аду располагались аккурат под этими улицами, а его спальня находилась так близко от поверхности, что зловонное дыхание дьявола, исторгаемое при каждом выдохе, тут же просачивалось сквозь почву.

Человек-гриб направлялся к оштукатуренному светло-желтому бунгало с выцветшей синей входной дверью. Гаражная пристройка опасно накренилась, наводя на мысль, что она готова рухнуть под напором солнечного света.

Я припарковался на другой стороне улицы, у пустыря, заросшего дурманом вонючим и кустами куманики. Переплетение веток и стеблей ловило все, что в них попадало: мятые клочки бумаги, пустые банки из-под пива, даже порванные мужские трусы.

Опустив стекла и заглушив двигатель, я наблюдал, как Человек-гриб занес в дом мороженое и остальные покупки. Вошел он через дверь в боковой стене, к которой и притулилась гаражная пристройка.

Летом вторая половина любого дня в Пико Мундо долгая и жаркая, надежда на ветер невелика, ожидать дождя бесполезно. И хотя мои наружные часы и часы на приборном щитке сошлись в том, что до пяти пополудни ровно двенадцать минут, до заката оставалось еще очень и очень далеко.

По утреннему прогнозу температура воздуха во второй половине дня могла достигнуть 110 градусов22. Для Мохаве это никакой не рекорд. Я подозревал, что действительность превзошла расчеты синоптиков.

Когда проживающие в более холодном климате родственники и друзья удивляются таким температурам, жители Пико Мундо начинают оперировать метеорологическими данными городской торговой палаты, указывая, что влажность у нас не превышает пятнадцати или двадцати процентов. Рядовой летний день, настаивают они, не парная, где человек изнемогает от зноя, а освежающая сауна.

Даже в тени огромной старой терминалии, корни которой, несомненно, достаточно глубоко зарылись в землю, чтобы черпать влагу из Стикса, я не мог притворяться, будто блаженствую в сауне. Чувствовал себя ребенком, который забрел в пряничный домик колдуньи Черного леса и был посажен в духовку, включенную в режиме "МЕДЛЕННАЯ ВЫПЕЧКА".

Иногда мимо проезжал автомобиль, но пешеходов в зоне видимости не наблюдалось.

Нигде не играли дети. Ни один домовладелец не решался поработать в засыхающем саду.

Одна собака проплелась мимо, с низко опущенной головой, с высунутым языком, будто упорно преследовала мираж кошки.

Скоро мое тело произвело всю ту влагу, недостаток которой ощущался в воздухе, и я уже сидел в луже пота.

Я мог бы включить двигатель "Мустанга" и, соответственно, кондиционер, но не хотелось попусту расходовать бензин Терри и перегревать двигатель. А кроме того, любой житель пустыни знает: повторяющиеся нагрев и охлаждение могут закалять некоторые металлы, но голова от таких перепадов начинает туго соображать.

Сорок минут спустя Человек-гриб появился вновь. Запер дверь в боковой стенке гаража, сие указывало, что в доме никого нет, сел за руль покрытого пылью "Эксплорера".

Я соскользнул вниз, под окно, слушая, как внедорожник проехал мимо. Какое-то время спустя звук его работающего мотора затих, и воцарилась прежняя тишина.

Направляясь к светло-желтому дому, я не волновался из-за того, что за мной могли следить из выходящих на улицу окон. Жизнь в Кампс Энд настраивала на враждебность по отношению к соседям, а не на сотрудничество, которое могло привести к созданию Комитета взаимной охраны.

Вместо того чтобы подойти к синей двери и привлечь к себе хоть какое-то внимание, я нырнул в тень гаражной пристройки и постучал в боковую дверь, которой воспользовался Человек-гриб. Никто на мой стук не ответил.

Если бы в двери был врезной замок, мне бы пришлось выдавливать окно. А вот с обычной защелкой, тут у меня, как у любого молодого американца, насмотревшегося полицейских телесериалов, сомнений не было, я мог справиться без труда и легко проник бы в дом.

Для упрощения жизни у меня нет банковского счета, и я всегда расплачиваюсь наличными. Соответственно, нет у меня и кредитных карточек. Но Калифорния предусмотрительно снабдила меня ламинированным водительским удостоверением, достаточно жестким, чтобы открыть замок.

Как я и предполагал, кухня не отличалась ни изысканностью интерьера, ни чистотой. Впрочем, не тянула и на хлев. Конечно, беспорядок имел место быть, хватало и крошек для муравьев, если они пожелали бы нанести дружественный визит.

Слабый, но неприятный запах пропитывал хорошо охлажденный воздух. Я не смог идентифицировать его источник, поначалу подумал, что это фирменный запах Человека-гриба, ибо только он мог источать такие вот странные и нездоровые запахи, не говоря уже о смертоносных спорах.

Я не знал, что ищу в его доме, но полагал, что узнаю, как только увижу. Что-то притягивало бодэчей к этому человеку, вот я и последовал за ним, чтобы выяснить, а чем же он их так заинтересовал.

После того как я покружил по кухне, безуспешно пытаясь истолковать значение недопитой кружки с кофе, покоричневевшей банановой шкурки на разделочном столике, грязной посуды в раковине, обычного содержимого ящиков и полок буфета и столов, я осознал, что воздух не просто прохладный, но необъяснимо холодный. На всех открытых частях тела пот уже практически высох, а на шее, у кромки волос, по ощущениям превратился в лед.

А необъяснимым такой холод казался потому, что даже в пустыне Мохаве, где без кондиционеров существование человека не представлялось возможным, в таких старых домах редко ставили общую систему кондиционирования. Отдельные, устанавливаемые в окне, кондиционеры, по одному на комнату, считались эффективной альтернативой дорогой общей системе, монтаж которой в такой вот развалюхе определенно не оправдывал вложенных средств.

На кухне оконного кондиционера я не обнаружил.

Зачастую жильцы таких домов пытались воздействовать на жару только ночью и исключительно в спальне. Иначе со сном возникали серьезные проблемы. Но даже в столь маленьком доме установленный в спальне кондиционер не мог в достаточной мере охладить воздух во всех помещениях. И уж, конечно, не смог бы превратить кухню в холодильник.

Кроме того, оконные кондиционеры очень уж шумели: свою лепту вносили и гудение компрессора, и шелест лопастей вентилятора. Но я никакого шума не слышал.

Пока я стоял, склонив голову, прислушиваясь, дом ждал в тишине. И, поразмыслив, я вдруг осознал, что тишина эта неестественная.

Вроде бы на этом потрескавшемся линолеуме, постеленном поверх разболтавшихся от времени, жары и естественной усадки половиц, я должен был слышать каждый свой шаг. Однако туфли мои издавали не больше шума, чем лапы кота, идущего по подушкам.

В гостиной с минимумом мебели царил тот же беспорядок, что и на кухне. Старые книжки в обложке, купленные, несомненно, у букинистов, и журналы валялись на полу, на диване, на кофейном столике.

Журналы оправдывали ожидания. С фотографиями голых женщин между статьями об экстремальных видах спорта, о спортивных автомобилях, о трогательно наивных методах соблазнения, в окружении материалов, рекламирующих травки, повышающие потенцию, и устройства, гарантирующие увеличение размеров мужского, для многих самого важного телесного органа, и я говорю не о мозге.

Мой самый важный телесный орган - сердце, потому что это единственное, что я могу отдать Сторми Ллевеллин. А кроме того, его удары, которые я слышу, пробуждаясь утром, являются наилучшим доказательством того, что ночью я не присоединился к сообществу мертвых, упорно не желающих покидать этот мир.

Книги в обложке меня удивили. Женские романы.

И, судя по картинке, более целомудренные, где груди редко вздымаются и лифы с них не срывают. В таких романах упор делается не на секс, а на любовь, так что они разительно отличались от журналов, заполненных фотографиями женщин, которые ласкали свою грудь, широко раскидывали ноги, сладострастно облизывали губы.

Когда я поднял одну из книг и пролистал ее, страницы пробегали под моим пальцем совершенно бесшумно.

К этому моменту я, похоже, уже не слышал никаких звуков, за исключением тех, что шли изнутри: ударов сердца да шума бегущей крови в ушах.

Именно тогда мне и следовало сделать ноги. Странный глушащий эффект пропитанной злобой атмосферы дома должен был меня встревожить.

Но в моей жизни странного ничуть не меньше, чем запаха жарящегося мяса или шипения плавящегося жира, поэтому встревожить меня не так-то просто. Более того, должен признать, что я склонен, о чем иногда приходится сожалеть, потворствовать своему любопытству.

Беззвучно пролистывая страницы романа, я подумал, а может, Человек-гриб живет не один? И эти книги читает его подруга.

Но эта версия не нашла подтверждения в спальне. В стенном шкафу лежала и висела только его одежда. Неприбранная постель, грязные носки и нижнее белье, недоеденная булочка с изюмом на бумажной тарелке, оставленной на прикроватном столике, однозначно указывали на отсутствие в доме женщины.

А кондиционер, встроенный в окно, не работал. Не гнал в спальню охлажденный в своем чреве воздух.

Слабый неприятный запах, который я уловил на кухне, здесь определенно усилился, чем-то напоминая запах сгоревшей изоляции электропровода с примесью аммиака, угольной пыли, мускатного ореха и при этом какой-то другой.

Короткий коридор, в который выходила дверь спальни, упирался в ванную. Зеркало давно следовало протереть. На полке лежал тюбик пасты без крышки. Маленькую корзинку для мусора с верхом заполняли использованные бумажные салфетки и всякая мелочевка.

Напротив спальни Человека-гриба, в противоположной стене коридора, была еще одна дверь. Я предположил, что она ведет в чулан или вторую спальню.

Уже на пороге воздух стал таким холодным, что я видел свое дыхание, паром вылетающее изо рта.

Ледяная дверная ручка повернулась. А за порогом лежала чернота, которая высосала из моих ушей последние звуки. На мгновение я даже перестал слышать удары собственного сердца.

Черная комната ждала.


* * *

Глава 10

За прожитые двадцать лет мне пришлось побывать во многих темных местах, в некоторых отсутствовал лишь свет, в других - надежда. Но, насколько я могу судить, ни одно не могло сравниться темнотой с этой странной комнатой в доме Человека-гриба.

То ли здесь вовсе не было окон, то ли окна забили фанерой и тщательно заделали все стыки, но в нее не проникал и самый тоненький лучик солнечного света. Не горело ни одной лампы. А если б в этой темноте висели настенные электронные часы со светящимися цифрами, то, наверное, цифры эти сияли бы, как маяк в ночи.

Стоя у самого порога, вглядываясь в эту абсолютную черноту, я словно видел перед собой не комнату, а далекий регион Вселенной, где древние звезды давно уже превратились в черные дыры. Пронизывающий до костей холод, а место это точно было самым холодным в доме, плюс давящая тишина также указывали на то, что за порогом - межзвездный вакуум.

На этом чудеса не заканчивались: свет из коридора не мог даже на долю дюйма проникнуть в мир, который начинался за дверью. Демаркационная линия между светом и полнейшим его отсутствием, вернее, демаркационная плоскость поднималась вертикально от внутреннего края порога, по стойкам дверной коробки до притолоки. Эта чернота не просто сопротивлялась свету, не отражала его, а полностью поглощала.

Дверной проем, казалось, перегораживала стена чернейшего обсидиана, который не удосужились отполировать, а потому он и не блестел.

Я не считаю себя бесстрашным. Бросьте меня в клетку к голодному тигру, и, если я сумею выбраться из нее, мне потребуется ванна и чистая пара трусов и брюк, как и любому другому человеку.

Но уникальность тропы, по которой я иду по этой жизни, состоит в том, что я куда в большей степени боюсь известных угроз и в меньшей - неизвестных, тогда как большинство людей страшится и первого, и второго.

Огонь пугает меня, и землетрясения, и ядовитые змеи. А больше всего я боюсь людей, потому что слишком хорошо знаю, на какие зверства способны представители человеческого рода.

Для меня, однако, наиболее запутанные загадки существования, смерть и то, что следует за ней, не являются пугающим фактором, потому что я каждый день имею дело с мертвыми. Кроме того, я верю, что то место, куда я в конце концов уйду, напрасно называют небытием.

В фильмах-ужастиках разве вы мысленно не советуете людям, попавшим в дом, где обитают призраки, поскорее убраться оттуда? Наверняка при просмотре такого фильма у вас возникает желание крикнуть: "Сообразите, наконец, куда попали, и сваливайте!" Но ведь эти герои лезут в комнаты, где совершались кровавые убийства, на чердаки, затянутые паутиной с блуждающими тенями, в подвалы, где ползают тараканы и мокрицы, а когда их рубят на куски, закалывают мечами, вспарывают им животы, обезглавливают, сжигают, в зависимости от фантазий голливудского режиссера-психопата, мы ахаем, содрогаемся всем телом, а потом говорим: "Идиоты". Потому что такая судьба достается им исключительно из-за собственной глупости.

Я не глупец, но один из тех, кто никогда не убежит из того места, где могут обитать призраки. Особый паранормальный дар, с которым я родился, побуждает меня исследовать это место, и я не могу сопротивляться требованиям моего таланта, точно так же, как музыкант-вундеркинд неспособен устоять перед магическим зовом рояля. И смертельный риск не останавливает меня, как не останавливает он пилота истребителя, жаждущего поднять свою боевую машину навстречу врагу.

Этим, среди прочего, руководствуется Сторми, когда иногда задается вопросом, что у меня, дар или проклятие.

Стоя на грани чернющей черноты, я поднял правую руку, словно собрался принести присягу, и приложил ладонь к барьеру, который вроде бы высился передо мной. Но темнота, пусть не пропускала и не отражала свет, не оказала ни малейшего сопротивления приложенному мною давлению. Моя кисть просто исчезла в этом мраке.

Под "исчезла" я подразумеваю следующее: за поверхностью этой стены тьмы я не видел даже намека на мои шевелящиеся пальцы. Теперь моя рука заканчивалась запястьем: кисть словно ампутировали.

Должен признать, сердце у меня колотилось бешено, хотя никакой боли я не почувствовал, и облегченно выдохнул, но беззвучно, когда, отдернув руку, увидел, что все пальцы на месте, в целости и сохранности. У меня создалось ощущение, будто я только что поучаствовал в фокусе Пенна и Теллера, плохишей от магии, как называют они себя.

Когда же я переступил порог, одной рукой крепко держась за дверной косяк, то попал не в иллюзорный, а в реальный мир, который, правда, казался даже более нереальным, чем сон. Чернота оставалась по-прежнему черной, от холода кожа покрылась мурашками, тишина стояла в ушах, прямо-таки как свернувшаяся кровь у человека, убитого выстрелом в голову.

И хотя по ту сторону двери я не мог разглядеть ни зги, я без труда видел коридор, освещенный нормальным светом. Та черная "стена", через которую я прошел, ни в малой степени мне не мешала. Ее словно и не было.

Повернувшись к коридору, я, можно сказать, уже приготовился к тому, что увижу Человека-гриба, уставившегося на единственную видимую мою часть: пальцы, отчаянно сжимающие дверной косяк. К счастью, в доме я по-прежнему оставался в гордом одиночестве.

Удостоверившись, что могу видеть дверь в коридор, то есть всегда найду путь из темноты к свету, я отпустил дверной косяк. Двинулся в черноту и, отвернувшись от света, тут же ослеп. А оглох еще раньше.

Лишившись слуха и зрения, быстро потерял ориентировку. Однако сумел нащупать рукой стену, потом нашел выключатель, щелкнул им вверх, вниз, опять вверх, но окружающая меня кромешная тьма, само собой, не изменилась.

И тут я вдруг увидел маленький красный огонек, которого, я мог в этом поклясться, не было мгновением раньше: цветом он более всего напоминал налитый кровью глаз, хотя глазом определенно не был.

Я, похоже, лишился и способности более-менее точно определять расстояние до тех или иных предметов, поскольку мне казалось, что до этого крошечного маяка многие мили, он напоминал мне сигнальный огонь на мачте корабля, плывущего далеко от берега в ночном море. Но этот маленький домик, естественно, не мог вмещать в себя такие просторы.

Убрав руку с бесполезного выключателя, я почувствовал прилив бесшабашной храбрости, какие случаются у пьяниц, принявших соответствующую дозу. Ноги словно летели над полом, когда я направился к красному огоньку.

Сожалея о том, что я не съел второй кокосо-вишне-шоколадный шарик мороженого, я сделал шесть шагов, десять, двадцать. Маяк не увеличился в размере, более того, складывалось впечатление, что он удалялся от меня с той же скоростью, с какой я приближался к нему.

Я остановился, повернулся, посмотрел на дверь. Хотя к огоньку не приблизился, от двери я отошел на добрых сорок футов.

Но куда больший интерес, чем расстояние до двери, вызвала у меня фигура, силуэт которой четко вырисовывался в дверном проеме. Нет, это был не Человек-гриб. В дверном проеме, подсвеченный со спины горящим в коридоре светом, стоял... я.

Хотя загадки Вселенной не так уж сильно пугают меня, я не потерял способности удивляться, изумляться, испытывать благоговейный трепет. Все эти чувства я и ощутил в тот самый момент.

Убежденный, что это не зеркальное отражение и я в этот момент смотрю на другого меня, я тем не менее подтвердил мою догадку, помахав рукой. Другой Одд Томас не повторил этот жест, как обязательно сделало бы отражение.

Поскольку я стоял в непроглядной тьме, он не мог увидеть меня, поэтому я попытался докричаться до него. Почувствовал, как в горле вибрируют голосовые связки, но если какие-то звуки и слетели с моих губ, я их не услышал. Понятное дело, мой беззвучный крик не долетел и до его ушей.

Осторожно, точно так же, как и я, второй Одд Томас протянул руку в черноту, а потом удивился иллюзии ее ампутации.

Но даже появления в черной комнате кисти второго Одда Томаса хватило для нарушения хрупкого равновесия, и она покачнулась, как шарнирная опора гироскопа, тогда как красный огонек по ее центру остался на прежнем месте. Подхваченный силами, не подвластными моему контролю, тут уместно сравнение с любителем серфинга, которого гигантская волна сбрасывает с доски и тащит за собой, я непонятным мне способом покинул это странное помещение и...

... и очутился в обшарпанной гостиной.

Увидел, что не лежу на полу, как тряпичная кукла, хотя именно этого следовало ожидать, а стою практически на том же месте, где стоял раньше. Я взял одну из книг в мягкой обложке. Как и прежде, страницы листались без единого звука, и слышал я только те шумы, источник которых находился внутри меня. Скажем, биение сердца.

Посмотрев на часы, я убедил себя, что время они показывают более раннее, чем должны. То есть меня не просто волшебным образом перенесло из черной комнаты в гостиную, но я еще угодил в прошлое, пусть и на несколько минут.

Поскольку я только что видел себя всматривающимся в черноту из коридора, то мог предполагать, что благодаря какой-то аномалии физических законов в этом доме сейчас одновременно находились и я, и мой двойник. Я листал в гостиной роман Норы Робертс, а второй я стоял на расстоянии нескольких шагов.

В самом начале я предупреждал вас, что жизнь у меня необычная.

Значительный паранормальный опыт, выпавший на мою долю, привел к развитию гибкости ума и воображения, которые некоторые могут назвать безумием. Эта гибкость позволяла мне приспосабливаться ко всему сверхъестественному, а потому я принял возможность путешествий во времени куда как быстрее, чем это сделали бы вы. И сие совсем не выставляет вас в невыгодном свете, учитывая, что вы давно бы уже удрали из этого дома.

Я не удрал. Не стал и повторять прежний маршрут, заходить в спальню Человека-гриба, где меня ждали грязные носки и нижнее белье да недоеденная булочка с изюмом на прикроватном столике, или в ванную.

Вместо этого положил книжку на столик и замер, тщательно обдумывая возможные последствия встречи с другим Оддом Томасом, просчитывая наиболее рациональный и безопасный вариант собственных действий.

Ладно, все это чушь собачья. Я мог волноваться о последствиях, но не обладал ни достаточным опытом, ни умственными способностями, для того, чтобы их просчитать, не говоря уже о том, чтобы найти наилучший способ выпутаться из этой странной ситуации.

Во всякие истории я попадаю легко. А вот выйти из них с наименьшими для себя потерями - всегда проблема.

Подойдя к арке, за которой начинался коридор, ведущий к спальне, ванной и черной комнате, я осторожно заглянул в него и увидел второго меня, все еще стоящего у открытой двери в черную комнату. Должно быть, тот я, который раньше прошел в коридор, еще не переступил порог.

Если бы дом не глушил все звуки, я, возможно, смог бы позвать другого Одда Томаса. Я не уверен, что это было бы благоразумным решением, и благодарен обстоятельствам, которые не позволяли ему услышать меня.

И, если бы я таки смог обратиться к нему, не знаю, что бы я мог ему сказать? "Как поживаешь?"

А если бы я подошел к нему и обнял за плечи, парадокс двух Оддов Томасов мог бы мгновенно разрешиться. Один из нас, скорее всего, тут же исчез бы. А может, мы бы оба взорвались.

Высоколобые физики говорят нам, что два объекта ни при каких обстоятельствах не могут существовать одновременно в одном месте. Они предупреждают, что любая попытка поместить два объекта в одно место одновременно приведет к катастрофическим последствиям.

Когда я думаю об этом, многие постулаты фундаментальной физики представляются мне очевидными до абсурда. Любой пьяница, который пытался припарковать свой автомобиль на то самое место, которое занимал фонарный столб, может считаться физиком-самоучкой.

Предположив, что мы оба не сможем сосуществовать, не вызвав катастрофы, я остался в гостиной, дожидаясь, пока второй Одд Томас переступит порог и скроется в черной комнате.

Вы, несомненно, полагаете, что с его уходом в черноту временной парадокс благополучно бы разрешился и кризис, предсказанный верящими в возможность конца света учеными, миновал, но ваш оптимизм основан на том, что вы счастливо живете в мире стандартных пяти чувств. Вам, в отличие от меня, не приходится иметь дело с паранормальным талантом, который вы не понимаете и не можете полностью контролировать.

Вы счастливчик.

Как только этот Одд Томас полностью скрылся за порогом напрочь лишенной света комнаты, я подошел к двери, которую он оставил открытой. Не мог видеть его, разумеется, нас же разделяла стена черноты, но полагал, что он, как только обернется, увидит меня, то есть произойдет событие, уже происшедшее со мной.

Когда, по моим расчетам, он заметил красный огонек, приблизился к нему на двадцать шагов и обернулся, чтобы увидеть меня, стоящего на пороге, я посмотрел на часы, чтобы зафиксировать начало этого эпизода, и сунул в черноту правую руку, лишь для того, чтобы полностью повторить увиденное мною телодвижение, после чего вновь переступил порог.


* * *

Глава 11

Больше всего я боялся, не говоря о возможности взрыва и перспективы опоздать на обед со Сторми, что могу попасть во временную ловушку, которая заставит меня вновь и вновь, до бесконечности, кружить по дому Человека-гриба, попадая из гостиной в черную комнату и обратно.

Я не уверен, что такая временная ловушка вообще возможна. Любой физик высмеял бы меня за подобные тревоги и обвинил бы в невежестве. Но, если для физика эта ситуация - сугубо теоретическая, то для меня - самая что ни на есть практическая, поэтому я считал себя вправе рассматривать любые варианты.

Впрочем, имеются весомые доказательства того, что во временную ловушку я не угодил: оставшаяся часть моей истории - не бесконечное повторение происшедшего в доме Человека-гриба, хотя есть причины, по которым мне бы хотелось, чтобы она состояла только из этого.

На этот раз, в мой второй визит в черную комнату, я куда более решительно, пусть и с той же картинной храбростью, двинулся к красному маяку, который находился в центре черной комнаты. Его загадочный свет показался мне более зловещим, чем в первый раз, и, как и раньше, он совершенно не разгонял мрак.

Дважды я оглядывался на распахнутую дверь в коридор, но ни разу не увидел себя. Тем не менее я вновь ощутил внезапное покачивание гироскопа, и меня опять вышвырнуло из этого странного помещения...

... на этот раз в жаркий августовский день, его вторую половину, где я выходил из тени гаражной пристройки в солнечный свет, золотые иглы которого тут же вонзились мне в глаза.

Я остановился, прищурился, защищаясь от яркого света, и ретировался в тень гаражной пристройки.

Гробовая тишина, которая царствовала в доме, не распространялась за пределы стен. Вдалеке лениво лаяла собака. По улице проехал старый "Понтиак" с кашляющим двигателем и скрипящим ремнем вентилятора.

В уверенности, что мое пребывание в черной комнате затянулось не больше чем на минуту, я еще раз сверился с часами. Судя по увиденному, меня не только вышвырнуло из дома, но и забросило в будущее на пять или шесть минут.

Во дворе с наполовину выжженной солнцем растительностью и в сорняках, полоса которых отделяла этот участок от следующего, стрекотали цикады, так громко, будто скопилось их на этом маленьком, залитом солнцем клочке земли великое множество.

Вопросы так и роились у меня в голове. Ни один не имел отношения к жизни покрышек или финансовой стратегии, благодаря которой двадцатилетний повар блюд быстрого приготовления мог обеспечить себе безбедную жизнь на пенсии.

Я спрашивал себя, может ли человек с постоянной полубезумной улыбкой, человек, не умеющий поддерживать порядок в доме, человек, делящий свое свободное время между порнографическими журналами и любовными романами, мог ли такой человек оказаться супергением, который с помощью электронных приборов, купленных в "Рэдио-шэк"23, сумел трансформировать одну комнату своего скромного дома в машину времени. Год за годом странные события, случавшиеся со мной, по капле выдавливали из меня скептицизм, но версия с супергением не показалась мне убедительной.

Я спрашивал себя, а принадлежит ли Человек-гриб к роду человеческому. Пожалуй, склонялся к тому, что он - пришелец.

Я спрашивал себя, сколь долго он здесь живет, кем представляется, каковы, черт побери, его намерения.

Я спрашивал себя, а может, черная комната совсем и не машина времени, а что-то еще более необычное. И организуемые этой комнатой путешествия во времени - всего лишь побочные эффекты основной ее функции.

Я спрашивал себя, как долго собираюсь стоять в тени покосившейся гаражной пристройки, размышляя над ситуацией, вместо того чтобы что-то делать.

Дверь между гаражной пристройкой и домом автоматически захлопнулась за моей спиной после того, как я вошел в дом в первый раз. Вновь я отжал язычок замка с помощью ламинированного водительского удостоверения, довольный, что наконец-то получил наглядное подтверждение: уплаченные мною налоги используются на что-то полезное.

В гостиной по-прежнему валялись журналы с голыми женщинами и любовные романы, но на полпути к коридору, ведущему к спальне Человека-гриба и черной комнате, я остановился как вкопанный.

Ко мне вернулась способность слышать. На кухне под моими ногами потрескивали половицы, укрытые древним линолеумом, дверь в гостиную заскрипела на несмазанных петлях. Тишина более не глушила в доме все звуки.

Воздух, ранее чуть ли не морозный, стал всего лишь прохладным. И постепенно нагревался.

А необычный неприятный запах не совсем сгоревшей проводки, смешанный с не совсем аммиаком, угольной пылью и мускатным орехом, стал более резким, чем раньше, но и значительно ослабел.

Обычный инстинкт самосохранения, никакое не шестое чувство, подсказал мне, что не надо идти к черной комнате. Более того, возникло острое желание ретироваться из гостиной.

Я вернулся на кухню и спрятался за дверью, приоткрыв ее на два дюйма, чтобы увидеть тех, от кого я бежал, если они появятся.

И лишь только я скрылся за дверью, как из коридорчика в гостиную повалили бодэчи.


* * *

Глава 12

Толпа движущихся бодэчей обычно вызывает мысли о волчьей стае, выслеживающей добычу. В других случаях они напоминают мне охотящихся котов.

Но на этот раз, когда я смотрел, как врываются они из коридорчика в гостиную, у меня возникли ассоциации с тараканами, так быстро и решительно они ее заполнили.

Да и количеством они больше напоминали тараканов. Двадцать, тридцать, сорок... молчаливые, черные тени клубились передо мной, только, в отличие от настоящих теней, эти никто не отбрасывал, вот они и могли двигаться, как им заблагорассудится, ни к чему не привязанные.

Они устремились к плохо подогнанной входной двери, к плохо подогнанным окнам гостиной, как ленты сажи, утягиваемые сквозняком. Через щели они вылетали из дома в залитый послеполуденным светом Кампс Энд.

Но при этом из коридорчика в гостиную вываливались все новые и новые бодэчи: пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, в итоге я просто сбился со счета. Никогда прежде я не сталкивался с таким количеством бодэчей.

И хотя, стоя за дверью в кухне, я мог видеть только арку коридора, отходящего от гостиной, я знал, откуда эти незваные гости попадали в дом. Они не поднялись с пола под кроватью Человека-гриба, где лежали только серые катышки пыли да грязные носки. Они не появились из стенного шкафа, где обитали вместе с привидениями. Их дверью в дом не стало сливное отверстие раковины или унитаза. Нет, нет и нет. Они вошли в него через черную комнату.

Им, похоже, не терпелось оставить это место и отправиться в Пико Мундо, но внезапно один из них отделился от черного теневого потока. Остановился посреди гостиной.

Находясь на кухне, я пришел к выводу, что ни один нож, ни одно средство для чистки плиты с хлором, ни одно известное мне оружие не смогут причинить вред бесплотному зверю. И затаил дыхание.

Бодэч стоял, чуть согнувшись, наклонившись вперед, так что его руки, если это были руки, упирались в колени. Поворачивая голову из стороны в сторону, он пристально разглядывал ковер, словно искал следы своей жертвы.

Ни один тролль, притаившийся в темноте под своим мостом и уловивший запах детской крови, не выглядел более зловещим.

Я вдруг почувствовал, как мне защемило левый глаз, прижатый к щели между дверью и косяком, словно мое любопытство превратилось в зубастые челюсти греха, которые и удерживали меня на месте, хотя человек мудрый уже обратился бы в бегство.

Тогда как другие бодэчи проскальзывали и протискивались мимо него к окнам и входной двери, этот выпрямился во весь рост. Плечи его распрямились. Голова поднялась, повернулась направо, налево.

Я пожалел о том, что утром помыл голову шампунем с ароматом персика, внезапно понял, что мясной запах и жирный дым гриля и сковородок, конечно же, осели на моих коже и волосах. Повара блюд быстрого приготовления, только-только закончившего смену, лев, а то и кто-то пострашнее, может выследить без труда.

У бесформенного чернильно-черного бодэча было некое подобие морды, на которой, само собой, не просматривались ни ноздри, ни уши, а если у него и были глаза, я их найти не мог. И, однако, он определенно оглядывал гостиную в поисках источника запаха или звука, который привлек его внимание.

Существо вроде сосредоточилось на двери в кухню. Такой же безглазый, как Самсон в Газе, бодэч тем не менее меня засек.

Я в подробностях изучил историю Самсона, ибо он - классический пример страданий и несчастий, которые могут свалиться на того, кто... наделен даром.

Выпрямившись во весь рост, повыше моего, бодэч, при всей своей бестелесности, производил впечатление. Решимость и храбрость, легко читаемые в его позе, предполагали, что я для него - что мышь для пантеры, что он в силах уложить меня одним ударом.

От задержанного дыхания легкие начали раздуваться.

Желание обратиться в бегство становилось непреодолимым, но я тем не менее остался на месте, прежде всего из страха: если пока оставалась хоть малая вероятность того, что бодэч меня не видит, то малейшее движение двери приведет к тому, что он бросится в погоню.

Секунды тянулись как минуты, а потом, к полному моему изумлению, фантом вновь опустился на все четыре и смешался с остальными бодэчами. Как черная шелковая лента, он проскользнул в щель между окном и подоконником, в солнечный свет.

Я выдохнул застоявшийся воздух, с облегчением вдохнул свежий, наблюдая, как последние два десятка бодэчей покидают коридорчик, ведущий к спальне Человека-гриба и черной комнате.

Когда же последние черные призраки растворились в жаре пустыни Мохаве, я вернулся в гостиную. Осторожно.

Как минимум сотня бодэчей проскочила через эту комнату. Скорее всего не меньше ста пятидесяти.

Несмотря на такое интенсивное движение, ни одна страница книги или журнала не перевернулась. Не оставили бодэчи никаких следов и на ковре.

Подойдя к окну, я посмотрел на пожелтевшую лужайку, на прожаренную солнцем улицу. Насколько я мог видеть, ни один из своры, покинувшей дом, не остался в ближайших его окрестностях.

Неестественный холод, ранее царивший в доме, исчез вместе с бодэчами. Жаркий день пустыни "пробивал" тонкие стены, так что создавалось ощущение, будто в гостиной установили несколько мощных нагревателей.

Пробегая по дому, эти черные тени не оставили ни единого следа на стенах или полу коридора. Полностью исчез и запах сгоревшей электропроводки.

В третий раз я подошел к двери напротив спальни Человека-гриба.

Черной комнаты как не бывало.


* * *

Глава 13

За порогом находилась самая обычная комната, отнюдь не безграничная, как мне показалось при двух моих первых визитах в нее, а вполне конечных размеров, где-то двенадцать на четырнадцать футов.

Единственное окно выходило на густые ветви растущих у дома кустов, которые затеняли большую часть солнечного света. Тем не менее его хватало, чтобы я мог с уверенностью утверждать, что ни в центре комнаты, ни в углах источника тусклого красного света не было.

Загадочная сила, которая радикально изменяла и контролировала эту комнату, отбрасывала меня в прошлое, потом переносила в будущее, более не давала о себе знать.

Вероятно, комната эта служила Человеку-грибу кабинетом. Всю обстановку составляли ряд бюро, каждое с четырьмя полками, стул с подлокотниками, серый металлический стол с ламинированной поверхностью под дерево.

На стене, противоположной той, где стоял стол, бок о бок висели три большие черно-белые фотографии, отпечатанные, похоже, на лазерном принтере. Портретные фотографии, на каждой - голова мужчины. У одного яростно горели глаза и губы разошлись в широкой улыбке. Двое других мрачно смотрели в объектив.

Все три лица показались мне знакомыми, но сразу я смог вспомнить имя только одного мужчины, того, что улыбался. Чарльз Мэнсон24, злобный манипулятор человеческими судьбами, чьи фантазии о революции и расовой войне вскрыли раковую опухоль в теле поколения цветов и привели к закату эры Водолея. Он вырезал свастику у себя на лбу.

Кем бы ни были двое других, они определенно не выглядели комиками из Лас-Вегаса или знаменитыми философами.

Возможно, сказалось мое богатое воображение, возможно - игра просачивающегося сквозь густые ветви света, но глаза всех сфотографированных мужчин отсвечивали серебром. Отсвет этот напомнил мне молочное сияние, каким в фильмах-ужастиках полыхают глаза ходячих трупов.

Для того чтобы убрать с глаз этот отсвет, я включил верхний свет.

Пыль и беспорядок, которые сразу бросались в глаза в других помещениях дома, здесь отсутствовали. Переступая порог кабинета, Человек-гриб, похоже, оставлял свою неряшливость в коридоре и становился чистюлей.

В ящиках бюро стояли аккуратные папки, наполненные вырезками из газет и распечатками из Интернета. Каждая из них представляла собой досье на серийного или массового убийцу. В ящиках нашлось место и Джеку Потрошителю из викторианской Англии, и Усаме Бен Ладену, для которого в аду уже приготовлен специальный "люкс". Тед Банди, Джеффри Дамер, Чарльз Уитман, снайпер, убивший в 1966 году 16 человек в Остине, штат Техас. Джон Уэйн Гейси. Ему нравилось одеваться клоуном на детских праздниках, однажды на каком-то политическом мероприятии он сфотографировался с тогдашней Первой леди, Розалин Картер, а расчлененные тела своих жертв он хоронил у себя во дворе или под домом.

В особо толстой папке лежала подборка материалов по Эду Гейну, который был прототипом как Нормана Бейтса в "Психо", так и Ганнибала Лектера в "Молчании ягнят". Гейн обожал есть суп из человеческого черепа и сделал себе пояс из сосков своих жертв.

Не познанные наукой опасности черной комнаты не остановили меня, но сейчас я имел дело с известным, совершенно понятным мне злом. По мере того как я просматривал папку за папкой, грудь у меня спирало все сильнее, руки начали дрожать, и в конце концов я задвинул очередной ящик с твердым намерением больше их не выдвигать.

Память, подстегнутая содержимым ящиков, подсказала, кто же изображен на фотографиях, подпиравших с флангов улыбающуюся физиономию Чарльза Мэнсона.

Справа от Мэнсона висел портрет Тимоти Маквея, которого признали виновным, приговорили к смерти и казнили за взрыв административного здания в Оклахома-Сити в 1995 году, повлекший за собой гибель 168 человек.

Слева - портрет Мохаммеда Атты, который направил один из захваченных самолетов в башню Всемирного торгового центра, убив тысячи людей. Я не видел в кабинете свидетельств того, что Человек-гриб симпатизировал радикальным исламским фашистам. Поэтому, как и в случае Мэнсона и Маквея, он, вероятно, восхищался Аттой за его жестокость, решительность и достижения на службе злу.

Так что комната эта была скорее не кабинетом, а храмом.

Увидев достаточно, даже слишком много, мне захотелось поскорее выбраться из этого дома. Я просто мечтал о том, чтобы вернуться в "Мир покрышек", вдохнуть запах резины, готовой к встрече с дорогой, и подумать о том, что же делать дальше.

Но вместо этого я опустился на стул с подлокотниками. Я не брезглив, но все-таки внутренне сжался, когда положил на них руки. Ведь раньше здесь наверняка лежали ладони Человека-гриба.

На столе стояли компьютер, принтер, лампа, перекидной календарь. Нигде, ни на одной поверхности, я не обнаружил ни пылинки.

Со своего насеста оглядел помещение, пытаясь понять, каким образом оно могло стать черной комнатой и как потом вновь превратилось в кабинет.

Не увидел огней святого Эльма сверхъестественной энергии, пляшущих на углах металлических бюро. И представители внеземных цивилизаций никак не проявили себя.

И тем не менее на какое-то время эта комната трансформировалась в... портал, дверь между Пико Мундо и странным и далеким местом, под которым я не подразумеваю Лос-Анджелес или даже Бейкерсфилд. Очень может быть, что этот дом служил пересадочной станцией между нашим миром и адом, если, конечно, ад существует.

А с другой стороны, если бы я добрался-таки до кроваво-красного фонаря в центре той черноты, то, возможно, оказался бы на планете в далеком рукаве Галактики, где правили бодэчи. Но пропуска у меня не было, нужного пароля я не знал, вот и перенесся сначала в гостиную и прошлое, а потом в гаражную пристройку и будущее.

Разумеется, проанализировал я и возможность того, что ничего этого в реальности и не было, а все мне привиделось. То есть я безумен, как лабораторная крыса, которой вводили психостимулирующие токсины, а потом заставляли наблюдать телевизионное "реалити-шоу", показывающее в мельчайших подробностях повседневную жизнь вышедших в тираж супермоделей и стареющих рок-звезд.

Время от времени я рассматриваю вариант собственного безумия. Однако, как и любой уважающий себя псих, всегда и быстро отметаю мысли о своем душевном нездоровье.

Я не находил доводов для поиска спрятанного переключателя, который мог бы вновь превратить кабинет в черную комнату. Логика подсказывала, что источник чудовищной силы, необходимой для того, чтобы открыть портал между мирами, находился не здесь, а по ту сторону портала, уж не знаю, где она могла быть.

Скорее всего Человек-гриб и не подозревал, что его кабинет служит не только хранилищем картотеки, которая подогревала его убийственные фантазии, но и терминалом, через который бодэчи попадали на праздник крови. Не обладая моим шестым чувством, он, возможно, мог сидеть здесь, работать с одним из своих мерзких досье, не ощущая ни трансформации комнаты, ни прибытия орд дьявольских отродий.

Поблизости что-то зашуршало, застучало, словно кости скелетов ударились друг о друга, потом вроде бы кто-то убежал.

Я поднялся со стула, напрягся, прислушался.

Потекли секунды тишины. Прошло полминуты.

Крыса, решил я, в стенах или на чердаке. Жара достала ее, вот и забегала.

Я вновь сел, начал один за другим выдвигать ящики стола.

Помимо карандашей, ручек, скрепок, степлера, ножниц и прочей канцелярщины, нашел две недавних банковских выписки и чековую книжку. Все три принадлежали Роберту Томасу Робертсону, проживающему в этом самом доме в Кампс Энде.

Прощай, Человек-гриб; привет, Боб.

Боб Робертсон звучало совсем не зловеще, не возникало ощущения, что человек с такими именем и фамилией мог планировать массовое убийство. Скорее они подходили веселому продавцу автомобилей.

В четырехстраничной выписке "Банк Америка"25 сообщалось о накопительном счете, двух шестимесячных депозитных сертификатах, перечнях государственных облигаций и акций. Общая стоимость активов Робертсона, хранящихся в "Банк Америка", составляла 6 542. 10.

Я три раза всматривался в это число, уверенный, что ошибаюсь с местоположением точки.

Из четырехстраничной выписки банка "Уэллс-Фарго"26 следовало, что в этом банке на счетах Боба Робертсона находится 3 125. 43.

Почерк у Робертсона был неразборчивый, но циферки в своей чековой книжке он выводил достаточно четко. И получалось, что в настоящий момент он мог получить по этой книжке 8 848. 21.

Тот факт, что человек, в распоряжении которого находилось практически полтора миллиона долларов, жил в жалкой развалюхе в Кампс Энде, я мог истолковать исключительно как извращение.

Будь у меня столько "зелени", я, конечно, мог бы по-прежнему работать поваром блюд быстрого приготовления, но исключительно из любви к искусству, а не для того, чтобы заработать на существование. И жизнь покрышек при таких деньгах потеряла бы для меня свою привлекательность.

Внезапное хлопанье крыльев и стук над головой заставили меня вскочить со стула, но скрежет когтей о металл подсказал причину: вороны устроились на коньке крыши. Они улетали ранним утром, когда жара становилась невыносимой, день проводили в густой тени, а возвращались ближе к вечеру, когда катящееся к горизонту солнце умеряло пыл своих лучей. Ворон я не боюсь.

Я просмотрел реестр чековой книжки за последние три месяца. Обнаружил обычные выплаты за бытовые услуги, компаниям, выпускающим кредитные карты, и так далее. Если что меня и удивило, так это количество чеков на обналичивание.

Только за последний месяц он получил 32 тысячи долларов чеками по две и четыре тысячи. А за последние два месяца общая сумма обналиченных денег составила 58 тысяч.

Даже с его феноменальным аппетитом он не мог съесть так много мороженого в "Берк-и-Бейли".

Очевидно, он ни в чем себе не отказывал. И, каковы бы ни были его пристрастия, он не мог оплачивать их открыто, с помощью чеков или кредитной карточки.

Положив финансовые документы обратно в ящик, я начал понимать, что мое пребывание в доме Человека-гриба слишком уж затянулось.

Я исходил из того, что шум двигателя "Эксплорера", въезжающего в гаражную пристройку, предупредит меня о возвращении Робертсона и я успею выскользнуть через парадную дверь, пока он будет входить через боковую. Однако если бы он по какой-то причине решил припарковаться на улице или вернулся домой пешком, я бы оказался в ловушке, не услышав его приближения.

Маквей, Мэнсон и Мохаммед Атта, похоже, наблюдали за мной. И я без труда мог представить себе, что их глаза теперь злобно поблескивают.

Задержавшись еще на несколько секунд, я просмотрел маленькие квадратные листочки перекидного календаря. "Среда, 15 августа" - значилось на страничке.

И на этом листке Робертсон не написал ни слова. Вероятно, по его разумению, сама дата несла в себе достаточную нагрузку, чтобы эта календарная страничка стала первым документом досье.

Я посмотрел на часы. Через шесть часов и четыре минуты два августовских дня, 14-е и 15-е, встретятся в разделяющую их полночь.

А потом что должно случиться? Что-то должно. Что-то... нехорошее.

Вернувшись в гостиную, к обшарпанной мебели, пыли, валяющимся повсюду книгам и журналам, я вновь поразился контрасту между чистеньким, упорядоченным кабинетом и остальными замусоренными помещениями дома.

Здесь, иногда пролистывая фривольные журналы или читая книги, некоторые достаточно невинные, чтобы предложить их жене священника, Робертсон, похоже, плыл по течению, ни на чем особо не сосредоточиваясь. Не видел цели в жизни, не мог сказать, чего хочет, к чему стремится.

И совсем другим он становился, переступая порог кабинета, где создавал и пополнял сотни досье, просматривал веб-сайты, специализирующиеся на серийных и массовых убийцах. Там он точно знал, кем был... точнее, кем хотел стать.


* * *

Глава 14

Я покинул дом тем же путем, каким и вошел в него, через боковую дверь между кухней и гаражной пристройкой, но не сразу вернулся к "Мустангу", который одолжил у Терри Стэмбау. Сначала обошел дом сзади и осмотрел двор.

Если трава на лужайке перед домом выгорела только наполовину, то во дворе - полностью. Хорошо прожаренная земля не получала ни капли воды с тех календаря, чтобы найти какую-то информацию о встречах, пометки на память. Никаких записей в перекидном календаре Робертсон не делал.

Я вернулся к текущему дню, 14 августа, а потом пролистнул календарь вперед, в будущее. Страничка за 15 августа отсутствовала. Ничего не написал Робертсон и на последующих страницах.

Оставив все в прежнем виде, я поднялся из-за стола и направился к двери. Выключил верхний свет.

Золотые солнечные лучи, запутываясь в листве и ветвях растущих у окна кустов, оставляли комнату в полумраке, по углам и у стен собирались тени, но наиболее густыми, как мне казалось, они были у портретов трех мужчин.

В голове сверкнула дельная мысль, такое случается со мной чаще, чем некоторые могли бы предположить, и определенно более часто, чем мне самому хотелось, я вновь зажег свет, направился к бюро с папками. Решил заглянуть в ящик с буквой "Р" на торце, посмотреть, не завел ли Человек-гриб досье на самого себя.

Папку я нашел. На аккуратно наклеенной полоске прочитал: РОБЕРТСОН, РОБЕРТ ТОМАС.

Какое бы я испытал облегчение, если б в папке нашлись газетные вырезки, в которых шла речь о нераскрытых убийствах, или инкриминирующие предметы, имеющие непосредственное отношение к этим убийствам. Я бы запомнил содержимое папки, поставил ее на место и доложил о моих находках Уайатту Портеру.

Располагая такой информацией, чиф Портер нашел бы способ расставить Робертсону ловушку. И мы смогли бы отправить этого подонка за решетку до того, как он успел бы совершить новые преступления, которые скорее всего сейчас и готовил.

Но в папке я нашел лишь маленький квадратик бумаги: страничку, которая отсутствовала в перекидном с тех самых пор, как в конце февраля на нее пролился последний дождь, то есть пять с половиной месяцев.

Если у человека была привычка хоронить свои жертвы, расчлененные или нет, во дворе, в стиле Джона Уэйна Гейси, он бы позаботился о том, чтобы земля поддавалась лопате. Здесь же твердую корку не взяла бы кирка, так что для рытья могил потребовался бы отбойный молоток.

Да и сетчатый забор в крупную ячейку, не заплетенный вьюнами, не обеспечивал должного уединения убийце с трупом на руках. И соседи, если б они плевать хотели на закон и любили необычные зрелища, могли бы устроиться на своем заднем крыльце, с кружкой пива в руке, и наблюдать за погребением.

Так что, будь Робертсон серийным убийцей, а не просто их фанатичным поклонником, он бы завел себе огород в другом месте. Вот я и склонялся к тому, что на текущий момент его досье действительно состояло лишь из одной странички отрывного календаря, а свое дебютное выступление он запланировал на следующий день.

Наблюдая за мной с конька крыши, ворона разинула свой клюв и каркнула во все свое воронье горло, словно заподозрила, что я пришел в этот выжженный двор, чтобы поживиться теми жучками или другими насекомыми, которые могли выжить в таких условиях.

Я подумал о зловещем вороне Эдгара По27, устроившемся надо мной и твердящем одно и то же слово: "Nevermore, nevermore"28.

Стоя внизу, закинув голову, я не понимал, что ворона - это знак, а знаменитое стихотворение По служит ключом, который может расшифровать его значение. Если бы я тогда осознал, что эта каркающая ворона и есть мой ворон, в последующие часы, пока Пико Мундо еще оставался местом, где жила надежда, я бы действовал совершенно в ином ключе.

Но, не сообразив, насколько важна эта ворона, я вернулся к "Мустангу", где и нашел Элвиса, устроившегося на пассажирском сиденье. В сапогах, брюках цвета хаки и гавайской рубашке.

Все остальные знакомые мне призраки ограничены в выборе гардероба. Они появляются исключительно в той одежде, которую носили в момент смерти.

К примеру, мистер Каллауэй, мой учитель английского в средней школе, умер по пути на костюмированный бал в костюме Трусливого Льва из "Волшебника страны Оз". Поскольку человеком он был благородным, добропорядочным, образованным, я очень огорчался, встречая его в последующие месяцы исключительно в этом дешевом велюровом костюме, с торчащими усами и волочащимся хвостом. И только обрадовался, когда он в конце концов оставил этот мир, чтобы уйти в следующий.

Но после смерти, как и в жизни, Элвис устанавливает собственные правила. Он, похоже, может нарядиться в любую одежду, которую носил на сцене, в кино, в повседневной жизни. И такое дозволено только ему.

Я где-то прочитал, что, наглотавшись снотворного и депрессантов, он умер в нижнем белье, а может, в пижаме. Некоторые говорили, что его нашли в банном халате, другие это отрицали. Однако я его в такой домашней одежде не видел никогда.

Нет сомнений в том, что он умер в своей ванной в Грейсленде, небритый, уткнувшись лицом в лужу рвоты. Это отмечено в заключении коронера.

К счастью, меня он всегда приветствует чисто выбритым и без висящей на подбородке блевотины.

В данном случае, когда я сел за руль и закрыл водительскую дверцу, он улыбнулся и кивнул. Только улыбка у него на этот раз была необычно грустной.

Он протянул руку, похлопал меня по плечу, определенно выражая сочувствие, возможно, даже жалея меня. Я этому удивился и даже немного расстроился, поскольку вроде бы не страдал ничем таким, что могло вызвать подобные чувства.

Сейчас, когда 15 августа осталось в прошлом, я не могу сказать, как много знал Элвис о тех ужасных событиях, которым только предстояло произойти. Подозреваю, что все.

Как и другие призраки, Элвис не говорит. И не поет.

Иногда танцует, если в настроении. Движения у него, конечно, плавные, но до Джина Келли29 ему далеко. Я завел двигатель и наугад включил си-ди. Терри держит в автомобиле шесть дисков с лучшими записями своего идола.

Когда из динамиков донеслись первые слова "Подозрительных мыслей", Элвис удовлетворенно кивнул. И пальцами выбивал ритм на приборном щитке, когда я выехал из Кампс Энда.

К тому времени, когда мы подъехали к дому чифа Уайатта Портера, расположенному в куда лучшем районе, мы уже слушали "Мама любит розы" из "Рождественского альбома Элвиса". Под эту песню Король рок-н-ролла пустил слезу.

Я предпочитаю не видеть его таким. Закаленный испытаниями рокер, поющий "Синие замшевые шузы" с наглой улыбкой, даже ухмылкой, нравится мне гораздо больше.

Дверь открыла Карла Портер, жена Уайатта. Стройная, очаровательная, с зелеными, как лепестки лотоса, глазами, она постоянно излучает уверенность в завтрашнем дне и оптимизм, чем разительно отличается от мужа с его вечно печальным лицом и скорбным взглядом.

Подозреваю, что только благодаря Карле работе не удалось сломать Уайатта. Каждому из нас нужен источник вдохновения, гарантия того, что надежда не обратится в прах, и все это Уайатт находил в Карле.

- Одди, как приятно тебя видеть. Заходи, заходи. Уайтатт во дворе, готовится сжечь на гриле вполне сносные стейки. У нас сегодня гости, но еды больше чем достаточно, так что я надеюсь, что ты останешься.

Она вела меня через дом к двери во двор, не подозревая о том, что Элвис составляет мне компанию в настроении, свойственном "Отелю, где разбиваются сердца".

- Благодарю вас, мэм, - ответил я, - мне очень приятно получить такое приглашение, но, к сожалению, сегодня вечером я занят. И заехал только для того, чтобы быстренько перекинуться парой слов с вашим мужем.

- Он будет рад увидеть тебя, - заверила она. - Он всегда тебе рад.

Во дворе она вверила меня Уайатту, который был в фартуке с надписью: "ПОДГОРЕВШЕЕ И ЖИРНОЕ ЛУЧШЕ ИДЕТ С ПИВОМ".

- Одд, надеюсь, ты пришел не для того, чтобы испортить мне вечер, - улыбнулся чиф Портер.

- Такого намерения у меня нет, сэр.

Чиф работал сразу на двух грилях. Один, газовый, предназначался для овощей и кукурузных початков, второй, на угле, для стейков.

Солнцу предстояло еще два часа скатываться к горизонту, за долгий день в пустыне бетон внутреннего дворика накопил немало тепла, над обоими грилями стояло марево горячего воздуха, так что пота, который должен был градом катиться с чифа, могло хватить на то, чтобы заполнить пересохшее море, в незапамятные времена плескавшееся на месте Пико Мундо. Однако кожа у него была такой же сухой, как у звезды рекламного ролика средства от пота.

За много лет я лишь дважды видел чифа Портера потным. В первом случае, когда очень плохой человек нацелил ему в живот ружье с расстояния в каких-то два фута, да и второй был не менее драматичным.

Оглядывая миски с картофельным салатом, кукурузными чипсами и салатом из свежих фруктов, стоявшие на столе, Элвис, похоже, быстро потерял интерес к угощению, когда понял, что сандвичей с ореховым маслом и высушенными бананами не будет. А потому переместился к бассейну.

После того как я отказался от бутылочки пива "Корона" и мы с чифом сели на пластиковые стулья, стоявшие на лужайке, он спросил:

- Опять общался с мертвыми?

- Да, сэр, без этого никуда. Но сегодня речь пойдет не о мертвых, а о тех, кто скоро могут ими стать.

И я рассказал ему о Человеке-грибе, с которым сначала столкнулся в ресторане, а потом в торговом центре "Зеленая Луна".

- Я видел его в "Гриле", - кивнул чиф, - но он не показался мне подозрительным, просто... неприятным.

- Да, сэр, но у вас не было возможности увидеть его поклонников, - и я описал встревожившую меня свиту бодэчей.

А когда перешел к визиту в маленький домик в Кампс Энде, сочинив малоубедительную байку о том, что боковая дверь была открыта, вот я и вошел, предполагая, что кому-то требуется помощь. Тем самым избавил чифа от соучастия в совершенных мной преступлениях: взломе и незаконном проникновении в чужое жилище.

- Я не канатоходец, - напомнил он мне.

- Знаю, сэр.

- Но иной раз хочешь, чтобы я шел по очень тонкой струне.

- Я уверен, вы прекрасно держите равновесие, сэр.

- Сынок, звучит все это, как собачье дерьмо.

- Может, и звучит, сэр, но я говорю от чистого сердца.

Рассказывая о том, что я обнаружил в доме, я не упомянул ни о черной комнате, ни о "туристах", которые через нее проследовали: даже такой человек, как Уайатт Портер, симпатизирующий мне, с широким кругозором, станет скептиком, если обрушивать на него слишком уж много экзотических подробностей.

Когда я закончил, чиф спросил: "Что привлекает там твое внимание, сынок?"

- Сэр?

- Ты постоянно поглядываешь на бассейн.

- Это Элвис, - объяснил я. - Он как-то странно себя ведет.

- Элвис Пресли здесь? Сейчас? В моем доме?

- Он ходит по воде, взад-вперед, и жестикулирует.

- Жестикулирует?

- Это не грубые жесты, сэр, и они обращены не нам. Он, похоже, спорит сам с собой. Иногда я волнуюсь из-за него.

Вернулась Карла с первыми двумя гостями.

Практически приблизившийся к порогу тридцатилетия, Берн Эклс лишь два месяца тому назад поступил на службу в полицию Пико Мундо.

Лизетт Райнс, специалист по накладным ногтям, также была и заместителем менеджера в процветающем салоне красоты, принадлежащем Карле и расположенном на Оливковой улице, в двух кварталах от "Гриля".

Эти двое приехали не вместе, но я видел, что чиф и его жена решили взвалить на себя обязанности сводни.

Поскольку Эклс ничего не знал, и никогда бы не узнал, про мое шестое чувство, он не мог взять в толк, кто я, собственно, такой, и еще не решил, нравлюсь я ему или нет. А главное, он не мог понять, почему у чифа всегда, даже если дел выше крыши, находится для меня время.

После того как прибывшие гости получили по полному стакану, чиф попросил Эклса на несколько минут пойти с ним в его кабинет.

- Я свяжусь по компьютеру с центральной информационной системой ДТС30, а ты сделаешь для меня несколько звонков. Нужно проверить одну странную пташку из Кампс Энда.

Шагая к дому рядом с чифом, Эклс дважды оглянулся на меня. Может, думал, что в его отсутствие я попытаюсь подкатиться к Лизетт Райнс.

Когда Карла вернулась на кухню, где готовила десерт, Лизетт уселась на стул, который только что занимал чиф. Двумя руками держала стакан с кокой, сдобренной апельсиновой водкой, пила маленькими глоточками, после каждого облизывала губы.

- Как тебе вкус? - спросил я.

- Похоже на подслащенную сахаром жидкость для мытья посуды. Но я иногда ощущаю недостаток энергии, а кофеин помогает ее восполнить.

Она пришла в желтых шортах и желтой же блузке с оборочками. Так что выглядела, как лимонное пирожное с белой глазурью-волосами.

- Как поживает мама, Одд?

- У нее все в порядке.

- Я так и думала. А отец?

- Собирается быстро разбогатеть.

- Каким образом на этот раз?

- Продавая недвижимость на Луне.

- И как можно ее купить?

- Ты платишь пятнадцать баксов и получаешь сертификат на владение одним квадратным футом лунной поверхности.

- Но ведь Луна не принадлежит твоему отцу, - в голосе Лизетт слышалась едва заметная нотка неодобрения.

Девушкой она была милой и не хотела никого обижать, даже если понимала, что человек поступает нехорошо.

- Не принадлежит, - согласился я. - Но он осознал, что Луна не принадлежит никому, вот и послал письмо в ООН, застолбив ее на свое имя. А на следующий день начал продавать лунную поверхность. Я слышал, ты стала заместителем управляющего.

- Это большая ответственность. С учетом того, что и профессионально я поднялась на следующую ступень.

- Ты больше не занимаешься ногтями?

- Конечно, занимаюсь. Но раньше я была только техником, а теперь сертифицированный художник по ногтям.

- Поздравляю. Это действительно что-то.

Мне понравилась ее застенчивая, но гордая улыбка.

- Для некоторых это пустяк, а для меня очень большой шаг вперед.

Элвис вернулся на лужайку, плюхнулся на стул напротив нас. Он опять плакал. Сквозь слезы улыбался Лизетт... или ее декольте. Даже после смерти Элвис любил женщин.

- У тебя с Броуэн все по-прежнему? - спросила она.

- Да. Нас может разлучить только смерть. У нас одинаковые родимые пятна.

- Я про это забыла.

- Она предпочитает, чтобы ее называли Сторми.

- Само собой.

- А как у тебя с патрульным Эклсом?

- О, мы только что познакомились. Похоже, приятный парень.

- Приятный. - Я поморщился. - Бедняга уже готов для тебя на все, не так ли?

- Два года назад я бы могла так сказать. Но в последнее время... Думаю, он приятный парень. Ты понимаешь?

- То есть могло быть и хуже.

- Это точно, - кивнула она. - Требуется время, чтобы осознать, как одиноко человеку в этом мире, а когда ты это понимаешь... будущее начинает страшить.

Элвиса, и так чем-то расстроенного, слова Лизетт просто добили. Слезы потекли из его глаз ручьем, он закрыл лицо руками.

Лизетт и я продолжали болтать, Элвис беззвучно рыдал, а тут появились еще четверо гостей.

Карла принесла поднос с закусками, когда вернулся чиф, сопровождаемый Эклсом. Увел меня к дальнему концу бассейна, где мы могли поговорить без посторонних.

- Робертсон приехал в город пять месяцев тому назад. Купил дом в Кампс Энде. Заплатил всю сумму, никаких закладных.

- Где он взял деньги?

- Унаследовал. Бонни Чен говорит, что он перебрался сюда из Сан-Диего после смерти матери. В свои тридцать четыре года он все еще жил с матерью.

Бонни Чен, риелторша, известная в Пико Мундо своими роскошными шляпками, должно быть, и продала дом Робертсону.

- Насколько я могу сказать на текущий момент, он совершенно чист, - продолжил чиф. - Его даже не штрафовали за нарушение правил дорожного движения.

- Вы могли бы разузнать, как умерла его мать.

- Я навожу справки. Но сейчас придраться к нему не за что.

- Все эти досье на убийц.

- Даже если бы я законным образом узнал, что он держит их у себя, досье эти можно истолковать как хобби или материал для подготовки книги. Ничего противозаконного в этом нет.

- Но ведь подозрительно.

Он пожал плечами.

- Если бы хватало одной подозрительности, мы бы все сидели в тюрьме.

- Но вы собираетесь установить за ним слежку?

- Только потому, что ты никогда не ошибался. Вечером пошлю туда кого-нибудь, возьму под колпак этого мистера Робертсона.

- Мне бы хотелось, чтобы этим дело не ограничилось.

- Сынок, мы в Соединенных Штатах Америки. Некоторые могут сказать, что попытка воспрепятствовать психопатам реализовать их потенциал противоречит Конституции.

Иногда чиф забавлял меня циничностью своих высказываний. Но не сегодня.

- Он - действительно очень плохой человек, сэр. Этот парень, когда перед моим мысленным взором возникает его лицо... по спине начинают бегать пауки.

- Мы будем следить за ним, сынок. Большего сделать не могу. Не могу просто поехать в Кампс Энд и застрелить его. - Чиф многозначительно посмотрел на меня. - И ты не можешь.

- Оружие меня пугает, - успокоил я его.

Чиф посмотрел на бассейн.

- Он сейчас ходит по воде?

- Нет, сэр, стоит рядом с Лизетт, заглядывает в вырез ее блузки и плачет.

- Там плакать не о чем. - Чиф подмигнул мне.

- Его слезы никак не связаны с Лизетт. Сегодня он в таком настроении.

- А что с ним такое? Элвис никогда не казался мне плаксой.

- Люди меняются, когда умирают. Это же травма. Время от времени такое на него находит, но я не знаю, в чем причина. Он не пытался мне объяснить.

Чифу определенно не нравился плачущий Элвис.

- Могу я что-нибудь для него сделать?

- Премного вам благодарен, сэр, но я сомневаюсь, чтобы кто-то мог ему помочь. Из того, что я понял, насколько я могу об этом судить... ему недостает матери, Глейдис, он хочет быть с ней.

- Если я не ошибаюсь, он очень любил свою мать, не так ли?

- Обожал ее.

- Она тоже мертва?

- Значительно дольше, чем он.

- Тогда они снова вместе, не так ли?

- Нет, пока он не хочет покидать этот мир. Она по другую сторону, а он застрял здесь.

- Так почему он не переберется туда?

- Иногда их держат важные незавершенные дела.

- Как малышку Пенни Каллисто, которая этим утром привела тебя к Харло Ландерсону?

- Да, сэр. Но случается, они слишком любят этот мир, чтобы с ним расстаться.

Чиф кивнул.

- В этом мире его тоже любили.

- Если б речь шла о незавершенном деле, у него было двадцать шесть лет, чтобы довести все до конца, - заметил я.

Чиф прищурился, глядя на Лизетт Райнс, пытаясь разглядеть хоть что-то свидетельствующее о присутствии рядом с ней призрака: дымку эктоплазмы, колебание воздуха, таинственное сияние.

- Второго такого нет.

- Это точно, сэр.

- Скажи ему, что мы всегда рады принять его у себя.

- Обязательно, сэр. Спасибо вам.

- Ты действительно не можешь остаться на обед?

- Благодарю вас, сэр, но у меня свидание.

- Уверен, что со Сторми.

- Да, сэр. Она - моя судьба.

- Умеешь ты находить слова, Одд. Должно быть, ей нравится, когда ты это говоришь: "Моя судьба".

- Мне нравится ей это говорить.

Чиф обнял меня за плечи и повел к воротам с северной стороны дома.

- Хорошая женщина - это лучшее, что может найти в жизни мужчина.

- Сторми больше, чем хорошая.

- Я просто счастлив за тебя, сынок. - Он отодвинул задвижку, открыл ворота. - Об этом Бобе Робертсоне не волнуйся. Мы будем следить за ним, но так, что он об этом не догадается. И если попытается сделать что-то противозаконное, тут же его возьмем.

- Я все равно буду волноваться. Он - очень плохой человек.

Когда я подошел к "Мустангу", Элвис уже ожидал меня на пассажирском сиденье.

Мертвым нет необходимости ходить пешком или ездить на автомобиле, чтобы попасть в нужное им место. А если уж они ходят или ездят, то мотив тут один - ностальгия.

По пути с лужайки до "Мустанга" он успел переодеться. Наряд из фильма "Голубые Гавайи" уступил место черным брюкам, твидовому пиджаку спортивного покроя, белой рубашке, черному галстуку и черному платочку в нагрудном кармане пиджака. Потом Терри Стэмбоу сказала мне, что так он одевался в некоторых эпизодах фильма "Это случилось на Всемирной ярмарке".

Отъезжая от дома Портеров, мы слушали "Не могу без тебя", одну из самых зажигательных песен Короля.

Элвис пальцами выбивал ритм на колене и покачивал головой, но слезы продолжали катиться по щекам.


* * *

Глава 15

В центральной части Пико Мундо, когда мы проезжали церковь, Элвис знаком показал, что хочет, чтобы я свернул к тротуару и остановился.

Когда я выполнил его просьбу, он протянул мне правую руку. Рукопожатие было настоящим и теплым, как и у Пенни Каллисто.

Но вместо того, чтобы потрясти мою руку, он сжал ее своими двумя. Может, просто благодарил, но вроде бы вкладывал в этот жест нечто большее.

Мне показалось, что он тревожится обо мне. Мягко сжал мою руку, пристально посмотрел на меня, во взгляде точно читалась озабоченность, снова сжал.

- Все нормально, - сказал я, хотя понятия не имел, правильная ли это реакция.

Он вылез из автомобиля, не открывая дверцы, просто оказался с другой стороны, и поднялся по ступенькам к церкви. Я наблюдал, пока он не прошел сквозь тяжелую дубовую дверь и не скрылся из виду.

Обедать со Сторми я собирался в восемь вечера, так что предстояло "убить" оставшееся время.

"Ищи себе занятие, - бывало, говорила бабушка Шугарс, - пусть даже это будет покер, драка, быстрые автомобили, потому что безделье несет с собой куда большие неприятности".

Даже и без совета бабушки я не мог поехать на место нашей встречи со Сторми и дожидаться ее там. Потому что пока все мои мысли занимал Боб Робинсон и его дьявольская картотека.

Отъехав от церкви, я позвонил П. Освальду Буну, весящему четыреста фунтов и с шестью пальцами на левой руке.

Маленький Оззи снял трубку на втором звонке.

- Одд, взорвалась моя прекрасная корова.

- Взорвалась?

- Бах! - ответил Маленький Оззи. - Только что в мире все хорошо, а в следующий момент твоя знаменитая корова разлетается на куски.

- Когда это произошло? Я ничего не слышал.

- Ровно два часа и двадцать шесть минут тому назад. Полицейские уже побывали здесь и уехали.

Я уверен: даже они, привыкшие к варварству преступников, были шокированы случившимся.

- Я только что видел чифа Портера. Он об этом не упомянул.

- После того как они отбыли, даже им, многое повидавшим, несомненно, потребовалось пропустить стаканчик-другой, прежде чем писать рапорт.

- И как вы?

- Я не скорблю, это был бы перебор, но огорчен.

- Я знаю, как вы любили эту корову.

- Я любил эту корову, - подтвердил он.

- Я хотел заехать к вам, но, может, сейчас не самое удачное время.

- Это идеальное время, дорогой Одд. Нет ничего хуже, чем быть одному вечером того дня, когда взрывается твоя корова.

- Буду через несколько минут, - пообещал я.

Маленький Оззи живет в Джек Флетс, районе, который лет пятьдесят тому назад назывался Джек Рэббит Флетс, расположенном к западу и вниз по склону от исторического центра. Я понятия не имею, когда и куда подевался "Рэббит".

Когда живописный центр начал привлекать туристов в конце 1940-х годов, город пошел на то, чтобы усилить его привлекательность. Наименее фотогеничные заведения, скажем магазины рабочей одежды, покрышек, оружия, выдавили во Флетс.

Двадцать лет тому назад новенькие торговые центры поднялись на Грин-Мун-роуд и Джошуа-Три-хайвей. Они, конечно, оттянули покупателей от непрезентабельных магазинчиков Флетс.

Так что в последующие пятнадцать лет район Флетс значительно изменился. Старые торговые и промышленные здания шли на слом, их место занимали коттеджи, таунхаузы, многоквартирные дома.

Одним из первых, когда мало кто осознавал перспективность этого района, Маленький Оззи приобрел в Джек Флетс участок в один акр, на котором стояло здание давно закрывшегося ресторана. Здесь он и построил дом своей мечты.

Двухэтажную резиденцию с лифтом, широченными дверными проемами, прочными полами. Дом Оззи учитывает и габариты хозяина, и позволяет избежать неприятностей, грозящих чрезвычайно полным людям (Сторми боится, что со временем Оззи станет одним из них). Если Оззи для транспортировки в больницу или, не дай бог, в похоронное бюро потребуется подъемный кран и грузовик-платформа, стены ломать точно не придется.

Я припарковал "Мустанг" перед лишившимся коровы домом, и увиденное, пожалуй, потрясло меня даже больше, чем я ожидал.

Стоя под одной из терминалий, которые отбрасывали длинные тени в свете катящегося к западному горизонту солнца, я в ужасе смотрел на представшее перед моими глазами зрелище. На этой земле все в конце концов разрушается, но внезапные и преждевременные исчезновения тем не менее печалят.

Четыре ноги, куски разорванной головы и тела разбросало по лужайке перед домом, кустам, дорожке. Особо мрачное впечатление производило вымя, которое приземлилось на один из столбов забора из штакетника, накрыло его, как шапкой, да так и осталось висеть сосками вверх.

Черно-белая корова голштинской породы, размером с внедорожник, ранее стояла на двух стальных столбах высотой в двадцать футов каждый. А теперь на этом высоком насесте остался только коровий зад, который развернуло хвостом к улице и зевакам.

Под пластмассовой коровой когда-то висела вывеска ресторана, специализирующегося на стейках, который и стоял на участке, купленном Маленьким Оззи. Построив дом, Оззи вывеску не сохранил, оставил только здоровенную пластмассовую корову.

Оззи видел в этой корове не только украшение лужайки. Он воспринимал ее как произведение искусства.

Среди многих написанных им книг четыре были об искусстве, так что он знал, о чем говорит. Фактически, поскольку он - самый знаменитый житель Пико Мундо (во всяком случае, из ныне живущих) и, возможно, самый уважаемый, а еще и потому, что он одним из первых понял, что Джек Флетс превратится в респектабельный район, только ему и удалось уговорить городской строительный департамент сохранить корову как скульптуру.

По мере того как во Флетс росло количество жилых домов, некоторые соседи, не большинство, но самые крикливые, продолжали настаивать на сносе гигантской коровы, из эстетических соображений. Возможно, кто-то из них, ничего не добившись от чиновников муниципалитета, решил действовать самостоятельно и прибег к насилию.

Не без труда я пробрался через останки коровьего искусства, поднялся по ступенькам на крыльцо, но не успел позвонить в звонок, как дверь открылась и на пороге возник Оззи.

- До чего же жалкое деяние этого малообразованного дурака! Я утешаюсь лишь тем, что напоминаю себе: искусство - вечно, а критики - насекомые, живущие один день.

- Шекспир? - спросил я.

- Нет. Рэндалл Джаррелл31. Прекрасный поэт, ныне всеми забытый, потому что в современных университетах учат только самомнению и высасыванию из пальца.

- Я могу все это убрать, сэр.

- Ничего ты не уберешь! - воскликнул Оззи. - Пусть смотрят на руины неделю, месяц, эти "ядовитые змеи, радующиеся собственному шипению".

- Шекспир?

- Нет, нет. У. Б. Даниэль32, о критиках. Со временем я, конечно, уберу все обломки, но зад этой прекрасной коровы останется здесь, будет моим ответом этим бросающим бомбы филистимлянам.

- Так это была бомба?

- Очень маленькая, подвешенная к скульптуре ночью, с таймером, который позволил этим "змеям, питающимся грязью и ядом" оказаться в момент взрыва далеко от места преступления. Это тоже не Шекспир. Вольтер, о критиках.

- Сэр, я немного тревожусь из-за вас.

- Не нужно тревожиться, юноша. Этим трусам едва достало смелости под покровом ночи подобраться к бедной пластмассовой корове, но они никогда не решатся встретиться лицом к лицу с толстяком, у которого такие бицепсы, как у меня.

- Я говорю не о них. Меня тревожит ваше кровяное давление.

Оззи пренебрежительно отмахнулся одной из своих огромных рук.

- Если б ты весил, сколько я, если б в твоей крови плавали молекулы холестерина размером с миниатюрные маршмэллоу33, ты бы понимал, что время от времени необходимы приступы праведной ярости, чтобы избежать полной закупорки артерий. Праведная ярость и хорошее красное вино, лучшего лекарства не найти. Заходи, заходи. Я открою бутылку, и мы выпьем за уничтожение всех критиков, "этого мерзкого племени голодных аллигаторов".

- Шекспир? - спросил я.

- Ради всего святого, Одд, Бард - не единственный писатель, который прикладывал перо к бумаге.

- Но если я буду постоянно поминать его, - я прошел в дом, следуя за Оззи, - то рано или поздно попаду в десятку.

- С помощью этих жалких трюков тебе и удалось окончить среднюю школу?

- Да, сэр.

Оззи предложил мне устраиваться поудобнее в гостиной, а сам пошел за бутылкой "Роберт Мондави каберне совиньон". Вот я и остался наедине с Ужасным Честером.

Кот не толстый, но большой и бесстрашный. Я однажды видел, как агрессивная немецкая овчарка не решилась напасть на него, поскольку он и не думал обращаться в бегство.

Подозреваю, даже питбуль, готовый разорвать всех и вся, не стал бы набрасываться на Ужасного Честера, а отправился бы на поиски более легкой добычи. Как поступают крокодилы.

Шерсть у Ужасного Честера цвета созревшей тыквы, с черными отметинами. Глядя на оранжево-черный окрас его морды, возникает мысль, что он - хороший знакомец гремевшей в стародавние времена рок-группы "Кисс".

Лежа на подоконнике, глядя на лужайку перед домом, он с минуту делал вид, будто и не подозревает, что кто-то составляет ему компанию.

Меня такое положение более чем устраивало. Туфли, которые были на мне, он еще не пометил своей мочой, и я надеялся, что они с ней так и не познакомятся.

Наконец-то повернув голову, он удостоил меня пропитанным презрением взглядом. Презрения этого было так много, что я буквально слышал, как оно потоком выплескивается на пол. А потом Ужасный Честер вновь отвернулся к окну.

Взорвавшаяся корова, похоже, зачаровала его и настроила на философский лад. Возможно, он использовал уже восемь своих жизней и почувствовал холодок смертности.

Мебель в гостиной Оззи крепкая, массивная, удобная. Темно-синий персидский ковер на полу, гондурасские маски из красного дерева по стенам, бесчисленные полки с книгами создают атмосферу уюта.

Несмотря на опасность, которой подвергались мои туфли, я быстро расслабился. Ушла напряженность, не покидавшая меня с того самого момента, когда ранним утром я увидел Пенни Каллисто, дожидающуюся меня у лестницы.

Но не прошло и полминуты, как Ужасный Честер вновь заставил меня напрячься угрожающим, злобным шипением. Все коты умеют шипеть, но насыщенностью шипения и слышащейся в нем угрозой Честер может посоперничать с гремучими змеями и кобрами.

Что-то за окном очень ему не понравилось, раз уж он поднялся на все четыре лапы, выгнул спину, а шерсть у него встала дыбом.

И хотя я не был причиной его возбуждения, я сдвинулся на край кресла, чтобы при необходимости удрать из гостиной.

Честер зашипел снова, потом царапнул когтями стекло. От противного скрежета во мне все задрожало.

Внезапно я подумал, что вернулись подрывники, чтобы сбросить на землю упрямый коровий зад.

Когда Честер вновь царапнул стекло, я поднялся. Осторожно приблизился к окну. Не из страха, что стекло прошибет бутылка с "коктейлем Молотова". Просто не хотел, чтобы разъяренный кот неправильно истолковал мои мотивы.

На улице, у забора из штакетника, огораживающего дом, стоял Человек-гриб, Боб Робертсон.


* * *

Глава 16

Первым у меня возникло желание отпрянуть от окна. Но если Человек-гриб следил за мной, значит, каким-то образом узнал, что раньше я побывал в его доме в Кампс Энде. И желание укрыться от его глаз истолковал бы как доказательство моей вины.

Я остался у окна, довольный тем, что Ужасный Честер находится между мной и Робертсоном. Порадовало меня и другое: кот сразу же, даже на большом расстоянии, невзлюбил этого человека, подтвердив, что мое недоверие к нему небеспочвенно.

До этого момента я и представить себе не мог, что мы с Ужасным Честером можем хоть в чем-то прийти к единому мнению, за исключением нашей любви к Маленькому Оззи.

Впервые я видел, что на лице Робертсона нет улыбки, мечтательной или какой-то еще. Освещенный лучами заходящего солнца, уже не слепяще-белыми, а медово-золотыми, на фоне темных терминалий, он выглядел таким же мрачным, как Тимоти Маквей на огромной фотографии, висевшей на стене его кабинета.

За спиной послышался голос Оззи: "О Боже, и как это люди берут в рот врага, чтобы он похищал их разум"34.

Обернувшись, я увидел его с подносом, на котором стояли два стакана с вином и тарелка с кубиками сыра в окружении крекеров.

Поблагодарив его, я взял один стакан и вновь посмотрел в окно.

Боб Робертсон более не стоял там, где я только что его видел.

Рискуя попасть под горячую лапу Ужасного Честера, я шагнул к окну, посмотрел направо, налево.

- Ну? - нетерпеливо спросил Оззи.

Видимо, Робертсон ушел, и очень быстро, по какому-то срочному делу.

И его поспешное исчезновение, пожалуй, напугало меня даже больше, чем внезапное появление у забора. Если б он хотел следить за мной, я бы пошел навстречу его желаниям, чтобы знать, где он находится. Информация о местоположении врага лишней не бывает.

- О Боже, и как это люди берут в рот врага, чтобы он похищал их разум, - повторил Оззи.

Отвернувшись от окна, я увидел, что поднос он уже поставил и теперь поднял стакан, словно произнося тост.

Стремясь взять себя в руки, я ответил:

- Иногда выпадают такие трудные дни, что мы просто не можем заснуть, не позволив вину украсть наш разум.

- Юноша, я не прошу обсуждать эту цитату, спрашиваю лишь, откуда она.

Однако я пока мог думать только о Робертсоне.

- Сэр?

- Из Шекспира! - В голосе Оззи слышалось легкое раздражение. - Я задал вопрос, чтобы помочь тебе сдать экзамен, а ты все равно провалился. Это фраза Кассио из третьей картины второго действия "Отелло".

- Я... отвлекся.

Указав на окно (Честер успел угомониться и вновь пушистой грудой спокойно лежал на подоконнике), Оззи изрек:

- Разруха, которую эти варвары оставили за собой, навевает грустные мысли, не так ли? Напоминает, сколь тонок налет цивилизованности.

- Сожалею, что приходится разочаровывать вас, сэр, но мои мысли были не столь глубокими. Я просто... просто подумал, что узнал проходившего мимо человека.

Подняв стакан в пятипалой руке, Оззи произнес новый тост:

- Да будут прокляты все злодеи.

- Не слишком ли сильно сказано, сэр... прокляты?

- Не мешай ходу моих мыслей, юноша. Просто пей.

Поднося стакан ко рту, я вновь посмотрел в окно.

Потом вернулся к креслу, в котором сидел до того, как услышал шипение кота.

Сел и Оззи, но его кресло заскрипело куда сильнее, чем мое.

Я смотрел на книги, на прекрасные копии ламп от Тиффани, но уют гостиной более не успокаивал, я буквально слышал, как тикают мои наручные часы, отсчитывая секунды, каждая из которых приближала и меня, и всех остальных к 15 августа.

- Ты пришел сюда с тяжелой ношей, - продолжил Оззи. - А поскольку я не вижу подарка, следовательно, ноша эта - какая-то беда или проблема.

Я рассказал ему о Бобе Робертсоне. От чифа Портера сведения о черной комнате утаил, а с Оззи поделился ими, потому что его воображение могло воспринять все.

Помимо публицистики, он написал две серии детективных романов, которые имели успех у читающей публики.

Первую, как вы могли догадаться, о толстом детективе, который находит преступника, не выходя из дома, непрерывно сыпля остротами. А в оперативной работе он полностью полагается на свою очаровательную и атлетическую жену, которая его обожает.

Эти книги, говорит Оззи, основаны на подпитанных определенными гормонами юношеских фантазиях, которые поглощали его в подростковом возрасте. Да и теперь иной раз возникают.

Во второй серии преступления раскрывает женщина-детектив, очень приятная дама, несмотря на все ее неврозы и булимию35. Эта дама появилась на свет на пятичасовом обеде Оззи с его издателем, во время которого они отдавали предпочтение не столько вилкам, сколько стаканам для вина.

Не соглашаясь с утверждением Оззи, что у вымышленного детектива могут быть личные проблемы или привычки, пусть даже не очень-то и приятные, но он все равно будет оставаться любимцем публики до тех пор, пока автору удается вызывать у читателей сочувствие своему герою, издатель сказал: "Никому не удастся заставить широкую аудиторию читать о женщине-детективе, которая после каждой трапезы сует два пальца в рот, чтобы опорожнить желудок".

Первый же роман именно с такой героиней получил премию Эдгара По, которая для писателей, работающих в жанре детектива, равнозначна "Оскару". А десятая книга, недавно опубликованная, разошлась тиражом, превышающим любую из первых девяти.

И с серьезностью, которой не удается скрыть озорную ухмылку, Оззи теперь утверждает, что в истории литературы нет романов, со страниц которых изливалось бы такое количество блевотины, к вящему удовольствию множества читателей.

Успех Оззи ни в коей мере не удивляет меня. Он любит людей и слушает их, а его книги проникнуты любовью к человечеству.

Когда я закончил рассказ о Робертсоне, черной комнате и бюро с папками, набитыми сведениями о маньяках-убийцах, он сказал: "Одд, тебе нужен пистолет".

- Оружие меня пугает, - напомнил я ему.

- А меня пугает твоя жизнь. Я уверен, Уайатт Портер выдаст тебе разрешение на скрытное ношение оружия.

- Тогда мне придется ходить в пиджаке.

- Ты можешь сменить футболку на гавайскую рубашку и носить пистолет в кобуре, которая крепится к ремню на пояснице.

Я нахмурился.

- Гавайские рубашки - не для меня.

- Да, конечно, - в голосе Оззи явственно слышался сарказм, - твои футболки и джинсы превращают тебя в уникума современной моды.

- Иногда я ношу кожаные штаны.

- Обширность твоего гардероба потрясает. Ральф Лорен плачет от зависти.

Я пожал плечами.

- Я такой, какой есть.

- Если я куплю подходящее тебе оружие и лично обучу тебя, как им пользоваться...

- Благодарю за заботу, сэр, но я точно отстрелю себе обе ноги, и тогда вам придется писать серию романов о безногом частном детективе.

- Она уже написана. - Оззи глотнул вина. - Все уже написано. Только раз в поколение появляется что-то новенькое вроде блюющей женщины-детектива.

- Есть еще хроническая диарея.

Оззи скорчил гримаску.

- Боюсь, автором популярных детективов тебе не быть. Ты что-нибудь писал в последнее время?

- Так, по мелочи.

- Если отнести к мелочи списки продуктов, которые нужно купить в магазине, и записки Ллевеллин, что еще ты писал?

- Ничего, - признал я.

Когда мне было шестнадцать, П. Освальд Бун, тогда он весил только 350 фунтов, согласился выступить судьей на конкурсе сочинений старшеклассников нашей средней школы, которую он сам окончил несколькими годами раньше. Моя учительница английского языка и литературы потребовала, чтобы в конкурсе приняли участие все ученики.

Незадолго до этого умерла моя бабушка Шугарс, мне ее очень недоставало, вот я и написал сочинение о ней. К сожалению, мое сочинение признали лучшим, отчего я на короткое время стал в нашей средней школе знаменитостью, хотя всегда предпочитал не высовываться.

За мои воспоминания о бабушке я получил триста долларов и грамоту. Деньги я потратил на недорогой, но вполне пристойный музыкальный центр.

И грамоту, и музыкальный центр позже уничтожил злой полтергейст.

Так что единственным долговременным последствием конкурса стала моя дружба с Маленьким Оззи, за что я благодарен судьбе, пусть все пять лет он и уговаривал меня писать, писать и писать. Убеждал, что такой талант - дар и моя моральная обязанность - использовать его.

- Два дара для одного - слишком много, - ответил я ему. - Если бы мне приходилось иметь дело с мертвыми и одновременно писать что-нибудь стоящее, я бы или обезумел, или прострелил себе голову из пистолета, который вы хотите мне дать.

Но Маленького Оззи мои отговорки только раздражали.

- Писательство - не источник боли. Эти психическая химиотерапия. Она уменьшает психические опухоли и облегчает боль.

Я не сомневался, что для него писательство играло именно эту роль, и может быть, для облегчения боли, которую он испытывал, потребовалась бы целая жизнь психической химиотерапии.

Хотя Большой Оззи был жив, Маленький Оззи виделся с отцом раз или два в год. И в каждом случае после этого две недели уходили у него на восстановление душевного равновесия и присущего ему добродушия.

Его мать тоже была жива. Маленький Оззи не разговаривал с ней двадцать лет.

Большой Оззи, кстати, весил теперь на пятьдесят фунтов меньше сына. Соответственно, большинство людей полагало, что Маленький Оззи унаследовал свою тучность от отца.

Маленький Оззи, однако, отказывался считать себя жертвой генетики. Он говорил, что причина его полноты только одна: слабоволие.

За годы нашего знакомства он иногда намекал, а я многократно чувствовал, что его родители разбили часть его сердца, что, собственно, и привело к ослаблению воли. Он, однако, никогда не говорил о своем трудном детстве и отказывался рассказывать о том, что ему довелось испытать. Просто писал один детективный роман за другим...

Он никогда не говорил о своих родителях с обидой. Вместо этого вообще о них не говорил, старался по возможности их избегать... и писал книгу за книгой об искусстве, музыке, еде и вине...

- Писательство, - пояснил ему я, - не может облегчить мою боль, как облегчает ее один только вид Сторми... или, если уж на то пошло, вкус кокосо-вишне-шоколадного шарика мороженого.

- У меня в жизни не было Сторми, - ответил Оззи, - но насчет мороженого я тебя понимаю. - Он допил вино. - И что ты собираешься делать с этим Бобом Робертсоном?

Я пожал плечами. Оззи не отставал:

- Тебе придется что-то делать, если ему известно, что ты побывал в его доме, и он уже преследует тебя.

- Мне остается только одно - быть осторожным. И ждать, что сделает чиф Портер. И потом, пока нельзя говорить, что он преследует меня. Может, он услышал о вашей взорванной корове и пришел посмотреть на обломки.

- Одд, я буду безмерно разочарован, если ты завтра умрешь, так и не реализовав свой писательский дар, не написав ни одной книги.

- Просто думайте, что мысленно эту книгу я написал.

- Я лишь хочу, чтобы ты быстрее поумнел, обзавелся пистолетом и написал книгу, но я буду сожалеть, если он сможет оборвать хоть одну жизнь. "Как быстры ножки дней в юношеские годы".

Эту цитату я знал.

- Марк Твен.

- Прекрасно! Может, тебя и нельзя полагать невежественным молодым идиотом.

- Вы однажды использовали эту цитату, - признал я. - Вот откуда я ее знаю.

- Но ты же ее запомнил! Я уверен, это свидетельство зреющего в тебе желания, возможно, подсознательного, оставить сковородки и стать писателем.

- Сначала я намерен переключиться на покрышки.

Оззи вздохнул.

- С тобой иногда просто беда. - Он постучал ногтем по пустому стакану. - Мне следовало принести всю бутылку.

- Сидите. Я принесу. - Я понимал, что схожу на кухню и вернусь с бутылкой "Каберне", прежде чем он успеет подняться с кресла.

Коридор шириной в десять футов служил художественной галереей. В комнатах по обе его стороны хватало как произведений искусства, так и книг.

Дальний конец коридора плавно переходил в кухню. На черном граните, покрывавшем стойку, стояла бутылка. Без пробки, чтобы вино дышало.

Хотя в гостиной, да и в коридоре, спасибо центральной системе кондиционирования, царила прохлада, кухня меня встретила жарой. Войдя, я подумал, что включены все четыре духовки.

А потом заметил открытую дверь черного хода. И вечер пустыни, подсвеченный упрямым летним солнцем, высасывал из кухни прохладу.

Подойдя к двери, чтобы закрыть ее, я увидел во дворе Боба Робертсона, бледного и грибоподобного, как и всегда.


* * *

Глава 17

Робертсон стоял, глядя на дом, словно ждал, когда же я увижу его. А потом повернулся и зашагал в глубь участка.

Я же слишком долго топтался у двери, не зная, как поступить.

Предположил, что один из соседей Робертсона мог узнать меня и сказать ему, что я крутился около его дома, пока он отсутствовал. Но быстрота, с которой он выследил меня, навевала неприятные мысли.

Разбивший меня паралич как ветром сдуло, когда я осознал, что поставил под удар Оззи, привел психопата к его дому. Я вышел из кухни, пересек крыльцо, спустился на лужайку, последовал за Робертсоном.

Дом Оззи располагался во фронтальной части одноакрового участка, большую часть которого занимали лужайка и деревья, отгораживающие дом от соседей. На дальней половине акра деревья росли куда гуще, чем на фронтальной, и росли достаточно близко друг от друга, чтобы называться маленьким лесом.

Робертсон и ушел в эту рощу терминалии, ного-плодника и перечных деревьев.

Лучи скатывающегося к западному горизонту солнца кое-где пробивали рощу насквозь, там, где могли найти узкие бреши, но в основном переплетению веток и листвы удавалось их блокировать. Если лужайка прокалилась на солнце, то эти зеленые тени были всего лишь теплыми, так что я мог бы сказать, что под ними ощущалась некоторая прохлада.

Но стволы деревьев не только защищали от солнца, но и могли служить укрытием. И Человек-гриб воспользовался ими с толком.

Я побродил по роще, с севера на юг, с юга на север, сначала молча, потом выкрикивая его фамилию: "Мистер Робертсон?" - но он не отозвался.

Пробивающиеся сквозь листву лучи скорее мешали, чем помогали поискам. Они мало что освещали, но не позволяли глазам привыкнуть к сумраку.

Опасаясь пройти лес насквозь, предоставив, таким образом, Робертсону возможность зайти мне за спину и напасть сзади, я слишком долго добирался до калитки в задней стене. Нашел ее закрытой, но защелка запиралась автоматически, после того как человек затворял за собой калитку.

Выходила она в живописный, мощенный кирпичом проулок, с глухими заборами, гаражами, несколькими пальмами и перечными деревьями. Ни Боба Робертсона, ни кого-то еще я в проулке не обнаружил.

Возвращаясь через маленький лесок, я каждое мгновение ожидал, что он бросится на меня, потому что не покинул участок, а затаился, чтобы захватить меня врасплох. Но если Робертсон и прятался в роще, он наверняка понял, что я настороже, и не решился наброситься на меня.

Поднявшись на заднее крыльцо, я остановился, повернулся, пристально оглядел деревья. Тут и там птички взлетали с ветвей, но не потому, что их кто-то спугнул: разминали крылышки перед тем, как устроиться на ночь.

В кухне я закрыл за собой дверь. Запер на врезной замок. Потом и на цепочку.

Вновь посмотрел на лес через верхнюю стеклянную панель двери. Не увидел ничего, кроме деревьев.

Когда я вернулся в гостиную с бутылкой "Каберне", количество кубиков сыра на тарелке уменьшилось вдвое, а Маленький Оззи по-прежнему сидел в своем кресле, напоминая Жабьего короля на троне.

- Дорогой Одд, я уже подумал, что ты вошел в шкаф и перенесся в Нарнию.

Я рассказал ему о Робертсоне.

- Ты говоришь мне, что он был здесь, в моем доме?

- Да, думаю, что да. - Я наполнил вином его стакан.

- И что он тут делал?

- Возможно, стоял в коридоре, за аркой, подслушивал наш разговор.

- Это чертовски смело.

Я поставил бутылку рядом с его стаканом, изо всех сил стараясь скрыть пульсирующий страх, от которого дрожали руки.

- Смелости у него не больше, чем было у меня, когда я проник в его дом, чтобы ознакомиться с содержанием его шкафов.

- Пожалуй, что не больше. Но ведь ты на стороне богов, а этот мерзавец более всего напоминает гигантского альбиноса-таракана, которого на день выпустили из преисподней.

Ужасный Честер перебрался с подоконника на мое кресло. С вызовом поднял голову, как бы говоря, что мне на это кресло более претендовать не стоит. Зеленью глаз он напоминал замышляющего козни демона.

- На твоем месте я бы сел куда-нибудь еще, - посоветовал мне Оззи. Указал на бутылку вина. - Как насчет второго стакана?

- Я еще первый не допил, - ответил я. - И, честно говоря, я должен идти. Встреча с Ллевеллин, обед и все такое. Но вы не вставайте.

- Не указывай, вставать мне или не вставать, - пробурчал Маленький Оззи, начиная процесс отделения своего грузного тела от подушек кресла, которые, как челюсти экзотического, питающегося плотью растения, присосались к его бедрам и ягодицам.

- Сэр, в этом нет никакой необходимости.

- Не учи меня, что необходимо, а что нет, самонадеянный щенок. Необходимо то, что мне хочется сделать, и не важно, кажется ли это тебе необходимым или нет.

Бывает, когда Оззи поднимается, посидев какое-то время, лицо его становится красным, иногда оно бледнеет как полотно. Вот я и боялся, что даже такой пустяк - встать с кресла - может потребовать от него слишком уж больших усилий.

К счастью, на этот раз не покраснел и не побледнел. Возможно, благотворно сказались вино и полтарелки сыра, но он поднялся гораздо быстрее, чем сухопутная черепаха смогла бы выбраться из-под завалившего ее песка.

- Теперь, раз уж вы встали, - заметил я, - думаю, вам нужно запереть за мной дверь. И держите все двери на замке, пока этот кризис не разрешится. Не отвечайте на звонки в дверь, не посмотрев, кто звонит.

- Я его не боюсь, - решительно заявил Оззи. - Мои внутренние органы прекрасно защищены слоем жира как от лезвия ножа, так и от пули. И я кое-что знаю насчет самообороны.

- Он опасен, сэр. Пока он, возможно, себя контролировал, но, сорвавшись, станет таким страшным, что попадет в информационные выпуски от Парижа до Японии. Я его боюсь.

Оззи небрежно отмахнулся от моих тревог шестипалой рукой.

- В отличие от тебя, у меня есть пистолет. И не один.

- Тогда держите их под рукой. Я очень сожалею, что привлек его внимание к вашему дому.

- Ерунда. Он был гвоздем в твоей туфле, о существовании которого ты не подозревал.

Всякий раз, когда я ухожу из дома Оззи, он обнимает меня, как любимого сына, как ни одного из нас не обнимал родной отец.

И каждый раз я удивляюсь, какой же он хрупкий, несмотря на его впечатляющие габариты. Словно могу нащупать под мантией жира шокирующе тощего Оззи, того самого Оззи, который все с большим трудом выдерживает ношу, наваливаемую на него жизнью.

Он открыл входную дверь.

- Поцелуй за меня Сторми.

- Хорошо.

- И привези ее сюда, чтобы она увидела мою прекрасную взорванную корову и варварство, которое за этим стоит.

- Она будет в ужасе. Захочет выпить вина. Мы захватим бутылку.

- Нет нужды. У меня винный погреб.

Я подождал на крыльце, пока он закроет дверь и запрет ее на врезной замок.

Лавируя по дорожке между обломками коровы, направляясь к водительской дверце "Мустанга", я пристально оглядывал тихую улочку. Но не заметил ни Робертсона, ни его запыленного "Эксплорера".

Сев за руль, повернув ключ зажигания, я вдруг подумал, что сейчас взорвусь, как эта несчастная корова. Очень уж нервничал.

По пути из Джек Флетс к католической церкви Святого Бартоломео в историческом центре я многократно давал возможность своему "хвосту" обнаружить себя. Но вроде бы ни один автомобиль меня не преследовал. И все-таки я чувствовал, что за мной наблюдают.


* * *

Глава 18

Пико Мундо не назовешь городом небоскребов. Недавнее строительство пятиэтажного многоквартирного дома привело к тому, что старожилы заговорили о превращении Пико Мундо в мегаполис и завалили редакцию "Маравилья каунти таймс" возмущенными письмами. Газета не могла не откликнуться, и в передовицах зазвучала тревога, связанная с превращением города в "каменные джунгли", "бездушные каньоны унылого дизайна, где людям отведена роль рабочих пчел в улье, а дна которых никогда не достигают лучи солнца".

Солнце Мохаве - не слабенькое солнце Бостона, даже не радостное солнце Карибского моря. Солнце Мохаве - яростное, агрессивное чудовище, которое не устрашат тени пятиэтажных многоквартирных домов.

С учетом купола и шпиля на его вершине церковь Святого Бартоломео - самое высокое здание Пико Мундо. Иногда в сумерках, под черепичной крышей, белые оштукатуренные стены светятся, как стекла фонаря-молнии.

В тот августовский вторник, за полчаса до заката, небо на западе сияло оранжевым цветом, постепенно переходящим в красный, словно солнце ранили и оно, отступая, кровоточило. Белые стены церкви окрасились в небесные цвета и, казалось, полыхали святым огнем.

Сторми ждала меня у церкви. Сидела на верхней ступеньке лестницы, ведущей к парадным дверям. Рядом с ней стояла корзинка для пикника.

Она сменила розово-белую униформу "Берк-и-Бейли" на сандалии, белые слаксы и бирюзовую блузку. И тогда была красивой, а теперь просто сводила с ума.

С волосами цвета воронова крыла и иссиня-черными глазами она могла быть невестой фараона, перенесенной сквозь время из Древнего Египта. Загадочностью ее глаза не уступали Сфинксу и всем этим пирамидам, которые откопали или когда-нибудь откопают в песках Сахары.

Она словно прочитала мои мысли.

- Ты оставил открытым гормональный кран. Немедленно заверни его, поваренок ты мой. Это церковь.

Я подхватил корзинку для пикника, а когда Сторми поднялась, чмокнул ее в щечку.

- С другой стороны, такой поцелуй слишком уж целомудренный.

- Потому что он от Маленького Оззи.

- Он такой милый. Я слышала, взорвали его корову.

- Это просто бойня, везде разбросаны пластмассовые коровьи куски.

- И что теперь? Начнут расстреливать гномов на лужайках?

- Мир обезумел, - согласился я.

Мы вошли в церковь Святого Бартоломео через парадные двери. Мягко освещенный притвор, отделанный панелями вишневого дерева, звал к себе.

Но вместо того чтобы войти в неф, мы сразу повернули направо и направились к запертой двери. Сторми достала ключ, и мы вошли в колокольню.

Отец Син Ллевеллин, приходской священник церкви Святого Бартоломео, дядя Сторми. Он знает, как любит она колокольню, и дает ей ключ.

Когда дверь тихонько закрылась за нами, запах благовоний уступил место запаху пыли.

Перед нами темнела лестница. Я тут же нашел ее губы в коротком, но более сладком, чем первый, поцелуе, до того как она включила свет.

- Плохой мальчик.

- Хорошие губы.

- Как-то это странно... целоваться с язычком в церкви.

- Если уж на то пошло, мы не в церкви, - резонно указал я.

- Ты еще скажи, что это совсем и не поцелуй с язычком.

- Я уверен, что для него есть специальный медицинский термин.

- Вот для тебя медицинский термин точно есть.

- Какой же? - спросил я, поднимаясь по лестнице следом за ней с корзинкой в руке.

- Приапизм.

- И что он означает?

- Постоянная похотливость.

- Но ты же не хочешь, чтобы доктор меня излечил, не так ли?

- Тебе не нужен доктор. Народная медицина предлагает эффективные средства.

- Да? И какие же?

- Быстрый, сильный удар, скажем коленом, по источнику проблемы.

Я покачал головой.

- Ты не Флоренс Найнтингейл. Начинаю носить бандаж.

Спиральная лестница привела нас к двери, которая открывалась в звонницу.

Три бронзовых колокола, все большие, но разных размеров, висели по центру просторного помещения. Их окружала дорожка шириной в шесть футов.

В семь часов колокола отзвонили, пригласив прихожан к вечерней службе, и теперь отдыхали до утренней мессы.

Три стены звонницы представляли собой парапет высотой до талии, так что из нее открывался прекрасный вид на Пико Мундо, долину Маравилья и лежащие за ней холмы. Мы устроились на западной стене, чтобы подольше полюбоваться закатом.

Из корзинки для пикника Сторми достала пластиковый контейнер с очищенными грецкими орехами, которые она хорошо прожарила и чуть присыпала солью и сахаром. Положила один мне в рот. Божественно... и сам орех, и то, что тебя кормит Сторми.

Я открыл бутылку хорошего "Мерло", разлил вино в стаканы, которые она держала в руках.

Собственно, поэтому я и не допил стакан "Каберне": несмотря на всю мою любовь к Маленькому Оззи, пить вино я предпочитаю со Сторми.

Мы не каждый вечер пиршествуем на этом насесте, только два или три раза в месяц, когда Сторми нужно высоко вознестись над миром. И оказаться ближе к небесам.

- За Оззи! - Сторми подняла стакан. - С надеждой, что придет день, когда настанет конец всем его утратам.

Я не спросил, что она имела в виду, подумал, что, возможно, знаю и так. Из-за своего веса Оззи многого лишился в жизни и мог никогда этого не испытать.

Небо, апельсиново-оранжевое повыше западного горизонта, кроваво-оранжевое у самого горизонта, над головой быстро темнело, становясь лиловым. Еще немного, и на востоке начнут появляться звезды.

- Небо чистое. - Сторми подняла голову. - Сегодня мы сможем увидеть Кассиопею.

Она говорила о северном созвездии, названном в честь мифической дамы36, но Кассиопеей звали и мать Сторми, которая погибла, когда девочке было семь лет. В той же авиационной катастрофе погиб и ее отец.

Из родственников у нее оставался только дядя, священник, и ее удочерили. Три месяца спустя жизнь в новой семье для нее закончилась, не по ее вине, и она ясно дала понять, что новые родители ей не нужны, она хочет только возвращения прежних, которых она любила и потеряла.

До семнадцати лет, когда Сторми окончила среднюю школу, она воспитывалась в приюте. Потом, до восемнадцати, жила под опекой своего дяди.

Для племянницы священника Сторми довольно-таки странно относилась к Богу. Злилась на Него, порой чуть-чуть, иной раз сильно.

- Как там Человек-гриб? - спросила она.

- Ужасному Честеру он не нравится.

- Ужасному Честеру никто не нравится.

- Я думаю, Честер даже испугался его.

- Вот это действительно что-то новенькое.

- Он - ручная граната с уже выдернутой чекой.

- Ужасный Честер?

- Нет. Человек-гриб. Его зовут Боб Робертсон. Волосы на его спине встали дыбом. Я такого никогда не видел.

- На спине у Боба Робертсона много волос?

- Нет. У Ужасного Честера. Даже когда он напугал громадную немецкую овчарку, волосы у него на спине не поднимались, как сегодня.

- Просвети меня, странный ты мой. Каким образом Боб Робертсон и Ужасный Честер оказались в одном месте?

- После того как я побывал в его доме, он, думаю, следил за мной.

Даже когда я произносил слово "следил", внимание мое было приковано к кладбищу, где я заметил что-то движущееся.

Само кладбище, расположенное к западу от церкви Святого Барта, выдержано в давних традициях: никаких бронзовых табличек на гранитных плитах, чуть виднеющихся из травы, как на большинстве современных кладбищ, только вертикальные надгробия и памятники. Эти три акра окружены железным забором. Все штыри заканчиваются острием. Хотя на кладбище растет несколько дубов, каждому из которых больше сотни лет, и их кроны затеняют часть памятников, большинство зеленых проходов открыто солнцу.

В яростном закатном свете трава приобрела бронзовый отлив, тени стали черными, словно уголь, в полированных поверхностях гранитных надгробий отражалось алое небо... а Робертсон остановился, застыв, как памятник, не под деревом, а там, где его не составляло труда увидеть.

Поставив стакан на парапет, Сторми склонилась над корзинкой.

- У меня есть сыр, который идеально подойдет к этому вину.

Даже если бы Робертсон стоял, склонив голову, не отрывая глаз от надписи на каком-то надгробии, я бы все равно встревожился, обнаружив его в непосредственной близости от церкви, где мы решили провести вечер. Но все было гораздо хуже. Он пришел на кладбище не для того, чтобы воздать должное усопшим, нет, совсем по другой причине.

Он стоял, вскинув голову, и взгляд его не отрывался от звонницы, точнее, от той ее части, где находился я, и я сомневался, что его интересовали архитектурные особенности верхней части колокольни.

За дубами, за железным забором я видел участки двух улиц, которые пересекались в северо-западном углу кладбища. И ни на одной не заметил припаркованной патрульной машины.

Чиф Портер пообещал сразу же послать человека в Кампс Энд, чтобы взять под наблюдение дом Робертсона. Но если Робертсон еще не доехал до дома, то коп, естественно, и не мог взять его "под колпак".

- Сыр будешь с крекерами? - спросила Сторми.

Алая полоса сужалась, стягиваясь к горизонту, небо темнело и темнело. Воздух вроде бы окрасился в красный цвет, тени деревьев и памятников, и без того черные как сажа, стали еще темнее.

Робертсон прибыл аккурат с наступлением ночи. Я поставил свой стакан рядом со стаканом Сторми.

- У нас проблема.

- Крекеры - не проблема, всего лишь вопрос выбора.

Внезапное громкое хлопанье крыльев испугало меня.

Резко повернувшись, чтобы увидеть трех голубей, залетевших в звонницу к своим гнездам, свитым в фермах над колоколами, я толкнул Сторми, которая как раз распрямлялась с двумя маленькими контейнерами в руках. Крекеры и ломтики сыра посыпались на дорожку.

- Одди, как мы намусорили! - Она снова наклонилась, поставила контейнеры на пол, начала собирать крекеры и сыр.

Внизу, на темнеющей траве, Робертсон все стоял с руками по швам. Убедившись, что я смотрю на него так же пристально, как он - на меня, Человек-гриб вскинул правую руку, прямо-таки в нацистском приветствии.

- Ты будешь мне помогать или покажешь себя типичным мужчиной? - спросила Сторми.

Поначалу я подумал, что он грозит мне кулаком, но потом, пусть последние остатки света быстро растворялись в наступающей ночной тьме, понял, что не все его пальцы сжаты в кулак. Средний он оттопырил и сердито тыкал им в мою сторону.

- Робертсон здесь, - сказал я.

- Кто?

- Человек-гриб.

Внезапно он сдвинулся с места, зашагал между могилами, направляясь к церкви.

- Об обеде придется забыть. - Я поднял Сторми на ноги. С тем, чтобы увлечь к лестнице и быстренько покинуть колокольню. - Давай спускаться.

Она уперлась, повернулась к парапету:

- Я никому не позволю запугивать меня.

- А я вот готов испугаться. Если имею дело с безумцем.

- Где он? Я его не вижу.

Наклонившись через парапет, прищурившись, я тоже его не увидел. Вероятно, он уже добрался до церкви и повернул за угол.

- Дверь внизу заперлась автоматически после того, как мы вошли в колокольню? - спросил я.

- Не знаю. Думаю, что нет.

Не хотелось мне оказаться в ловушке на вершине колокольни, пусть даже мы могли позвать отсюда на помощь и нас бы точно услышали. В двери звонницы замка не было, и я сомневался, что мы вдвоем смогли бы удержать дверь закрытой, если бы он, разъяренный, задался целью ее открыть.

Схватив Сторми за руку, потянув за собой, чтобы она поняла: времени в обрез, я поспешил по круговой дорожке, огибающей колокола, к двери.

- Пошли отсюда.

- Корзинка, обед...

- Оставь их. Заберем завтра.

Лампы на лестнице мы оставили включенными. Но спиральные пролеты находились друг над другом, так что я мог видеть не всю лестницу до самого низа, а только ее часть.

Внизу вроде бы царила тишина.

- Поспешим, - прошептал я Сторми и, не касаясь поручня, первым побежал вниз по крутым ступеням, рискуя подвернуть ногу, а то и сломать шею.


* * *

Глава 19

Вниз, вниз, по кругу и вниз, я - впереди, она - за мной, слишком шумно, чтобы услышать Робертсона, если б он поднимался нам навстречу.

На полпути я подумал, а может, такая спешка - перебор. Потом вспомнил вскинутый кулак, нацеленный на меня средний палец. Фотографии на стене в его кабинете.

Я еще прибавил ходу, отмеривая круг за крутом, не в силах выбросить из головы такую вот картинку: он ждет внизу с мясницким тесаком, на который я и натыкаюсь, не в силах остановиться.

Наконец лестница осталась позади, Робертсон нам по пути не попался, а дверь в колокольню мы нашли незапертой. Я осторожно приоткрыл ее.

Вопреки нашим опасениям, он не поджидал нас в мягко освещенном притворе.

Спускаясь на лестнице, я отпустил руку Сторми. Теперь вновь схватил, подтянул ее ближе.

Открыв центральную из трех парадных дверей церкви, я увидел Робертсона, поднимающегося по лестнице с тротуара. Он вроде бы и не спешил, но приближался с мрачной неумолимостью танка, пересекающего поле боя.

В красном свете апокалипсиса я видел, что его блуждающая улыбка бесследно исчезла с лица. Светло-серые глаза налились кровью закатного света, а само лицо перекосило от ярости.

"Мустанг" Терри ждал у бордюрного камня. Но путь к нему преграждал Робертсон.

Я готов драться, если другого выхода нет, даже с противником, который превосходит меня в росте и силе. Но не считаю физический контакт первым и единственным способом разрешения конфликта.

Я не тщеславен, но мое лицо мне нравится, и хотелось бы сохранить его неизменным.

Робертсон был крупнее меня, но тело его заплыло жирком. Будь он обычным человеком, выпившим лишнюю кружку пива, я мог бы схватиться с ним и, возможно, одержал бы вверх.

Но он был психом, объектом пристального внимания бодэчей, грязным типом, поклоняющимся массовым и серийным убийцам. Так что у меня были основания предполагать, что он носит с собой пистолет, и я не сомневался, что в драке он может начать кусаться, как собака.

Наверное, Сторми попыталась бы дать ему пинка, для нее это не в диковинку, но я не предоставил ей такой возможности. Отвернувшись от входа, крепко держа Сторми за руку, я потащил ее через одну из дверей между притвором и нефом.

В пустующей церкви лишь несколько ламп освещали центральный проход. Огромное распятие за алтарем подсвечивалось направленным на него неярким прожектором. Мерцали и язычки пламени свечей в красных стаканчиках, стоявших на полочках перед иконами.

Этим точечным огонькам и угасающему красному закату за стеклянными витражами не удавалось разогнать полчища теней, которые заполняли ряды скамей и боковые проходы.

Мы спешили по центральному проходу, ожидая, что Робертсон, ослепленный яростью, вот-вот ворвется через одну из дверей, ведущих в притвор. Добравшись до ограждения престола и не слыша за собой шума погони, мы остановились, оглянулись.

Судя по всему, Робертсон в церковь не входил. Если б он появился в нефе, то наверняка бросился бы за нами по центральному проходу.

И хотя логика спорила с моей интуитивной догадкой, не имевшей под собой никаких доказательств, я подозревал, что он тоже в церкви. Кожа покрылась мурашками, душа ушла в пятки.

Интуиция Сторми подтверждала мою догадку. Оглядев ряды скамей, проходы, колоннады, она прошептала: "Он ближе, чем ты думаешь. Он очень близко".

Я толкнул низкую калитку ограждения престола. Мы вошли в нее, двигаясь совершенно бесшумно, чтобы не заглушить звуки, которые могли выдать приближение Робертсона.

Когда мы прошли нишу для хора и поднялись по галерее к высокому алтарю, я меньше оглядывался назад, и продвигался вперед с максимальной осторожностью. Сердце, в отличие от головы, убеждало меня, что опасность впереди.

Наш преследователь не мог проскользнуть мимо нас незамеченным. Кроме того, смысла в этом не было, разве что он хотел атаковать нас в лоб.

Тем не менее с каждым моим шагом нарастало сковывающее меня напряжение, нервы натягивались все туже.

Краем глаза я уловил движение за алтарем, повернулся на него, прижал Сторми к себе. Ее рука крепче сжала мою.

Распятый бронзовый Христос шевельнулся, словно металл чудесным образом обратился в плоть и Он сошел с креста, чтобы вновь стать Мессией.

Ночная бабочка с широкими крыльями отлетела от горячей поверхности прожектора. И иллюзия движения, причиной которой были трепещущие крылья бабочки, исчезла.

Ключ Сторми, который открывал дверь колокольни, подходил и для двери за алтарем. Она вела в ризницу, где священник готовился к каждой мессе.

Я оглянулся на алтарь, на неф. Тишина. Недвижность. Только машущая крыльями ночная бабочка.

Воспользовавшись ключом Сторми и вернув его, я с опаской толкнул деревянную дверь.

Этот страх не объяснялся логикой. Робертсон не был магом, который мог телепортировать себя в запертую комнату.

Тем не менее сердце гулко колотилось о ребра.

Когда я нащупал выключатель, мою руку не пригвоздили к стене стилетом или топором. Вспыхнувшая под потолком лампочка осветила маленькую, практически пустую комнату, но не большого психопата с похожими на плесень волосами.

Слева стоял аналой, где священник мог преклонить колени и сказать Богу что-то свое перед мессой. Справа - шкафы со священными сосудами и одеяниями, в которых священник выходил к пастве.

Сторми закрыла за нами дверь ризницы, заперла ее на врезной замок.

Мы быстро пересекли ризницу, направившись к двери, которая вела наружу. Я знал, что за ней лежит восточный церковный двор, без надгробных камней, но с выложенной плитами известняка дорожкой, ведущей к дому, где жил священник.

Эта дверь тоже была заперта.

Изнутри замок открывался без ключа. Я положил руку на открывающую замок вертушку... и замер.

Скорее всего мы не слышали и не видели, как Робертсон входил в неф из притвора, по простой причине: он не появился в церкви после того, как я засек его поднимающимся по ступеням.

И, возможно, догадавшись, что мы можем попытаться покинуть церковь через черный ход, он обогнул здание, чтобы поджидать нас у двери ризницы. Этим, похоже, и объяснялось мое предчувствие, что мы движемся навстречу опасности, вместо того чтобы удаляться от нее.

- Что не так? - спросила Сторми.

Я знаком предложил ей замолчать (в других обстоятельствах - фатальная ошибка) и приложил ухо к щелочке между дверью и косяком. Легкое движение воздуха щекотало ухо, но никаких звуков снаружи не доносилось.

Я ждал. Прислушивался. Нервничал.

Отступив от двери, ведущей во двор церкви, прошептал Сторми: "Давай уйдем тем же путем, каким пришли".

Мы вернулись к двери между ризницей и алтарем, которую она заперла. Но я вновь замялся, положив руку на вертушку врезного замка.

Прижавшись ухом к зазору между этой дверью и косяком, прислушался к звукам, доносящимся из церкви. На этот раз не почувствовал даже ветерка, температура воздуха в ризнице и церкви практически не отличалась, и также ничего не услышал.

Обе двери ризницы были заперты изнутри. Чтобы добраться до нас, Робертсону требовался ключ, которого у него не было.

- Мы не собираемся сидеть здесь до утренней мессы, - прошептала Сторми, словно читала мои мысли так же легко, как открытый файл на дисплее своего компьютера.

Сотовый телефон висел у меня на поясе. Я мог бы позвонить чифу Портеру и объяснить ситуацию.

Однако существовал и такой вариант: Боб Робертсон подумал и решил, что негоже нападать на меня в таком публичном месте, как церковь, пусть даже ночью в ней нет прихожан, то бишь свидетелей. А потому, сдержав распиравшую его ярость, развернулся и ушел.

Если бы чиф направил к церкви патрульную машину или приехал сам, лишь для того, чтобы не найти улыбчивого психопата, мой кредит доверия значительно бы уменьшился. Годы нашей успешной совместной работы с Уайаттом Портером, конечно, предоставляли мне право на ошибку, но мне не хотелось этим правом воспользоваться.

Такова уж человеческая природа: мы готовы верить в магию фокусника, но с презрением отворачиваемся от него, стоит ему чуть проколоться, приоткрыть сущность своих фокусов. И зрители, которые только что как завороженные пялились на арену, раздражаются, винят фокусника за собственную доверчивость.

И хотя я не демонстрирую ловкость рук, а предлагаю лишь крупицы истины, добытые сверхъестественными средствами, мне понятна не только уязвимость фокусника, но и опасность оказаться на месте мальчика, который кричал: "Волк, волк!" В данном конкретном случае: "Человек-гриб! Человек-гриб!"

Большинству людей отчаянно хочется верить, что они - часть великой загадки, что Сотворение мира - некое действо, благое и славное, а не результат взаимодействия случайных сил. Однако всякий раз, когда им дают хоть один повод усомниться, червь в яблоке сердца заставляет их отвернуться от тысяч доказательств чуда Творения, цинизм становится для них питьем, отчаяние - хлебом насущным.

Будучи в определенном смысле чудотворцем, я иду по тонкой нити, натянутой слишком высоко, чтобы сделать неверный шаг и выжить.

Чиф Портер - хороший человек, но он всего лишь человек. Он, конечно, не сразу отвернется от меня, но, если я раз за разом буду выставлять его дураком, отвернется наверняка.

Я мог бы позвонить по мобильнику дяде Сторми, отцу Сину, в его дом. Он прибежал бы к нам на помощь без задержки и не задавая лишних вопросов.

Робертсон, однако, был человеческим монстром, не имеющим ни малейшего отношения к сверхъестественному. Если он затаился во дворе церкви, то ни сутана, ни крест не помешали бы ему напасть на священника.

Угроза смерти уже нависла над Сторми, не хватало еще навлечь беду на ее дядю.

Две двери ризницы. Одна - в церковный двор. Вторая - к алтарю.

За обеими мертвая тишина. Оставалось полагаться на интуицию. Я выбрал дверь к алтарю.

Вероятно, прыгающий шарик интуиции Сторми еще не остановился в ячейке с каким-то числом. Она положила руку на мою, сжимавшую вертушку врезного замка.

Наши взгляды встретились. А мгновением позже мы, как по команде, повернулись к двери во двор.

И это мгновение подтвердило: предсказание ярмарочной гадалки и одинаковые родимые пятна далеко не случайны, в них заключен глубокий смысл.

Не обменявшись ни словом, мы выработали план дальнейших действий. Я остался у двери к алтарю. Сторми вернулась к двери во двор.

Если бы я открыл дверь и Робертсон прыгнул на меня, Сторми распахнула бы свою и выбежала во двор, во все горло зовя на помощь. Я попытался бы последовать за ней... и остаться в живых.


* * *

Глава 20

В этот момент ризница являла собой квинтэссенцию всего моего существования: разделяла две двери, жизнь живых и жизнь мертвых, спокойствие и ужас.

От противоположной двери кивнула Сторми.

Не вызывало сомнений, что на полке одного из шкафов стояло вино для причастия. Мне не помешал бы глоток. Поспособствовал бы поднятию духа.

Я привалился к двери, ведущей к алтарю, чтобы при попытке Робертсона ворваться в ризницу удержать дверь своим весом. Осторожно повернул вертушку. Замок едва слышно, но скрипнул.

Если Робертсон изготовился к штурму, он не мог не услышать этого скрипа. Конечно, он мог оказаться более хитрым, чем показался мне, когда стоял на кладбище и тыкал в меня средним пальцем.

Возможно, кровь не бросилась ему в голову. Возможно, он предугадал, что я навалюсь на дверь, чтобы повернуть вертушку замка в то самое мгновение, когда он попытается открыть дверь. При всем его безумии интуицией природа его не обидела, раз уж он выследил меня.

Боб Робертсон, который завалил кухню грязной посудой, банановыми шкурками и крошками, не тянул на мудрого стратега. Но вот Боб Робертсон, который поддерживал в кабинете идеальный порядок и создал столь исчерпывающую картотеку, был совсем не тем человеком, который любил почитать в гостиной непристойные журналы и романтические истории.

И я не мог знать, какой из этих Робертсонов в данный момент находится за дверью.

Когда я посмотрел на Сторми, она махнула рукой. Говорила мне то ли "Давай же", то ли "Поступай, как знаешь".

Продолжая давить на дверь плечом, я до отказа повернул ручку против часовой стрелки. Она тоже заскрипела. Меня бы удивило, если б повернулась бесшумно.

Я подался назад, приоткрыл дверь на полдюйма... на дюйм... распахнул.

Если Робертсон и ждал у одной из дверей ризницы, то находился в церковном дворе. Освещенный последними красными лучами заката, он, должно быть, выглядел как труп, место которому - под одним из гранитных надгробий.

Сторми покинула свой пост. Вдвоем мы быстро вернулись к алтарю, с которого убежали лишь двумя минутами раньше.

Ночная бабочка пролетела сквозь луч прожектора, и вновь Христос, казалось, шевельнулся на кресте.

Благовония пахли уже не так сладко, появился какой-то резкий, неприятный привкус, а огоньки свечей то ярко вспыхивали, то едва не гасли.

Вниз по галерее, мимо ниши для хора, через калитку в ограждении престола. Каждое мгновение я ждал, что Робертсон набросится на нас, выпрыгнув из какого-то укрытия. Для меня он превратился в столь зловещую фигуру, что я бы не удивился, если б он спланировал со сводчатого потолка, внезапно обретя перепончатые крылья, разъяренный темный ангел, несущий смерть.

Мы находились в центральном проходе, когда жуткий грохот и звон разбиваемого стекла у нас за спинами нарушили царящую в церкви тишину. Окон в ризнице не было, не было и стеклянной панели в двери, ведущей в церковный двор. Тем не менее именно из этой комнатки, которую мы только что покинули, и доносились звуки, свидетельствующие о погроме. Они повторились, еще прибавив в громкости.

Мне показалось, что я слышу, как скамью, на которую выкладывались одеяния для служб, швырнули в шкаф, где эти одеяния висели, как разбиваются бутыли с вином, как серебряный потир и другие священные сосуды летят в стены, а потом звенят, падая на пол.

В спешке мы оставили в ризнице свет. И теперь, оглядываясь, через открытую дверь видели беснующиеся там тени.

Я не знал, что происходит в ризнице, и не собирался возвращаться туда, чтобы посмотреть на чинимый Робертсоном разгром. Вновь взяв Сторми за руку, я бежал с ней по центральному проходу, тянущемуся по всей длине нефа, к двери в притвор.

Выбежали из церкви, спустились по лестнице в кровавые сумерки, которые уже начали накрывать улицы Пико Мундо лиловыми саванами.

Поначалу я даже не мог вставить ключ в замок зажигания "Мустанга" Терри. Сторми торопила меня, как будто я сам не хотел как можно быстрее уехать от церкви. Наконец ключ вошел в замочную скважину, и тут же взревел двигатель.

Оставив на асфальте перед церковью Святого Барта немалую часть резины, мы полтора квартала проехали на дымящихся покрышках так быстро, что казалось, телепортировались на это расстояние, пока я не выдохнул: "Позвони чифу".

У нее был свой мобильник, и она ввела в него домашний телефон Уайатта Портера, который я ей продиктовал. Подождала, пока снимут трубку, сказала:

- Чиф, это Сторми, - выслушала ответ, продолжила: - Да, звучит как прогноз погоды, но я звоню по другому поводу. Одд хочет поговорить с вами.

Я взял трубку и затараторил:

- Сэр, если вы быстро пошлете машину к церкви Святого Барта, то, возможно, успеете перехватить Робертсона, который крушит ризницу. Может, не только ризницу, может, всю церковь.

Он велел мне подождать и позвонил по другой линии.

В трех кварталах от церкви Святого Бартоломео я съехал с мостовой, направив "Мустанг" к мексиканскому кафе быстрого обслуживания.

- Пообедаем? - спросил я Сторми.

- После того, что произошло в церкви?

Я пожал плечами.

- Все оставшиеся нам годы мы будем жить после того, что произошло в церкви. Лично я намерен снова начать есть, и чем быстрее, тем лучше.

- Эта еда не сравнится с тем пиром, который я собиралась устроить на колокольне.

- Так что будем делать?

- Я умираю от голода.

Держа одной рукой мобильник у уха, второй я поставил "Мустанг" в хвост очереди к "автоокну"37.

- Почему он решил разгромить церковь? - спросил чиф Портер, вернувшись на мою линию.

- Понятия не имею, сэр. Он пытался устроить мне и Сторми ловушку в звоннице церкви...

- А что вы делали в звоннице?

- Устроили пикник, сэр.

- Полагаю, видели в этом какой-то смысл.

- Да, сэр. Там очень красиво. Мы обедаем наверху пару раз в месяц.

- Сынок, мне бы не хотелось поймать тебя обедающим на флагштоке перед Дворцом правосудия.

- Конечно, это не настоящий обед, закуски.

- Если вы хотите приехать сюда, мы сможем накормить вас жареным мясом. Захватите и Элвиса.

- Я оставил его у баптистской церкви, сэр. Мы со Сторми стоим в очереди за тако38, но все равно спасибо.

- Расскажи мне о Робертсоне. Мой человек давно уже следит за его домом в Кампс Энде, но он еще не возвращался.

- Он стоял на кладбище, увидел нас наверху, в звоннице. Показал нам палец, а потом попытался добраться до нас.

- Ты думаешь, он знает, что ты побывал в его доме? - спросил чиф.

- Если он не заезжал домой после меня, я не понимаю, как он может это знать, но он знает. Одну секунду, сэр.

Мы добрались до меню.

- Тако с меч-рыбой, побольше сальсы39, жареные кукурузные палочки и большой стакан "колы", - сказал я пареньку в сомбреро, который тут же продиктовал мой заказ в подвешенный у рта микрофон. Посмотрел на Сторми. Она кивнула. - В двойном размере.

- Вы в "Мексиканской розе"? - спросил чиф.

- Да, сэр.

- У них потрясающие чурро40. Советую попробовать.

Я последовал его совету и заказал две порции чурро пареньку в сомбреро, который вновь поблагодарил меня голосом девочки-подростка.

Автомобильная очередь поползла вперед, и я продолжил:

- Когда мы сумели удрать от Робертсона в церкви, он, должно быть, рассердился. Но почему он решил выместить свою злость на здании, я не знаю.

- Две патрульные машины уже едут к церкви, без сирен. Возможно, они уже там. Но вандализм... это же не идет ни в какое сравнение с теми ужасами, которые, по твоим словам, он замыслил.

- Нет, сэр. Не идет. И до пятнадцатого августа меньше трех часов.

- Если мы сможем отправить его в тюрьму за вандализм, у нас будет повод покопаться в его жизни. Может, это даст нам шанс понять, что он хотел устроить в Пико Мундо.

Пожелав чифу удачи, я оборвал связь и вернул мобильник Сторми.

Посмотрел на часы. Полночь, а вместе с ней и 15 августа, надвигалась на нас, как цунами, набирая высоту и мощь. Бесшумная, но несущая смерть слепая сила.


* * *

Глава 21

С тем чтобы услышать от чифа, поймали они Робертсона на вандализме или нет, Сторми и я поели на автостоянке "Мексиканской розы", опустив стекла "Мустанга" в надежде на легкий ветерок. Еду здесь готовили вкусную, но горячий ночной воздух пахнул исключительно выхлопными газами.

- Так ты залез в дом Человека-гриба, - в голосе Сторми не слышалось вопроса.

- Окно не разбивал. Воспользовался водительским удостоверением.

- Он держит в холодильнике отрезанные головы?

- Холодильник я не открывал.

- А где еще ты рассчитывал найти отрезанные головы?

- Я их не искал.

- Эта мерзкая улыбка, эти странные серые глаза... Бр-р-р. Тако превосходные.

Я согласился.

- И мне нравятся все цвета в сальсе. Желтый и зеленый - чили, красный - нарубленные помидоры, фиолетовые кусочки - лук... похоже на конфетти. Ты должна точно так же готовить сальсу.

- Ты что, будешь теперь учить меня кулинарии? Лучше расскажи, что ты там нашел, не обнаружив отрезанных голов?

Я рассказал ей о черной комнате. Слизывая крошки кукурузных палочек с пальцев, она повернулась ко мне.

- Послушай меня, странный ты мой.

- Я превратился в уши.

- Они у тебя большие, но ты состоишь не только из них. Так что открой уши пошире и послушай, что я тебе сейчас скажу: больше не заходи в черную комнату.

- Ее уже не существует.

- Даже не ищи ее, в надежде что она вернется.

- Такая мысль не приходила мне в голову.

- Еще как приходила.

- Приходила, - признал я. - То есть мне хотелось бы понять, как эта комната... как эта чертова комната работает.

Чтобы подчеркнуть значимость своих слов, Сторми нацелила на меня кукурузную палочку.

- Это ворота ада, и нечего тебе около них отираться.

- Не думаю, что это ворота ада.

- Тогда что это?

- Не знаю.

- Это ворота ада. Если ты отправишься на поиски и найдешь их, то окажешься в аду, а я не собираюсь спускаться туда, чтобы найти тебя и вытащить твою задницу из костра.

- Твое предупреждение не будет оставлено без внимания.

- Трудно, знаешь ли, быть замужем за человеком, который видит мертвых и каждый день общается с ними. Не хватало только, чтобы он еще начал гоняться за воротами в ад.

- Я за ними не гоняюсь, и с каких это пор мы женаты?

- Мы поженимся. - Она доела последнюю кукурузную палочку.

Я не единожды предлагал Сторми выйти за меня замуж. Хотя мы оба соглашались в том, что у нас родственные души и мы будем вместе до скончания веков, она всякий раз отметала мое предложение, говоря что-то вроде: "Я безумно тебя люблю, Одди, так безумно, что готова отрезать ради тебя правую руку, если тебе потребуются доказательства моей любви, но насчет женитьбы... давай погодим".

Понятное дело, кусочки непрожеванного тако с меч-рыбой выпали у меня изо рта, когда я услышал о том, что мы собираемся пожениться. Я подобрал их с футболки, покидал обратно в рот и съел, выгадывая время, чтобы подумать, а потом спросил:

- Так... ты хочешь сказать, что принимаешь мое предложение?

- Глупый, я приняла его давным-давно, - и продолжила, чтобы стереть недоумение с моего лица: - О нет, не сказала тебе традиционное: "Да, дорогой, я твоя", но использовала другие слова.

- Я, знаешь ли, не воспринял "давай погодим" как согласие.

Смахнув крошки меч-рыбы с моей футболки, она ответила:

- Тебе нужно учиться слушать не только ушами.

- А каким отверстием ты предлагаешь мне слушать?

- Не груби. Тебе это не идет. Я хотела сказать, что иногда ты должен слушать сердцем.

- Я так долго слушал сердцем, что периодически мне приходилось вычищать ушную серу из аорты.

- Как насчет чурро? - спросила она, раскрывая маленький пакет из белой бумаги. И салон "Мустанга" сразу наполнился ароматом печеного теста и корицы.

- Как ты можешь думать о десерте в такое время?

- А разве сейчас не время обеда?

- Сейчас время разговора о женитьбе. - Мое сердце так стучало, будто я за кем-то гнался или кто-то гнался за мной, но я надеялся, что с погонями на этот день покончено. - Послушай, Сторми, если ты говоришь серьезно, тогда я приму меры, чтобы улучшить мое финансовое положение. Уйду из "Гриля", и я говорю не про покрышки. У меня более серьезные намерения.

Она, улыбаясь, склонила голову, прищурилась.

- И что же, по твоему мнению, серьезнее покрышек?

Я на мгновение задумался.

- Обувь.

- Какая обувь?

- Любая. Торговля обувью.

На лице Сторми отразилось сомнение.

- Обувь лучше покрышек?

- Конечно. Как часто ты покупаешь покрышки? Даже не раз в год. И для автомобиля тебе нужен только один комплект. А людям нужна не одна пара туфель. Им нужно много пар. Коричневые туфли, черные, беговые, сандалии...

- Но не тебе. У тебя лишь три пары одинаковых кроссовок.

- Да, но я не такой, как остальные люди.

- Это точно, - согласилась она.

- И еще один момент, - продолжил я. - Не у каждого мужчины, женщины, ребенка есть автомобиль, но у всех имеется по паре ног. Или почти у всех. Семья из пяти человек может иметь два автомобиля, но ног-то у них десять.

- Есть много причин, по которым можно любить тебя, Одди, но эта для меня на первом месте.

Сторми более не склоняла голову и не прищуривала один глаз. Она смотрела прямо на меня. Огромными, как Галактика, глазами, глубокими, как темнота между двумя звездами в небе. Выражение ее лица смягчилось любовью. Ее явно тронуло сказанное мною, подтверждением тому служил и тот факт, что она до сих пор не достала чурро из белого пакетика.

К сожалению, я, должно быть, слушал ушами, поэтому не знал, о чем она говорит.

- И что же это за причина? Ты... про мой анализ обувной торговли?

- Ты так же умен, как и любой из моих знакомых... и при этом такой простак. Это очаровательная комбинация. Хорошая голова и невинность. Мудрость и наивность. Острый ум и истинная мягкость.

- И это то, что тебе больше всего во мне нравится?

- На данный момент - да.

- Но, послушай, с этим я ничего не смогу поделать.

- Поделать?

- Те качества, которые тебе во мне нравятся, я хочу их совершенствовать. Лучше скажи, что тебе нравятся мои манеры, мой вкус в одежде, в конце концов, мои оладьи. Ты вот спроси Терри, они легкие, воздушные и очень вкусные. Но я не знаю, как стать более умным и простым, чем я есть сейчас. Даже не знаю, понимаю ли я, о чем ты говоришь.

- И хорошо. Не думай об этом. Тут ты действительно ничего не сможешь изменить. И потом, я же выхожу за тебя замуж не ради денег.

Она предложила мне чурро.

Учитывая, как быстро билось мое сердце и лихорадочно работала голова, только сахара мне и не хватало, но отказываться я не стал.

Какое-то время мы ели молча, потом я спросил:

- Как насчет свадьбы... когда, по-твоему, мы должны заказывать торт?

- Скоро. Долго я ждать не смогу.

- Слишком долгое ожидание может все испортить, - в моем голосе слышались радость и облегчение.

Она улыбнулась:

- Видишь, что здесь происходит?

- Полагаю, я смотрю всего лишь глазами. Что я должен видеть?

- Происходит следующее... я хочу второй чурро... и собираюсь его съесть, а не ждать следующего вторника.

- Ты необузданная женщина, Сторми Ллевеллин.

- Ты и представить себе не можешь, до чего необузданная.

Это был плохой день, с Харло Ландерсоном и Человеком-грибом, черной комнатой, бодэчами и плачущим Элвисом. Однако теперь, когда я сидел рядом со Сторми и ел чурро, на какие-то мгновения мне показалось, что это хороший день.

Но мгновения эти не затянулись. Зазвонил мой мобильник, и я не удивился, услышав голос чифа Портера.

- Сынок, ризница в церкви Святого Бартоломео просто растерзана. Там побывал какой-то безумец.

- Робертсон.

- Я уверен, что ты прав. Ты всегда прав. Скорее всего он. Но к тому времени, как прибыли мои люди, он уже ушел. Ты больше не видел его?

- Мы, можно сказать, тут прячемся... нет, его не видать. - Я оглядел автостоянку, очередь автомобилей к "автоокну" "Мексиканской розы", улицу в поисках запыленного "Форда Эксплорера" Боба Робертсона.

- Несколько часов мы лишь вели наблюдение за его домом, но теперь активно займемся его поисками.

- Я могу задействовать свой психический магнетизм, - предложил я, напоминая о моей способности найти человека, полчаса покружив по улицам.

- Мудрое ли это решение, сынок? Учитывая, что в машине будет Сторми?

- Сначала я отвезу ее домой.

Эту идею Сторми отмела с ходу:

- Черта с два, Малдер.

- Я все слышал, - отозвался чиф Портер.

- Он все слышал, - сообщил я Сторми.

- Что с того?

- Она зовет тебя Малдер, как в "Секретных материалах"? - спросил чиф.

- Нечасто, сэр. Лишь когда думает, что я проявляю отеческую заботу.

- А ты когда-нибудь зовешь ее Скалли?

- Только когда мне хочется получить пару пинков или оплеух.

- Из-за тебя я больше не смотрю этот сериал.

- Почему, сэр?

- Благодаря тебе непознанное становится слишком уж реальным, можно сказать, переходит на бытовой уровень. И сверхъестественное перестает увлекать.

- Меня тоже не увлекает, - заверил я его.

К тому времени, когда мы с чифом Портером закончили разговор, Сторми собрала все обертки и контейнеры из-под еды и засунула их в один пакет. Покидая автостоянку "Мексиканской розы", мы бросили его в мусорный контейнер, который стоял на выезде.

- Давай сначала заедем ко мне, чтобы я могла взять пистолет, - предложила она, когда, выехав со стоянки, я повернул налево.

- Пистолет ты можешь держать только в доме. У тебя нет лицензии на ношение пистолета вне его стен.

- У меня нет лицензии и на право дышать, но я тем не менее дышу.

- Никаких пистолетов, - отрезал я. - Покружим по городу и посмотрим, что из этого выйдет.

- Почему ты боишься оружия?

- Слишком уж оно грохочет.

- И почему ты всегда уходишь от ответа на этот вопрос?

- Я не всегда ухожу от ответа.

- Почему ты боишься оружия? - настаивала она.

- Возможно, в прошлой жизни меня застрелили.

- Ты не веришь в реинкарнацию.

- Я не верю и в налоги, однако плачу их.

- Почему ты боишься оружия?

- Может, потому, что мне приснился вещий сон, в котором меня застрелили.

- Тебе приснился вещий сон, в котором тебя застрелили?

- Нет.

Она не знала жалости:

- Почему ты боишься оружия?

Я могу быть глупцом. Вот и теперь пожалел о своих словах, едва они сорвались с губ:

- Почему ты боишься секса?

С внезапно обледеневшего и далекого насеста, в который вдруг превратилось пассажирское сиденье, она одарила меня долгим, суровым, пробирающим до костей взглядом.

На мгновение я попытался прикинуться, будто не понимаю, как больно ударил ее мой вопрос. Сосредоточился на дороге, изображая из себя дисциплинированного водителя, который ни на что не отвлекается.

Но притворство не относится к числу моих сильных сторон. В конце концов я посмотрел на нее, на душе аж кошки скребли, и сказал:

- Извини.

- Я не боюсь секса.

- Знаю. Извини. Я - идиот.

- Я просто хочу быть уверена...

Я попытался закрыть ей рот рукой. Не получилось.

- Я просто хочу быть уверена, что ты влюблен в меня не столько из-за этого, как по другим причинам.

- Так и есть, - заверил я ее, чувствуя себя злым карликом. - По тысяче причин. Ты знаешь.

- Когда у нас это случится, я хочу, чтобы все было как положено, чисто и прекрасно.

- Я тоже. Так и будет, Сторми. Когда придет время. А времени у нас предостаточно.

Остановившись на красный свет, я протянул ей руку. Мне полегчало, когда она коснулась ее своей, сердце забилось сильнее, когда сжала.

Красный свет сменился зеленым. Теперь я ехал, держа руль только одной рукой.

- Извини, Одди, - какое-то время спустя она нарушила затянувшееся молчание нежным голоском. - Это моя вина.

- Никакой твоей вины нет. Я - идиот.

- Я загнала тебя в угол вопросом о том, почему ты боишься оружия, а когда надавила слишком сильно, ты дал мне сдачи.

Она говорила чистую правду, но от этой правды чувство вины за содеянное ничуть не уменьшилось.

Через шесть месяцев после смерти отца и матери, когда Сторми было семь с половиной лет и она носила фамилию Брозуэн, ее удочерила бездетная, хорошо обеспеченная пара с Беверли-Хиллз. Они жили в большом поместье. Будущее рисовалось в самом радужном свете.

Но как-то ночью, на второй неделе жизни в новой семье, приемный отец зашел в ее комнату и разбудил ее. Вывалил перед ней свое хозяйство и принялся лапать ее, пугая и унижая.

Она все еще переживала смерть родителей, всего боялась, чувствовала себя одинокой и покинутой, многого не понимала, стыдилась того, что происходит, в общем, три месяца терпела приставания этого извращенца. Но наконец рассказала обо всем социальному работнику, женщине, которая периодически навещала ее по поручению агентства, обеспечивающего права приемных детей.

После этого, нетронутая, она прожила в приюте при церкви Святого Бартоломео до завершения учебы в средней школы.

Мы с ней начали встречаться в первом классе средней школы и больше четырех лет были лучшими друзьями.

И несмотря на то, как много мы значили друг для друга, несмотря на то, что собирались достигнуть еще большего в грядущие годы, я смог обидеть ее ("Почему ты боишься секса?"), когда она слишком уж прижала меня моим страхом перед оружием.

Циник как-то сказал, что самая характерная черта человечества - наша способность вести себя с другими не по-человечески.

По отношению к человечеству я - оптимист. Полагаю, Бог - тоже, иначе Он давно бы стер нас с лица этой планеты и начал все заново.

И, однако, я не могу выбросить из головы утверждение этого циника. Вот и сам могу вести себя не по-человечески, пример тому - мой резкий ответ человеку, который дороже мне всех на свете.

Какое-то время мы плыли по асфальтовым рекам, не находя Человека-гриба, но возвращаясь друг к другу.

- Я люблю тебя, Одди, - наконец сказала она.

- Я люблю тебя больше жизни, - ответил я осипшим от волнения голосом.

- У нас все будет хорошо.

- У нас уже все хорошо.

- Мы странные, нервные, но у нас все хорошо, - согласилась она.

- Если кто-то изобретет термометр, который меряет странность, он растает у меня во рту. Но ты... у тебя - нет.

- Значит, ты отрицаешь мою странность, но соглашаешься с тем, что я - нервная.

- Мне понятна твоя проблема. Некоторые виды странности кажутся крутизной, но нервность - никогда.

- Именно так.

- Так что, как джентльмен, я не могу отрицать твою странность.

- Извинения принимаются.

Мы еще какое-то время покружили по улицам, используя автомобиль точно так же, как человек, ищущий воду, использует "волшебную лозу"41, пока я не свернул на стоянку "Дорожек Зеленой Луны". От торгового центра, где находилось кафе-мороженое, в котором работала Сторми, этот боулинг-центр менее чем в полумиле.

Она знает о повторяющемся тревожном сне, который я вижу раз или два в месяц в течение последних трех лет. Его неотъемлемая часть - убитые работники боулинг-центра: лужи крови от пуль в животе, сломанные конечности, изуродованные лица, не пулями, а чем-то большим и тяжелым.

- Он здесь? - спросила Сторми.

- Не знаю.

- Так этой ночью он станет явью... твой сон?

- Я так не думаю. Не знаю. Возможно.

Рыбные тако плавали в кислотных потоках в моем животе, вызывая изжогу в горле.

Ладони стали влажными. Я вытер их о джинсы. Очень хотелось поехать к Сторми и взять ее пистолет.


* * *

Глава 22

Автомобили заполнили стоянку боулинг-центра на две трети. Я поездил по ней в поисках "Эксплорера" Робертсона, но не смог его найти.

Наконец припарковался и выключил двигатель.

Сторми уже открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья, но я ее остановил:

- Подожди.

- Не заставляй меня называть тебя Малдером, - предупредила она.

Глядя на бело-зеленые буквы, складывающиеся в название боулинг-центра, "ДОРОЖКИ ЗЕЛЕНОЙ ЛУНЫ", я надеялся понять, произойдет ли бойня, которую я видел во сне, прямо сейчас или в недалеком будущем. Но неоновые буквы ничего не сказали моему шестому чувству.

Архитектор боулинг-центра отдавал себе отчет в том, каких денег стоит кондиционирование большого здания в пустыне Мохаве. На боковых поверхностях этого квадратного здания с низкими потолками внутри использовался минимум стекла, которое проводило тепло куда лучше бетонной стены. Светло-бежевая штукатурка днем отражала солнечный свет, а с приходом ночи быстро остывала.

В прошлом это здание не казалось зловещим, в нем чувствовались разве что практичность дизайна, прямые линии и простота фасада, свойственные большинству современных зданий, возводимых в пустыне. Теперь же оно напоминало мне бункер, в котором складировались боеприпасы, и я чувствовал, что очень скоро в его стенах может прогреметь мощный взрыв. Склад боеприпасов, крематорий, могила...

- Здесь сотрудники носят черные слаксы и синие рубашки с белыми воротничками, - сказал я Сторми.

- И что?

- В моем сне все жертвы были в желтовато-коричневых слаксах и зеленых рубашках-поло.

Она все еще оставалась на сиденье "Мустанга", но одна нога уже касалась асфальта автостоянки.

- Тогда нам нужно не это место. И сюда ты приехал по другой причине. Раз уж внутри нам ничего не грозит, давай зайдем и посмотрим, что привело тебя в это заведение.

- Во втором боулинг-центре (я имел в виду "Боулинг - всегда праздник", расположенный по другую сторону центрального района, других боулинг-центров в Пико Мундо и его ближайших окрестностях не было) обслуживающий персонал носит серые слаксы и черные рубашки с именами, вышитыми на нагрудном кармане.

- Тогда твой сон связан с неким третьим боулинг-центром, расположенным вне Пико Мундо.

- Раньше такого никогда не было.

Всю свою жизнь я прожил в относительном покое в Пико Мундо и его ближайших окрестностях. Даже не бывал на границах округа Маравилья, административным центром которого и является наш город.

Если мне будет суждено дожить до восьмидесяти лет, что маловероятно, и такая перспектива меня совсем не радует, однажды я, возможно, решусь покинуть Пико Мундо, поезжу по пустыне, может, даже загляну в один из маленьких городков округа. А может, и нет.

Мне не нужны ни смена обстановки, ни экзотические впечатления. Мне хочется знакомого, стабильного, уютного и домашнего, и от этого напрямую зависит мое душевное здоровье.

В городе вроде Лос-Анджелеса, где люди буквально живут друг у друга на голове, насилие имеет место быть ежедневно, ежечасно. Число его жертв за один год там наверняка больше, чем за всю историю Пико Мундо.

Агрессивность водителей Лос-Анджелеса убивает людей с той же постоянностью, с какой пекарня выпекает булочки. А еще землетрясения, пожары в многоквартирных домах, террористические акты...

Я могу только представить себе, сколько мертвых бродит по улицам этого мегаполиса или любого другого. В таком месте, где множество усопших будет обращаться ко мне за справедливостью, утешением или даже ради молчаливого общения, я, без сомнения, постараюсь найти спасение в аутизме или самоубийстве.

Но пока, еще не став ни самоубийцей, ни аутистом, мне предстояло разобраться с ситуацией в боулинг-центре "Дорожки Зеленой Луны".

- Ладно, - пожалуй, в моем голосе слышалась даже бравада, - пойдем туда и поглядим, что к чему.

С наступлением ночи асфальт начал отдавать солнечное тепло, накопленное за день, а вместе с теплом от него поднимался слабый запах дегтя.

Луна, низкая и огромная, словно собравшаяся свалиться на нас, только-только поднялась над восточным горизонтом. Грязно-желтая, с чуть заметными пустыми глазницами кратеров.

Бабушка Шугарс, кстати, очень серьезно относилась к желтизне луны, верила, что такая луна - верный признак того, что в этот вечер играть в покер не надо: карты придут плохие. Вот и я сдался безотчетному желанию скрыться от ее изрытой оспинами физиономии. Взяв Сторми за руку, увлек ее к парадным дверям боулинг-центра.

Боулинг - один из древнейших видов спорта.

В том или ином виде в него начали играть как минимум за 5200 лет до рождения Христа.

Только в Соединенных Штатах более 130000 дорожек ждут игроков в боулинг-центрах, число которых перевалило за 7000. За год американцы оставляют в боулинг-центрах почти пять миллиардов долларов.

С надеждой прояснить, чем вызван этот повторяющийся сон, и понять его значение я изучил историю боулинга. И теперь мне известны тысячи фактов, связанных с ним, в основном не таких уж интересных.

Я также брал напрокат обувь и сыграл восемь или десять игр. К спорту у меня призвания нет.

Наблюдая за моей игрой, Сторми как-то сказала, что я, даже начав регулярно играть в боулинг, едва ли добьюсь хоть каких-то успехов.

Более шестидесяти миллионов человек только в Соединенных Штатах играют в боулинг хотя бы раз в год. Девять миллионов - заядлые игроки, которые состоят в различных лигах и регулярно участвуют в турнирах.

Когда Сторми и я вошли в боулинг-центр "Дорожки Зеленой Луны", некая часть этих миллионов катала шары по полированным дорожкам, стараясь завалить максимум кеглей. Все они смеялись, приветствовали успехи друг друга, ели начо42, ели чипсы, пили пиво, хорошо проводили время. И с трудом верилось, что именно в этом месте смерть вдруг решила собрать очередной урожай душ.

Верилось с трудом, но такое развитие событий уже не представлялось мне невозможным.

Должно быть, я побледнел, потому что Сторми спросила:

- Ты в порядке?

- Да, конечно, все хорошо.

Звук катящихся шаров и грохот падающих кеглей никогда не ассоциировались у меня с опасностью. Но теперь от этих нерегулярных ударов вибрировали натянувшиеся, как струны, нервы.

- Что теперь? - спросила Сторми.

- Хороший вопрос. Только ответа у меня нет.

- Ты хочешь походить вокруг, посмотреть, что к чему, понять, нет ли где плохой ауры?

Я кивнул.

- Да. Посмотрим, что к чему. И где тут плохая аура.

Долго ходить не пришлось. Очень скоро я увидел нечто такое, от чего пересохло во рту.

- Господи, - выдохнул я.

Юноша, стоявший за стойкой выдачи обуви, пришел на работу не в обычных черных слаксах и синей рубашке из хлопчатобумажной ткани с белым воротничком. В этот день он надел желтовато-коричневые слаксы и зеленую рубашку-поло. Такие же были и на трупах в моем боулинговом сне.

Сторми оглядела длинный, заполненный народом зал, указала еще на двух сотрудников боулинг-центра.

- Они все получили новую униформу.

Как и любой кошмар, этот был ярким, но без мелких подробностей, более сюрреалистичным, чем реальным, не определяющим место, время, обстоятельства. Лица убитых перекосила агония, изменил ужас, тени, странный свет, и, просыпаясь, я уже не мог их описать.

За исключением одной молодой женщины. Ее убили выстрелами в грудь и шею, так что лицо осталось нетронутым насилием. У нее были пышные светлые волосы, зеленые глаза и маленькая родинка над верхней губой, около левого уголка рта.

И когда мы со Сторми двинулись дальше, я увидел блондинку из сна. Она стояла за стойкой бара, наливала пиво из крана.


* * *

Глава 23

Сторми и я сели за столик в кабинке у бара, но ничего не заказали. Я уже был пьян от страха.

Хотел увести Сторми из боулинг-центра. Она же уходить не хотела.

- Мы должны что-то сделать, - настаивала она.

Единственное, что я мог сделать, так это позвонить чифу Уайатту Портеру и сказать, после короткого объяснения, что Боб Робертсон, решивший отметить вступление в ряды маньяков-убийц, в качестве места для дебютного бала выберет скорее всего боулинг-центр "Дорожки Зеленой Луны".

Для человека, который отработал целый день, а потом наелся жареного мяса, обильно запивая его пивом, чиф отреагировал на удивление быстро, демонстрируя ясность ума.

- До которого часа они работают?

Прижимая телефон к правому уху, левое я зажимал пальцем, отсекая шум боулинг-центра.

- Думаю, до полуночи, сэр.

- Значит, еще чуть больше двух часов. Я немедленно вышлю патрульного. Пусть побудет там, покараулит Робертсона. Но, сынок, ты же сказал, что все это может начаться пятнадцатого августа... завтра, не сегодня.

- Эта дата стояла на страничке календаря, которая лежала в его досье. Я не знаю, что сие означает. Я буду уверен, что сегодня ничего такого не произойдет, лишь когда сегодня закончится, а он еще не начнет стрелять.

- А эти существа, которых ты называешь бодэчами, там есть?

- Нет, сэр. Но они могут появиться вместе с ним.

- Он еще не вернулся в Кампс Энд, - сообщил чиф, - значит, он где-то в городе. Как чурро?

- Восхитительные, - ответил я.

- После жареного мяса мне предстоял трудный выбор между медовиком и пирогом с персиками. Я тщательно все продумал и решил съесть по кусочку и первого, и второго.

- О жизни в раю я точно знаю лишь одно: там на десерт подают пирог с персиками миссис Портер.

- Я бы мог жениться на ней только из-за пирога с персиками, но, к счастью, она еще умна и прекрасна.

Мы попрощались, я прикрепил мобильник к ремню, сказал Сторми, что нам пора ехать. Она покачала головой.

- Подожди. Если блондинки-барменши здесь не будет, не начнется и стрельба, - она говорила тихо, наклонившись ко мне, так что за грохотом шаров, сшибающих кегли, ее, кроме меня, никто слышать не мог. - Надо заставить ее уйти.

- Нет. Увиденное во сне далеко не всегда сбывается во всех деталях. Она, возможно, доберется до дома живой и невредимой, но стрельба все равно начнется.

- Но, по крайней мере, ее мы спасем, и на одну жертву будет меньше.

- Ее - да, но может умереть тот, кого бы не застрелили, если б она осталась на своем месте. Скажем, бармен, который ее заменит. Или я. Или ты.

- Возможно.

- Да, возможно, и как я могу спасать одного, зная, что тем самым приговариваю к смерти другого?

Три или четыре шара в быстрой последовательности врезались в кегли. Звуки очень уж напоминали автоматную очередь, и меня передернуло, пусть я и знал, что это не стрельба.

- Я не вправе решать, - продолжил я, - кто должен умереть на ее месте.

Вещие сны и сложный нравственный выбор, который они влекут за собой, выпадают на мою долю редко. И я этому рад.

- Кроме того, как барменша отреагирует, если я подойду к стойке и скажу, что ее застрелят, если она не уедет отсюда?

- Она подумает, что ты - эксцентричный, а может, и опасный человек, но, возможно, последует твоему совету.

- Не последует. Останется здесь. Не захочет ставить под удар свою работу. Не захочет показаться трусихой, дать слабину. В наши дни женщины не любят показывать свою слабость, наоборот, предпочитают демонстрировать силу. Потом она, возможно, попросит кого-нибудь проводить ее до автомобиля, но не более того.

Сторми смотрела на блондинку за стойкой бара, тогда как я обозревал зал в поисках бодэчей, которые могли появиться здесь раньше палача. Но видел только людей.

- Она такая красивая, энергия в ней бьет ключом, - говорила Сторми про барменшу. - Такая интересная, и какой заразительный у нее смех!

- Она кажется тебе более живой, поскольку ты знаешь, что судьбой ей уготовлена ранняя смерть.

- Неправильно это, уйти и оставить ее здесь, не предупредив, не дав ей шанса спастись.

- Лучший для нее шанс, лучший для всех потенциальных жертв - остановить Робертсона до того, как он что-нибудь сделает.

- Но как ты сможешь его остановить?

- Лучше бы он не приходил утром в "Гриль". Тогда я бы и не увидел его свиты из бодэчей.

- Но у тебя же нет уверенности в том, что ты его остановишь.

- В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным.

Он нашла мой взгляд, обдумала мои слова, потом напомнила:

- Кроме нас.

- Кроме нас, - согласился я, отодвинул стул от стола. - Пошли.

Сторми вновь посмотрела на блондинку.

- Это так трудно, уйти.

- Я знаю.

- Так несправедливо.

- Любая насильственная смерть несправедлива.

Сторми поднялась.

- Ты не дашь ей умереть, не так ли, Одди?

- Я сделаю все, что смогу.

Мы вышли из боулинг-центра, надеясь уехать до того, как появится полицейский, присланный чифом, и начнет интересоваться моим присутствием в этом месте и в этот час.

Никто из копов Пико Мундо не понимает моих взаимоотношений с чифом Портером. Они чувствуют, что я в чем-то не такой, как все, но не осознают, кого я вижу, что знаю. Чиф надежно прикрывает меня.

По мнению некоторых, я отираюсь около Уайатта Портера, потому что мне нравятся копы. Они предполагают, что меня привлекает блеск коповой жизни, но мне не хватает ума или духа, чтобы стать одним из них.

Но большинство уверены, что я воспринимаю чифа как отца, поскольку мой настоящий отец такая никчемность. В этой версии есть толика правды.

Они убеждены, что чиф пожалел меня, когда мне исполнилось шестнадцать и я более не мог жить ни с отцом, ни с матерью, оказался выброшенным во взрослый мир. У Уайатта и Карлы своих детей нет, вот люди и думают, что чиф питает ко мне отцовские чувства, воспринимает меня как приемного сына. И мне приятно ощущать, что, по существу, так оно и есть.

Будучи копами, сотрудники полицейского участка Пико Мундо инстинктивно чувствуют, что они не знают чего-то очень важного, и этот информационный провал не позволяет им полностью понять мои отношения с чифом. Соответственно, пусть я и стараюсь казаться простаком, они воспринимают меня головоломкой, в которой недостает нескольких ключевых элементов.

Из боулинг-центра "Дорожки Зеленой Луны" Сторми и я вышли в десять вечера, через час после захода солнца. Но температура воздуха в Пико Мундо оставалась выше ста градусов43. И только после полуночи столбик термометра мог опуститься в диапазон двузначных чисел.

Если Боб Робертсон собирался устроить ад на земле, погоду он выбрал подходящую.

Шагая к "Мустангу" Терри, по-прежнему думая о помеченной смертью блондинке-барменше, Сторми сказала:

- Иногда я просто не понимаю, как ты можешь жить со всем тем, что видишь.

- По-разному, - ответил я.

- По-разному? Это как?

- Некоторые дни выдаются лучше других.

Она бы, конечно, потребовала объяснений, но на стоянку свернула патрульная машина, осветила нас фарами до того, как мы успели укрыться в кабине "Мустанга". Уверенный, что меня узнали, я остановился, держа Сторми за руку, дожидаясь, пока подъедет патрульная машина.

Сидевший за рулем Саймон Варнер служил в полиции Пико Мундо три или четыре месяца, чуть дольше Берна Эклса, который подозрительно оглядывал меня у дома чифа, но не столь долго, чтобы притупился его интерес как ко мне, так и к моим взаимоотношениям с чифом.

Лицо у патрульного Варнера было таким же приторно-сладким, как и у любого ведущего детской телевизионной программы, а глазами с тяжелыми нависающими веками он напоминал ушедшего от нас актера Роберта Митчэма. Наклонившись к открытому окошку, положив мускулистую руку на дверь, он выглядел как спящий медвежонок в каком-то диснеевском мультфильме.

- Одд, как приятно тебя видеть. Добрый вечер, мисс Ллевеллин. И кого мне тут высматривать?

Я не сомневался, что чиф не упоминал моего имени, когда направлял патрульного Варнера к боулинг-центру. Когда я участвую в расследовании, он принимает все меры к тому, чтобы я оставался за кадром, никогда не признает, что информация получена с помощью сверхъестественных средств. Он не только охраняет мои секреты, но и не дает адвокату защиты добиться освобождения убийцы на том основании, что все обвинение построено на утверждениях какого-то сосунка, объявившего себя экстрасенсом.

С другой стороны, поскольку именно благодаря моему неожиданному появлению в доме чифа он и Берн Эклс провели короткую проверку Робертсона, Эклс знал, что я приложил к этому руку. Если знал Эклс, могли знать и другие: среди копов информация расходится быстро.

Однако я предпочел косить под дурачка.

- А кого вы должны высматривать, сэр? Что-то я вас не понимаю.

- Я вижу тебя, я знаю, что чиф направил меня сюда не без твоего участия.

- Мы смотрели, как играют наши друзья, - заметил я. - Сам-то я в боулинге не силен.

- Просто слаб, - поддакнула Сторми.

С соседнего сиденья Варнер взял увеличенную компьютерную распечатку фотографии Боба Робертсона с водительского удостоверения.

- Ты знаешь этого парня, так?

- Видел его сегодня дважды, - ответил я, - но не знаю.

- Ты говорил чифу, что он может появиться здесь?

- Я - нет. Откуда мне знать, где он может появиться?

- Чиф говорит, если я увижу его идущим ко мне, а руки не будут на виду, нет нужды сомневаться в том, что из кармана он достанет не пластинку мятной жевательной резинки.

- Наверное, чиф знает, что говорит.

"Линкольн Навигатор" вполз на стоянку с улицы и остановился в затылок патрульной машине Варнера. Тот высунул руку из окна и махнул, давая понять водителю внедорожника, что тому нужно его объехать.

Я видел, что в "Навигаторе" сидят двое мужчин. Но не Робертсон.

- Откуда ты знаешь этого парня? - спросил Варнер.

- Перед полуднем он приходил в "Гриль" на ленч.

Веки поднялись с глаз спящего медвежонка.

- И это все? Ты приготовил ему ленч? Я думал... между вами что-то произошло.

- Что-то. По мелочи. - Я ужал события прошедшего дня, выбросив все, чего знать Варнеру не следовало. - Он вел себя как-то странно в "Гриле". Чиф там был, видел, что он какой-то странный. А потом, во второй половине дня, когда смена у меня закончилась и я занимался своими делами, никого не трогал, этот Робертсон вновь столкнулся со мной и повел себя агрессивно.

Тяжелые веки Варнера опустились, превратив глаза в щелочки. Интуиция подсказывала ему, что я утаиваю важную информацию. Соображал он быстро, пусть и выглядел соней.

- Как это, агрессивно?

Сторми избавила меня от необходимости лгать.

- Этот подонок подкатился ко мне, а Одд предложил ему отвалить.

Человек-гриб не выглядел мачо, уверенным в том, что все женщины от него без ума.

Зато Сторми была красавицей, и Варнер без труда поверил, что даже у такого козла, как Робертсон, могло выработаться достаточно гормонов, чтобы он рискнул попытать с ней удачи.

- Чиф думает, что этот парень разгромил церковь Святого Барта, - сменил Варнер тему. - Полагаю, вам об этом известно.

Сторми попыталась увести разговор в сторону.

- Патрульный Варнер, меня замучило любопытство. Если вас не затруднит... скажите, что означает ваша татуировка?

Короткий рукав рубашки едва не лопался на могучем бицепсе. А на руке, над часами, синели три большие буквы: POD.

- Мисс Ллевеллин, так уж вышло, что подростком я спутался с плохой компанией. Входил в молодежную банду. Но вовремя успел вернуться на путь истинный. И за это благодарю Господа нашего. Татуировка - свидетельство принадлежности к банде.

- И что означают эти буквы? - не унималась Сторми.

Он смутился.

- Это грязное ругательство, мисс. Мне бы не хотелось вдаваться в подробности.

- Вы могли бы ее убрать. В последние годы пластические хирурги многому научились.

- Я об этом думал, - кивнул Варнер. - Но решил оставить ее как напоминание о том, в какую пропасть я когда-то катился и как легко сделать неверный шаг.

- До чего ж интересно! - воскликнула Сторми. - Вы - замечательный человек, мистер Варнер. - Она наклонилась к окошку, чтобы получше рассмотреть образец добродетели. - Множество людей переписывают свое прошлое, вместо того чтобы помнить о нем. Я так рада, что нашу безопасность охраняют такие, как вы.

Словесный сироп лился так плавно, что едва ли кто заподозрил бы Сторми в неискренности.

И пока патрульный Варнер купался в лести так же радостно, как ребенок - в теплой ванне, она повернулась ко мне:

- Одд, мне пора домой. Завтра рано вставать.

Я пожелал патрульному Варнеру удачи, и он не попытался вновь донимать меня вопросами. Похоже, забыл о своих подозрениях.

- Вот уж не думал, что ты такая талантливая обманщица, - сказал я, когда мы сели в машину.

- Обман - это слишком сильно. Я немного поманипулировала им.

- После того как мы поженимся, я буду настороже, - предупредил я, заводя двигатель.

- Это ты про что?

- На случай, что ты попытаешься немного поманипулировать мной.

- Святое небо, странный ты мой. Я манипулирую тобой каждый день. И вью из тебя веревки.

Я не знал, серьезно она говорит или нет.

- Правда?

- Разумеется, осторожно. Осторожно и с любовью. И тебе всегда это нравится.

- Неужели?

- У тебя есть масса маленьких трюков, побуждающих меня это делать.

Я включил передачу, но не убрал правую ногу с педали тормоза.

- Ты говоришь, что я побуждаю тебя манипулировать мной?

- Иногда мне кажется, что ты просто жаждешь этого.

- Не понимаю, серьезно ли ты это говоришь.

- Я знаю. Ты восхитителен.

- Восхитительны щенки. Я - не щенок.

- Ты и щенки. Абсолютно восхитительны.

- Так ты серьезно.

- Неужели?

Я всмотрелся в нее:

- Нет. Не серьезно.

- Ты уверен?

Я вздохнул:

- Я могу видеть мертвых, но не умею читать твои мысли.

К тому моменту, как я тронул машину с места, патрульный Варнер уже припарковался около центрального входа в боулинг-центр "Дорожки Зеленой Луны".

Вместо того чтобы вести наблюдение из укромного места в надежде перехватить Робертсона до того, как тот совершит насилие, Варнер устроился у всех на виду. И я сомневался, что чиф Портер одобрил бы такой выбор позиции.

Когда мы проезжали мимо патрульного Варнера, он помахал нам рукой. Вроде бы жевал пончик.

Бабушка Шугарс крайне отрицательно относилась к негативному мышлению, потому что верила: опасаясь пострадать от одной или другой беды, мы фактически навлекаем на себя то, чего боимся, и повышаем вероятность свершения пугающего нас события. Тем не менее я не мог не подумать, с какой легкостью Боб Робертсон мог подкрасться к патрульной машине сзади и прострелить Саймону Варнеру голову, пока тот дожевывал очередной пончик.


* * *

Глава 24

Виола Пибоди, официантка, которая приносила мне и Терри ленч в "Гриле" восемь часов тому назад, жила в двух кварталах от Кампс Энда, но ее домик благодаря тому, что она тщательно следила как за участком, так и за самим домом, казался оазисом благополучия в этом неприглядном районе.

Маленький, без изысков, домик напоминал сказочный коттедж на романтических картинах Томаса Кинкейда44. Под большущей луной стены дома мягко светились, как подсвеченный алебастр, а фонарь над дверью "выдергивал" из темноты алые лепестки цветов камсиса укоренившегося, который обвивал решетки боковин крыльца и забирался на крышу.

Особо не удивившись нашему приезду без предупреждения в столь поздний час, Виола широкой улыбкой приветствовала Сторми и меня, предложила кофе или ледяного чая, но мы отказались.

Она пригласила нас в маленькую гостиную, где сама сначала отциклевала, а потом покрыла лаком деревянный пол. Связала она и лежащий на полу ковер. Сшила ситцевые занавески и чехлы на старую мебель, отчего та стала выглядеть как новая.

Хрупкая, словно девочка, Виола примостилась на краешке кресла. Тяготы жизни не оставили на ней следа. Не выглядела она матерью двух дочерей, пяти и шести лет от роду, которые спали в другой комнате.

Ее муж, Рафаэль, который бросил ее и не давал ни цента на детей, был таким идиотом, что ему следовало ходить исключительно в костюме шута, с колпаком и туфлями с загнутыми вверх мысками.

Кондиционера в доме не было, поэтому Виола держала окна открытыми, а с жарой боролся стоящий на полу вентилятор, лопасти которого создавали иллюзию прохладного ветерка.

Наклонившись вперед, положив руки на колени, Виола посмотрела на меня, и лицо ее стало серьезным. Она поняла причину нашего приезда.

- Это мой сон, не так ли? - тихо спросила она. Я тоже понизил голос, уважая детский сон.

- Расскажи мне его еще раз.

- Я видела себя с дыркой во лбу... с разбитым, мертвым лицом.

- Ты думаешь, тебя застрелили.

- Застрелили насмерть. - Она зажала руки между коленей. - Мой правый глаз налился кровью и раздулся, наполовину вылез из глазницы.

- Тревожные сны, - вмешалась Сторми, с тем чтобы успокоить Виолу. - Они никак не связаны с будущим.

- Мы уже это проходили, - ответила ей Виола. - Ода... днем он сказал мне то же самое. - Она посмотрела на меня. - Но ты, должно быть, изменил свое мнение, иначе не приехал бы.

- Где ты была в своем сне?

- Нигде. Ты понимаешь, это же сон... все в тумане, плывет.

- Ты играешь в боулинг?

- Это стоит денег, а мне придется оплачивать два колледжа. Мои девочки получат образование и выйдут в люди.

- Ты бывала в боулинг-центре "Дорожки Зеленой Луны"?

Виола покачал головой.

- Нет.

- Что-нибудь в твоем сне говорило о том, что ты в боулинг-центре?

- Нет. Как я и сказала, я не была в каком-то реальном месте. А почему ты спрашиваешь о боулинг-центре? Тебе тоже приснился сон?

- Приснился, да.

- Твои сны когда-нибудь оборачивались явью?

- Такое случалось, - признал я.

- Я знала, что ты поймешь. Поэтому я и спросила тебя о моем будущем.

- Виола, что еще ты можешь сказать мне о своем сне?

Она закрыла глаза, напрягая память.

- Я откуда-то бежала. Какие-то тени, вспышки света, но они ничего не означали.

Мое шестое чувство уникально по своей природе и ясности. Но я верю, что многие люди способны воспринимать сверхъестественное, пусть не так часто и не с такой четкостью, как я. Иногда это сверхъестественное проявляет себя сном, иной раз - предчувствием того, что действительно происходит.

Они отказываются тщательно разбираться с этими феноменами, частично потому, что считают признание сверхъестественного проявлением иррационализма. Они также боятся, зачастую подсознательно, перспективы открыть разум и сердце одной достаточно простой истине: Вселенная гораздо более сложна и многомерна, чем материальный мир, за пределами которого, согласно полученному ими образованию, ничего не существует.

Вот меня и не удивляло, что кошмар Виолы, который днем я воспринял вещью в себе, ни с чем не связанной, на поверку оказался куда более важным.

- В снах ты слышишь голоса, звуки? - спросил я ее. - Некоторые люди не слышат.

- Я слышу. В этом сне я слышала свое дыхание. И толпу.

- Толпу?

- Ревущую толпу, как на стадионе.

- Да где такое может быть в Пико Мундо? - удивился я.

- Не знаю. Может, на игре Малой лиги45.

- На этих играх такие толпы не собираются, - резонно заметила Сторми.

- Совсем не обязательно, чтобы там были тысячи людей. Может, пара сотен. Просто толпа, все кричат.

- А потом, как ты увидела, что тебя застрелили?

- Я не видела, как это случилось. Тени, вспышки света, я бегу, спотыкаюсь, падаю на руки и колени...

Глаза Виолы скрылись за веками, словно она спала и видела этот кошмар впервые.

- ...на руки и колени, - повторила она. - Руки попадают во что-то мокрое, склизкое. Это кровь. Потом тени уходят, их сменяет свет, и я смотрю на собственное мертвое лицо.

По ее телу пробежала дрожь, она открыла глаза.

Капельки пота блестели на лбу и верхней губе.

Несмотря на электрический вентилятор, в комнате было жарко. Но она не потела до того, как начала вспоминать свой сон.

- Что-нибудь еще, какие-то детали? - спросил я. - Любая мелочь может мне помочь. На чем ты... я хочу сказать, твое мертвое тело... на чем оно лежало? На полу? На траве? На асфальте?

Она задумалась, покачала головой.

- Не могу сказать. Помню только мужчину, мертвого мужчину.

Я оторвался от спинки дивана.

- Ты про... другой труп?

- Рядом со мной... рядом с моим телом. Он лежал на боку, с рукой, завернутой за спину.

- Были другие жертвы? - спросила Сторми.

- Возможно. Я никого не видела, кроме него.

- Ты его узнала?

- Не могла увидеть лицо. Он лежал, отвернувшись от меня.

- Виола, - попросил я, - если ты напряжешься и попытаешься вспомнить...

- В любом случае он меня не интересовал. Я слишком напугалась, чтобы думать о нем. Смотрела на свое собственное лицо, попыталась закричать, но не смогла. Попыталась еще раз, а в следующее мгновение уже сидела на кровати, крик рвался из меня, но, знаете, скорее не крик, а стон.

Воспоминания разволновали Виолу. Она приподнялась с краешка кресла, хотела встать. Но, должно быть, ноги ее не держали. Она вновь села.

- Во что он был одет? - спросила Сторми, словно прочитав мои мысли.

- Во что... он, в моем сне? Он согнул одну ногу, туфля наполовину слетела с нее. Он был в мокасинах.

Мы ждали, пока Виола рылась в памяти. Сны густы, как сливки, пока мы спим, а после того как пробуждаемся, превращаются в снятое молоко. Они уходят из памяти, оставляя минимум осадка, как вода, которую процеживают через марлю.

- Его брюки были в крови. Желтовато-коричневые.

Поток воздуха, который гнал стоявший на полу вентилятор, шевелил листья пальмы в бочке, которая занимала угол комнаты. Листья издавали сухой хруст, наводя меня на мысли о шебуршании тараканов, мышей, крыс... неприятные мысли.

Выуживая последние крупицы, оставшиеся на марле памяти, Виола выдохнула: "Рубашка-поло..."

Я поднялся. Просто не мог усидеть на месте. Понял, что комната слишком мала, чтобы кружить по ней, но остался на ногах.

- Зеленая, - уточнила Виола. - Зеленая рубашка-поло.

Я подумал о парне, который выдавал обувь в боулинг-центре "Дорожки Зеленой Луны", блондинке, наливавшей пиво за стойкой... их новенькой униформе.

- Скажи мне правду, Одд. - Голос Виолы стал куда спокойнее. - Посмотри на мое лицо. Ты видишь во мне смерть?

- Да, - ответил я.


* * *

Глава 25

Хотя мне не дано узнавать по лицу человека его будущее или сердечные секреты, я более не мог смотреть на лицо Виолы Пибоди, потому что мысленным взором видел ее детей-сирот, стоящих у могилы матери.

Я подошел к одному из открытых окон. Оно выходило во двор, где росли перечные деревья. Из темноты долетал нежный аромат жасмина, посаженного и лелеемого заботливыми руками Виолы.

Обычно я не боюсь ночи. Этой, однако, боялся, потому что 14 августа стремительно, прямо-таки со скоростью экспресса, катилось к 15 августа, как будто, по мановению перста Господнего, Земля резко увеличила скорость вращения.

Я повернулся к Виоле, которая по-прежнему сидела на краешке кресла. Ее глаза, и всегда-то большие, теперь стали совиными, а коричневое лицо приобрело серый оттенок.

- Завтра у тебя выходной?

Она кивнула.

Ее сестра могла сидеть с детьми, вот Виола и работала шесть дней в неделю.

- Какие у тебя планы? - спросила Сторми. - Что ты собиралась завтра делать?

- Утром хотела поработать дома. Тут всегда найдутся дела. Вторую половину дня... думала посвятить девочкам.

- Николине и Леванне? - уточнил я. Так звали ее дочерей.

- В субботу у Леванны день рождения. Ей исполнится семь. Но в "Гриле" в субботу много посетителей. Хорошие чаевые. Не могу не выйти на работу. Вот мы и собирались отпраздновать ее день рождения раньше.

- Как отпраздновать?

- Посмотреть новый фильм, который так нравится детям, с собакой. Хотели пойти на четырехчасовой сеанс.

Прежде чем Сторми заговорила, я знал, о чем пойдет речь.

- Может, упомянутая тобой толпа - зрители, собравшиеся в прохладном зале кинотеатра, а не на игре Малой лиги.

- Что вы собирались делать после кино? - спросил я Виолу.

- Терри сказала, приводи детей в "Гриль", пообедаете за счет заведения.

В "Гриле" бывает шумно, когда все столики заняты, но я сомневался, что разговоры посетителей нашего маленького ресторанчика можно принять за рев толпы. В снах, правда, все искажается, даже звуки.

Стоя спиной к открытому окну, я вдруг почувствовал себя таким уязвимым, что внутри у меня все похолодело.

Вновь выглянул во двор. Ничего там не изменилось.

Ветви перечных деревьев недвижно висели в застывшем, пропитанном ароматом жасмина ночном воздухе. Тени и кусты отличались оттенками черного, но, насколько я мог видеть, не укрывали Робертсона или кого-то еще.

Тем не менее я сдвинулся от окна к стене, прежде чем вновь повернуться к Виоле.

- Я думаю, ты должна изменить завтрашние планы.

Спасая Виолу от ее судьбы, я, возможно, приговаривал кого-то к ужасной смерти на ее месте, точно так же, как и в случае с блондинкой-барменшей боулинг-центра, предупреди я ее о грозящей опасности. Разница заключалась лишь в том, что блондинку я увидел впервые... а Виола была подругой.

В свою защиту я мог привести и еще один аргумент: спасая Виолу, я спасал и ее дочерей. Три жизни, не одну.

- Есть ли надежда... - Виола коснулась своего лица трясущейся рукой, прошлась пальцами по челюсти, щеке, лбу, словно хотела убедиться - лицо осталось прежним, не трансформировалось в маску смерти, - ...есть ли надежда, что этого можно избежать?

- Судьба - не прямая дорога. - Я все-таки стал для нее оракулом, хотя днем старался от этого уйти. - В ней много развилок, разные пути ведут к разным концам. И мы вправе выбирать свою тропу.

- Сделай, как говорит Одди, - посоветовала Сторми, - и все у тебя будет в порядке.

- Это не так-то легко, - быстро добавил я. - Ты можешь перейти на другую дорогу, но иногда она выводит тебя к той же самой упрямой судьбе.

Виола взирала на меня с уважением, даже с благоговейным трепетом.

- Я всегда знала, что тебе обо всем этом известно, Одд, о том, что находится по Ту сторону.

Смутившись от ее неприкрытого восхищения, я перешел к другому открытому окну. "Мустанг" Терри стоял под уличным фонарем перед домом. Вокруг царили тишь да гладь. Я мог ни о чем не волноваться. Ни о чем и обо всем.

По пути от боулинг-центра к дому Виолы мы приняли меры, чтобы избежать слежки. Но я тревожился, потому что появления Робертсона около дома Маленького Оззи и на церковном кладбище застали меня врасплох. Я не мог допустить третьего его сюрприза.

- Виола, - я опять повернулся к ней, - изменить планы на завтрашний день недостаточно. Тебе также придется постоянно быть настороже, обращать внимание на все, что кажется... странным.

- Я и так вздрагиваю при каждом звуке.

- Это плохо. Вздрагивать и быть настороже далеко не одно и то же.

Она кивнула:

- Ты прав.

- Тебе нужно сохранять спокойствие.

- Я постараюсь. Сделаю все, что смогу.

- Ты должна быть спокойной и наблюдательной, готовой быстро среагировать на любую угрозу, но достаточно спокойной, чтобы заметить ее приближение.

Она замерла на краешке кресла, и чувствовалось, что может спрыгнуть с него, как испуганный кузнечик.

- Утром мы принесем тебе фотографию человека, которого нужно опасаться больше всего. - Сторми посмотрела на меня. - Ты сможешь достать его фотографию, Одди?

Я кивнул. Знал, что чиф даст мне увеличенную компьютерную распечатку фотографии Робертсона с водительского удостоверения, выданного ему ДТС.

- Какого человека? - спросила Виола.

Как можно подробнее я описал ей Человека-гриба, который побывал в "Гриле", когда там работала первая смена, до прихода Виолы.

- Если увидишь его, держись от него подальше. Потому что где он, там и беда. Но, думаю, сегодня ничего не случится. Тем более здесь. Судя по всему, он попытается попасть на первые полосы газет, совершив что-то в публичном месте, где будет много людей...

- Завтра в кино не ходите, - вставила Сторми.

- Не пойдем, - кивнула Виола.

- И на обед в "Гриль" тоже.

Хотя я не понимал, какой смысл в том, чтобы взглянуть на Николину и Леванну, мне вдруг стало совершенно ясно, что я не могу покинуть маленький домик, не убедившись, что с ними все в порядке.

- Виола, можно мне взглянуть на детей?

- Сейчас? Они спят.

- Я их не разбужу. Но это... важно.

Она поднялась с кресла и повела нас в комнату, которую делили сестры: две лампы, два столика, две кровати, два маленьких ангелочка, спавших в легких пижамах под простынями, без одеяла.

Горела одна лампа с минимальной яркостью. Абажур цвета абрикоса мягко светился, едва разгоняя сумрак.

Понятное дело, в такую жаркую ночь оба окна были открыты. Маленький, невесомый белый мотылек трепыхался у противомоскитной сетки с отчаянием потерянной души, бьющейся о ворота рая.

Каждый оконный проем перегораживали стальные прутья (специальный рычаг, складывающий решетку в случае чрезвычайных обстоятельств, скажем, пожара, находился под подоконником, и добраться до него снаружи не представлялось возможным), оберегавшие девочек от таких, как Харло Ландерсон.

Противомоскитные сетки и решетки могли противостоять мотылькам и маньякам, но не бодэчам. В комнате девочек их было пятеро.


* * *

Глава 26

По две мрачные тени стояли у каждой кроватки, гости из преисподней или другого, не менее страшного места, путешественники, проникшие в этот мир через черную комнату.

Они наклонились над девочками и, похоже, внимательно их изучали. Их руки, если это были руки, скользили в нескольких дюймах над простынями, вроде бы медленно исследуя контуры детских тел.

Я не мог знать наверняка, что они делали, но представлял себе, что вытягивали жизненную энергию из Николины и Леванны и каким-то образом купались в ней.

Эти существа не обратили ни малейшего внимания на наше появление в комнате. Их буквально гипнотизировало идущее от девочек сияние, невидимое для меня, но ослепляющее их.

Пятая тварь ползала по полу спальни, плавными движениями напоминая змею. Под кроватью Леванны свернулась колечком, на несколько мгновений замерла, но тут же выползла, чтобы нырнуть под кровать Николины. Чуть задержалась там и вернулась обратно.

Не в силах подавить сотрясающую меня дрожь, я чувствовал, что пятый бодэч питается не только энергией, но и некой невидимой и нематериальной субстанцией, оставленной на полу ногами девочек. Мне казалось, надеюсь, только казалось, что я вижу, как он что-то слизывает с ковра холодным тонким языком.

Поскольку я застыл, едва переступив порог, Виола прошептала:

- Все нормально. Они обе спят крепко.

- Они прекрасны, - прошептала Сторми. Виола просияла от гордости.

- Они - очень хорошие девочки, - но тут заметила ужас на моем лице и спросила: - Что-то не так?

Увидев, как я пытаюсь изобразить улыбку, Сторми сразу поняла, в чем дело. Прищурившись, оглядела темные углы, в надежде увидеть тех сверхъестественных существ, что открылись мне.

Четыре склонившихся над кроватями бодэча могли быть жрецами какой-либо жестокой религии, ацтеками у алтаря человеческих жертвоприношений, а их руки, возможно, совершали ритуальные пассы над спящими девочками.

Поскольку сразу я не смог ответить на вопрос Виолы, она подумала, что я увидел в них что-то нехорошее, и шагнула к ним.

Я мягко взял ее за руку и потянул назад.

- Извини, Виола. Все в порядке. Я лишь хотел убедиться, что девочки в безопасности. А с этой решеткой на окнах им действительно ничего не грозит.

- Они знают, как при необходимости убрать ее, - сказала Виола.

Одно из существ, склонившихся над Николиной, выпрямилось, почувствовав наше присутствие. Руки замедлили, но не прекратили свои странные движения, оно повернуло волчью голову в нашем направлении, всмотрелось в нас невидимыми глазами.

Мне страшно не хотелось оставлять девочек в обществе этих пяти фантомов, но прогнать их я не мог.

А кроме того, я знал, что бодэчи могли исследовать этот мир какими-то, может, и всеми пятью обычными чувствами, но не оказывали на него ни малейшего воздействия. Я не слышал, чтобы они издавали хоть какие-то звуки, не видел, чтобы они передвигали какой-то предмет, даже потревожили висящие в воздухе пылинки.

Принести вред девочкам они не могли. Во всяком случае, пока. Время бодэчей еще не пришло.

По крайней мере, я на это надеялся.

Я подозревал, что эти призраки-путешественники, прибывшие в Пико Мундо на фестиваль крови, просто развлекались в предвкушении главного события. Может, им нравилось смотреть на жертвы до того, как прогремят выстрелы, может, они забавлялись, наблюдая за тем, как ни в чем не повинные люди, сами того не зная, шли навстречу неминуемой гибели.

Притворившись, что я не вижу этих кошмарных незваных гостей, приложив палец к губам, показывая Виоле и Сторми, что мы не должны беспокоить девочек, я утянул их обеих обратно в гостиную. Дверь оставил открытой на две трети, как и было раньше, оставив бодэчей извиваться на полу и совершать свои загадочные пассы.

Я тревожился, что один или несколько бодэчей последуют за нами в гостиную, но все они остались с девочками.

Заговорил я так же тихо, как в спальне:

- Виола, пожалуй, я должен кое-что уточнить. Когда я говорил, что тебе не следует идти завтра в кино, я подразумевал и девочек. Никуда не отправляй их с родственниками. Ни в кино, ни в "Гриль", никуда.

Гладкий коричневый лоб Виолы прорезали морщины.

- Но мои милые крошки... их в моем сне не застрелили.

- Вещие сны открывают далеко не всё. Только фрагменты.

Мои слова не только усилили ее озабоченность, но и рассердили ее. Я полагал, что это и к лучшему. Знал, что страх и злость заставят ее постоянно быть начеку, а следовательно, принимать оптимальные решения.

Чтобы она не расслаблялась, я добавил:

- Даже если ты и видела, как твоих девочек застрелили... не дай бог, убили... проснувшись, ты могла блокировать эти воспоминания.

Сторми положила руку на плечо Виолы.

- Ты не хотела видеть такие ужасы даже мысленным взором.

Виола сжала кулаки.

- Мы останемся дома, устроим маленькую вечеринку, одни.

- Я не уверен, что это правильно. - Я покачал головой.

- Почему нет? Я не знаю, в каком месте я была в своем сне, но могу точно сказать, что не в этом доме.

- Помни... разные дороги могут привести тебя в одно и то же место, уготованное суровой судьбой.

Я не хотел говорить ей о бодэчах в спальне ее дочерей, иначе мне пришлось бы открыть все мои секреты. Только Терри, чиф, миссис Портер и Маленький Оззи знают обо мне многое, и лишь Сторми известно все.

Если в моем самом близком круге появится слишком много людей, мой секрет станет достоянием гласности. А я - сенсацией для средств массовой информации, выродком для многих, гуру для некоторых. О тишине и спокойствии придется забыть. Жизнь моя усложнится настолько, что и жить не захочется.

- В твоем сне, Виола, тебя застрелили не в этом доме, - продолжил я. - Но, если тебе суждено умереть в кинотеатре, а теперь ты не идешь в кинотеатр... тогда, возможно, судьба придет за тобой сюда. Маловероятно, конечно, но как знать?

- А в твоем сне речь шла о завтрашнем дне?

- Совершенно верно. Вот я и чувствую, будет лучше, если ты отойдешь на два шага от будущего, которое видела во сне.

Я глянул на дверь спальни девочек. Бодэчи из нее по-прежнему не показывались. Думаю, они действительно не оказывают воздействия на этот мир.

Тем не менее, чтобы не ставить под угрозу жизнь девочек, я еще больше понизил голос:

- Шаг первый - завтра не ходить ни в кино, ни в "Гриль". Шаг второй - не оставаться дома.

- Как далеко живет твоя сестра? - спросила Сторми.

- В двух кварталах. На Марикопа-лейн.

- Я зайду утром, между девятью и десятью часами, - пообещал я, - с фотографией этого человека. Отведу тебя и девочек к твоей сестре.

- Тебе необязательно это делать, Одд. Мы и сами дойдем.

- Нет. Я хочу отвести тебя. Так надо.

Я хотел убедиться, что бодэчи не будут преследовать Виолу и ее дочерей.

Понизил голос до шепота:

- Не говори Леванне и Николине, что ты собираешься делать. И не звони сестре, чтобы предупредить о том, что вы к ней придете. Тебя могут подслушать.

Виола оглядела гостиную, обеспокоенно, но и удивленно.

- Кто может?

При необходимости я могу напустить таинственности.

- Некие... силы. - Если бодэчи услышали бы о ее планах отвести детей в дом сестры, Виоле не удалось бы отступить на два шага от уготованного судьбой, только на один. - Ты действительно веришь, как и говорила, что я знаю о происходящем на Той стороне?

Виола кивнула:

- Да. Верю.

Глаза ее так широко открылись, что я даже испугался, очень уж они напомнили мне смотрящие в никуда глаза трупов.

- Тогда доверься мне в этом, Виола. А теперь поспи, если сможешь. Я вернусь утром. К завтрашнему вечеру сон этот станет обычным кошмаром, ничего вещего в нем не останется.

Уверенности, которая звучала в моем голосе, я не ощущал, но улыбнулся и поцеловал ее в щеку.

Она обняла меня, потом Сторми.

- Теперь я не чувствую себя одинокой.

В отсутствие вентилятора за дверью было жарче, чем в комнате маленького дома.

Луна медленно поднималась к горящим в вышине звездам, сбрасывая желтые вуали, которые закрывали ее истинное серебристое лицо. Твердое, как камень, и безжалостное.


* * *

Глава 27

За час с небольшим до полуночи, волнуясь о новом дне, который мог подставить детей под пули, я припарковал "Мустанг" за зданием, первый этаж которого занимал "Пико Мундо гриль".

Когда я выключил фары и подфарники и заглушил двигатель, Сторми спросила:

- Ты когда-нибудь уедешь из этого города?

- Я очень надеюсь, что не буду одним из тех, кто продолжает болтаться здесь и после смерти, как бедняга Том Джедд, отирающийся в "Мире покрышек".

- Я спрашиваю о другом. Ты уедешь отсюда при жизни?

- От одной этой мысли у меня голова идет кругом.

- Почему?

- Очень уж там большой мир.

- Не такой уж и большой. Есть много городов, которые меньше и спокойнее Пико Мундо.

- Наверное, я о том, что... там все будет для меня внове. А мне нравится то, что я знаю, к чему привык. Учитывая, с чем мне приходится иметь дело... много нового я просто не потяну. Новые названия улиц, новая архитектура, новые запахи, новые люди...

- Я всегда думала, как это здорово, жить в горах.

- Новая погода. - Я покачал головой. - Не нужна мне новая погода.

- И потом, я же не говорю о том, чтобы уехать из города навсегда. Только на день-другой. Мы могли бы съездить в Лас-Вегас.

- Таким ты представляешь более тихий, спокойный городок? Я готов поспорить, Лас-Вегас кишит тысячами мертвых, которые не желают отправляться в другой мир.

- Почему?

- Люди, которые потеряли все свое состояние за карточным столом или играя в рулетку, а потом вернулись в свои номера и вышибли себе мозги. - Меня передернуло. - Самоубийцы всегда околачиваются там, где свели счеты с жизнью. Они боятся уйти.

- У тебя мелодраматическое представление о Лас-Вегасе, странный ты мой. Среднестатистическая горничная не находит там по дюжине самоубийц каждое утро.

- А скольких перебила мафия, похоронив их тела в бетонных фундаментах новых отелей. Будь уверена, в этом мире у них остались незавершенные дела, да и посмертной ярости выше крыши. А кроме того, я не играю.

- Как это непохоже на внука Перл Шугарс.

- Она прилагала все силы, чтобы воспитать меня картежником, но, боюсь, я ее разочаровал.

- Она научила тебя играть в покер, не так ли?

- Да, мы играли на пенни.

- Даже если и на пенни, это азартная игра.

- Только не с бабушкой Шугарс.

- Она позволяла тебе выигрывать? Как мило с ее стороны.

- Она хотела, чтобы я сопровождал ее на турниры по покеру, которые проводились на юго-западе. "Одд, - говорила она, - я собираюсь состариться в таких вот поездках, а не в кресле-качалке на веранде какого-нибудь чертова дома для престарелых в компании пердящих старушек. Я собираюсь умереть, упав лицом в карты во время игры, а не от скуки на танцах для старичков, пытающихся отплясывать, опираясь на палку".

- Поездки - это всегда что-то новое, - кивнула Сторми.

- Каждый день и час, все новое и новое. - Я вздохнул. - Но, наверное, нам было бы весело. Бабушка хотела, чтобы я хорошо провел с ней время... и, если она умрет во время серьезной игры, ей бы хотелось, чтобы я не позволил другим игрокам разделить ее деньги, а тело бросить на съедение койотам.

- Я понимаю, почему ты не хотел ездить с ней, но почему ты не играешь?

- Потому что, даже когда бабушка Шугарс играла в полную силу, я все равно выигрывал.

- Ты хочешь сказать... благодаря своему дару?

- Да.

- Ты можешь видеть, какие карты придут другим игрокам?

- Нет. Конкретные карты мне знать и не нужно. Я просто чувствую, когда у меня карты выше, чем у других, а когда - нет. Это чувство оказывается верным в девяти случаях из десяти.

- В картах это же огромное преимущество.

- То же самое и с блэкджеком, и с другими карточными играми.

- Значит, это не игра.

- Конечно, нет. Это... денежная жатва.

Сторми сразу поняла, почему я перестал играть в карты.

- Это то же самое, что воровство.

- В такой степени я в деньгах не нуждаюсь, - заметил я. - И не буду нуждаться, пока люди едят то, что жарят на сковородке.

- Или пока у них есть ноги.

- Да, при условии, что я переключусь на продажу обуви.

- Я упомянула Вегас не потому, что хочу поиграть, - объяснила она.

- Слишком долгая дорога для того, чтобы посетить ресторан, где можно есть, сколько влезет.

- Я упомянула Вегас, потому что мы можем добраться туда за три часа, а желающих вступить в брак там расписывают круглые сутки. Без всяких анализов крови. Мы бы могли пожениться еще до рассвета.

Сердце мое совершило один из тех пируэтов, которые могло совершить только от слов Сторми.

- Bay. Ради такого я, наверное, и решусь на дальнюю поездку.

- Только наверное?

- Анализ крови мы можем сделать завтра утром, в четверг подать заявление, в субботу устроить свадьбу. На нее придут все наши друзья. Ты же хочешь, чтобы наши друзья пришли на свадьбу?

- Да. Но еще больше я хочу выйти замуж.

Я поцеловал ее.

- После столь долгих колебаний с чего такая спешка?

Поскольку мы какое-то время сидели в неосвещенном проулке, наши глаза в значительной степени привыкли к темноте. Иначе я бы не разглядел тревогу на ее лице, в глазах. Даже не тревогу - тихий ужас.

- Эй, эй, - попытался подбодрить я ее, - все будет в порядке.

Голос ее не дрогнул. И слезы не покатились из глаз. Но в мягкости речи я чувствовал охвативший ее страх:

- С того самого момента, как мы сидели у бассейна с кои и этот мужчина появился в галерее...

Поскольку она умолкла на полуслове, я вставил:

- Человек-гриб.

- Да. Этот мерзкий сукин сын. С того самого момента, как я увидела его... я боюсь за тебя. То есть я всегда боялась за тебя, Одди, но обычно не подавала вида, потому что, учитывая, сколько всего на тебя валится, тебе совершенно ни к чему хныкающая дама, которая будет постоянно твердить тебе: "Будь осторожен".

- Хныкающая дама?

- Извини, это, должно быть, из прошлой жизни в 1930-х годах. Но это правда. Тебе только и не хватает истеричной сучки, донимающей своими предупреждениями.

- "Хныкающая дама" понравилась мне куда больше. Я думаю, этот парень - стопроцентный псих, ходячая десятимегатонная бомба с быстро тикающим таймером, но чиф и я занимаемся им, и мы намерены выдернуть фитиль до того, как прогремит взрыв.

- Слишком уж ты уверен в себе. Пожалуйста, Одди, не будь ты таким уверенным. Избыток уверенности может привести к смерти.

- Я не собираюсь умирать.

- Я за тебя боюсь.

- К завтрашнему вечеру, - пообещал я ей, - Боб Робертсон, он же Человек-гриб, будет одет в выданный тюремным надзирателем оранжевый комбинезон. Возможно, он причинит вред некоторым людям, возможно, мы успеем перехватить его правую руку до того, как он нажмет на спусковой крючок, но в любом случае я буду с тобой за обедом, мы будем планировать нашу свадьбу, и я по-прежнему буду с двумя ногами, двумя руками...

- Одди, замолчи, больше ничего не говори.

- ...и той же глупой головой, на которую ты сейчас смотришь...

- Пожалуйста, замолчи!

- ...и я не буду слепым, потому что мне нужны глаза, чтобы видеть тебя, и я не буду глухим, ибо мы не сможем планировать нашу свадьбу, если я не буду тебя слышать, и я не буду...

Она стукнула меня в грудь.

- Не искушай судьбу, черт побери!

Сидя, она, конечно, не могла нанести сильный удар. Я даже не поморщился.

Дыхание у меня не перехватило, и ответил я практически без запинки:

- Искушение судьбы меня не волнует. В этом смысле я не суеверен.

- Может, суеверна я.

- Ну, это у тебя пройдет.

Я поцеловал ее. Она - меня.

Каким славным был в тот момент наш мир.

Я обнял Сторми.

- Ты глупенькая хныкающая дама. Возможно, у Боба Робертсона настолько съехала крыша, что его даже не возьмут в управляющие мотеля "Бейтс"46, но он всего лишь человек. И нет в нем ничего, кроме шестнадцати шестеренок безумия, которые вращаются у него в голове. Я вернусь к тебе без единой раны, перелома и со всеми зубами. Целым и невредимым.

- Мой Пух. - Так иногда она называла меня.

Хоть как-то успокоив ее нервы и частично заглушив страхи, я почувствовал себя настоящим мужчиной вроде широкоплечих с добрым сердцем шерифов из ковбойских фильмов, которые с улыбкой очаровывают женщин и сметают с улиц Додж-Сити легионы бандитов, не запачкав белой шляпы.

Я показал себя дураком из дураков. Когда я оглядываюсь на ту августовскую ночь, измененный навеки моими ранами и страданиями, этот целехонький Одд Томас представляется мне совсем другим человеком, отличающимся от меня, как небо от земли, куда как более уверенным в себе, чем я теперь, способным на что-то надеяться, но далеко не мудрым, и я скорблю о нем.

Меня предупреждали, что тон этого повествования не должен быть слишком мрачным. Некая четырехсотфунтовая муза в этом случае могла припарковать на мне свой стопятидесятифунтовый зад, не говоря уже об угрозе, исходящей от брызжущего мочой кота этой самой музы.


* * *

Глава 28

Когда мы выбрались из "Мустанга", знакомый проулок, уходящий на север и на юг, показался мне более темным, чем в предыдущие ночи, практически не освещаемый лунным светом, зато лунные тени сильно добавляли мрака.

Над дверью в кухню ресторана горела маленькая лампочка. Однако темнота напирала на нее, вместо того чтобы в испуге отбегать.

Лестница, пристроенная к стене, вела к площадке второго этажа и двери квартиры Терри Стэмбау. Из-за портьер пробивался свет.

Поднявшись по лестнице, Сторми указала на северную часть неба.

- Кассиопея.

Звезду за звездой я нашел все созвездие.

В греческой мифологии Кассиопея была матерью Андромеды. Андромеду спас от морского чудовища герой Персей, который убил горгону Медузу.

Сторми Ллевеллин, дочь другой Кассиопеи, ничуть не меньше Андромеды заслуживала того, чтобы в ее честь назвали созвездие. Но я не убил ни одной Горгоны, да и вообще не Персей.

Терри открыла дверь, когда я постучал, взяла ключи от автомобиля, настояла, чтобы мы зашли на чашечку кофе или на рюмочку чего-то покрепче.

Тени от двух горящих свечей гуляли на стенах кухни: язычки пламени колыхались от легкого ветерка, создаваемого кондиционером. Когда я постучал, Терри сидела за столом, застеленным клетчатой красно-белой клеенкой. Перед ней стоял стаканчик персикового бренди.

Как всегда, негромко играла музыка ее души: Элвис пел "Носи мое кольцо на шее".

Мы знали, что Терри хочет, чтобы мы посидели с ней, вот почему Сторми не осталась внизу, у подножия лестницы.

- Терри иногда страдает бессонницей. Но даже если быстро засыпает, ночи слишком уж длинные.

В девять вечера на двери "Гриля" появляется табличка "ЗАКРЫТО", между девятью и десятью из ресторана уходит последний посетитель, а потом, пьет ли Терри кофе без кофеина или что-то еще, одновременно она открывает бутылку одиночества.

Ее муж, Келси, в которого она влюбилась в средней школе, умер от рака девять лет назад. Рак безжалостен, но Келси, будучи по натуре бойцом, три года сопротивлялся болезни.

Когда у него нашли злокачественную опухоль, он поклялся, что не оставит Терри одну. Ему хватило бы воли, чтобы сдержать клятву, но подвела плоть.

В его последние годы, в немалой степени благодаря неизменному чувству юмора Келси и его мужеству, которые он демонстрировал каждый день и час, любовь и уважение, испытываемые к нему Терри, только становились сильнее.

В определенном смысле Келси сдержал слово никогда не покидать ее. Нет, его призрак не остался ни в "Гриле", ни в Пико Мундо. Он жил в ее воспоминаниях, память о нем глубоко впечаталась в ее душу.

Через три или четыре года горе переросло в печаль. Думаю, она сама удивилась, когда, смирившись с потерей, не захотела зашивать рану в сердце. Эта рана, оставленная Келси, причиняла Терри меньше боли, чем появившийся бы на ее месте шрам.

Увлечение Элвисом, его жизнью и музыкой, началось у Терри девять лет тому назад, когда ей было тридцать два, в тот самый год, когда умер Келси.

Причин для ее увлечения Пресли было много. Без сомнения, среди них фигурировала и такая: пока она собирала и систематизировала коллекцию Элвиса, музыку, сувениры, биографические факты, у нее не оставалось времени на то, чтобы увлечься живым мужчиной, то есть она могла хранить эмоциональную верность ушедшему от нее мужу.

Элвис стал дверью, которую она захлопнула перед лицом романтики. Его жизнь стала ее пещерой отшельника, с ним ей не требовалась компания другого мужчины.

Сторми и я сели к столу. Пустым остался только один стул, который при жизни занимал Келси.

Разговор о свадьбе зашел еще до того, как мы уселись за стол. Теперь же Терри налила нам персикового бренди и подняла тост за наше вечное счастье.

Каждую осень она превращает шкурки персиков, которыми набивает глиняные горшки, в этот божественный эликсир: сбраживает, процеживает, разливает по бутылкам. Аромат у ее персикового бренди бесподобный, вкус - выше всяких похвал.

Позже, когда мы со Сторми выпили по второму стаканчику, а Король пел "Люби меня нежно", я рассказал Терри о том, что возил Элвиса в ее автомобиле. Сначала она пришла в восторг, потом погрустнела, услышав, что он всю дорогу плакал.

- Я и раньше несколько раз видел его плачущим, - заметил я. - После смерти он стал более эмоционально неустойчивым, слезливым. Но на этот раз уж очень сильно расстроился.

- Оно и понятно, - пожала плечами Терри. - В том, что сегодня он так горюет, ничего странного нет.

- А вот для меня это тайна за семью печатями, - ответил я.

- Четырнадцатое августа. В этот день, в три сорок пять утра, умерла его мама. В сорок шесть лет.

- Глейдис, - подала голос Сторми. - Ее звали Глейдис, не правда ли?

Есть слава кинозвезды, которой наслаждается Том Круз, слава рок-звезды, это уже по части Мика Джаггера, литературная слава, политическая... Но просто слава перерастает в легенду, когда люди разных поколений помнят имя твоей матери через двадцать пять лет после твоей смерти и через полвека - после ее.

- Элвис служил в армии, - напомнила нам Терри. - Двенадцатого августа он прилетел в Мемфис, получил увольнительную по семейным обстоятельствам и сразу направился в больничную палату матери. Но и шестнадцатое августа для него плохой день.

- Почему?

- В этот день он умер, - ответила Терри.

- Сам Элвис? - спросила Сторми.

- Да. 16 августа 1977 года.

Я допил второй стаканчик персикового бренди. Терри предложила вновь наполнить его. Я бы выпил с удовольствием, но решил, что на сегодня хватит. Так что накрыл пустую стопку рукой.

- Элвис, похоже, тревожился обо мне.

- Это как? - спросила Терри.

- Похлопал меня по плечу. Словно выражал сочувствие. И по взгляду... по взгляду чувствовалось, что он по какой-то причине жалеет меня.

Это признание обеспокоило Сторми.

- Мне ты этого не говорил. Почему?

Я пожал плечами.

- Это же ничего не значит. Элвис, он такой.

- Тогда почему ты упомянул об этом, если полагаешь, что это ничего не значит? - спросила Терри.

- Для меня что-то значит, - объявила Сторми. - Глейдис умерла четырнадцатого. Элвис умер шестнадцатого. А пятнадцатого, в промежутке между этими двумя печальными датами, Робертсон, этот сукин сын, собрался устроить бойню. Завтра.

Терри нахмурилась, посмотрела на меня.

- Робертсон?

- Человек-гриб. Я брал у тебя автомобиль, чтобы найти его.

- Ты его нашел?

- Да. Он живет в Кампс Энде.

- И?

- Чиф и я... мы над этим работаем.

- Робертсон - типичный мутант из какого-нибудь фильма ужасов, - вмешалась Сторми. - Он нашел нас в церкви Святого Бартоломео, а когда мы удрали от него, все там разгромил.

Терри предложила Сторми персикового бренди.

- А теперь он собирается стрелять в людей?

Сторми обычно пьет мало, но тут не отказалась от третьего стаканчика.

- Сон твоего повара наконец-то превращается в явь.

На лице Терри отразилась тревога.

- Убитые сотрудники боулинг-центра?

- Плюс много зрителей из соседнего кинотеатра. - Сторми одним глотком осушила стопку.

- И это как-то связано со сном Виолы? - спросила меня Терри.

- Это слишком долгая история, чтобы рассказывать ее сейчас, - ответил я. - Уже поздно. А я вымотался.

- Это напрямую связано с ее сном, - ответила за меня Сторми.

- Мне нужно поспать, - взмолился я. - Завтра я тебе обо всем расскажу, Терри, после того как будет поставлена точка.

Я отодвинул стул с намерением встать из-за стола, но Сторми схватила меня за руку и удержала на месте.

- А теперь выясняется любопытная подробность: Элвис Пресли самолично предупредил Одди, что завтра ему предстоит умереть.

- Он ничего такого не делал, - запротестовал я. - Только похлопал по плечу, а потом, прежде чем вышел из машины, сжал мою руку.

- Сжал руку? - По тону Сторми чувствовалось, что она истолковывает такой жест как предположение самого ужасного.

- Ничего особенного. Взял мою правую руку в две свои и дважды сжал...

- Дважды!

- А потом еще раз взглянул на меня.

- С жалостью? - уточнила Сторми.

Терри взяла бутылку, собираясь наполнить стаканчик Сторми.

Я накрыл его рукой.

- Больше не надо.

Сторми схватила мою правую руку своими обеими, совсем как Пресли.

- Вот что он пытался сказать тебе, странный ты мой. "Моя мать умерла четырнадцатого августа, сам я умер шестнадцатого, а тебе предстоит умереть пятнадцатого, такой вот у нас получится расклад, если ты не побережешься".

- Ничего такого он не пытался мне сказать, - запротестовал я.

- Неужели ты думаешь, что он к тебе приставал?

- Он более не ведет романтическую жизнь. Он мертв.

- И потом, - вставила Терри, - Элвис не был геем.

- Я и не говорил, что он - гей. Сторми на это намекнула.

- Я готова поставить "Гриль" и мою правую ягодицу на то, что Элвис не был геем.

Я застонал.

- Более безумного разговора я не слышал.

- Да перестань, - отмахнулась Терри, - у нас с тобой бывали разговоры куда безумнее.

- Согласна, - кивнула Сторми. - Одд Томас, ты - фонтан безумных разговоров.

- Гейзер, - предложила Терри другой вариант.

- Это не я, а моя жизнь, - напомнил им я.

- Держись от всего этого подальше. - Волнение Сторми передалось Терри. - Пусть разбирается Уайатт Портер.

- Он и будет разбираться. Я же - не коп, вы знаете. И не прикоснусь к оружию. Я могу лишь советовать ему.

- На этот раз даже не советуй, - не унималась Сторми. - В этот раз держись в стороне. Поедем со мной в Вегас. Прямо сейчас.

Мне хотелось выполнять все ее желания. Мне нравится выполнять ее желания, от этого птички поют слаще, пчелы собирают больше меда, мир становится лучше. Таково мое отношение к ее желаниям.

Но желание сделать что-то для Сторми и то, что ты должен сделать в данной ситуации, далеко не одно и то же.

- Проблема в том, что я здесь для того, чтобы выполнять эту работу, а если я попытаюсь уйти, работа только последует за мной, так или иначе.

Я поднял стопку. Забыл, что она пустая. Поставил на стол.

- Когда у меня есть конкретная цель, мой психический магнетизм работает в двух направлениях. Я могу кружить по городу и найти того, кого нужно найти... в данном случае Робертсона... или его притягивает ко мне. Если он хочет притягиваться, иногда даже если не хочет. И во втором случае я гораздо в меньшей степени контролирую ситуацию, а потому велика вероятность, что меня... могут неприятно удивить.

- Это всего лишь теория, - покачала головой Сторми.

- Я ничего не могу доказать, но знаю, что это правда. Нутром чую.

- Я всегда исходила из того, что думаешь ты не головой. - Тон Сторми изменился, настойчивость, где-то даже злость, ушли, уступив место смирению и любви.

- Будь я твоей матерью, я бы надрала тебе уши, - улыбнулась Терри.

- Будь ты моей матерью, меня бы здесь не было.

Эти женщины были мне самыми дорогими, каждую я любил по-своему, вот и отказ в том, что они от меня хотели, дался мне с трудом, пусть я и знал, что поступаю правильно.

Свечи окрашивали наши лица в золотистый свет, обе с тревогой смотрели на меня. Словно женская интуиция позволяла им увидеть недоступное даже моему шестому чувству.

Из динамиков проигрывателя си-ди Элвис вопрошал: "Тебе одиноко сегодня?"

Я посмотрел на часы.

- Уже пятнадцатое августа.

И когда начал подниматься, Сторми не остановила меня. Тоже встала.

- Терри, я думаю, тебе придется искать мне замену на завтра. Или попроси Поука выйти в первую смену, если он не будет возражать.

- А что, ты не можешь одновременно готовить и спасать мир?

- Нет, если ты не хочешь, чтобы посетители твоего ресторана ели подгоревший бекон. Извини, что не предупредил заранее.

Терри проводила нас до двери. Обняла Сторми, потом меня. Подергала меня за ухо.

- Чтобы послезавтра с самого утра стоял у плиты, а не то отправлю тебя мыть посуду.


* * *

Глава 29

Согласно большому цифровому термометру на стене здания "Банк Америка" температура воздуха в Пико Мундо упала до относительно приемлемых 90 градусов47. Полночь миновала, пошло время разрешенных полетов на метлах.

Легкий ветерок дул по улицам города, то спадая, то чуть усиливаясь. Горячий и сухой, он шелестел листвой фикусов, пальм, палисандровых деревьев.

На улицах Пико Мундо царила тишина. Когда ветер стихал, мы слышали, как щелкали реле-переключатели в блоках управления светофоров на перекрестках, меняя свет с зеленого на желтый и красный и обратно.

Шагая к квартире Сторми, мы оставались начеку, ожидая, что Боб Робертсон, как черт из табакерки, выпрыгнет из-за припаркованного автомобиля или из дверной арки.

Но, кроме листвы, которую шевелил ветер, двигались разве что ночные мотыльки, кружащие вокруг уличных фонарей и улетающие от них к Луне, а может, и к Кассиопее.

Сторми живет в трех кварталах от "Пико Мундо гриль". Мы держались за руки и шли молча.

С планами на грядущий день я уже определился. Несмотря на все ее возражения, она знала, так же, как и я, что мне остается лишь одно: помогать чифу Портеру остановить Робертсона, прежде чем начнется бойня, которая снилась мне уже три года.

Новые аргументы Сторми привести не могла, старые повторять не хотелось. А разговоры ни о чем этой ночью, с учетом приближения драматической развязки, не могли доставить удовольствия.

Старый двухэтажный викторианский дом после капитального ремонта разделили на четыре квартиры. Сторми жила на первом этаже, в правой половине дома.

Мы полагали, что здесь нам с Робертсоном не встретиться. Да, каким-то образом ему удалось узнать, кто я, но едва ли он с той же легкостью мог раздобыть адрес Сторми.

Если он где-то и затаился, поджидая меня, то я поставил бы на мою квартиру над гаражом Розалии Санчес, а не на квартиру Сторми.

Благоразумие, однако, заставило нас с осторожностью войти в холл, а потом в квартиру Сторми. Там нас встретила прохлада и слабый аромат персика. Мы отсекли пустыню Мохаве, закрыв за собой дверь.

Квартира Сторми состоит из трех комнат, кухни и ванной. Включив свет, мы прямиком направились в спальню, где она держит пистолет калибра 9 мм.

Сторми вытащила обойму, убедилась, что она снаряжена патронами, вернула обратно в рукоятку.

Я боюсь любого оружия, где угодно, когда угодно, если только оно не в руках Сторми. Даже если она будет сидеть, положив палец на кнопку взрывателя атомной бомбы, я буду чувствовать себя в полной безопасности, смогу даже заснуть.

Быстрая проверка окон показала, что все они заперты, как Сторми их и оставляла.

И в ее шкафах никто не поселился, ни человек, ни привидение.

Пока Сторми чистила зубы и переодевалась ко сну, я позвонил в боулинг-центр "Дорожки Зеленой Луны" и выслушал информацию, записанную на автоответчик, о часах работы, предоставляемых услугах и ценах. Они открывались в одиннадцать часов с четверга до воскресенья и в час дня с понедельника до среды.

Так что до часа дня Робертсон не мог приступить к осуществлению своих убийственных замыслов.

Пико Мундо и его окрестности обслуживали два мультикомплекса с двадцатью экранами. По телефону я узнал, что фильм, на который Виола собиралась повести детей, шел в двух залах одного мультикомплекса. Я запомнил начало сеансов. Самый ранний показ фильма начинался в десять минут второго.

В спальне я убрал покрывало, снял кроссовки и вытянулся на тонком одеяле, дожидаясь Сторми.

Она обставляла свою квартиру вещами, купленными по дешевке в магазинах благотворительных организаций вроде Армии спасения, но они не выглядели ни обшарпанными, ни случайными. Сторми, несомненно, обладала талантом дизайнера и тонко чувствовала внутреннюю гармонию вещей, что позволяло ей создавать из них единый ансамбль.

Торшеры с шелковыми абажурами, стулья и подставки для ног, литографии Максфилда Пэрриша48, вазы из цветного стекла дополняли друг друга. Другой такой уютной квартиры я не встречал.

В этом месте время, кажется, останавливается.

Здесь я чувствую полную умиротворенность. Забываю о тревогах и заботах. Проблемы, связанные с оладьями и полтергейстом, отступают.

Здесь мне не могут причинить вред.

Здесь живет Сторми, а где она живет, я цвету.

Над ее кроватью, в рамке, стоит карточка, полученная от гадалки: "ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ".

Четыре года тому назад, во время ежегодной ярмарки округа, эта гадалка, "Мумия цыганки", поджидала клиентов в шатре, отданном необычным играм и аттракционам-ужастикам.

Машина с мумией напоминала старинную телефонную будку высотой в семь футов. Нижние три были полностью закрыты. На верхних четырех три стены были стеклянные. Вот в этом стеклянном отсеке и сидела миниатюрная женская фигурка в цыганском костюме, с блестящими украшениями и ярким шарфом на голове. Ее узловатые, костлявые, сморщенные руки лежали на бедрах, зелень ногтей скорее напоминала плесень, а не лак.

На табличке у ее ног указывалось, что в будке мумия карлицы-цыганки. В Европе восемнадцатого века она прославилась точностью прогнозов и предсказаний.

Кожа на лице плотно обтягивала кости. Веки и губы зашили четной ниткой.

Скорее всего мы видели перед собой не высушенный продукт смерти, а произведение мастера, умеющего найти применение гипсу, бумаге, резине.

Когда мы со Сторми подошли к "Мумии цыганки", другая парочка бросила в машину четвертак. Женщина наклонилась к решетке микрофона в стекле и громко задала вопрос: "Мумия цыганки, скажи нам, будем ли мы с Джонни долго и счастливо жить после свадьбы?"

Мужчина, очевидно Джонни, нажал на кнопку "ОТВЕТ", и карточка выскользнула на медный поднос. Джонни прочитал написанное на ней вслух: "Дует холодный ветер, каждая ночь длится тысячу лет".

Ни Джонни, ни его будущая супруга не восприняли сие как ответ на поставленный ими вопрос и повторили попытку. Он прочитал текст следующей карточки: "Дурак прыгает с утеса, но зимнее озеро внизу замерзло".

Женщина, в уверенности, что "Мумия цыганки" не расслышала вопроса, повторила его: "Будем ли мы с Джонни жить долго и счастливо после свадьбы?"

Джонни прочитал третью карточку: "Во фруктовом саду, где растут больные деревья, созревают ядовитые фрукты".

И четвертую: "Камнем не насытишься, песком не напьешься".

С иррациональной настойчивостью парочка потратила еще четыре четвертака в надежде получить желаемый ответ. На пятой карточке они начали препираться. А после восьмой холодный ветер, предсказанный в первой, дул уже со скоростью урагана.

После того как Джонни и его дама отбыли, мы со Сторми встали у "Мумии цыганки". И единственной монетки хватило, чтобы мы получили заверение в том, что нам суждено вечно жить вместе.

Когда Сторми рассказывает эту историю, она заявляет, что мумифицированная карлица, выдав карточку, которую так жаждала получить предыдущая пара, еще и подмигнула нам.

Я не видел, как мумия это делала. Не представляю себе, как можно подмигнуть с зашитыми веками и при этом не порвать ни одного стежка. Тем не менее идея подмигивающей мумии мне нравится.

Я все лежал под вставленной в рамку карточкой "Мумии цыганки", когда пришла Сторми. В простеньких беленьких трусиках и футболке с короткими рукавами.

Все модели в каталоге "Секрет Виктории", вместе взятые, в самых разнообразных трусиках и бюстгальтерах, обладают лишь долей сексуальной притягательности Сторми в простеньких трусиках и футболке.

Улегшись на бок рядом со мной, она положила голову мне на грудь, чтобы послушать мое сердце. Услышала по полной программе.

Она любит так лежать, пока не заснет. Я - лодочник, которому она полностью доверяет. Моя покачивающаяся лодка и увозит ее в сладкий сон.

Какое-то время спустя она нарушила тишину:

- Если ты меня хочешь... теперь я готова.

Я - не святой. Пользовался водительским удостоверением, чтобы проникать в дома, куда меня не приглашали. Отвечаю ударом на удар и никогда не подставляю другую щеку. У меня достаточно непристойных мыслей, чтобы разрушить озоновый слой. Я часто плохо отзывался о своей матери.

И, однако, когда Сторми предложила отдаться мне, я подумал о девочке-сироте, известной миру под фамилией Броуэн, одинокой и испуганной, удочеренной в семь лет, для того чтобы обнаружить, что ее новый отец уготовил ей роль не дочери, а секс-игрушки. И я легко представлял себе ее замешательство, страх, унижение, стыд.

Я подумал также о Пенни Каллисто и раковине, которую она мне дала. Из розовой горловины раковины до меня донесся голос монстра, говорящего на языке зверской страсти.

И хотя я не путаю свою чистую страсть с нездоровым влечением и дикарской эгоистичностью Харло Ландерсона, я не мог изгнать из памяти его тяжелое дыхание и животные хрипы.

- До субботы осталось совсем ничего, - ответил я Сторми. - Ты научила меня прелестям ожидания.

- А если суббота никогда не наступит?

- У нас будет и эта суббота, и тысяча других, - заверил я ее.

- Ты мне нужен.

- А разве раньше было по-другому?

- Господи, нет.

- И для меня тоже.

Я обнимал ее. Она прислушивалась к биению моего сердца. Ее волосы цвета воронова крыла касались моего лица, и моя душа пела.

Скоро она что-то шептала тому, кого с радостью увидела во сне. Лодочник сделал свое дело, Сторми уплыла в страну снов.

Я поднялся с кровати, не разбудив ее, укрыл простыней и тонким одеялом, включил лампу на прикроватном столике на минимальный режим. Она не любит просыпаться в темноте.

Надев кроссовки, я поцеловал ее в лоб и оставил с пистолетом калибра 9 мм.

Выключил свет в остальных комнатах, вышел в холл, закрыл за собой дверь ключом, который она мне дала.

Во входной двери была овальная стеклянная панель. Я осторожно, с края, глянул в нее. На другой стороне улицы, у тротуара, стоял полицейский автомобиль без опознавательных знаков.

У копов Пико Мундо тайные операции не в почете. Так что в полицейском участке только два автомобиля без мигалок, сирены и прочих атрибутов патрульной машины.

А у этого автомобиля принадлежность к силам правопорядка выдавала разве что коротковолновая антенна, торчащая из крыши у заднего стекла.

Я не просил чифа обеспечить охрану Сторми. Она бы рассердилась, если бы кто-то предположил, что она не сможет постоять за себя. Полностью полагалась на пистолет, сертификат об окончании курсов самозащиты и собственную гордость.

Да и опасность грозила ей только в моей компании. Личные счеты Боб Робертсон мог сводить только со мной, а она, при неблагоприятном стечении обстоятельств, лишь попала бы под горячую руку.

Скорее всего речь шла не о защите, а о наблюдении. Робертсон выследил меня в доме Маленького Оззи, потом нашел и в церкви Святого Барта. Чиф мог организовать за мной слежку в надежде, что Робертсон вновь выйдет на мой след и, соответственно, попадется на глаза копам, которые тут же отвезут его в участок и допросят на предмет погрома в церкви.

Я понимал его логику, но мне не понравилось, что меня используют как приманку, предварительно не поинтересовавшись, согласен ли я воткнуть крючок в собственный зад.

Кроме того, мой сверхъестественный дар иногда требует использования методов, которые определенно не одобрила бы полиция. Чиф это знает. А вот если об этом узнал бы кто-то еще, скажем, те самые копы, что сидели сейчас в белом автомобиле, у чифа Портера могли возникнуть проблемы.

Поэтому, вместо того чтобы выйти через парадную дверь, я направился в дальний конец холла и покинул дом через черный ход. Маленький, освещенный луной дворик вел к гаражу на четыре автомобиля, калитка за гаражом открывалась в проулок.

Коп или копы, сидящие в белом автомобиле, думали, что следят за мной, но на самом деле теперь они стали охранниками Сторми. И она не могла рассердиться на меня, потому я не просил о ее защите.

Я устал, но спать не хотелось. Тем не менее я все равно пошел домой.

Может, Робертсон поджидал меня там, чтобы убить. Может, мне удалось бы выжить, справиться с ним, позвонить чифу и поставить точку в этой долгой истории.

Я очень надеялся выйти победителем в грядущей схватке.


* * *

Глава 30

Мохаве перестала дышать, мертвые легкие пустыни более не исторгали чуть заметный ветерок, который сопровождал нас со Сторми, когда мы шли к ее квартире.

По улицам и проулкам, по тропинке, пересекающей пустырь, по дренажной канаве, дно которой столько месяцев не знало капли воды, снова по улицам я быстрым шагом направлялся к дому.

Бодэчи заполонили город.

Первый раз я заметил их издалека, с десяток, а то и больше, бегущих на всех четырех. В темных местах они растворялись в тенях, но под уличными фонарями и в свете ламп у ворот я видел их совершенно отчетливо. Плавными движениями и исходящей от них угрозой они напоминали мне пантер, преследующих добычу.

Двухэтажный дом на Хэмптон-уэй притягивал бодэчей как магнитом. Я увидел двадцать или тридцать чернильных существ, некоторые прибывали, другие уходили через щели между окнами и рамами, дверью и косяком.

На крыльце, под лампой, один из них извивался на полу, словно бьющийся в припадке эпилептик. А потом проскользнул в замочную скважину.

Двое других, покидавших дом, вылезли через сетку, закрывавшую вентиляционное отверстие чердака. На вертикальных поверхностях они чувствовали себя так же вольготно, как и пауки. Легко и непринужденно спустились по стене дома на крышу крыльца, пересекли ее, спрыгнули на лужайку перед домом.

В этом доме жила семья Такуда, Кен, Мисали и трое их детей. Ни в одном окне не горел свет. Такуды спали, не подозревая о присутствии более бесшумных, чем тараканы, злобных призраков, которые заполонили дом и наблюдали за спящими хозяевами.

Я мог только предположить, что одному из членов семьи, а может, и всем, предстояло умереть в этот самый день в том самом драматическом инциденте, который и привлек бодэчей в Пико Мундо.

Опыт научил меня, что эти твари часто собирались на месте близящейся катастрофы, как это было в доме для престарелых в Буэна Виста накануне землетрясения. В данном случае я не верил, что Такудам предстоит умереть в их собственном доме, точно так же, как и не сомневался в том, что Виола и ее дочери умрут не в их живописном бунгало.

И на этот раз бодэчи не собрались в одном месте. Они рассеялись по городу, из чего я сделал логичный вывод, что они посещают потенциальных жертв перед тем, как собраться там, где и произойдет бойня. То, что творилось сейчас, можно было назвать разогревочным шоу.

Я прошел мимо дома, где проживали Такуды, и ни разу не оглянулся. На бодэчей старался обращать минимум внимания, чтобы эти жуткие существа не поняли, что я их вижу.

В Эвкалиптовом проезде другие бодэчи толклись в доме Морриса и Ракель Мельман.

С тех пор как Моррис ушел с поста директора школьного округа Пико Мундо, он перестал сопротивляться биологическим ритмам и признал, что по своей природе он - ночная пташка. И теперь эти тихие часы отдавал своим хобби и увлечениям. Пока Ракель спала в темноте наверху, в окнах первого этажа горел свет.

Характерные тени бодэчей, стоявших на задних лапах, чуть наклонясь вперед, виднелись в каждом окне. Они пребывали в непрерывном движении, перемещались из комнаты в комнату, словно запах надвигающейся смерти приводил их в исступление.

Это молчаливое неистовство чувствовалось в их поведении с того самого момента, как я впервые заметил их, идя на работу менее двадцати четырех часов тому назад. А нарастание их злобного экстаза повергало меня в ужас.

Иногда, поднимая глаза к небу, я ожидал увидеть плывущих по нему бодэчей. Но видел только луну да яркие звезды.

Бодэчи не обладали массой, соответственно, на них вроде бы не действовали законы гравитации. Однако я никогда не видел их летающими. Пусть и сверхъестественные существа, они тем не менее подчинялись законам физики, если не всем, то некоторым.

Добравшись до Мариголд-лейн, я с облегчением отметил полное отсутствие этих тварей.

Прошел мимо того места, где остановил Харло Ландерсона, сидевшего за рулем "Понтиака Файер-берд-400". Как легко, в сравнении с тем, что произошло позже, начинался день.

Пенни Каллисто, указав на своего убийцу и предотвратив его нападения на других девочек, закончила все свои дела в этом мире и отправилась в последующий. Этот успех позволял мне надеяться, что я смогу предотвратить или свести к минимуму урон от тех трагических событий, что привлекли в наш город полчища бодэчей.

В доме Розалии Санчес не светилось ни единого огонька. Она всегда ложится рано, потому что поднимается еще до зари, спеша убедиться, что ее по-прежнему видно.

К гаражу я направился не по подъездной дорожке.

Пересекал боковую лужайку от дерева к дереву, перебежками, всякий раз оглядывая территорию.

Убедившись, что ни Робертсона, ни какого другого врага во дворе нет, обошел гараж кругом. Никто не лежал в засаде, за исключением кролика, решившего подкрепиться на цветочной клумбе. Когда он рванул мимо меня, я, похоже, установил личный рекорд по прыжкам в высоту с места.

Осторожно поднимаясь по лестнице, я внимательно следил за окнами над головой, чтобы, заметив малейшее движение, тут же сбежать вниз.

Ключ, поворачиваясь, чуть заскрипел в замке. Я открыл дверь.

И сразу же увидел пистолет.

Имея такого друга, как чиф Портер, и такую невесту, как Сторми, я знаю, чем отличается пистолет от револьвера, пусть даже моя мать не объясняла мне отличия одного вида стрелкового оружия от другого.

Пистолет не просто бросили на пол, но аккуратно положили на самое видное место, прямо-таки как бриллиантовое ожерелье на черную подставку в витрине ювелирного магазина. Положили так, чтобы он притягивал взгляд увидевшего его. Притягивал настолько сильно, что человек не смог бы устоять перед желанием взять пистолет в руки.


* * *

Глава 31

Моя третьесортная мебель (слишком старая и ободранная, чтобы попасть в магазины благотворительных организаций, где отоваривалась Сторми), книжки в обложках, аккуратно расставленные на полках из досок и кирпичей, постеры Квазимодо, его роль сыграл Чарльз Лафтон, Гамлета (Мел Гибсон) и И-Ти49 из одноименного фильма (три вымышленных персонажа, с которыми я отождествляю себя по разным причинам), картонный, постоянно улыбающийся Элвис...

С порога, где я застыл, казалось, что все вещи вроде бы стояли на тех местах, где я их и оставил, уходя на работу во вторник утром.

Дверь была заперта, и я не обнаружил следов взлома. Обходя гараж, не заметил и разбитых окон.

И теперь разрывался между желанием оставить дверь нараспашку и поспешно убежать или запереть, чтобы никто не смог войти в квартиру следом за мной. В конце концов после долгих колебаний сделал шаг вперед, повернулся, закрыл за собой дверь и запер ее на врезной замок.

Если не считать щебета какой-то ночной птицы, долетавшего через два окна, которые я оставил открытыми, чтобы квартира не превратилась в духовку, я слышал лишь капанье воды из протекающего крана на кухне. И капли эти падали в раковину с таким грохотом, что у меня чуть не лопались барабанные перепонки.

Тот, кто оставил пистолет, хотел, чтобы я его поднял, но мне не составило труда преодолеть это искушение. Я просто переступил через него.

В данном случае преимущество однокомнатной квартиры (от кресла несколько шагов до кровати, от кровати - еще несколько до холодильника) состоит в том, что поиски незваного гостя занимают в ней не больше минуты. Давление крови не успевает подняться до уровня, грозящего инсультом, если тебе нужно лишь заглянуть за диван и в стенной шкаф. Других укромных мест просто нет.

Необследованной оставалась только ванная.

Я видел перед собой закрытую дверь, хотя оставлял ее открытой.

Приняв душ, я всегда оставляю дверь открытой, потому что в ванной одно маленькое окошко, прямо-таки амбразура, а вентилятор шумит, как барабан под ударами рок-музыканта, играющего хеви-метал, но влажный воздух практически не выгоняет. И потому, если не оставлять дверь открытой, в ванной очень скоро поселится агрессивная грибковая плесень, охочая до человеческой плоти, и тогда мне придется мыться в кухонной раковине.

Отцепив от ремня мобильник, я уже собрался позвонить в полицию и доложить о появлении в моей квартире посторонних.

Но, если бы копы приехали и никого не нашли в ванной, я бы имел дурацкий вид. В голове прокручивались и другие варианты, в которых я выглядел уже не просто дураком, а форменным идиотом.

Я взглянул на пистолет. Если его так аккуратно положили, с тем чтобы я обязательно схватился за него, почему кто-то хотел, чтобы он оказался у меня в руках?

Положив мобильник на кухонный столик, я сбоку подошел к двери в ванную и прислушался. До меня доносился только щебет все той же ночной птицы, периодически прерываемый грохотом падения очередной капли воды в раковину.

Ручка повернулась без малейшего сопротивления. Дверь открылась внутрь.

Кто-то оставил в ванной свет.

Я не трачу электричество попусту. Пусть стоимость его и невелика, но повар блюд быстрого приготовления, собирающийся жениться, не может позволить себе оставлять лампочки зажженными или ублажать музыкой пауков и призраков, которые могут навещать его апартаменты в отсутствие хозяина.

С широко открытой дверью в ванной было лишь одно место, где мог укрыться незваный гость: за задернутой занавеской для душа.

Приняв душ, я всегда оставляю занавеску задернутой, в противном случае она не высохнет из-за слабой вентиляции. И плесень тут же поселится в ее влажных складках.

Но после моего ухода кто-то сдвинул занавеску. И этот кто-то лежал сейчас в ванной лицом вниз.

То ли упал туда, то ли его бросили, как мешок с кукурузой. Живой человек не мог лежать в столь неудобной позе, прижимаясь лицом к сливному отверстию, с правой рукой, завернутой за спину под углом, говорящем о вывихе, а может, и об обрыве связок.

Пальцы этой оставленной на виду руки скрючились. Не дергались, не дрожали.

На дальней стороне ванны на белой эмали запеклось кровавое пятно.

Блеск жидкого мыла на фаянсе раковины и его слой у сливного отверстия предполагали, что убийца, свершив свое черное дело, долго мыл руки, не жалея мыла, возможно, оттирал кровь или пороховую копоть.

А вытерев руки, бросил полотенце в ванну. Оно накрыло затылок жертвы.

Мое сердце выбивало ритм, определенно не сочетающийся с мелодией, которую выводила ночная птичка.

Я вновь посмотрел на пистолет, который лежал на ковре рядом с входной дверью. Мое интуитивное нежелание прикоснуться к оружию теперь казалось мудрым решением, хотя я до сих пор не понимал, что же здесь произошло.

Мобильник лежал на кухонном столике, телефон стоял на тумбочке у кровати. Я думал о том, по какому телефону мне позвонить и кому.

Потом понял, что прежде всего нужно увидеть лицо покойника. Из тех соображений, что оно поможет хоть как-то прояснить ситуацию.

Повернулся к ванне. Наклонился над ней. Стараясь не смотреть на скрюченные пальцы, схватился за одежду убитого и, не без труда, повернул его сначала на бок, потом на спину.

Полотенце соскользнуло с его лица.

По-прежнему бледный, но уже без тени улыбки, передо мной лежал Боб Робертсон. В смерти его глаза не бегали, а смотрели в одну точку. Куда-то далеко-далеко, словно в последнее мгновение своей жизни он увидел что-то более интересное и завораживающее, чем лицо убийцы.


* * *

Глава 32

На мгновение я испугался, что Человек-гриб моргнет, ухмыльнется, схватит меня и потащит в ванну, чтобы впиться зубами в мою плоть и сожрать с аппетитом, продемонстрированным в "Пико Мундо гриль".

Его неожиданная смерть лишила меня монстра, с которым я собирался бороться. Получилось, что все мои планы построены на песке. Я исходил из того, что он - маньяк-одиночка, который убивал людей в моем повторяющемся сне, а не такая же жертва. С мертвым Робертсоном лабиринт лишился Минотавра, которого мне предстояло выследить и убить.

Его застрелили выстрелом в грудь, с чрезвычайно близкого расстояния, возможно, прижав к нему дуло пистолета или револьвера. На его рубашке осталась дыра не только от пули, но и от вспышки выстрела. Вокруг ее обгорелых краев темнел пороховой налет.

Поскольку сердце остановилось практически мгновенно, крови вытекло совсем ничего.

Я ретировался из ванной.

Уже собрался захлопнуть за собой дверь. Но вдруг подумал, что за закрытой дверью Робертсон может подняться из ванны, несмотря на разорванное пулей сердце, подойти к двери и дожидаться меня, чтобы захватить врасплох, когда я опять открою дверь.

Он умер, его убили, я точно знал, что он мертв, но лишенная всякой логики тревога узлом завязывала мне нервы.

Оставив дверь в ванную открытой, я направился к раковине и вымыл руки. Вытерев их бумажными полотенцами, едва не начал мыть снова.

Хотя я касался только одежды Робертсона, мне казалось, что мои руки пахнут смертью.

Сняв трубку с настенного телефона, я случайно стукнул ею об аппарат, чуть не уронил. Руки у меня дрожали.

Я вслушивался в длинный гудок.

Номер чифа Портера я знал наизусть. Мог не искать его в справочнике.

Но в итоге я повесил трубку, не нажав ни на одну кнопку с цифрами.

Обстоятельства изменили мои доверительные отношения с начальником полиции. Мертвец ждал, пока его найдут. В моей квартире. Здесь же лежал и пистолет, орудие убийства.

Ранее я сообщил о встрече с жертвой в церкви Святого Бартоломео. И чиф знал, что я незаконно проник в дом Робертсона во второй половине вторника, а потому дал этому человеку повод выразить мне свое неудовольствие.

Если пистолет зарегистрирован на Робертсона, полиция пришла бы к логичному выводу, что Робертсон появился здесь с целью выяснить, каким ветром меня занесло в его дом, и, возможно, начал мне угрожать. Они бы предположили, что мы поспорили, спор перетек в драку, а потом я, защищаясь, убил Робертсона из его же пистолета.

Копы не стали бы обвинять меня в убийстве. Возможно, даже не отвезли бы в участок на допрос.

А вот если пистолет не зарегистрирован на Робертсона, тогда я влипал в пренеприятную историю, как крыса, попавшая в клеевую ловушку.

Уайатт Портер слишком хорошо меня знал, чтобы поверить, что я могу хладнокровно убить человека, если моей жизни не угрожает опасность. Будучи начальником полиции города, он определял политику вверенного ему подразделения и принимал все важные решения, но он не был единственным полицейским в Пико Мундо. Другие не стали бы спешить с признанием меня невиновным при столь сомнительных обстоятельствах, и на всякий случай, чтобы не вызывать лишних вопросов, чиф мог на день посадить меня в камеру, с тем чтобы найти возможность разрешить ситуацию в мою пользу.

В тюрьме мне не грозила кровавая катастрофа, которая могла произойти в Пико Мундо, но я и не смог бы воспользоваться своим даром, чтобы ее предотвратить. Не смог бы отвести Виолу Пибоди и ее девочек в дом сестры, который стал бы для них безопасным убежищем. Не смог бы найти способа убедить семейство Такуда изменить намеченные на среду планы.

Я надеялся последовать за бодэчами к месту преступления, где они обязательно начали бы собираться ближе к полудню, может, чуть позже. Эти злобные призраки всегда заранее заявлялись на "представление", вот у меня и появилось бы время для того, чтобы постараться изменить судьбы тех, кто мог в этот день встретить смерть в еще не известном мне месте.

Однако закованный в цепи Одиссей не смог бы найти путь к Итаке.

Я обращаюсь к этой литературной аллюзии исключительно по одной причине: Маленького Оззи позабавит моя наглость. Это же надо, сравнить себя с великим героем Троянской войны!

- Придай своему повествованию даже большую легкость, чем оно того заслуживает, дорогой мальчик. Пиши, насколько сможешь, легче, - напутствовал он меня до того, как я взялся за перо, - потому что правду жизни не найти в ужасах, она только в надежде.

И выполнить обещание следовать его наставлениям все труднее, по мере того как моя история приближается к часу оружия. Свет уходит от меня, его место занимает тьма. Чтобы ублажить мою массивную, шестипалую музу, я должен прибегать к таким вот лирическим отступлениям вроде упоминания Одиссея.

Определившись с тем, что в сложившейся ситуации нет никакой возможности обратиться за помощью к чифу Портеру, я везде погасил свет, за исключением ванной. Не смог заставить себя остаться наедине с трупом в полной темноте, ибо чувствовал, что у него, даже мертвого, найдутся для меня сюрпризы.

В темноте, без труда ориентируясь в заставленной мебелью комнатушке, благо прожил здесь не один год и даже с завязанными глазами ни на что бы не наткнулся, я быстро добрался до окна и опустил рычаг, поворачивающий жалюзи.

Справа увидел лестницу, залитую лунным светом. Никто не поднимался по ней к двери моей квартиры.

Прямо передо мной находилась улица, но растущие между нами дубы мешали ее разглядеть. Тем не менее увиденного меж ветвей мне хватило, чтобы понять, что ни один подозрительный автомобиль не припарковался у тротуара после моего возвращения.

Вроде бы в данный момент за мной не следили, но я чувствовал, что тот, кто убил Робертсона, обязательно вернется. Узнав, что я пришел домой и обнаружил труп Робертсона, этот человек или эти люди попытались бы убить меня, а потом обставить двойное убийство как убийство-самоубийство или, что более вероятно, позвонили бы в полицию и тем самым отправили бы меня в камеру, попадания в которую я всеми силами старался избежать.

Насчет того, что кому-то очень хотелось меня подставить, двух мнений быть не могло.


* * *

Глава 33

Вновь закрыв оконные жалюзи, не включая свет, я подошел к комоду, который стоял рядом с кроватью. Если ты живешь в одной комнате, около кровати можно найти все, от дивана до микроволновой печи.

В нижнем ящике комода я держал чистое постельное белье. Из-под наволочек достал аккуратно сложенную и выглаженную простыню, которой в жаркие ночи укрывался вместо одеяла.

И хотя в сложившейся ситуации подобная жертва выглядела оправданной, уж очень мне не хотелось с ней расставаться. Постельное белье из чистого хлопка стоит дорого, а у меня аллергия ко многим синтетическим волокнам, которые используются в более дешевых простынях, наволочках, пододеяльниках.

В ванной я расстелил простыню на полу.

Мертвый и безразличный к моим проблемам, Робертсон, понятное дело, не собирался облегчать мне жизнь. Однако я удивился, когда он не захотел вылезать из ванны. Разумеется, речь шла не об активном сопротивлении живого человека, а о пассивном - трупном окоченении.

Он стал твердым и жестким, как груда досок, сбитых гвоздями под разными углами.

С неохотой я положил руку ему на лицо. Оно было холоднее, чем я ожидал.

И я понял, что мое понимание событий предыдущего вечера требует существенной корректировки. Потому что я исходил из некоторых предпосылок, которые, судя по состоянию Робертсона, были ложными.

Чтобы узнать правду, я решил продолжить осмотр трупа. Когда я его нашел, он лежал лицом вниз. Потом перевернул, а теперь вот начал расстегивать пуговицы рубашки.

В том, что это занятие вызовет у меня отвращение, я не сомневался, но все-таки не ожидал, что к горлу подкатит тошнота.

Пальцы повлажнели от пота. Перламутровые пуговицы выскальзывали из них.

Я посмотрел на Робертсона в уверенности, что его взгляд более не устремлен во внеземную даль, а внимательно изучает мои, вдруг ставшие неуклюжими, руки. Разумеется, выражение шока и ужаса, застывшее на его лице, не изменилось, и он продолжал всматриваться куда-то туда, за пелену, которая отделяет этот мир от последующего.

Его губы чуть разошлись, словно с последним выдохом он поприветствовал смерть или обратился к ней с какой-то просьбой.

Переведя глаза на его лицо, я занервничал еще сильнее. А когда опустил голову, чтобы сосредоточиться на неподатливых пуговицах, то решил, что его взгляд следует за мной. И если бы я почувствовал зловонное дыхание, вырывающееся из его рта, то скорее всего вскрикнул бы, но не удивился.

Ни один труп не вызывал у меня такого страха, как этот. По большей части мертвые, с которыми я имею дело, призраки, и я не очень-то знаком с малоприятными биологическими аспектами смерти.

Впрочем, в данном случае меня волновали не столько запахи и признаки ранней стадии разложения, а некоторые физиологические особенности трупа, главным образом грибовидная опухлость, которая характеризовала его при жизни. И, конечно же, зачарованность (об этом говорила картотека) пытками, жестокими убийствами, расчленением тел, обезглавливанием, людоедством.

Я расстегнул последнюю пуговицу. Раздвинул полы рубашки.

Поскольку Робертсон был без майки, мне сразу открылась синюшность его тела. После смерти кровь просачивается сквозь ткани, отчего на коже образуются синяки. Пухлая грудь Робертсона и его дряблый живот, все в темных пятнах, выглядели отвратительно.

Холодная кожа, трупное окоченение, явно выраженная синюшность говорили о том, что он умер не час или два тому назад, а гораздо раньше. Высокая температура в моей квартире могла ускорить все эти процессы, но не до такой степени.

И скорее всего на кладбище церкви Святого Бартоломео, где Робертсон показал мне палец, когда я смотрел на него из звонницы, я видел не живого человека, а призрак.

Я попытался вспомнить, видела ли его Сторми. Она наклонилась, чтобы достать сыр и крекеры из корзинки для пикника. Я случайно ее толкнул, и все рассыпалось по дорожке...

Нет. Она не видела Робертсона. К тому времени, когда она поднялась и перегнулась через парапет, чтобы посмотреть на кладбище, он уже ушел.

А несколькими минутами позже, когда я открыл наружную дверь церкви и увидел Робертсона, поднимающегося по лестнице, Сторми находилась позади меня. Я тут же захлопнул дверь и потащил ее из притвора в неф, а потом к алтарю.

До приезда в церковь я видел Робертсона дважды у дома Оззи в Джек Флетс. Первый раз он стоял на тротуаре перед домом, потом - на участке, за домом.

В обоих случаях Оззи не мог подтвердить, что этот гость был настоящим, живым человеком.

Со своего насеста на подоконнике Ужасный Честер увидел Робертсона, стоящего на тротуаре перед домом, и отреагировал на него. Но сие не означало, что Робертсон был из плоти и крови.

Я многократно был свидетелем того, что кошки и собаки реагируют на присутствие призраков, хотя бодэчей они не видят. Обычно животные в подобных случаях не ведут себя агрессивно, похоже, с призраками они ладят.

Но Ужасный Честер мог столь враждебно встретить Робертсона не потому, что тот был призраком. Причина скорее всего заключалась во флюидах зла, которые исходили от него, как при жизни, так и после смерти.

Так что по всему выходило, что последний раз я видел Робертсона живым, когда тот покидал свой дом в Кампс Энде, аккурат перед тем, как я открыл замок водительским удостоверением, проник в дом и нашел черную комнату.

А уж потом меня преследовал злобный призрак. Словно винил меня в своей смерти.

Хотя его убили в моей квартире, он, конечно, знал, что не я нажимал на спусковой крючок. Потому что смотрел убийце в лицо, когда тот выстрелил в него в упор.

Что он и его убийца делали в моей квартире, я и представить себе не мог. Так что мне требовалось время и более спокойная обстановка, чтобы все хорошенько обдумать.

Вы могли решить, что его озлобленный призрак будет болтаться в моей кухне или ванной, дожидаясь, когда я вернусь домой, а уж потом учинит погром, вроде того, что он устроил в церкви. Но вы бы ошиблись, забыв, что эти мятущиеся души болтаются в нашем мире лишь потому, что не могут смириться с собственной смертью.

И по моему опыту, а я знаю, о чем говорю, меньше всего им хочется отираться около своих мертвых тел. Нет более убедительного напоминания о том, что человек умер, чем его разлагающееся тело.

В присутствии своего безжизненного тела душа особенно остро испытывает желание покинуть этот мир и перебраться в последующий, а ведь именно этому стремлению она противится больше всего. Робертсон со временем мог вернуться на место своей смерти, но лишь после того, как тело бы увезли, а следы крови оттерли и отмыли.

Меня это устраивало. Мне только не хватало галлюцинаций, вызываемых визитом злобного призрака.

И погром в ризнице церкви Святого Бартоломео не был делом рук человеческих. Там имел место классический случай полтергейста, учиненного разъяренным призраком Робертсона.

В прошлом я потерял новый музыкальный центр, лампу, часы с радиоприемником, высокий стул и несколько тарелок, только полтергейст тогда устроил другой призрак. У повара блюд быстрого приготовления слишком маленькое жалованье, чтобы принимать у себя таких гостей.

Это одна из причин, вынуждающих меня покупать мебель, от которой отказываются даже магазины благотворительных организаций. Чем меньше стоят мои вещи, тем меньше я могу потерять.

Так или иначе, я посмотрел на синюшность пухлой груди и дряблого живота Робертсона, быстро сделал прикидочные расчеты и постарался застегнуть пуговицы, не глядя на рану в груди. Но любопытство, к сожалению, взяло верх.

В мягкой, податливой груди рана была маленькой, но с неровными краями и какая-то странная, пусть поначалу я и не мог понять чем, а размышлять о причине этой самой странности не хотелось.

Тошнота все быстрее карабкалась по стенкам желудка к пищеводу, горлу. Я вновь почувствовал себя четырехлетним, больным гриппом, температурящим и слабым, приближающимся к грани между жизнью и смертью.

Поскольку мне и так предстояло много чего убирать и без переваривающейся пищи, которая еще оставалась в желудке, я крепко сжал зубы, подавил рвотный рефлекс и застегнул последние пуговицы рубашки.

Хотя я, само собой, знаю о состоянии трупа гораздо больше, чем известно среднестатистическому гражданину, судебно-медицинским экспертом я себя не считаю. Вот и не мог точно, до получаса, определить время смерти Робертсона.

Логика подсказывала, что случилось это где-то между 5:30 и 7:45 пополудни. В этот период времени я обыскивал дом в Кампс Энде, исследовал черную комнату, возил Элвиса сначала в дом к чифу Портеру, а потом в баптистскую церковь, после чего уже один поехал к Маленькому Оззи.

Чиф Портер поручился бы за то время, которое я провел в его доме и во дворе, но я сомневаюсь, что любой суд принял бы поручительство призрака Элвиса за другой отрезок времени этого периода.

С каждой минутой моя уязвимость вырисовывалась все яснее, я понимал, что отпущенное мне время истекает. То есть в дверь ко мне могла постучать только полиция, посланная сюда анонимным доброжелателем.


* * *

Глава 34

Осознание, что надо спешить (до паники оставалось чуть-чуть), придало мне сил. Пыхтя и ругаясь, я вывалил Робертсона из ванны на простыню, расстеленную на полу.

В ванну вылилось на удивление мало крови. Я включил душ и смыл пятна с эмали обжигающе горячей водой.

Я уже понял, что больше не смогу заставить себя ступить в эту ванну. И мне оставалось либо до конца жизни ходить немытым, либо сменить квартиру.

Вывернув карманы брюк Робертсона, я обнаружил много денег: в левом - двадцать хрустящих стодолларовых банкнот, в правом - двадцать три. Стало ясно, что убили его не ради денег.

Я вернул банкноты в карманы брюк Робертсона.

Денег хватало и в бумажнике. Я сунул их в один из карманов, а бумажник оставил, чтобы внимательнее ознакомиться с его содержимым, когда появится такая возможность. Я надеялся найти хоть какое-то объяснение кровавым намерениям убитого.

Когда я заворачивал труп в простыню, он издавал какие-то неприятные булькающие звуки. Пузырьки мокроты или крови разрывались в горле, создавая впечатление, будто труп хрипит или рыгает.

Концы простыни я завязал узлом в голове и в ногах трупа. Потом обвязал ноги и голову белыми шнурками, которые достал из запасной пары кроссовок.

Завернутый в простыню, Робертсон напоминал большущую самокрутку. Я не употребляю наркотики, даже не курю травку, но так уж выглядело мое творение.

А может, он напоминал кокон, и гигантская гусеница или личинка меняла в нем свой облик. Мне не хотелось думать о том, во что она может превратиться.

Определив пластиковый пакет из книжного магазина на роль чемодана, я запаковал в него смену одежды, шампунь, зубную щетку, зубную пасту, электрическую бритву, сотовый телефон, фонарь, ножницы, пачку влажных салфеток в фольге и флакон таблеток, понижающих кислотность желудка. Чувствовал, что без них этой ночью мне не обойтись.

Выволок тело из ванной, протащил через комнату к большему из двух окон, выходящих на юг. Если б я жил в обычном доме, с жилой квартирой на первом этаже, утром комитет жильцов издал бы указ, запрещающий перетаскивать по полу трупы после десяти вечера.

Тело весило слишком много, чтобы я мог его поднять. Его спуск по лестнице сопровождался бы слишком громким шумом, не говоря уж о том, что зрелище это могло стать незабываемым спектаклем для случайного прохожего.

Перед окном стояли маленький обеденный стол и два стула. Я отодвинул их в сторону, поднял нижнюю половину окна, снял противомоскитную сетку, выглянул, чтобы убедиться, что память меня не подвела и это окно не просматривается из домов соседей.

Забор и густая листва растущих вдоль него деревьев отсекали любопытные взгляды. А если сквозь зазоры между ветвями кто-то из соседей и увидел бы какое-то шевеление, то лунного света определенно бы не хватило, чтобы их показания в зале суда признали достаточно весомыми.

Я приподнял ноги трупа, сунул их в окно. Конечно, Робертсон умер, но мне все же не хотелось сбрасывать его головой вниз. На полпути простыня зацепилась за торчащую головку гвоздя, но я чуть подтолкнул труп, подальше от стены, а далее гравитация сделала свое дело.

Подоконник отделяли от земли двенадцать или тринадцать футов. Не так и высоко. Шума, однако, было много. Раздавшийся громкий звук мог трактоваться однозначно: мертвое тело упало с высоты на твердую землю.

Ни одна собака не залаяла. Никто не спросил: "Ты это слышала, Мод?" Никто не ответил: "Да, Клем, я слышала, как Одд Томас выбросил труп из окна". Пико Мундо спал.

Бумажными полотенцами, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, я поднял с ковра пистолет. Добавил его к содержимому пластикового пакета.

Вернувшись в ванную, проверил, не оставил ли чего-то существенного. Я понимал, что потом придется заняться тщательной уборкой, на которую сейчас времени просто не было: пропылесосить всю квартиру, чтобы вычистить волосы и волокна одежды, тщательно протереть все поверхности, которых мог коснуться Боб Робертсон...

Этим я бы ни в малой мере не помог убийце замести следы преступления. По всем признакам действовал хладнокровный профессионал, который не оставил ни отпечатков пальцев, ни других следов своего присутствия в моей квартире.

Я посмотрел на часы, и увиденное меня удивило. После полуночи прошел лишь час и тридцать восемь минут. Ранее-то ночь мчалась навстречу заре. Я думал, уже половина третьего или позже.

И тем не менее время шло. Часы у меня были электронные, но я буквально слышал, как они тикали, отсчитывая уходящие секунды.

Выключив свет в ванной, я опять подошел к окну на улицу, приоткрыл жалюзи, выглянул. Если кто-то и наблюдал за домом, я его не заметил.

С пластиковым пакетом в руке я вышел на лестницу и запер за собой дверь. Спускаясь по ступенькам, чувствовал, что за мной наблюдают так же внимательно, как и за претендентками на звание "Мисс Америка" во время конкурса в купальниках.

Умом я понимал, что никто на меня не смотрит, но чувство вины заставляло меня нервничать. Я оглядывал ночь, смотрел куда угодно, но только не под ноги. И просто чудо, что не свалился с лестницы и не сломал шею. Тогда полиции пришлось бы разбираться и со вторым телом.

Вы можете спросить: а откуда чувство вины, если Боба Робертсона я не убивал?

Но для того чтобы я почувствовал себя виноватым, всегда требовалась самая малость. Иногда я полагал, что несу ответственность за крушение поездов в Грузии, взрывы бомб в далеких городах, торнадо в Канзасе...

Какая-то часть меня верит: если бы я более активно изучал и развивал свой дар, вместо того чтобы использовать его по мере необходимости, то мог бы помочь в выявлении большего количества преступников и спас бы больше жизней, как от плохих людей, так и от природных катаклизмов, и не только в Пико Мундо, но и во многих других местах. Я знаю, что это не так. Знаю, что чрезмерное углубление в сверхъестественное приведет к потери связи с реальностью, к безумию и я уже никому не смогу помочь. Однако вышеуказанная моя часть время от времени начинает твердить свое и упрекает меня за недостаток целеустремленности и решимости.

Я понимаю, почему так легко становлюсь виноватым. Все дело в моей матери и ее оружии.

Осознавать структуру собственной психики - это одно. Перестроить ее - совсем другое. Блок необоснованной вины - часть моей психики, и я сомневаюсь, что мне когда-нибудь удастся его удалить.

Спустившись с лестницы и не услышав крика: "Виновен!" - я уже двинулся к углу гаража, но остановился, глянув на соседний дом и подумав о Розалии Санчес.

Я собирался воспользоваться ее "шеви", который она водит редко, увезти тело Робертсона, а потом вновь поставить автомобиль в гараж. Она бы и не узнала о ночной поездке. Ключ от замка зажигания мне не требовался. В школе я, возможно, не уделял должного внимания математике, но научился заводить двигатель, соединив соответствующие проводки.

О Розалии я подумал совсем не потому, что она могла увидеть меня из окна. Нет, я встревожился из-за ее безопасности.

Если другой человек, замысливший убийство, пришел с Робертсоном в мою квартиру между 5:30 и 7:45 пополудни, произошло это при свете дня. Ярком свете дня в пустыне Мохаве.

Я подозревал, что эти двое прибыли тайком, как заговорщики, и Робертсон думал, что цель их визита - расправиться со мной. Возможно, верил, что они затаятся в моей квартире, дожидаясь, пока я вернусь. И наверняка изумился, когда напарник наставил на него пистолет.

Убив Робертсона и сделав все для того, чтобы подставить меня, киллер не задержался в квартире, чтобы примерить мое нижнее белье или перекусить тем, что нашел в холодильнике. Наверняка сразу ушел, то есть также при свете дня.

И, конечно, у него возникла мысль, что из соседнего дома могли увидеть, как он вошел в мою квартиру со своей жертвой, а вышел один.

Чтобы не рисковать, оставляя такого свидетеля, он вполне мог постучаться в дверь черного хода дома Розалии после того, как разделался с Робертсоном. А уж убить старушку-вдову, которая жила одна, труда бы не составило.

Более того, если он все тщательно просчитывал, то скорее всего заглянул к Розалии Санчес до того, как привез сюда Робертсона. И в обоих случаях воспользовался одним пистолетом, тем самым повесив на меня два убийства.

Судя по смелости и решительности, с которыми он устранил своего проколовшегося сообщника, этот неизвестный человек был хитер, расчетлив, предусмотрителен.

В доме Розалии царила тишина. Ни в одном окне не горел свет, а призрачное лицо, которое я вроде бы увидел, на поверку оказалось отражением в стекле покатившейся к западному горизонту луны.


* * *

Глава 35

Я направился через подъездную дорожку к дому Розалии еще до того, как понял, что мои ноги пришли в движение. Сделав несколько шагов, остановился.

Если она мертва, я ничем не смогу ей помочь. А если убийца Робертсона навестил старушку, он, конечно, не оставил ее в живых.

До возвращения домой я видел в Робертсоне волка-одиночку, психического и морального урода, который хотел отметиться в истории кровавой бойней, как многие из знаменитых маньяков, собранных им в картотеке.

Возможно, когда-то он таким и был, но шагнул на следующую ступень. Встретил другого выродка, лелеющего мечты о бессмысленных убийствах, и вместе они трансформировались в чудовище о двух лицах, с двумя ненавидящими всех и вся сердцами и четырьмя руками, которые так и чесались, чтобы взяться за работу дьявола.

Ключ к разгадке я видел на стене кабинета в доме Робертсона, да только не смог сложить два и два. Мэнсон, Маквей и Атта. Ни один из них не работал в одиночку. Все действовали с командой.

Картотека состояла из досье серийных и массовых убийц, но три лица в его храме принадлежали людям, которые верили в братство зла.

Каким-то образом он узнал о моем незаконном визите в его дом. Возможно, там стояли камеры наблюдения.

Социопаты часто являются и параноиками, страдающими манией преследования. А у Робертсона хватало денег, чтобы оснастить дом хорошо замаскированными, надежными, эффективными видеокамерами, которые при появлении незваного гостя могли, скажем, передать его изображение на мобильник Робертсона.

Должно быть, он сказал своему жаждущему убивать другу о том, что я побывал в его доме. И этот друг-убийца пришел к выводу, что окажется под подозрением, если выявится его связь с Робертсоном.

А может, после того как я проявил к нему повышенное внимание, Робертсон занервничал из-за их планов на 15 августа. Предложил перенести бойню, которую они готовили, на более поздний срок.

Друг же не хотел и слышать о переносе. Слишком долго они готовились к этой бойне, так что он пожелал реализовать задуманное в назначенный день.

Я отвернулся от дома Розалии.

Если б я вошел туда и обнаружил, что она убита по причине моей неосторожности, сомневаюсь, что я смог бы увезти труп Робертсона. От одной мысли о том, что я найду ее бездыханное тело ("Одд Томас, ты меня видишь? Одд Томас, я - видимая?"), у меня внутри все начинало дрожать, и я знал, что такой если не психологический, то эмоциональный стресс будет мне дорого стоить.

А ведь от меня зависели жизни Виолы Пибоди и ее дочерей.

И немалое число жителей Пико Мундо, которым судьба уготовила смерть до следующего захода солнца, могли быть спасены, если бы мне удалось избежать тюрьмы, узнать время и место намеченной бойни.

И тут, словно магия взяла верх над физикой, лунный свет, казалось, обрел вес. Я почувствовал, как он давит мне на плечи, когда шел к гаражу, где меня дожидался труп в белой обертке.

Задняя дверь гаража не запиралась. В его темноте пахло резиной, моторным маслом, бензином и... деревом, от балок, нагревшихся за день от летнего солнца. Пластиковый пакет с пожитками я оставил в гараже. Отдавая себе отчет, что минувший день безмерно утомил меня, как морально, так и физически, я перетащил тело через порог и закрыл дверь. Только после этого нащупал выключатель.

Размеры гаража позволяли разместить в нем три автомобиля, но место одного занимала домашняя мастерская с верстаком и инструментами. Второе место пустовало. "Шеви" Розалии стоял у ближней к дому стены.

Попытавшись открыть багажник, я обнаружил, что он заперт.

Мысль о том, что труп поедет на заднем сиденье за моей спиной, определенно не радовала.

За двадцать лет я навидался всяких странностей. Наверное, более всего поразил меня призрак президента Линдона Джонсона, вышедший из рейсового автобуса на автовокзале Пико Мундо. Прибыл автобус из Портленда, штат Орегон, а направлялся в Сан-Франциско и Сакраменто. Но Линдон Джонсон перешел в другой автобус, который держал путь в Финикс, Тусон и далее в Техас. Поскольку он умер в больнице, одет был в пижаму, без шлепанец и выглядел потерянным. Когда понял, что я его вижу, сердито глянул на меня, подтянул пижамные штаны и отвернулся.

Я никогда не видел оживший труп, не встречал и труп, оживленный черной магией. И, однако, осознание того, что мне придется повернуться спиной к трупу Робертсона и вести машину в дальний уголок Пико Мундо, наполняло меня ужасом.

С другой стороны, я не мог посадить его, в белой упаковке, на переднее сиденье и ехать по городу с самокруткой весом в двести пятьдесят фунтов.

Чтобы затащить тело на заднее сиденье "шеви", мне пришлось не только выбиваться из сил, но всячески подавлять рвотный рефлекс. В своем коконе Робертсон казался расслабленным, мягким... перезревшим.

И то и дело перед моим мысленным взором появлялась влажная, с неровными краями рана в груди. Плоть клочьями висела вокруг нее, из самой раны сочилась какая-то темная жидкость. Я не приглядывался к ране, лишь бросил на нее быстрый взгляд, но этот образ возникал в моем мозгу, как черное солнце.

К тому времени, когда труп улегся на заднее сиденье и я смог закрыть дверцу, пот катился с меня градом, словно какой-то великан выжал меня, как тряпку для мытья посуды. И чувствовал я себя той самой тряпкой.

Вне гаража к двум часам ночи температура упала до более-менее сносных восьмидесяти пяти градусов50. Но в безоконном гараже воздух был гораздо теплее.

Смахивая со лба пот, я пошуровал под приборным щитком, нашел нужные проводки. Током меня ударило только раз, потом двигатель завелся.

Пока я это проделывал, мертвец на заднем сиденье не шевельнулся.

Я выключил в гараже свет, положил пластиковый пакет со своими вещами на переднее пассажирское сиденье. Сел за руль, нажал на соответствующую кнопку пульта дистанционного управления, включив электромотор, поднимающий ворота. Вытирая лицо бумажными салфетками из коробки, которая стояла в углублении между сиденьями, вдруг понял, что еще не подумал о том, где буду разгружать автомобиль. Ни городская свалка, ни большой контейнер для мусора, которых в Пико Мундо хватало, для этого не годились.

Если бы Робертсона нашли слишком быстро, чиф Портер начал бы задавать мне вопросы, которые могли помешать предотвращению той катастрофы, что нависла над городом. Идеальным я бы посчитал вариант, при котором тело спокойно пролежало бы двадцать четыре часа, а уж потом попалось бы кому-то на глаза.

И вот тут я вспомнил, что такое место в Пико Мундо есть. Церковь Шепчущей Кометы: бар "Топлесс", книжный магазин для взрослых и "Божественный бургер".


* * *

Глава 36

Церковь Шепчущей Кометы возникла больше двадцати лет тому назад, неподалеку от автострады, в нескольких сотнях ярдов от территориальных границ Пико Мундо, на заросшем кустарником участке пустыни.

Возведенное там здание никогда не напоминало церковь. В ясную и звездную ночь оно более всего походило на космический корабль, правда, без носового обтекателя, наполовину погребенный в землю: полуцилиндр из ржавого металла с окнами-амбразурами длиной в двести футов, шириной в шестьдесят. Короче, большой куонсетский ангар51.

Вокруг него, теперь среди мертвых или умирающих кустов и деревьев, наполовину скрытые тенями и бледным лунным светом, расположились маленькие куонсетские ангары. В свое время они служили жильем для верующих.

Основатель церкви, Цезарь Зедд-младший, утверждал, что получает послания, главным образом во сне, иногда и бодрствуя, которые нашептывали ему инопланетяне. Они летели к Земле в космическом корабле, находящемся в комете. Эти инопланетяне объявляли себя богами, создавшими людей и все живое на нашей планете.

Большинство жителей Пико Мундо полагало, что службы в церкви Шепчущей Кометы приведут к тому, что в один прекрасный день вся паства отведает отравленного "Кулэйда"52 и из ангара придется вывозить сотни трупов. Но все закончилось гораздо прозаичнее: полиция выяснила, что основатель церкви и прихожане не столько молились, как занимались производством таблеток "экстази" чуть ли не в промышленном масштабе и распространяли их по всей стране.

После того как церковь перестала существовать, некая организация, которая называлась "Общество защиты Первой поправки53", владеющая сетью книжных магазинов для взрослых, баров "Топлесс", интернетовскими порносайтами и танцполами с караоке по всей территории США, уговорила власти округа Маравилья выдать ей бизнес-лицензию. Они переделали ангары в парк развлечений с сексуальным уклоном, существенно удлинив прежнюю неоновую вывеску: "ЦЕРКОВЬ ШЕПЧУЩЕЙ КОМЕТЫ: БАР "ТОПЛЕСС", КНИЖНЫЙ МАГАЗИН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ И "БОЖЕСТВЕННЫЙ БУРГЕР".

В городе говорили, что бургеры и жареный картофель там действительно готовили отменно, да еще выполняли обещание наливать первый стакан прохладительного напитка бесплатно. Но тем не менее туда не потянулись ни семьи, ни профессиональные пары, которые обеспечивают основной доход любому ресторану.

Однако заведение, прозванное в городе "Шепчущим бургером", приносило немалый доход, несмотря на убытки ресторации. Потому что бар "Топлесс", книжный магазин для взрослых (там, правда, продавали не книги, а видеокассеты) и публичный дом (не упомянутый в заявке на получение бизнес-лицензии) работали с завидной прибылью.

И хотя адвокатам корпорации, этим бесстрашным защитникам Конституции, удавалось держать открытыми двери десяти маленьких ангаров, где Жрицы любви принимали жаждущих, "Шепчущий бургер" канул в Лету после того, как голый клиент, накачавшись наркотиками и виагрой, застрелил трех проституток.

Неуплата налогов "Обществом защиты Первой поправки" и наложенные на него штрафы привели к тому, что ангары стали собственностью округа. За последующие пять лет в техническое обслуживание ангаров не вкладывалось ни цента, а пустыня не прекращала попыток отвоевать отнятую у нее территорию. В результате ржавчина и вандализм сделали свое черное дело.

Территорию церкви ранее превратили в тропический рай с сочной травой лужаек, разнообразными пальмами, папоротниками, бамбуком и цветущими лианами. Однако без каждодневного полива, с влагой, поступающей лишь в короткий сезон дождей, все живое увяло и усохло.

Свернув с автострады, я выключил фары и подфарники и ехал сквозь тени, отбрасываемые в лунном свете мертвыми пальмами. Асфальтовая дорога, вся в трещинах и выбоинах, привела меня к заднему торцу главного здания, а потом к россыпи маленьких куонсетских ангаров.

Мне не хотелось оставлять автомобиль с работающим двигателем, но иначе я лишал себя возможности быстрого отъезда. Без ключа зажигания требовалось достаточно много времени, чтобы вновь завести двигатель.

Вытащив из пластикового мешка ручной фонарь, я отправился на поиски подходящего места для привезенного трупа.

Пустыня Мохаве вновь задышала. С востока подул легкий ветерок, пахнущий сухой травой, горячим песком, странной жизнью пустыни.

Когда куонсетские ангары использовались под общежития верующих, в каждый набивалось по шестьдесят человек, которые спали чуть ли не друг на друге. После того как церковь сменил бордель с бургерами, эти ангары подверглись капитальной реконструкции и превратились в уютные спальни проституток, от которых клиенты получали то самое, что только обещали голые по пояс официантки бара.

За годы, прошедшие с тех пор, как территория лишилась хозяина, и главное здание, и ангары, конечно же, разграбили. Все двери были открыты, некоторые вывалились из проржавевших петель.

В третьем из обследованных мною ангаров я обнаружил дверь с работающей пружинной защелкой. То есть, закрыв ее, я мог не беспокоится о том, что она распахнется от порыва ветра или от давления морды хищного зверя.

Мне не хотелось оставлять труп там, где до него могли бы добраться койоты. Робертсон был монстром, я по-прежнему в этом не сомневался, но, что бы он ни сделал или собирался сделать, я не мог подвергнуть его останки тому унижению, которое, по словам бабушки Шугарс, могло выпасть на ее долю, если б она умерла за игрой в покер.

Может, койоты и не ели падаль. Может, они ели только мясо жертв, которых убивали сами.

В пустыне, однако, и кроме койотов полным-полно живности, хотя по первому взгляду об этом не скажешь. И многие из ее обитателей с удовольствием пообедали бы свежей трупятиной.

Подогнав "шеви" как можно ближе к выбранному ангару, от двери меня отделяло десять футов, я минуту собирался с духом, прежде чем взяться за труп. А еще сжевал две таблетки, понижающие кислотность желудка.

По дороге из города Боб Робертсон ни разу не спросил: "Мы еще не приехали?" И тем не менее вопреки всякой логике я не верил, что он таки останется мертвым.

Вытащить его из автомобиля оказалось проще, чем втащить. Тогда особенно запомнился момент, когда большое желеобразное тело завибрировало в саване и мне показалось, что в руках у меня мешок, полный змей.

Подтащив его к двери в ангар, я остановился, чтобы стереть капающий со лба пот, и увидел желтые глаза. У самой земли, в двадцати или тридцати футах от меня, они смотрели на меня голодным взглядом.

Я навел на них фонарь и увидел то самое, чего боялся, - койота, пришедшего из пустыни, чтобы обследовать заброшенные здания. Большой, поджарый, с жесткой шерстью, с острыми зубами, по натуре он был куда менее злобен, чем многие человеческие существа, но в этот момент выглядел демоном, вырвавшимся за ворота ада.

Луч фонаря его не испугал. Сие предполагало, что он уверен в себе, не боится людей и скорее всего не один. Я обвел лучом фонаря ночь и тут же обнаружил второго койота, чуть сзади и правее первого.

До недавнего времени койоты редко нападали на детей и никогда - на взрослых. Но человеческие поселения наступали на охотничьи земли койотов, и те становились храбрее и агрессивнее. Так что в последние пять лет койоты несколько раз набрасывались на взрослых.

Вот и эти двое, похоже, видели во мне не опасного противника, а вкусный обед.

Я посветил у ног, искал камень, удовлетворился куском бетона, отвалившимся от пешеходной дорожки. Швырнул его в ближайшего хищника. Снаряд приземлился в шести дюймах от цели и отлетел в темноту.

Койот отпрыгнул в сторону, но не убежал. Его напарник последовал примеру вожака и тоже остался на месте.

Хрипы и урчание работающего двигателя, на которые койоты не обращали ни малейшего внимания, меня как раз тревожили. В "Шепчущий бургер" и днем-то никто не заглядывал. Ночью и подавно. Так что случайного человека шум работающего двигателя привлечь не мог. А вот если кто приехал сюда по мою душу, то их приближающиеся шаги я бы не расслышал.

Я не мог одновременно решать две проблемы. Избавление от трупа представлялось мне более приоритетной в сравнении с койотами.

Я предположил, что к моменту моего возвращения хищники могли и уйти, уловив запах кроликов или другой легкой добычи.

Перетащил труп через порог, в куонсетский ангар, и закрыл за собой дверь.

Коридор тянулся вдоль четырех комнат и ванной. Каждая комната служила рабочим местом для проститутки.

Свет фонаря выхватывал из темноты пыль, паутину, две пустые бутылки из-под пива, дохлых мух или пчел...

Даже после стольких лет в воздухе ощущались запахи ароматических свечей, благовоний, духов, цветочных масел. Сквозь них с трудом, но прорывалась вонь мочи мелких животных, которые побывали здесь, а потом отправились по своим делам.

Мебель давно уже вывезли. В двух комнатах зеркала на потолке подсказывали местоположение кроватей. Ярко-розовая краска стен не поблекла.

В каждой комнате было по два небольших окошка. Большинство оконных панелей мальчишки расстреляли из духовых ружей.

Но в четвертой по счету окошки остались целыми. В этой комнате крупные хищники не смогли бы добраться до трупа.

Один из шнурков развязался. Из простыни вылезла левая нога Робертсона.

Я намеревался забрать простыню и шнурки. Они могли привести ко мне, хотя и были расхожим товаром, продающимся во многих магазинах. Но, если бы следствию удалось доказать, что они - мои, этого хватило бы для обвинительного приговора.

Когда я наклонился, чтобы развязать второй шнурок, перед моим мысленным взором вдруг возникла рана на груди Робертсона. А из глубин памяти послышался голос матери: "Хочешь нажать за меня на спусковой крючок? Хочешь нажать на спусковой крючок?"

Я умею блокировать определенные воспоминания детства. Потратил немало времени и сил, чтобы этому научиться. Так что ее голос быстро заглох.

А вот отделаться от стоящей перед глазами раны Робертсона оказалось не так-то легко. Она пульсировала у меня в голове, словно под ней билось его мертвое сердце.

В ванной, когда я расстегнул рубашку Робертсона, чтобы проверить степень синюшности, и увидел входное пулевое отверстие в багровой плоти, что-то побудило меня посмотреть на него более пристально. Импульс этот вызвал у меня отвращение к себе, я испугался, что моя мать повлияла на меня гораздо сильнее, чем я полагал. Вот и отвернулся, не пожелал разглядывать рану, застегнул рубашку Робертсона.

И теперь, опустившись на одно колено у его трупа, развязывая узлы второго шнурка, который стягивал саван у головы, я старался заблокировать воспоминание об этой сочащейся ране, но она упорно продолжала стоять перед моим мысленным взором.

В раздувающемся трупе газы толчками выходили через горло, срывались с губ, и казалось, что мертвяк дышит под хлопчатобумажным саваном.

Не в силах провести рядом с трупом еще одну секунду, я вскочил и выбежал из ярко-розовой комнаты с фонарем в руке. Миновал полкоридора, прежде чем вспомнил, что оставил дверь открытой. Вернулся и закрыл ее, оберегая труп от больших трупоедов пустыни.

Подолом футболки прошелся по ручкам всех дверей, к которым прикасался. Потом растер оставленные ранее отпечатки подошв на пыли, чтобы не оставлять детективам улик против себя. А когда открыл входную дверь, луч моего фонаря осветил трех койотов, которые дожидались, когда же я вернусь к "шеви" с работающим на холостых оборотах двигателем.


* * *

Глава 37

С жилистыми, сильными лапами, подтянутыми боками и узкими мордами, койоты самой природой созданы для охоты. Догнать дичь и вгрызться в нее зубами - это их жизнь. И, однако, когда они стояли и смотрели на меня с хищным блеском в глазах, мне виделось в них что-то собачье. Некоторые зовут их волками прерий, и пусть очарования настоящих волков им, конечно, недостает, есть в них что-то щенячье, скажем, лапы, слишком длинные для тела, или уши, слишком большие для головы.

Казалось, эти три зверя пришли поинтересоваться, чего это я тут делаю, а вовсе не угрожали мне, если, конечно, неправильно истолковать и напряженность их изготовившихся к прыжку тел, и раздувающиеся ноздри. Уши стояли торчком, а один койот даже склонил голову набок, как будто глубоко задумался. Этим он очень походил на человека.

Два койота встали перед передним бампером "шеви", где-то в четырнадцати футах от меня. Третий занял позицию между мной и пассажирской стороной автомобиля, где я оставил открытой заднюю дверцу.

Я крикнул как мог громко, поскольку народная мудрость утверждает, что резкие громкие крики обращают койотов в бегство. Двое дернулись, но ни один не сдвинулся и на дюйм.

Купаясь в собственном поте, я наверняка пах, как соленый, но вкусный обед.

Когда я отступил назад, они не бросились на меня. Видать, не настолько осмелели, чтобы решить, что сумеют со мной справиться. Дверь захлопнулась, разделив меня и койотов.

В дальнем конце коридора была еще одна дверь, но, выйдя через нее, я оказался бы слишком далеко от "шеви". И пока добирался бы до автомобиля, койоты уловили бы мой запах и перехватили меня. Так что в этом варианте мои шансы попасть в кабину через открытую дверцу существенно уменьшались.

Если бы я остался в куонсетском ангаре до рассвета, то скорее всего смог бы избежать столкновения с койотами, потому что они - ночные хищники. А кроме того, голод мог заставить их отправиться на поиски другой добычи. Бензобак в автомобиле Розалии был заполнен наполовину, так что горючего бы хватило, но двигатель перегрелся бы гораздо раньше, чем закончился бензин, и об обратной поездке пришлось бы забыть.

Кроме того, батарейки в моем фонаре не протянули бы дольше часа. А мне, несмотря на все разглагольствования о том, что неизвестного я не боюсь, страсть как не хотелось оставаться в темноте куонсетского ангара наедине с мертвецом.

Смотреть в пустом помещении было не на что, вот перед моими глазами то и дело и возникало пулевое ранение в груди Робертсона. Я уже не сомневался, что ночной ветерок, о чем-то шепчущийся с разбитым окном, на самом деле - звуки, которые издает Боб Робертсон, выбираясь из своего кокона.

Я отправился на поиски метательных снарядов, которые мог бы бросить в койотов. Но, если не считать туфель, которые мог снять с трупа, нашел только две пустые бутылки из-под пива.

Вернувшись к двери с бутылками, выключил фонарь, засунул его за пояс джинсов, подождал несколько минут, чтобы койоты могли уйти, если уж решили не ввязываться в драку, а мои глаза привыкнуть к темноте.

Когда открыл дверь, в надежде, что осада снята и путь свободен, меня ждало разочарование. Троица койотов осталась на прежних местах: двое - у переднего бампера "шеви", один - между мной и раскрытой пассажирской дверцей.

В солнечном свете их шерсть имела бы рыжеватый оттенок, а по телу тут и там встречались бы островки черных волос. Сейчас они серебрились цветом старого серебра. А их глаза голодно блестели.

Только потому, что один койот, стоявший ближе ко мне, казался самым смелым из троицы, я определил его в вожаки стаи. Он был и крупнее остальных, и, чувствовалось, опытнее в охоте.

Эксперты рекомендуют, в случае встречи со злым псом, избегать глазного контакта. Контакт этот несет в себе вызов, на который животное отреагирует агрессивно.

Если конкретным представителем псовых оказывается койот, оценивающий твою пищевую ценность, следование рекомендации экспертов может привести к смерти. Отказ от глазного контакта будет истолкован как слабость, что тут же превратит тебя в легкую добычу. С тем же успехом можно предложить себя на блюде с голубой каемкой с жареной картошкой и стаканчиком чего-нибудь прохладительного.

Встретившись взглядом с вожаком стаи, я ударил одной из бутылок по металлическому косяку двери, потом ударил сильнее, разбив ее. У меня в руке осталась "розочка", горлышко плюс часть бутылки с зазубренным торцом.

Едва ли это оружие могло считаться идеальным в схватке с хищником, в пасти которого сверкали острые, как стилет, зубы, но теперь я чувствовал себя увереннее, чем раньше, когда мог противопоставить зубам только голые руки.

Я надеялся продемонстрировать им абсолютную уверенность в себе, чтобы у них, пусть на короткое время, возникли сомнения в выборе добычи. Путь до открытой дверцы "шеви" не занял бы у меня больше трех-четырех секунд.

Закрыв за собой дверь ангара, я двинулся на вожака.

Тут же он продемонстрировал все свои зубы. А низкое рычание настоятельно советовало дать задний ход.

Совет я проигнорировал, сделал еще шаг и резким движением руки бросил целую бутылку из-под пива. Она стукнула вожака по морде, отскочила, разбилась о мостовую у его лап.

В удивлении койот перестал рычать, переместился к передней части автомобиля, не обратившись в бегство, отойдя за заранее подготовленную позицию, по-прежнему оставаясь перед двумя койотами.

Тем самым мне открылся самый короткий путь, по прямой, к открытой задней дверце "шеви". К сожалению, я не мог одновременно бежать и смотреть на койотов.

Стоило мне рвануть с места, они бы бросились на меня. Расстояние между мной и ими не намного превышало расстояние до дверцы, а в скорости я, конечно, тягаться с ними не мог.

Держа "розочку" перед собой, имитируя короткие удары, я бочком двинулся к "шеви", полагая победой каждый остающийся позади дюйм.

Два койота наблюдали за мной с очевидным любопытством, подняв головы, разинув пасти, вывалив языки. Любопытством дело, конечно, не ограничивалось. Они ждали шанса, который я мог им предоставить. Перенесли вес на задние ноги, изготовившись в любой момент прыгнуть на меня.

Кто меня волновал, так это вожак. Он стоял, наклонив голову, с плотно прижатыми к ней ушами, оскалив зубы, убрав язык, и исподлобья пристально смотрел на меня.

Его передние лапы с такой силой прижимались к асфальту, что даже в лунном свете я видел, как растопырились пальцы. А согнутые передние фаланги создавали впечатление, будто зверь стоит на когтях.

Хотя я продолжал смотреть на них, они уже находились не передо мной, а справа от меня. А открытая дверь была по левую руку.

Яростное рычание, наверное, не так действовало бы мне на нервы, как их прерывистое дыхание.

На полпути к "шеви" я решил, что есть смысл рискнуть, попытаться нырнуть на заднее сиденье и захлопнуть дверцу, отсекая щелкающие челюсти.

И тут услышал приглушенное рычание слева от себя.

Стая состояла из четырех койотов, но четвертый прятался от меня за задним бампером "шеви". А теперь стоял между мной и открытой дверцей.

Уловив движение справа, я вновь повернулся к троице. Воспользовавшись тем, что я отвлекся, они приблизились.

Лунный свет посеребрил ленту слюны, которая текла из пасти вожака.

Слева четвертый койот зарычал громче, перекрывая шум мотора. Это был живой двигатель смерти, пока работающий на холостом ходу, но готовый сразу включить четвертую передачу. Периферийным зрением я увидел, как он крадется ко мне.


* * *

Глава 38

Дверь в куонсетский ангар находилась слишком далеко. Конечно, я мог бы побежать к ней, но добраться бы не успел. Вожак стаи прыгнул бы мне на спину, вонзив зубы в шею, а остальные рвали бы ноги, валя на землю.

Зажатая в руке "розочка" казалась неадекватным оружием, годящимся лишь на то, чтобы перерезать себе горло.

Судя по внезапно возникшему давлению в моем мочевом пузыре, к тому времени, когда эти хищники приступили бы к трапезе, им могло достаться замаринованное мясо...

... но тут койот, который надвигался на меня слева, вдруг перестал рычать и жалобно взвизгнул.

И троица справа уже не представляла угрозы. Они застыли в замешательстве, ноги распрямились, уши встали торчком.

Изменение поведения койотов, столь резкое и неожиданное, словно по мановению волшебной палочки, навевало мысли об ангеле-хранителе, который заколдовал этих тварей, не позволив им выпотрошить меня.

Я застыл как изваяние, боясь, что малейшее мое движение разрушит чары. А потом понял, что койоты переключили свое внимание на что-то находящееся у меня за спиной.

Осторожно повернув голову, я увидел, что мой спаситель - симпатичная, но очень уж худенькая молодая женщина с всклокоченными светлыми волосами и тонкими чертами лица. Она стояла позади и левее меня, босиком, обнаженная, если не считать крошечных, отделанных кружевами трусиков, скрестив тонкие руки на груди.

Ее гладкая бледная кожа, казалось, светилась под луной. А огромные серовато-синие глаза наполняла такая тоска, что я сразу понял: она принадлежит к сообществу не нашедших покоя мертвых.

Одинокий койот слева прижался к земле, забыв про чувство голода, напрочь потеряв боевой задор. Зверь смотрел на женщину, как верный пес, ждущий доброго слова от обожаемой хозяйки.

Три койота справа не выказывали такого же смирения, но тоже не могли оторвать глаз от женщины. Они тяжело дышали, хотя сильно напрягаться им еще не пришлось, и непрерывно облизывали губы. И первое и второе у псовых - свидетельства нервного стресса. Когда же женщина прошла мимо меня к "шеви", они подались назад, уступая ей дорогу, не в страхе, но из почтения.

Подойдя к автомобилю, женщина повернулась ко мне. Ее улыбка являла собой полумесяц грусти.

Я наклонился, чтобы положить "розочку" на землю, потом выпрямился, проникшись уважением к восприимчивости и шкале ценностей койотов, которые ставили сверхъестественное выше чувства голода.

Забравшись в кабину, я закрыл заднюю дверцу, открыл переднюю со стороны пассажирского сиденья.

Женщина смотрела на меня с изумлением, она, похоже, никак не ожидала, что кто-то сможет увидеть ее через столько лет после смерти. Да и для меня, понятное дело, встреча с ней стала полной неожиданностью.

Очаровательная, как распускающаяся роза, умерла она совсем молодой, наверное, чуть старше восемнадцати лет, слишком молодой для того, чтобы приговорить себя к столь длительному пребыванию в этом мире, к страданиям одиночества.

Я догадался, что она - одна из трех проституток, застреленных пятью годами раньше клиентом-наркоманом. Именно эта трагедия и привела к закрытию "Шепчущего бургера". Выбранная профессия вроде бы должна была ожесточить ее, однако я видел перед собой нежную и робкую душу.

Тронутый ее ранимостью и тем суровым приговором, который она вынесла себе, я протянул ей руку.

Вместо того чтобы коснуться ее, она застенчиво опустила голову. А после короткого колебания опустила руки, открыв и аккуратные грудки... и два темных пулевых отверстия, которые марали ее чистую кожу.

Я сомневался, что какое-то незавершенное дело удерживало ее в этом уединенном месте. Да и жизнь у нее выдалась такой трудной, что едва ли она могла сильно любить этот мир. Вот я и предположил, что нежелание покинуть его основано на страхе перед миром последующим, а может, и на боязни наказания.

- Не бойся, - сказал я ей. - Ты не была монстром в этой жизни, не так ли? Только одинокой, потерянной, сбившейся с пути, сломленной, но мы все такие же, только в разной степени.

Медленно она подняла голову.

- Может, ты была слабой и глупой, но таких тоже много. Я сам такой.

Она вновь встретилась со мной взглядом. Тоска в глазах никуда не делась, дополненная горем и печалью.

- Я сам такой, - повторил я. - Когда я умру, то уйду отсюда, и ты должна сделать то же самое, без страха.

Свои раны она воспринимала не как божественные стигматы, а как клеймо дьявола, которым они не были.

- Я понятия не имею, каково оно там, но я знаю, что тебя ждет лучшая жизнь, без тех бед и унижений, которые ты познала здесь. Это место, которое станет твоим домом, где тебя будут любить.

По выражению ее лица я понял, что она мечтала о том, чтобы быть любимой, да только мечта эта так и не реализовалась в ее короткой, несчастливой жизни. С самой колыбели до выстрелов, убивших ее, она, возможно, видела только ужасное, вот и не могла даже представить себе, что существует мир, где любовь - не просто слово.

Она опять подняла и скрестила руки, скрыв и грудки, и раны.

- Не бойся, - повторил я.

Улыбка ее осталась такой же меланхоличной, как прежде, но в ней добавилось загадочности. Я не мог сказать, утешили ли ее мои слова.

Хотелось бы, конечно, чтобы они звучали более убедительно, и оставалось только сожалеть, если б для молодой женщины они не стали руководством к действию.

Я перебрался на переднее пассажирское сиденье, закрыл дверцу, скользнул за руль.

У меня не было другого выхода, как оставить ее среди засохших пальм и проржавевших куонсетских ангаров, потому что ночь катилась к утру, звезды и созвездия двигались по небосводу, как стрелки - по циферблату часов. А с наступлением дня Пико Мундо мог погрузиться в пучину ужаса, если бы я каким-то образом не сумел предотвратить катастрофу.

Уезжал я на малой скорости, то и дело поглядывая в зеркало заднего обзора. Она стояла, залитая лунным светом, зачарованные койоты лежали у ее ног, словно видели в ней богиню Диану, отдыхающую между двумя охотами, госпожу Луны и всех ночных существ. Она уменьшалась в размерах, наконец пропала из виду, еще не готовая к тому, чтобы вернуться домой, на Олимп.

Я возвращался от церкви Шепчущей Кометы в Пико Мундо, из компании застреленной незнакомки к плохим новостям о застреленном друге.


* * *

Глава 39

Если бы я знал имя или хотя бы хоть раз видел человека, которого мне следовало искать, то попытался бы задействовать мой психический магнетизм, покружил бы по Пико Мундо, пока мое шестое чувство не вывело бы меня на него. Однако человек, который убил Боба Робертсона и который жаждал убить многих других в ближайший день, оставался для меня без имени и без лица. А поиски фантома - напрасная трата времени и бензина.

Город спал, но не его демоны. Бодэчи наводнили улицы. Более страшные и многочисленные, чем койоты, они бежали сквозь ночь, предвкушая дневное пиршество.

Я проезжал мимо домов, где собирались эти живые тени. Поначалу пытался запомнить каждый из адресов, где их видел, потому что не сомневался: людям, которыми интересовались бодэчи, предстояло умереть между следующими рассветом и закатом.

Хотя наш город - не мегаполис, он значительно разросся за последние годы, со всеми новыми районами. Численность населения Пико Мундо превысила сорок тысяч человек, округа Маравилья - полмиллиона. Я встречал только малую часть жителей нашего города.

Так что большинство домов, заполоненных бодэчами, принадлежало людям, которых я знать не знал. У меня не было времени переговорить со всеми, я не мог убедить их поверить мне до такой степени, чтобы послушать моего совета и изменить планы на среду, как это сделала Виола Пибоди.

Я подумывал о том, чтобы заезжать в дома тех, кого знал, спрашивать об их планах на вторую половину дня. При удаче мог определиться с тем местом, куда собирались заглянуть они все.

Но никто из этих людей не входил в мой ближний круг. Ничего не зная о моем сверхъестественном даре, они полагали меня чудаковатым, но безобидным, а потому не удивились бы ни моему неожиданному визиту, ни моим вопросам.

Но, узнавая нужную мне информацию в присутствии бодэчей, я мог привлечь к себе их внимание. А присмотревшись ко мне, они наверняка раскрыли бы мою уникальность.

Я помнил шестилетнего английского мальчика, который произнес вслух слово: "Бодэчи!" - после чего его размазало по бетонной стене потерявшим управление грузовиком. Удар был такой силы, что бетон выкрошился, обнажив железные ребра арматуры.

Хотя водитель, молодой мужчина лет двадцати восьми, никогда не жаловался на здоровье, вскрытие показало обширнейший, приведший к мгновенной смерти инсульт, который случился за несколько секунд до столкновения.

Инсульт убил водителя в тот самый момент, когда он переваливал через вершину холма, у подножия которого стоял английский мальчик. Согласно анализу аварии, сделанному полицией с учетом пологости холма и расположения поперечной улицы у его подножия, неуправляемый грузовик должно было отнести в сторону от мальчика. Он бы врезался в стену, но как минимум в тридцати ярдах от того места, где произошел контакт. Вероятно, во время спуска мертвое тело водителя упало на руль и повернуло его, что и привело к трагическим для ребенка последствиям.

Я знаю о загадках Вселенной больше, чем те из вас, кто не видит бродячих мертвых, но, конечно же, не понимаю очень и очень многого. Тем не менее из того, что мне известно, я сделал один важный вывод: совпадений не бывает.

Как мне представляется, на макроуровне справедливо то, что физики вроде бы доказали для микро: даже в хаосе есть порядок, цель, некое предназначение, которые нужно исследовать и понимать, пусть новое знание зачастую будет противоречить тому, что считается незыблемым.

В результате я не стал останавливаться у тех домов, где видел бодэчей, не стал будить спящих срочными вопросами. Не хотелось, чтобы мой путь пересекся с путем массивного грузовика из-за того, что у абсолютно здорового водителя вдруг лопнул сосуд в мозгу или у самого грузовика крайне несвоевременно отказали тормоза.

Вместо этого я поехал к дому чифа Портера, стараясь найти веский довод, дававший мне право разбудить его в три часа ночи.

За годы нашей дружбы я только дважды нарушал его сон. Первый раз - мокрый и грязный, в одном наручнике и с куском цепи, которой плохие люди с дурными намерениями приковали меня к двум трупам перед тем, как бросить в озеро Мало Суэрте. Второй - когда разразившийся кризис требовал его немедленного вмешательства.

Текущая ситуация еще не достигла кризиса, но дело определенно к этому шло. По моему разумению, чифу следовало знать, что Боб Робертсон - не одиночка, в городе у него есть сообщники.

А трудность заключалась в следующем: как сообщить ему об этом, не упомянув о трупе Робертсона, который я нашел в своей ванне, а потом, нарушив множество законов, спрятал в более укромном месте.

Повернув на улицу Портера в полуквартале от его дома, я удивился, увидев, что в окнах нескольких домов, несмотря на столь поздний час, горит свет. А в доме чифа светились все окна.

Перед домом стояли четыре патрульные машины. Все парковались торопливо, под углом к тротуару. На крыше одной из них, вращаясь, мигал "маячок".

На лужайке перед домом, попеременно освещаемые то красным, то синим, тесной группой стояли пятеро полицейских. Создавалось ощущение, что они утешали друг друга.

Я собирался припарковаться на другой стороне улицы и позвонить чифу, лишь сочинив достаточно убедительную историю, где не будет места моим услугам по перевозке, которые я недавно оказал мертвецу.

Вместо этого, с гулко бьющимся сердцем, я оставил "шеви" рядом с одной из патрульных машин. Выключил фары, но двигатель оставил работающим, с надеждой, что никто из копов не заметит отсутствия ключа в замке зажигания.

Я знал всех полицейских, которые стояли на лужайке. Когда побежал к ним, они повернулись ко мне.

Сонни Уэкслер, самый высокий и широкоплечий, протянул коричневую руку, словно хотел остановить меня, не дать проскочить в дом.

- Погоди, сынок. Там работает УШО54.

До этого момента я не заметил Иззи Мальдонадо на переднем крыльце. Он что-то искал на полу, а тут поднялся и выгнулся назад, словно разминал позвоночник.

Иззи работает в криминальной лаборатории Управления шерифа округа Маравилья, которая по контракту обслуживает и полицейский участок Пико Мундо. Когда тело Боба Робертсона в конце концов найдут в куонсетском ангаре, скорее всего именно Иззи будет методично искать улики, оставленные убийцей (или перевозчиком тела) на месте обнаружения трупа.

Хотя мне очень хотелось узнать, что произошло, я не мог говорить. Какая-то клейкая масса забила горло.

Безуспешно пытаясь проглотить этот фантомный кляп, понимая, что он - результат эмоционального потрясения, я подумал о Гюнтере Улстайне, всеми любимом учителе музыке и дирижере оркестра средней школы Пико Мунда. У него тоже возникли проблемы с глотанием. Несколько недель состояние его быстро ухудшалось, прежде чем врачи поставили диагноз: рак пищевода, который уже захватил и гортань.

Поскольку он не мог глотать, то высыхал на глазах. Врачи назначили ему радиационную терапию, после чего собирались удалить весь пищевод и снабдить его новым, из участка толстого кишечника. Но радиационная терапия эффекта не дала. Он умер до операции.

Тощий и высохший, Гюнни обычно сидел в кресле-качалке на переднем крыльце дома, который построил собственными руками. Там до сих пор живет его жена, Мэри, верная подруга на протяжении тридцати лет.

В последние несколько недель своей жизни он лишился и способности говорить. А ведь ему хотелось так много сказать Мэри о том, как он ее любил, о том, что лучше ее у него никого не было. На бумаге слова выходили не столь эмоциональными, не хватало им тонких нюансов, передать которые может только человеческая речь. Он так и не покинул наш мир, горюя, что не успел выговориться до конца, напрасно надеясь, что, став призраком, найдет способ поговорить с ней.

Но я буквально пожалел, что рак не лишил меня дара речи, когда все-таки сумел выдавить из себя:

- Что случилось?

- Я думал, ты слышал, - ответил Сонни Уэкслер. - Поэтому и приехал. Чифа подстрелили.

Хесус Бустаманте, другой полицейский, сердито добавил:

- Почти час тому назад какой-то говнюк всадил в грудь чифа три пули на его же крыльце.

Желудок у меня перевернулся, и фантомный кляп стал настоящим: к горлу подкатила волна желчи.

Должно быть, я побледнел, должно быть, покачнулся на вдруг ставших ватными ногах, потому что Хесус обнял меня за талию, чтобы поддержать.

- Спокойно, сынок, спокойно, - быстро проговорил Уэкслер, - чиф жив. Плох, конечно, но жив, а он, как ты знаешь, боец.

- Он уже в больнице, операция началась, - добавил Билли Мунди, лиловое родимое пятно, занимавшее треть его лица, как-то странно светилось в ночи. - Он оклемается. Должен оклематься. Не может он нас оставить.

- Он - боец, - повторил Сонни.

- В какой больнице? - спросил я.

- Центральной окружной.

Я побежал к автомобилю, который оставил на улице.


* * *

Глава 40

В эти дни большинство новых больниц в южной Калифорнии напоминает средних размеров магазины, где торгуют уцененными коврами или мебелью. Невыразительная архитектура не вызывает уверенности в том, что в этих стенах могут кого-то вылечить.

Центральная окружная, старейшая больница в нашем регионе, наоборот, может похвастаться впечатляющими въездными воротами, колоннами из песчаника и карнизом с зубчатым орнаментом, который тянется по всему периметру. С первого взгляда становится понятным, что внутри работают врачи и медицинские сестры, а не продавцы.

В главном холле пол из известкового туфа, а стенка информационной стойки из того же материала украшена бронзовым кадуцеем55.

По пути к информационной стойке меня перехватила Элис Норри, служившая в полицейском участке Пико Мундо уже добрые десять лет. Она дежурила в холле, чтобы не пропускать в больницу репортеров и других нежелательных личностей.

- Он в операционной, Одд. И будет там еще какое-то время.

- Где миссис Портер?

- Карла в комнате ожидания отделения интенсивной терапии. Из операционной его привезут туда.

Отделение интенсивной терапии находилось на четвертом этаже.

- Мэм, я поднимаюсь наверх. - По моему тону чувствовалось, что помешать мне она может, только арестовав.

- Я и не собиралась тебя останавливать, Одд. Ты включен в список, который дала мне Карла.

На лифте я поднялся на второй этаж, где располагались операционные.

Найти нужную не составило труда. Двери охранял Рафус Картер, здоровяк, который мог бы остановить и разъяренного быка. Когда я направился к нему, он положил руку на рукоятку пистолета, не доставая его из кобуры.

А чтобы я не удивлялся, сказал:

- Ты уж извини, Одд, но в этом коридоре только Карла не вызывает у меня подозрений.

- Вы думаете, его застрелил человек, которого он знал?

- Скорее всего, а это означает, что я тоже знаю этого человека.

- Как он? - спросил я.

- Плох.

- Он боец, - повторил я мантру Сонни Уэкслера.

- Только на это и надежда, - ответил Рафус Картер.

Я вернулся к лифту. Между вторым и четвертым этажами нажал кнопку "СТОП".

Задрожал всем телом. Ноги отказывались меня держать. По стене я соскользнул на пол.

Жизнь, говорит Сторми, меряется не быстротой бега, и даже не изяществом, с которым ты бежишь. Жизнь меряется стойкостью, способностью оставаться на ногах и продолжать продвигаться вперед, несмотря ни на что.

В конце концов, в ее космологии, эта жизнь - тренировочный лагерь, где ты проходишь курс молодого бойца. Если не преодолеешь все препятствия, если полученные раны свалят с ног, ты не сможешь перейти в следующую жизнь, где тебя ждут великие свершения, ее Сторми называет "службой". И уж тем более тебе не будет дарована третья жизнь, с радостями и удовольствиями, с которыми, по ее мнению, не сможет сравниться шарик кокосо-вишне-шоколадного мороженого.

Поэтому, какие бы тяготы ни выпадали на ее долю, какие бы удары ни наносила ей жизнь, Сторми, образно говоря, всегда остается на ногах. В отличие от нее, я иной раз должен остановиться, оглянуться, чего уж там, даже присесть.

Мне хотелось прийти к Карле спокойным, собранным, сильным, излучающим позитивную энергию. Ей требовалась поддержка, а не слезы или сочувствие.

Спустя две или три минуты я успокоился и примерно наполовину взял себя в руки. Решив, что большего мне не добиться, поднялся и нажал на кнопку с цифрой 4.

Комната ожидания, расположенная по другую сторону холла от отделения интенсивной терапии, настроения не поднимала. Серые стены, серо-черные плиты винила на полу, серые и грязно-коричневые стулья. Создавалось ощущение, будто здесь поселилась смерть. Просто руки чесались дать подзатыльник дизайнеру по интерьерам, услугами которого воспользовалась больница.

Сестра чифа, Эйлин Ньюфилд, сидела в углу, с красными от слез глазами, комкая в руках вышитый платок.

Рядом с ней устроился Джейк Халквист, утешал. Он был лучшим другом чифа. На службу они поступили в один год.

Джейк приехал в больницу без формы, в брюках цвета хаки и футболке навыпуск. Даже не завязал шнурки кроссовок. И волосы торчали во все стороны, словно после звонка о покушении на чифа он не успел причесаться.

Карла же выглядела как всегда: свежая, как роза, прекрасная, уверенная в себе.

Сидела с сухими глазами, не плакала. Прежде всего была женой копа, а уж потом женщиной. Не собиралась давать волю слезам, пока Уайатт боролся за свою жизнь, потому что душой боролась вместе с ним.

Как только я переступил порог, Карла поднялась, подошла ко мне, обняла.

- Вот уж долбануло так долбануло, не так ли, Одди? Молодежь в такой ситуации использует именно это слово?

- Долбануло, - согласился я. - Еще как.

Учитывая состояние Эйлин, Карла увела меня в холл, где мы могли поговорить.

- Ему позвонили по личной ночной линии, около двух часов ночи.

- Кто?

- Не знаю. Звонок только наполовину разбудил меня. Он сказал мне, все в порядке, спи.

- Многим известен номер ночной линии?

- Нет. Он не стал одеваться. Вышел из спальни в пижаме, вот я и решила, что это какая-то мелочовка, с которой он может разобраться дома, и заснула вновь... но меня тут же разбудили выстрелы.

- Когда это случилось?

- После звонка не прошло и десяти минут. Похоже, он открыл дверь человеку, которого ждал...

- И которого знал.

- ...и в него выстрелили четыре раза.

- Четыре? Я слышал о трех выстрелах в грудь.

- Три в грудь, - подтвердила она, - и четвертый в голову.

Услышав о выстреле в голову, я вновь чуть не сполз по стене на пол: возникла необходимость посидеть.

Должно быть, я изменился в лице, потому что Карла быстро добавила:

- Мозг не поврежден. Выстрел в голову оказался наименее опасным, - ей удалось выдавить из себя улыбку. - Он обратит его в шутку, как по-твоему?

- Полагаю, уже обратил.

- Я буквально слышу, как он говорит: "Если вы хотите вышибить мозги Уайатту Портеру, стрелять ему нужно в задницу".

- Да, на него это очень похоже, - согласился я.

- Они думают, что это был контрольный выстрел, после того как чиф упал, но, возможно, у киллера сдали нервы или он отвлекся. Пуля только задела череп.

- Кому же хотелось его убить?

- К тому времени, как я спустилась вниз с пистолетом, позвонив по 911, киллер уже скрылся.

Я представил себе, как спускается она по лестнице, держа пистолет обеими руками, готовая вступить в перестрелку с тем, кто поднял руку на ее мужа. Львица. Как Сторми.

- Когда я нашла Уайатта, он уже лежал без сознания.

По коридору, от лифта, шла медсестра в зеленом хирургическом костюме. На ее лице читалось: "Пожалуйста, не стреляйте в гонца".


* * *

Глава 41

Хирургическая медсестра Дженна Спинелли окончила среднюю школу за год до меня. Ее спокойные серые глаза испещряли синие точки, а изяществу рук с длинными пальцами могли бы позавидовать многие пианистки.

Новости, которые она принесла, оказались не столь мрачными, как я боялся, но и не столь хорошими, как хотелось бы. Состояние чифа оставалось стабильным. Он потерял селезенку, но мог без нее обойтись. Одна пуля пробила легкое, но дыру уже залатали, ни один из других важных органов серьезных повреждений не получил.

Основные этапы операции остались позади, они уже сшивали сосуды, и хирург, возглавлявший бригаду врачей, полагал, что чиф покинет операционную через полтора, максимум два часа.

- Мы уверены, что операцию он переживет, - заявила Дженна. - И главное теперь - предотвратить послеоперационные осложнения.

Карла вернулась в комнату ожидания, чтобы ввести в курс дела сестру чифа и Джейка Халквиста. Оставшись наедине с Дженной, я спросил:

- Ты сказала все или что-то приберегла?

- Сказала все как есть, Одди. Мы не утаиваем плохие новости от родственников. Говорим правду и только правду.

- Долбаете по голове.

- А что делать? - Она пожала плечами. - Я знаю, вы были очень близки.

- Да.

- Думаю, он выкарабкается, - выдала свой прогноз Дженна. - Операцию выдержит, поправится и покинет больницу на своих двоих.

- Но ты не можешь этого гарантировать.

- А кто может? У него же внутри каша. Но все оказалось не так плохо, как мы подумали, когда положили его на стол, до начала операции. У человека, получившего три пули в грудь, шанс выжить - один на тысячу. Ему невероятно повезло.

- Если это везенье, в Вегас ему лучше не ездить.

Подушечкой указательного пальца она оттянула вниз нижнее веко моего левого глаза, всмотрелась в расширившиеся сосуды белка.

- Ты, похоже, вымотался донельзя, Одди.

- День выдался длинным. Ты знаешь... в "Гриле" завтрак начинается рано.

- Я была там на днях с двумя подругами. Ты приготовил нам ленч.

- Правда? Иногда у меня такая запарка, что я глаз не могу оторвать от сковороды, посмотреть, кого кормлю.

- У тебя талант.

- Спасибо. Приятно слышать.

- Говорят, твой отец продает Луну.

- Да, но для отпуска это не самое лучшее место. Нет воздуха.

- Ты совсем не такой, как твой отец.

- Да кому захочется быть таким?

- Большинству парней.

- Думаю, в этом ты ошибаешься.

- Знаешь, что я тебе скажу? Ты должен организовать кулинарные курсы.

- Я умею только жарить.

- Я бы все равно записалась.

- Это не слишком здоровая пища.

- Все мы от чего-то да умрем. Ты по-прежнему с Броуэн?

- Сторми. Да. Это судьба.

- Откуда ты знаешь?

- У нас одинаковые родимые пятна.

- Ты хочешь сказать, что она вытатуировала такое же, как у тебя?

- Вытатуировала? Нет, оно у нее от природы. Мы женимся.

- Правда? Не слышала об этом.

- Это самая последняя новость.

- Подожди, пока девушки прознают об этом.

- Какие девушки?

- Все.

Разговор пошел какой-то странный, вот я и сменил тему.

- Послушай, я - ходячая грязь, мне нужно помыться, но я не хочу уходить из больницы, пока чиф Портер не покинет операционную живым, как ты и сказала. Есть тут место, где я смогу принять душ?

- Я поговорю со старшей сестрой этажа. Думаю, такое место мы найдем.

- Чистая одежда у меня в машине.

- Тогда сходи за ней. А потом подходи к сестринскому посту. Я обо всем договорюсь.

Она уже начала поворачиваться, когда я спросил:

- Дженна, ты училась играть на пианино?

- Не то слово. Много лет. А почему ты спрашиваешь?

- У тебя прекрасные руки. Готов спорить, и играешь ты изумительно.

Она ответила долгим взглядом, истолковать который я не смог: очень уж загадочными были эти серые, с синими точечками, глаза.

- Ты действительно женишься?

- В субботу, - ответил я, гордясь тем, что Сторми согласилась стать моей женой. - Если бы я мог покинуть город, мы бы поехали в Вегас и поженились до рассвета.

- Некоторым людям везет, - изрекла Дженна Спинелли. - Даже больше, чем чифу Портеру, который может дышать, получив три пули в грудь.

Предположив, что под везеньем она подразумевает мою женитьбу на Сторми, я ответил:

- После того, что произошло между моими отцом и матерью, судьба оказалась у меня в большом долгу.

Дженна вновь ответила загадочным взглядом.

- Позвони мне, если все-таки соберешься давать кулинарные уроки. Готова спорить, ты знаешь, как сбивать белки56.

- Сбивать белки? - в недоумении переспросил я. - Да, конечно, но это нужно лишь для яичницы-болтушки. С оладьями и блинами важно не переложить масла, а в остальном у меня все только жареное, жареное и жареное.

Она улыбнулась, покачала головой и ушла, оставив меня в замешательстве, какое я иной раз чувствовал, играя в средней школе в бейсбол, когда, нанося удар по брошенному питчером мячу, в полной уверенности, что отобью к дальней кромке поля, даже не касался его битой.

Я поспешил к автомобилю Розалии, оставленному на стоянке. Вытащил из пластикового пакета пистолет и сунул его под водительское сиденье.

Когда вернулся на четвертый этаж с пакетом в руке, меня уже ждали. Хотя ухаживать за больными и умирающими - работа не самая веселая, все четыре сестры замогильной57 смены улыбались. Их явно что-то развеселило.

Помимо обычных палат на одного и двоих, четвертый этаж предлагал состоятельным клиентам и апартаменты, которые ничем не уступали гостиничным номерам. С коврами на полу, удобной мебелью, аляповатыми картинами на стенах, ванными комнатами и холодильниками.

Медицинская страховка проживание в них не покрывала, но зато уют обстановки способствовал более быстрому выздоровлению, которому не мешали даже плохо нарисованные парусники, несущиеся по волнам, и котята на полях маргариток.

Мне дали полотенца и позволили воспользоваться ванной такой вот палаты "люкс". Стены в ней были украшены картинами на цирковую тему: клоуны с воздушными шариками, львы с грустными глазами, симпатичная девушка с розовым зонтиком, идущая по струне высоко над ареной. Я сжевал две таблетки, понижающие кислотность желудка.

Побрившись, приняв душ и вымыв голову шампунем, а затем надев чистую одежду, я не смог избавиться от ощущения, что по мне только что проехал асфальтовый каток.

Сел в кресло и принялся изучать содержимое бумажника Робертсона. Кредитные карточки, водительское удостоверение, библиотечная карточка...

Из необычного нашел только черную пластиковую карточку, без единого слова, но с выдавленными точками, которые я ощущал подушечками пальцев и ясно видел, повернув карточку под углом к свету.

Точки поднимались над одной стороной карточки и углублялись с другой. Возможно, на карточку нанесли какую-то зашифрованную информацию, которую могла прочитать только знающая код машина, но я предположил, что это слово, написанное шрифтом для слепых, известным как шрифт Брайля.

Хорошо помня, что Робертсон слепым не был, я, понятное дело, и представить себе не мог, зачем он носил в бумажнике карточку с надписью шрифтом Брайля. Собственно, не мог я себе представить и другое: зачем слепцу могла понадобиться такая карточка?

Я сидел в кресле, медленно водя по точкам сначала подушечкой большого пальца, потом указательного. Понятия не имел, что они означают, но чем дольше гуляли по ним мои пальцы, тем сильнее нарастало волнение.

Я даже закрыл глаза, прикинувшись слепым. В надежде, что шестое чувство подскажет мне предназначение карточки, если не само слово или слова, написанные этими самыми точками.

Время было позднее, луна ушла за окна, темнота стала гуще, как всегда бывает перед приближением зари.

Я не имел права спать. Не решался заснуть. Заснул.

В моих снах гремели выстрелы, медленно движущиеся пули пробивали тоннели в воздухе, койоты скалили пластиковые зубы с нанесенными на них последовательностями точек, которые я никак не мог прочитать своими пальцами. На груди Робертсона сочащаяся ранка раскрылась передо мной, словно черная дыра, и меня, как астронавта, оказавшегося в открытом космосе, гравитацией засосало в ее глубины, в забвение.


* * *

Глава 42

Спал я только час, а потом меня разбудила медсестра: чифа Портера перевозили из операционной в отделение интенсивной терапии.

В окно я увидел черные холмы, а над ними - черное небо, полное серебряных точек Брайля. Солнце еще находилось в часе пути от восточного горизонта.

С пластиковым пакетом, в котором лежала грязная одежда, я спустился в холл у отделения интенсивной терапии.

Там ждали Джейк Халквист и сестра чифа. Ничего похожего на карточку из черного пластика они никогда не видели.

Не прошло и минуты, как из ниши лифтов в коридоре появились санитар и медсестра. Они, он - у головы, она - в ногах, везли каталку, на которой лежал чиф. Карла Портер шла рядом, положив руку на предплечье мужа.

Когда они проходили мимо нас, я увидел, что чиф без сознания, из его носа торчали трубочки ингалятора. Загар заметно поблек, губы из розовых стали серыми.

Каталка, санитар тянул, медсестра толкала, исчезла за дверьми отделения интенсивной терапии. Карла последовала за каталкой, успев сказать нам, что ее муж придет в сознание еще не через один час.

Тот, кто убил Робертсона, ранил и чифа. Я не мог этого доказать, но если ты не веришь в совпадения, то два случая стрельбы на поражение, с намерением убить, с разрывом лишь в несколько часов, в таком мирном и маленьком городке, как Пико Мундо, не могли не быть связаны, как сиамские близнецы.

Я даже задался вопросом, а не попытался ли человек, который звонил чифу по его личной ночной линии, имитировать мой голос, не назвался ли моим именем, не попросил ли от моего имени встретиться с ним на крыльце его дома. Он ведь мог надеяться, что чиф не только примет его голос за мой, но и упомянет мое имя жене, прежде чем выйти из спальни.

Если кто-то попытался повесить на меня одно убийство, то почему не добавить к нему и второе?

И хотя я молил Бога, чтобы чиф как можно скорее поправился, меня тревожило, что он скажет, придя в сознание.

Мое алиби на момент нападения на чифа было следующим: я прятал труп в куонсетском ангаре в церкви Шепчущей Кометы. Такое объяснение, вкупе с подтверждающим его трупом, не вдохновило бы ни одного адвоката защиты.

На сестринском посту четвертого этажа ни одна из дежуривших там женщин не знала, для чего нужна карточка, которую я нашел в бумажнике Робертсона.

На третьем этаже, где бледная и веснушчатая медсестра раскладывала таблетки по пеналам с фамилиями пациентов, мне повезло больше. Взяв загадочный пластиковый прямоугольник и повертев его в руке, она сказала: "Это медитативная карточка".

- Это что?

- Обычно их делают без выпуклостей. На них наносят символы. Скажем, кресты или образы Девы Марии.

- Но не на этой.

- От вас требуется повторять одну и ту же молитву, как "Отче наш" или "Аве Мария", передвигая палец от символа к символу.

- То есть это более удобная форма четок, которую можно носить в бумажнике?

- Да. Именно так. - Она все водила пальцем по выпуклостям. - Но они используются не только христианами.

- То есть они бывают не только с крестами?

- Я видела их с рядами колоколов, Будд, антивоенных символов, собак, кошек, если вы хотите направлять свою медитативную энергию на защиту прав животных, или земных шаров, чтобы вы могли медитировать об улучшении окружающей среды.

- А эта карточка для слепых? - спросил я.

- Нет. Необязательно.

Она на мгновение приложила карточку ко лбу, словно ясновидящая, пытающаяся прочитать записку в запечатанном конверте.

Я не знал, зачем она это сделала, но решил не спрашивать.

Медсестра вновь начала водить пальцем по точкам.

- Примерно четверть таких карт со шрифтом Брайля, как эта. От вас требуется прижимать палец к точкам и медитировать на каждой букве.

- Но что на ней написано?

Она продолжила водить по карточке пальцем, а лицо становилось все мрачнее.

- Я не знаю шрифта Брайля. Обычно на такой карточке пишут несколько вдохновляющих слов. Мантру, фокусирующую вашу энергию. Она пишется на упаковке, в которой поступает карточка.

- Упаковки у меня нет.

- Вы можете заказать общепринятую фразу, личную мантру, все, что угодно. Но черную карточку я вижу впервые.

- А обычно они какого цвета?

- Белые, золотые, серебряные, небесно-синие, зачастую зеленые, для мантр защитников чистоты окружающей среды.

Лицо медсестры стало уж совсем мрачным.

- Так где вы ее нашли?

- На первом этаже, на полу в холле, - солгал я.

Из-за стойки медсестра достала пластиковую бутылку "Пьюрелла". Выдавила на ладонь чистящий гель, поставила бутылку, энергично потерла руки, очищая их.

- На вашем месте я бы от нее избавилась. - Она все терла руки. - И чем быстрее, тем лучше.

- Избавиться... почему?

Она выдавила на ладонь так много "Пьюрелла", что я почувствовал запах испаряющегося этилового спирта.

- У нее отрицательная энергия. Плохое поле. Она принесет вам беду.

Мне захотелось спросить, в какой школе она получила диплом медицинской сестры.

- Я выброшу ее в урну для мусора, - пообещал я.

Веснушки на ее лице стали ярче, загорелись, как крупицы кайенского перца.

- Только не выбрасывайте ее здесь.

- Хорошо, - кивнул я. - Не буду.

- И не в больнице. Поезжайте в пустыню, где никого нет, разгонитесь, а потом выбросите карточку в окно, пусть ветер куда-нибудь ее унесет.

- Ваш план мне нравится.

Руки высохли, очистились. Хмурое выражение лица исчезло вместе со спиртовым гелем. Она улыбнулась.

- Надеюсь, хоть чем-то я вам помогла.

- Очень помогли.

Я вынес черную карточку за территорию больницы, в уходящую ночь, но не для того, чтобы увезти в пустыню.


* * *

Глава 43

Радиостанция "Голос долины Маравилья" находится на Главной улице, в самом центре Пико Мундо, в трехэтажном кирпичном здании, между адвокатской конторой "Накер-и-Хисскус" и пекарней "С добрым днем".

В этот предрассветный час окна в пекарне уже горели. Когда я вышел из автомобиля, улица благоухала запахами только что испеченного хлеба, булочек с корицей, лимонного штруделя.

Бодэчи нигде не просматривались.

Нижние этажи здания занимают офисы. Студии, из которых велось вещание, располагаются на верхнем этаже.

Стэн (Торопыга) Люфмундер был дежурным инженером, Гарри Бимис, которому за долгое время работы в радиобизнесе так и не придумали прозвища, продюсировал программу "Вся ночь с Шамусом Кокоболо".

Показав жестами, что мне следует совокупиться с самим собой, они смилостивились и кивнули, после чего я зашагал по коридору к двери студии прямого эфира.

Из динамика в коридоре лилась тихая мелодия "Нитки жемчуга" бессмертного Гленна Миллера, которая в данный момент шла в эфир.

Источником являлся, конечно же, си-ди, а не виниловый диск, но в своей программе Шамус использует сленг 1930-х и 1940-х годов.

Гарри Бимис дал ему знать о моем приходе, поэтому, когда я вошел в студию, Шамус снял наушники и повернулся ко мне.

- Эй, Волшебник, добро пожаловать в мой Пико Мундо.

Для Шамуса я - Волшебник страны Оз, или просто Волшебник.

- Почему ты не пахнешь персиковым шампунем? - тут же последовал вопрос.

- Мне дали мыло без отдушки.

Он нахмурился.

- Надеюсь, твои отношения с богиней не закончились, а?

- Они только начинаются, - заверил я его.

- Рад это слышать.

Обшитые плитами звукоизоляционного материала стены приглушали наши голоса, сглаживали резкие ноты.

В его темных очках стояли синие стекла, а кожа была такой черной, что тоже отливала в синеву.

Я встал перед ним и шлепнул о стол медитативной карточкой, чтобы заинтриговать его.

Он не подал вида, будто ему интересно, не протянул руку к карточке.

- Утром, после шоу, я собираюсь прийти в "Гриль" полакомиться ветчиной, поджаренной с луком, а если не наемся, чем-нибудь еще.

- Сегодня я не работаю, - предупредил я его. - Взял отгул.

- А чего ты взял отгул? Решил провести день в магазине покрышек?

- Думаю, поиграю в боулинг.

- Так ты у нас - любитель оторваться, Волшебник. Просто не знаю, как твоя дама терпит тебя.

Мелодия Миллера закончилась. Шамус наклонился к микрофону и начал что-то рассказывать, перемежая свои слова отрывками из "Прыжка в час ночи" Бенни Гудмана и "Прокатись на поезде А" Дюка Эллингтона.

Мне нравится слушать Шамуса. Такого голоса в радиобизнесе нет ни у кого. В сравнении с ним Барри Уайт58 и Джеймс Эрл Джонс59 кажутся охрипшими ярмарочными зазывалами. Для профессионалов он - Бархатный Язык.

С десяти вечера до шести утра, каждый день, за исключением воскресенья, Шамус крутит, как он говорит, "музыку, которая выиграла большую войну", и пересказывает истории ночной жизни давно ушедшей эпохи.

Девятнадцать часов в сутки радиостанция зажимает музыку, отдавая предпочтение ток-шоу. Руководство предпочло бы отключать вещание на послеполуночные часы, когда радио практически никто не слушает, но, согласно лицензии, радиостанция должна работать в формате 24/7: двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

В такой ситуации Шамус получает полную свободу, может делать все, что угодно, а ему угодно развлекать себя и своих страдающих бессонницей слушателей великой музыкой эры Биг-бэнда. В то время, говорит он, музыка звучала настоящая, а в жизни было куда больше правды, здравого смысла, доброй воли.

Впервые услышав его рассуждения на эту тему, я выразил удивление, что он с такой любовью говорит о годах активной расовой сегрегации. Он ответил: "Я - черный, слепой, очень умный и тонко чувствующий. В любую эпоху жизнь для меня не может быть легкой. Но тогда культура была культурой, характеризовалась изяществом и вкусом".

Теперь же он говорил своим слушателям: "Закройте глаза, представьте себе Дюка в его фирменном белом фраке и присоединитесь ко мне, Шамусу Кокоболо, едущему на поезде А в Гарлем".

Мать назвала его Шамусом, потому что хотела, чтобы он стал детективом60. Но после того как в три года он ослеп, о карьере в структурах охраны правопорядка пришлось забыть. Кокоболо - фамилия его отца, уроженца Ямайки.

Подняв пластиковую карточку за торцы большим и указательным пальцами, он спросил: "Какой-то на удивление глупый банк выдал тебе кредитную карту?"

- Я надеялся, ты скажешь мне, что это такое.

Одним пальцем он провел по поверхности карточки, не читая слова, определяя ее природу.

- О, Волшебник, надеюсь, ты не думаешь, что я нуждаюсь в медитации, когда со мной Каунт Бейси, Сэтчмо и Арти Шоу61.

- Так ты знаешь, что держишь в руке.

- За последнюю пару лет люди подарили мне с десяток подобных карточек с разной тематикой, словно исходили из того, что слепые, раз не могут танцевать, должны медитировать. Ты уж извини, Волшебник, но я не ожидал, что ты принесешь мне эту пластиковую медитативную ерунду. Я был о тебе лучшего мнения.

- Жаль, что испортил его. Но я не собирался дарить тебе эту карточку. Мне лишь хочется узнать, что на ней написано шрифтом Брайля.

- Рад это слышать. Но с чего это ты такой любопытный?

- Таким родился.

- Я тебя понял. Не мое дело. - Он прошелся по карточке пальцами. - Father of lies. Отец лжи.

- Отец лжи?

- Ложь. Неправда.

Фраза показалась мне знакомой, но по какой-то причине я не мог понять, что она означает. Может, и не хотел.

- Дьявол, - пояснил Шамус. - Отец лжи, Отец зла, Его сатанинское величество. Что случилось, Волшебник? Религия Святого Бартоломео тебе нынче наскучила, тебе нужен привкус серы, чтобы подхлестнуть душу?

- Это не моя карточка.

- Тогда чья?

- Медицинская сестра в Центральной окружной больнице посоветовала мне поехать в пустыню, разогнаться как следует и вышвырнуть эту карточку в окно, чтобы ветер унес ее куда-нибудь подальше.

- Для хорошего мальчика, который честно зарабатывает на жизнь, готовя всякую вкуснятину, у тебя странные знакомые. У них определенно сильно съехала крыша.

Он пододвинул карточку ко мне.

- Не оставляй здесь пованивающего серой Брайля.

- Это всего лишь пластиковая медитативная ерунда.

В его синих очках я видел свое двойное отражение.

- Я знал одного практикующего сатаниста. Он заявлял, что ненавидел свою мать, но должен был ее любить. Копы нашли ее отрезанную голову в его морозильнике, в герметично закрытом пластиковом мешке с розовыми лепестками.

Я взял медитативную карточку. На ощупь она показалась мне холодной.

- Спасибо за помощь, Шамус.

- Будь осторожен, Волшебник. Интересных друзей-оригиналов найти нелегко. Если ты вдруг умрешь, мне будет тебя недоставать.


* * *

Глава 44

Занялась красная заря. Солнце, словно меч палача, выскользнуло из-за темного горизонта.

Где-то в Пико Мундо человек, готовящий массовое убийство, тоже смотрел на этот восход, набивая патронами запасные магазины к своей штурмовой винтовке.

Я припарковался на подъездной дорожке и выключил двигатель. Ждать больше не мог: хотел узнать, убил ли киллер, укокошивший Робертсона, еще и Розалию Санчес. Однако прошло две или три минуты, прежде чем я, добрав недостающую храбрость, выбрался из кабины.

Ночные птицы уже замолчали. Вороны, проявляющие особую активность при первом свете дня, еще не появились.

Поднимаясь по ступеням крыльца, я увидел, что сетчатая дверь закрыта, а основная - нет. В кухне не горел свет.

Я всмотрелся сквозь сетчатую дверь. Розалия сидела за столом, обхватив пальцами кружку с кофе. Вроде бы живая.

Но визуальные формы обманчивы. Ее мертвое тело могло лежать в соседней комнате, а за столом мог сидеть не желающий покидать этот мир призрак, обхватывая руками кружку с кофе, которую Розалия оставила на столе, когда прошлым вечером пошла открывать дверь на стук киллера.

Я не улавливал запаха только что сваренного кофе.

И прежде, когда она ждала, чтобы я пришел и сказал, что вижу ее, в кухне всегда горел свет. Я ни разу не видел ее сидящей в темноте.

Розалия подняла голову и улыбнулась, когда я переступил порог.

Я смотрел на нее, боясь заговорить. А вдруг она - призрак, который не сможет ответить.

- Доброе утро, Одд Томас.

Дыхание шумно вырвалось из груди.

- Вы - живая.

- Разумеется, живая. Я знаю, что уже далеко не та молодая девушка, какой когда-то была, но, надеюсь, точно не мертвая.

- Я хотел сказать... видимая. Я вас вижу.

- Да, я знаю. Два полисмена уже сказали мне об этом, вот у меня и не было нужды ждать тебя этим утром.

- Два полисмена?

- Как это приятно, с самого раннего утра знать, что ты - видимая. Я выключила свет и решила насладиться восходом солнца. - Она подняла кружку. - Выпьешь яблочного сока, Одд Томас?

- Нет, благодарю, мэм. Вы говорите, два полисмена?

- Очень милые молодые люди.

- И когда они приходили?

- Минут сорок тому назад. Тревожились о тебе.

- Тревожились... почему?

- Они сказали, кто-то слышал выстрел в твоей квартире. Это нелепо, не так ли, Одд Томас? Я заверила их, что ничего не слышала.

Я не сомневался, что информация о выстреле поступила в полицию от анонимного источника, потому что позвонить мог только убийца Робертсона.

- Я спросила, в кого ты мог стрелять в своей квартире, - продолжила миссис Санчес. - Сказала им, что мышей у тебя нет. - Она подняла кружку, чтобы глотнуть яблочного сока. - У тебя нет мышей, не так ли?

- Нет, мэм.

- Они все равно захотели заглянуть в квартиру. Очень тревожились за тебя. Милые молодые люди. Вытерли ноги. Ничего не тронули.

- То есть вы показали им мою квартиру?

Она ответила после еще одного глотка сока.

- Ну, они же полисмены, тревожились из-за тебя. И сразу повеселели, увидев, что ты не прострелил себе ногу или что-то еще.

Мне оставалось только порадоваться, что я увез труп Робертсона, как только обнаружил его в квартире.

- Одд Томас, ты так и не зашел ко мне, чтобы взять пирожки, которые я тебе вчера испекла. С начинкой из шоколада и грецких орехов.

Тарелка с пирожками, прикрытая пластиковой крышкой, стояла на столе.

- Благодарю вас, мэм. Ваши пирожки - самые вкусные. - Я взял тарелку. - Хочу спросить... вы позволите мне взять ваш автомобиль?

- Но разве ты приехал не на нем?

Я покраснел сильнее, чем небо на горизонте.

- Да, мэм.

- Что ж, тогда ты его уже взял, - в голосе не слышалось и малой толики иронии. - Незачем просить дважды.

Я взял ключи с полочки у холодильника.

- Благодарю вас, миссис Санчес. Вы очень добры.

- Ты - милый мальчик, Одд Томас. Очень напоминаешь мне моего племянника Марко. В сентябре будет три года, как он стал невидимым.

Марко, как и остальные члены семьи, находился в одном из двух самолетов, которые врезались во Всемирный торговый центр.

- Я все думала, что он со дня на день вновь станет видимым, а прошло так много времени... Ты не станешь невидимым, Одд Томас?

В такие моменты мне ее очень жалко.

- Не стану, мэм.

Когда я наклонился и поцеловал ее в лоб, она обхватила меня за шею, посмотрела в глаза.

- Пообещай мне, что не станешь.

- Обещаю, мэм. Клянусь Богом.


* * *

Глава 45

Подъехав к дому, где жила Сторми, я не увидел, припаркованного автомобиля без опознавательных знаков, который принадлежал полиции Пико Мундо.

Судя по всему, автомобиль этот прислали сюда не для того, чтобы обеспечивать безопасность Сторми. Как я и подозревал, копы дежурили здесь в надежде на появление у дома Сторми разыскивающего меня Робертсона. Когда я приехал к дому чифа Портера, они поняли, что я более не со Сторми, и, вероятно, сняли наблюдение за ее домом.

Робертсон, заснувший вечным сном, находился под присмотром призрака молодой проститутки, но его убийца и прежний сообщник оставался на свободе. Этому второму психопату не было резона охотиться именно на Сторми, а кроме того, у нее был пистолет калибра 9 мм и решимость при необходимости воспользоваться им.

Перед моим мысленным взором по-прежнему возникала рана в груди Робертсона, и я не мог отвернуться от нее или закрыть глаза, как сделал в своей ванной. Хуже того, мое воображение перенесло смертельную рану с груди мертвеца на грудь Сторми, и я тут же подумал о молодой женщине, которая спасла меня от койотов, ее скрещенных руках, прикрывающих грудки и раны.

Так что расстояние от тротуара до крыльца я преодолел бегом. Взлетел по ступенькам, пересек крыльцо, распахнул дверь в холл.

Попытался вставить ключ в замочную скважину, уронил, поднял, открыл-таки дверь, ворвался в квартиру.

Из гостиной увидел Сторми на кухне и направился к ней.

Она стояла у разделочного столика рядом с раковиной, маленьким ножиком резала спелый флоридский грейпфрут. На доске блестела горка уже вынутых косточек.

- Чего ты такой взъерошенный? - спросила она, закончив с грейпфрутом и отложив нож.

- Я подумал, что ты умерла.

- Раз уж я жива, как насчет завтрака?

Мне хотелось рассказать ей о том, что кто-то подстрелил чифа, но слова я произнес совсем другие.

- Если бы я употреблял наркотики, то съел бы сейчас омлет с амфетамином62 и запил его тремя чашками черного кофе. Ночью я практически не спал, а сегодня спать мне никак нельзя, да еще нужно сохранять ясную голову.

- У меня есть пончики в шоколаде.

- Пожалуй, с них и начну.

Мы сели за кухонный стол, она - с грейпфрутом, я - с коробкой пончиков и бутылкой "пепси", в которой хватало и сахара, и кофеина.

- Почему ты подумал, что я умерла?

Она и так волновалась обо мне. Я не хотел, чтобы ее озабоченность вышла за разумные пределы.

Если бы я сказал ей о чифе, мне бы пришлось рассказать о Бобе Робертсоне в моей ванне, о том, что на церковном кладбище я видел мертвеца, о событиях в церкви Шепчущей Кометы и сатанинской медитативной карточке.

Она бы захотела быть рядом со мной. Прикрывать меня своим пистолетом. Я не мог подвергать ее такой опасности.

Вздохнул и покачал головой:

- Не знаю. Я видел бодэчей. Их тут тьма-тьмущая. Так что жертв скорее всего будет много. Я боюсь.

Она предупреждающе нацелила на меня ложку.

- Только не говори, что сегодня мне лучше остаться дома.

- Я бы хотел, чтобы ты сегодня осталась дома.

- Что я тебе только что сказала?

- Что я тебе только что сказал?

Какое-то время мы молчали, скрестив взгляды, она жевала грейпфрут, я - пончик в шоколаде.

- Я сегодня останусь дома, если ты проведешь этот день со мной.

- Мы об этом уже говорили. Я не могу позволить людям умереть, если есть возможность их спасти.

- Я не собираюсь целый день сидеть в клетке только потому, что где-то бродит тигр.

Я выпил "пепси". Пожалел, что у меня нет кофеиновых таблеток. Хотелось поднести к носу нюхательную соль, чтобы очистить голову от тумана, который сгущался все сильнее: сказывался недостаток сна. Хотелось быть таким же, как другие люди, безо всякого сверхъестественного дара, без груза ответственности, который давил на плечи и пригибал к земле.

- Он страшнее тигра.

- Мне все равно, пусть он даже страшнее тираннозавра. У меня есть своя жизнь, и я не могу потерять день, если хочу через четыре года открыть свое кафе-мороженое.

- Да перестань. Один день отгула не помешает тебе реализовать свою мечту, не поставит под угрозу твои планы на будущее.

- Каждый день моей работы, направленной на достижение цели, и есть мечта. Главное - процесс, а не конечный результат. Понимаешь?

- Почему я вообще стараюсь в чем-то тебя убедить? Я всегда проигрываю.

- Ты - потрясающий человек действия, сладенький. И тебе совсем не обязательно быть хорошим спорщиком.

- Я - потрясающий человек действия и великолепный повар приготовления быстрых блюд.

- Идеальный муж.

- Я собираюсь съесть второй пончик.

Понимая, что делает предложение, которое я не смогу принять, Сторми улыбнулась.

- Вот что я тебе скажу. Я возьму на работе отгул и буду рядом с тобой, куда бы ты ни пошел.

А я, направляемый психическим магнетизмом, хотел пойти к неизвестному мне человеку, убившему Робертсона, а теперь скорее всего готовившемуся провести операцию, которую они вместе спланировали. И рядом со мной безопасность Сторми не обеспечил бы весь личный состав полицейского участка Пико Мундо.

- Нет. - Я покачал головой. - Реализуй свою мечту. Выдавай шарики мороженого, смешивай молочные коктейли, овладевай секретами торговли мороженым. Даже самые маленькие мечты не станут явью, если не прилагать силы к их осуществлению.

- Ты это сам придумал, странный ты мой, или кого-то процитировал?

- Разве ты не узнала автора? Я процитировал тебя.

В ее улыбке читалась любовь.

- Ты умнее, чем можно сказать по твоему виду.

- Мне иначе нельзя. Куда ты пойдешь на ленч?

- Ты же знаешь... ленч я беру с собой. Так дешевле, и я могу остаться на работе, держать все под контролем.

- Не меняй своих планов. Держись подальше от боулинг-центра, кинотеатра, чего угодно.

- Как насчет поля для гольфа?

- Не приближайся.

- Площадки мини-гольфа?

- Я серьезно.

- Могу я пойти в зал игровых автоматов?

- Помнишь старый фильм "Публичный враг"? - спросил я.

- Могу я пойти в парк аттракционов?

- Джеймс Кэгни63, игравший гангстера, завтракает со своей сожительницей...

- Я - ничья сожительница.

- ...и если она раздражает его, швыряет ей в лицо половинку грейпфрута.

- А что делает она... кастрирует его? Именно это сделала бы я тем самым ножом, которым резала грейпфрут.

- "Публичный враг" снимался в 1931 году. Тогда кастрацию на экране не показывали.

- Да, каким незрелым было искусство. И до каких высот оно поднялось теперь. Дать тебе половинку моего грейпфрута и браться за нож?

- Я лишь говорю, что люблю тебя и волнуюсь о тебе.

- Я тоже люблю тебя, сладенький. Поэтому обещаю не есть ленч на площадке мини-гольфа. Съем его в "Берк-и-Бейли". Если рассыплю соль, обязательно брошу щепотку через плечо. Чего там, брошу солонку.

- Спасибо. Но я по-прежнему думаю, а не швырнуть ли в тебя половинкой грейпфрута.


* * *

Глава 46

В доме Такуды на Хэмптон-уэй не осталось ни одного бодэча. Даже не верилось, что ночью они там просто кишели.

Когда я припарковался перед домом, поднялись ворота гаража. Кен Такуда выезжал задним ходом на своем "Линкольне Навигаторе".

Увидев, что я иду по подъездной дорожке, он остановил внедорожник, опустил стекло.

- Доброе утро, мистер Томас.

Он - единственный из моих знакомых, кто обращается ко мне так формально.

- Доброе утро, сэр. Прекрасное утро, не так ли?

- Великолепное утро, - кивнул он. - И день знаменательный, как и любой другой день, полный новых возможностей.

Доктор Такуда работает в филиале Калифорнийского университета в Пико Мундо. Преподает английскую литературу двадцатого столетия.

Учитывая, что модернистская и современная литература, какой ее подают в большинстве университетов, выглядит мрачной, циничной, болезненно впечатлительной, пессимистичной, человеконенавистнической, написанной людьми, склонными к суициду, которые рано или поздно сводят счеты с жизнью посредством алкоголя, наркотиков или стрелкового оружия, профессор Такуда на удивление веселый человек.

- Я хочу посоветоваться с вами насчет своего будущего, - солгал я. - Думаю о том, чтобы поступить в колледж, а потом, возможно, защитить докторскую диссертацию, избрать карьеру ученого, как вы.

Бледнея, его цветущее азиатское лицо приобретало серо-коричневый оттенок.

- Знаете, мистер Томас, я - сторонник получения образования, но могу рекомендовать университетскую карьеру только в научно-технической сфере. В остальном академическая среда - сточная канава, заполненная неразумностью, ненавистью, завистью, преследованием собственных интересов. Я уйду оттуда, как только заработаю пенсионный пакет, полагающийся за двадцатипятилетний стаж, а потом буду писать романы, как Оззи Бун.

- Но, сэр, вы всегда кажетесь таким счастливым.

- В брюхе Левиафана, мистер Томас, человек может либо впасть в отчаяние и погибнуть, либо сохранять бодрость духа и выжить, - и он ослепительно улыбнулся.

Я, конечно, не ожидал такого ответа, но не стал отклоняться от первоначального плана: узнать, что он собирался делать во второй половине дня, и, таким образом, выяснить, где нанесет удар дружок Робертсона.

- И все же я хотел бы поговорить с вами об этом.

- В мире очень мало скромных хороших поваров и слишком много раздувающихся от важности профессоров, но мы можем поговорить об этом, если хотите. Позвоните в университет и попросите соединить с моим офисом. Моя помощница назначит вам время.

- Я надеялся, что мы сможем поговорить этим утром, сэр.

- Сейчас? Что вызвало такую тягу к академической карьере?

- Я должен серьезно подумать о будущем. В субботу я собираюсь жениться.

- Невеста - мисс Броуэн Ллевеллин?

- Да, сэр.

- Мистер Томас, у вас есть редкая возможность обрести рай на земле, и не стоит вам отравлять жизнь университетом или торговлей наркотиками. У меня сегодня лекция, после нее два семинара. Потом ленч и поход в кино с семьей, так что, боюсь, ваше внезапное стремление к самоуничтожению мы сможем обсудить только завтра.

- А куда вы пойдете на ленч, сэр? В "Гриль"?

- Решение будут принимать дети. Это их день.

- И какой фильм вы хотите посмотреть?

- Про собаку и инопланетянина.

- Не надо, - сказал я, хотя и не видел фильма. - Он плохой.

- Его все хвалят.

- Он отвратительный.

- А критикам нравится.

- Рэндалл Джаррелл сказал, что искусство - вечно, а критики - насекомые, живущие один день.

- Позвоните мне в офис, мистер Томас. Мы поговорим завтра.

Он поднял стекло, выкатился с подъездной дорожки на мостовую и поехал, сначала в университет, а потом на встречу со смертью.


* * *

Глава 47

Николина Пибоди, пяти лет от роду, была одета в розовые кроссовки, розовые шорты и розовую футболку. И часы на левой руке были с розовым ремешком и розовой поросячьей мордочкой на циферблате.

- Когда я вырасту и смогу сама покупать себе одежду, - сообщила она мне, - то буду носить только розовое, розовое и розовое, каждый день, круглый год, всегда.

Леванна Пибоди, почти семилетняя, закатила глаза.

- И все будут думать, что ты - проститутка.

Виола как раз вошла в гостиную с праздничным тортом на блюде под прозрачной крышкой.

- Леванна! Нельзя так говорить. От этого слова полшага до ругательств и лишения на две недели денег на карманные расходы.

- Кто такая проститутка? - спросила Николина.

- Та, кто носит розовое и целует мужчин за деньги, - ответила Леванна голосом многоопытной женщины.

Я взял торт у Виолы.

- Я только захвачу сумку с развивающими книгами, и мы готовы, - сказала она.

Я уже успел прогуляться по дому. Ни в одном из углов бодэчей не обнаружил.

- Если я буду целовать мужчин бесплатно, тогда я смогу носить розовое и не быть проституткой, - продолжала отстаивать свой любимый цвет Николина.

- Если ты собираешься целовать многих мужчин бесплатно, то будешь давалкой, - гнула свое Леванна.

- Леванна, достаточно! - возвысила голос Виола.

- Но, мама, - Леванна повернулась к ней, - должна же она рано или поздно узнать правду жизни.

Заметив, что дискуссия сестер забавляет меня, Николина решила, что ставить точку рано.

- Ты даже не знаешь, кто такая проститутка, ты только думаешь, что знаешь.

- Я-то знаю, - самодовольно ответила Леванна.

Девочки первыми пошли по дорожке к автомобилю миссис Санчес, который я оставил у тротуара. Я последовал за ними.

Заперев входную дверь, к нам присоединилась и Виола. Положила сумку с развивающими книгами на заднее сиденье к девочкам, сама села на переднее. Я передал ей торт, закрыл ее дверцу.

Утро выдалось типичным для пустыни Мохаве, солнечным и без единого дуновения ветерка. Небо, перевернутый синий керамический котел, выливало на землю горячий сухой жар.

Поскольку солнце еще находилось на востоке, тени клонились на запад, словно хотели убежать к горизонту, за которым хозяйничала ночь. По безветренной улице двигалась только моя тень.

Если сверхъестественные существа и имели место быть, я их не видел.

Я сел за руль и завел двигатель. Девочки продолжали разговор, начатый в доме.

- Я вообще не собираюсь целовать мужчин, - заявила Николина. - Только мамочку, тебя, Леванна, и тетю Шарлей.

- Ты захочешь целовать мужчин, когда станешь старше, - предрекла Леванна.

- Не захочу.

- Захочешь.

- Не захочу, - отрезала Николина. - Только тебя, мамочку и тетю Шарлей. Ой, и Чиверса.

- Чиверс - мальчик, - напомнила Леванна, когда я тронул автомобиль с места.

Николина засмеялась.

- Чиверс - медвежонок.

- Он - мальчик-медвежонок.

- Он - игрушка.

- Но он все равно мальчик, - не отступалась Леванна. - Видишь, ты уже начала... ты захочешь целовать мужчин.

- Я не шлюха, - отбивалась Николина. - Я хочу стать собачьим доктором.

- Они называются ветеринарами и не носят розовое, розовое, розовое каждый день, круглый год, всегда.

- Я буду первой.

- Ладно, - согласилась Леванна, - если у меня заболеет собака, а ты будешь розовым ветеринаром, думаю, я приведу ее к тебе, потому что ты ее вылечишь.

Кружным путем, то и дело поглядывая в зеркало заднего обзора, я проехал шесть кварталов и выехал на Марикопа-лейн в двух кварталах от нужного нам дома.

По пути Виола с моего мобильника позвонила сестре и сказала, что едет с девочками в гости.

Я остановил автомобиль на подъездной дорожке аккуратного белого дома с синими ставнями и столбами крыльца. На крыльце, общественном центре округи, стояли четыре кресла-качалки и диван-качели.

Шарлей сидела в одном из кресел, когда мы свернули на подъездную дорожку. Крупная женщина с ослепительной улыбкой и сильным, мелодичным голосом, столь необходимым для исполнительницы песен в стиле госпел64, каковой она и была.

Золотистый ретривер Поузи поднялась с пола, помахивая хвостом, обрадованная приездом девочек, но осталась на месте. Держал ее не поводок, а команда хозяйки.

Я отнес торт на кухню, после чего вежливо отклонил предложение Шарлей выпить холодного лимонада, съесть кусок яблочного пирога, три вида пирожных и ореховый кекс.

Поузи тем временем улеглась на спину, подняв в воздух все четыре лапы, приглашая девочек почесать ей живот, чем они с радостью и занялись.

Я присел рядом с Леванной и на несколько секунд оторвал ее от этого приятного занятия, чтобы поздравить с днем рождения. Потом обнял каждую из девочек.

Они показались мне очень уж маленькими и хрупкими. И требовалось совсем ничего, чтобы убить их, вырвать из этого мира. Уязвимость девочек напугала меня.

Виола проводила меня на переднее крыльцо.

- Ты собирался дать мне фотографию мужчины, которого я должна опасаться.

- Тебе она уже не нужна. Его... он вышел из игры.

Огромные глаза переполняло доверие, которого я не заслуживал.

- Одд, скажи мне, только честно, ты все еще видишь во мне смерть?

Я не знал, что могло произойти, но в глаза светило яркое солнце, а шестое чувство молчало. Они переменили свои планы, отказались от похода в кино и обеда в "Гриле", то есть наверняка изменили свою судьбу. Наверняка.

- С тобой все будет в порядке. И с девочками тоже.

Она всматривалась в мои глаза, а я не решался отвести их.

- А как насчет тебя, Одд? Если что-то грядет... возможно, и ты сумеешь найти себе безопасное место?

Я выдавил из себя улыбку.

- Я же знаю, что происходит по Ту сторону... помнишь?

Она еще какое-то мгновение смотрела мне в глаза, потом обвила шею руками. Мы крепко обнялись.

Я не спросил Виолу, увидела ли она смерть во мне. Она никогда не хвалилась даром предвидения... но я все равно боялся услышать от нее: "Да".


* * *

Глава 48

Под палящим солнцем я кружил по улицам Пико Мундо, гадая, куда же подевались все бодэчи. Давным-давно последние звуки "Ночи с Шамусом Кокоболо" покинули эфир и через стратосферу унесли к звездам мелодии Гленна Миллера. И у меня не было си-ди Элвиса, чтобы разогнать давящую тишину.

Я заехал на автозаправку, чтобы наполнить бак "шеви" бензином, а самому облегчиться в мужском туалете. Зеркало над раковиной подтвердило, что лицо у меня, словно у человека, за которым идет охота, измученное, с запавшими глазами.

В мини-маркете при автозаправке я купил большую бутылку "пепси" и маленький пузырек с кофеиновыми таблетками.

С химической помощью таблеток "Не спать", "колы" и сахара в пирожках, испеченных миссис Санчес, мне удалось отогнать сон. Но, пока не полетели пули, я не мог узнать, позволяют ли эти средства сохранить ясность мышления.

Поскольку я не знал ни имени, ни лица сообщника Робертсона, мой психический магнетизм не мог привести меня к нужному мне человеку. И кружение по улицам не давало результата.

Не очень понимая зачем, я поехал в Кампс Энд.

Прошлым вечером чиф приказал взять дом Робертсона под наблюдение, но теперь около дома никто не маячил. После покушения на чифа, повергшего в шок всех копов Пико Мундо, кто-то решил, что люди нужны в другом месте.

И тут до меня дошло, что в чифа, возможно, стреляли не для того, чтобы повесить на меня и это убийство. Дружок Робертсона хотел убрать Уайатта Портера именно для того, чтобы внести сумбур в работу полицейского участка Пико Мундо и замедлить реакцию копов на грядущий кризис.

Вместо того чтобы припарковаться на другой стороне улицы и чуть подальше от светло-желтого дома с выцветшей синей дверью, я поставил "шеви" у тротуара перед домом. И смело направился к гаражной пристройке.

Водительское удостоверение и на этот раз меня не подвело. Язычок замка ушел в дверь, последняя распахнулась, я прошел на кухню.

С минуту постоял у порога, прислушиваясь. Мерный гул компрессора холодильника. Какие-то потрескивания и постукивания, вызванные расширением стен, крыши, потолка от нарастающей температуры окружающего воздуха.

Интуиция подсказывала, что в доме я один.

Я прямиком направился в чистенький кабинет. В настоящий момент он не служил пересадочной станцией для прибывающих бодэчей.

Со стены на меня, как и в прошлый раз, настороженно смотрели Маквей, Мэнсон и Атта.

Сев за стол, я вновь прошерстил содержимое ящиков в поисках имен, фамилий. В мой первый визит записная книжка меня не заинтересовала, на этот раз я пролистал ее очень внимательно.

Обнаружил около сорока фамилий и адресов. Ни первые, ни вторые не показались мне знакомыми.

Не стал еще раз просматривать банковские выписки, но, глядя на них, задался вопросом, на что ушли пятьдесят восемь тысяч долларов, которые он обналичил за два последних месяца. Более четырех я нашел в его карманах и бумажнике.

Если ты - богатый социопат, финансирующий хорошо спланированное массовое убийство, сколько жертв можно купить за пятьдесят четыре тысячи баксов?

Даже невыспавшийся, с головной болью от кофеина и избытка сахара, я мог ответить на этот вопрос, не прилагая особенных усилий: много. Этих денег хватило бы, чтобы устроить представление в трех действиях: пули, взрывчатка, отравляющий газ. Все, кроме атомной бомбы.

Где-то в доме закрылась дверь. Не хлопнула, тихонько закрылась, будто кто-то осторожно затворил ее за собой.

Быстро, но по возможности без шума, я метнулся к открытой двери в кабинет, вышел в коридор.

Никаких незваных гостей. За исключением меня.

В спальне стояла сдвижная дверь. Она не могла произвести тот звук, который я слышал.

Отдавая себе отчет в том, что отчаянным смерть достается в награду так же часто, как и робким, я с осторожностью двинулся в гостиную.

Никого.

И вращающаяся дверь в кухню не могла издать звук, который я слышал. А входная дверь оставалась закрытой.

В переднем левом углу гостиной был стенной шкаф. В нем я нашел два пиджака, две запечатанные коробки и зонт.

Прошел на кухню. Никого.

Может, я услышал, как незваный гость покидал дом? То есть кто-то находился в доме, когда я пришел, и ретировался, убедившись, что мне не до него.

Пот выступил на лбу. Одна капелька упала с волос на шею и по позвоночнику скатилась до самого копчика.

И утренняя жара не могла быть единственной причиной обильного потоотделения.

Я вернулся в кабинет, включил компьютер. Просмотрел программы Робертсона, директории, нашел библиотеку порно, которую он скачал из Интернета. Файлы садистского порно. Детского. Материалы о серийных убийцах, ритуальных увечьях, церемониях сатанистов.

Ничего из найденного не могло привести меня к его сообщнику, во всяком случае, достаточно быстро, чтобы предотвратить надвигающийся кризис. Я выключил компьютер.

Будь у меня "Пьюрелл", очищающий гель, которым воспользовалась медсестра в больнице, я бы вылил на руки половину бутылки.

Во время моего первого визита в дом Робертсона я провел лишь частичный обыск, закончившийся после того, как я понял, что найденного более чем достаточно и пора привлекать к Робертсону внимание чифа. И хотя я чувствовал, что времени у меня в обрез, на этот раз я осмотрел дом более досконально, благодаря Бога за то, что он невелик размерами.

В спальне, в одном из ящиков комода, нашел несколько ножей разных размеров и необычной формы. Большинство с латинскими фразами, выгравированными на лезвиях.

Латыни я не знаю, но почувствовал, что содержание этих фраз будет таким же опасным, как и острые, словно бритва, лезвия ножей.

Лезвие одного ножа, от ручки до самого острия, покрывали различные изображения. Смысл этих пиктограмм я понять не мог, так же, как и латынь, но некоторые стилизованные изображения узнал: языки пламени, соколы, волки, змеи, скорпионы...

Выдвинув второй ящик, я нашел тяжелый серебряный потир. С выгравированными порнографическими картинками. Полированный. Холодный на ощупь.

Этот дьявольский потир являл собой мерзкую пародию на чашу для причастия, в которую на католической мессе наливалось священное вино. С резными ручками в виде перевернутых распятий, с Христом, висящим головой вниз. Поверху шли какие-то латинские изречения, а на боковой поверхности обнаженные мужчины и женщины совокуплялись в разных позах.

В том же ящике оказалась покрытая черным лаком дароносица, также разрисованная откровенной порнографией. На крышке и боковых сторонах небольшой коробочки мужчины и женщины совокуплялись не только друг с другом, но и с шакалами, гиенами, козами и змеями.

В обычной церкви в дароносице лежит святое причастие, облатки незаквашенного хлеба, просфора.

В этой коробке лежали угольно-черные крекеры с красными вкрапинами.

Незаквашенный хлеб источает тонкий, приятный запах. Крекеры пахли так же слабо, но отвратительно. Какой-то травой, сожженными спичками, блевотиной.

В комоде лежали и другие сатанинские атрибуты, но я уже увидел все, что хотел.

Мне трудно даже представить себе, как взрослые люди могут серьезно воспринимать все эти голливудские заморочки с сатанинскими ритуалами. С четырнадцатилетними подростками все понятно: выбрасываемые в кровь гормоны лишают их здравомыслия, если не полностью, то уж точно наполовину. Но не взрослых. Даже социопаты, такие, как Боб Робертсон и его не известный мне дружок, зачарованные насилием, свихнувшиеся на этом, должны понимать абсурдность таких вот хэллоуинских игр.

Вернув на место все мои находки, я задвинул ящики комода.

Вздрогнул от негромкого стука. Кто-то барабанил костяшками пальцев по стеклу.

Я посмотрел на окно спальни, ожидая увидеть за стеклом лицо, возможно, соседа. Но увидел только яркий свет солнца, тени деревьев, выжженный задний двор.

Стук повторился, такой же негромкий. Но не три или четыре удара. На этот раз стучали секунд пятнадцать или двадцать.

В гостиной я подошел к окну у входной двери. Осторожно раздвинул грязные портьеры. Снаружи никто не стоял.

У тротуара дожидался только "шеви" миссис Санчес. Дворовый пес, которого я видел днем раньше, уныло плелся по улице, низко опустив и голову, и хвост.

Вспомнив ворон, которые приземлились на конек крыши во время моего первого визита, я отвернулся от окна, поднял голову к потолку, прислушался.

Минуту спустя стук не повторялся, прошел на кухню. Кое-где под ногой потрескивал старый линолеум.

Я хотел найти имя сообщника Робертсона, но не представлял себе, в каком месте на кухне могла храниться подобная информация. Тем не менее осмотрел ящики и полки буфетов. В основном пустые. Нашел лишь несколько тарелок, с десяток стаканов, пару-тройку вилок, ложек, ножей.

К холодильнику направился лишь потому, что Сторми и на этот раз спросила бы насчет отрезанных голов. Открыв дверцу, нашел пиво, прохладительные напитки, кусок ветчины на тарелке, половину клубничного пирога, молоко, масло, какие-то соусы.

Рядом с тарелкой с ветчиной лежал пакет из прозрачного пластика с четырьмя черными свечами длиной в восемь дюймов. Возможно, Робертсон держал свечи в холодильнике, чтобы они не растаяли от летней жары, поскольку кондиционера в доме не было. С пакетом соседствовала банка без наклейки, вроде бы наполненная зубами. При ближайшем рассмотрении так оно и оказалось: в банке лежали десятки больших и малых коренных зубов, резцов, клыков. Человеческих зубов. Их вполне хватило бы, чтобы наполнить пять или шесть ртов.

Я долго смотрел на банку, пытаясь понять, как и где он добыл такую странную коллекцию. Решил, что лучше об этом не думать, и закрыл дверцу.

Если бы я не нашел чего-то необычного в холодильнике, то не стал бы открывать морозильную камеру. Теперь же посчитал себя обязанным продолжить осмотр.

Морозильная камера располагалась под холодильником. Когда я открыл ее, жаркий воздух кухни тут же высосал заклубившийся холодный парок.

Два ярких розово-желтых контейнера я узнал сразу: мороженое от "Берк-и-Бейли", купленное Робертсоном днем раньше. Клено-ореховое и мандарино-апел ьсиновое.

Кроме них, в морозильной камере стояли десять матовых пластиковых контейнеров с красными крышками размером поменьше. Я не стал бы их открывать, если бы не увидел на двух ближайших наклейки с надписями: "ХИТЕР ДЖОНСОН" и "ДЖЕЙМС ДИР-ФИЛД".

В конце концов, я и искал имена.

Отодвинув эти контейнеры, увидел, что такие же наклейки есть и на остальных: "ЛИЗА БЕЛМОНТ", "АЛИССА РОДРИГЕС", "БЕНДЖАМИН НАДЕР"...

Я начал с Хитер Джонсон. Сняв крышку, нашел женские груди.


* * *

Глава 49

Сувениры. Трофеи. Предметы, будоражащие воображение и волнующие сердце в ночи одиночества.

Я бросил контейнер обратно в морозильную камеру. Вскочил, пинком захлопнул дверцу морозильной камеры.

Должно быть, отвернулся от холодильника, должно быть, пересек кухню, но не понимал, что иду к раковине, пока не оказался рядом. Наклонившись над ней, ухватившись за край, с трудом подавил желание освободиться от пирожков миссис Санчес.

За свою жизнь мне довелось повидать много страшного. Случалось, что и похуже содержимого пластикового контейнера. Но опыт не становится прививкой против ужаса, и человеческая жестокость по-прежнему может выжимать из меня последние соки, отчего ноги отказываются держать вес тела, подгибаются, словно ватные.

И хотя мне хотелось вымыть руки и плеснуть холодной водой в лицо, я предпочел не прикасаться к кранам Робертсона. А при мысли о том, чтобы воспользоваться его мылом, по коже побежали мурашки.

В морозильной камере стояли еще девять контейнеров. Но право вскрыть их первым принадлежало другим. Я потерял всякий интерес к этой чудовищной коллекции.

В папку со своим именем Робертсон положил только календарный листок за 15 августа, как бы говоря, что его карьера убийцы начнется именно с этой даты. Однако вещественные улики, хранящиеся в холодильнике, показывали, что его досье должно быть куда как обширнее.

Я буквально купался в поту, горячем на лице, холодном на позвоночнике. Пожалуй, мог бы и не принимать душ в больнице.

Посмотрел на часы. Две минуты одиннадцатого.

Боулинг-центр открывался только в час дня. Первый сеанс с фильмом про собаку начинался десятью минутами позже.

Если мой вещий сон должен был обернуться явью, мне оставалось не больше трех часов, чтобы найти сообщника Робертсона и остановить его.

Я снял мобильник с ремня. Откинул крышку. Вытащил антенну. Нажал на кнопку включения. Увидел, как на дисплее появился логотип фирмы-изготовителя, послушал несколько электронных нот мелодии приветствия.

Чиф Портер мог еще не прийти в сознание. А если и пришел, его мысли путались бы от побочного эффекта анестезирующих и обезболивающих препаратов. Так что состояние чифа скорее всего не позволяло ему отдавать приказы подчиненным.

В той или иной степени я знал всех сотрудников полицейского участка Пико Мундо. Никто из них не имел ни малейшего понятия о моем паранормальном даре, и никого я не мог назвать близким другом, каким был для меня чиф Портер.

Если бы я привел полицию в этот дом, показал содержимое морозильной камеры, а потом попросил мобилизовать все ресурсы на выяснение имени сообщника Робертсона, им бы потребовались часы, чтобы осознать нависшую над городом опасность. Они не обладали моим шестым чувством, не сразу поверили бы, что оно у меня есть, и не прониклись бы необходимостью незамедлительных действий.

Скоре всего задержали бы меня на период расследования. В их глазах я бы смотрелся таким же подозреваемым, как и Робертсон, поскольку незаконно проник в его дом. Они могли бы предположить, что именно я набил частями человеческих тел эти десять пластиковых контейнеров с красными крышками, а потом поместил их в морозильник Робертсона, чтобы подставить его под удар.

А если бы они нашли тело Робертсона и чиф, прости Господи, не выжил бы из-за послеоперационных осложнений, меня бы точно арестовали и обвинили в убийстве.

Я выключил мобильник.

Без имени, на котором я мог сфокусировать свой психический магнетизм, без человека, наделенного властными функциями, к которому я бы мог обратиться за помощью, я бился головой о стену, да с такой силой, что лязгали зубы.

Что-то упало на пол в соседней комнате, не просто упало, а с грохотом разбилось. Какая тут закрывающаяся дверь или постукивание по стеклу!

Раздраженный, забыв об осторожности, я двинулся к вращающейся двери, одновременно пристегивая мобильник к ремню. Уронил его, оставил на полу, решив, что подниму позже, толкнул вращающуюся дверь. Вошел в гостиную.

На пол упала настольная лампа. Керамическая подставка разбилась.

Я распахнул входную дверь. Никого не увидел ни на крыльце, ни перед домом. Захлопнул дверь. Со всей силой. Грохот потряс дом, вызвав у меня чувство глубокого удовлетворения. У меня и у моей злости.

Я бросился в глубь дома на поиски незваного гостя. Спальня, стенной шкаф, кабинет, стенной шкаф, ванная. Никого.

Вороны на крыше не могли свалить лампу на пол. Не мог свалить ее ни порыв ветра, ни землетрясение.

А когда я вернулся на кухню, чтобы поднять с пола телефон и уйти, там меня поджидал Робертсон.


* * *

Глава 50

Мертвец, который больше не мог ни на что повлиять в этом мире, Робертсон, похоже, сохранил тот же заряд ярости, который переполнял его, когда он попался мне на глаза на кладбище церкви Святого Бартоломео. Грибообразное тело, казалось, обрело невероятную силу. Рыхлое лицо перекосило, черты заострились.

На рубашке я не заметил ни дыры от пули и дульной вспышки, ни кровяного пятна. В отличие от Тома Джедда, который носил с собой оторванную руку и в "Мире покрышек" пытался использовать ее для того, чтобы почесать спину, Робертсон не желал признать собственную смерть и решил не демонстрировать смертельную рану, точно так же, как и на шее Пенни Каллисто я поначалу не заметил следов удушения. Они появились лишь в компании Харло Ландерсона, ее убийцы.

В сильном возбуждении Робертсон закружил по кухне, кидая на меня злобные взгляды. Глаза у него сверкали даже сильнее, чем глаза койотов в церкви Шепчущей Кометы.

Начав выслеживать Робертсона, я, сам того не зная, "засветил" его. Он стал угрозой для своего сообщника, то есть именно я подписал ему смертный приговор, пусть и не мой указательный палец нажимал на спусковой крючок. Вероятно, ко мне он испытывал куда большую ненависть, чем к непосредственному убийце, иначе его призрак появился бы совсем в другом месте.

От духовок к холодильнику, раковине, снова к духовкам, он кружил по кухне, пока я наклонялся и поднимал с пола телефон, который уронил чуть раньше. Мертвый, он меня совершенно не пугал. Я боялся его в церкви, когда думал, что он - живой.

Когда я закрепил мобильник на ремне, Робертсон подошел ко мне. Встал передо мной. Его серые глаза цветом напоминали грязный лед, но полностью передавали жар его ярости.

Я встретился с ним взглядом и не отступил ни на шаг. Знал, что выказывать страх в таких ситуациях - решение не из лучших.

Его тяжелое лицо действительно напоминало гриб. Мясистый гриб. Старый мясистый гриб. Бескровные губы разошлись, обнажив зубы, к которым редко прикасалась зубная щетка.

Он поднял правую руку, протянул ко мне, обхватил сзади за шею.

Рука Пенни Каллисто была сухой и теплой. Робертсона - влажной и холодной. Разумеется, не настоящая рука, часть призрака, воображаемый объект, почувствовать который мог только я. Но ощущения от такого прикосновения открывают характер души.

И хотя я не предпринимал попытки разорвать этот неприятный контакт, при мысли о том, что этими самыми руками Робертсон перебирал содержимое десяти сувенирных контейнеров, которые стояли у него в морозилке, мне стало нехорошо. Визуальная стимуляция, вызываемая лицезрением замороженных трофеев, не всегда доставляла желаемое удовольствие. Возможно, иногда он вынимал их из контейнеров, гладил, чтобы вызвать более живые воспоминания убийств, не только гладил, ласкал, похлопывал, даже покрывал теплыми поцелуями...

Ни один призрак, каким бы злым он ни был, не мог прикосновением причинить вред живому человеку. Это наш мир - не их. Удары, наносимые ими, проходят сквозь нас, укусы не вызывают крови.

Когда Робертсон понял, что не может заставить меня обратиться в бегство, его ярость удвоилась, утроилась, превратив лицо в чудовищную маску.

Есть только один способ, каким некоторые призраки могут воздействовать на живых людей. Если они отдают сердца злу, если оно набирает в них критическую массу, если в душе не остается ничего человеческого, тогда энергия их демонической ярости может перемещать неодушевленные предметы.

Мы называем это явление полтергейстом. Однажды такой злобный призрак уничтожил мой новенький музыкальный центр, а также красивую табличку, которую вручили мне в средней школе за победу в литературном конкурсе, где судьей выступил Маленький Оззи.

Устроив один погром в ризнице церкви Святого Бартоломео, разъяренный призрак Робертсона принялся крушить кухню. Я даже видел импульсы энергии, срывающиеся с его рук. Вокруг кистей дрожал воздух, от них расходились круги, похожие на те, что расходятся по воде после падения большого камня.

Двери буфетов раскрывались, закрывались, раскрывались, закрывались, с каждым разом все громче, все бессмысленнее, напоминая челюсти политика, разглагольствующего ни о чем. Тарелки срывались с полок и летели, словно диски, брошенные олимпийцем.

Я увернулся от стакана, который разбился, ударившись о дверцу духовки. Осколки полетели в мою сторону, как сверкающая шрапнель. Другие стаканы пронеслись мимо, разбиваясь о стены, буфеты, столы.

Полтергейст - это вихрь слепой ярости, который крушит все, никем и ничем не контролируемый. Человека поранить он может случайно, удачным ударом. Однако и такое вот случайное попадание может испортить день.

Под громкие аплодисменты хлопающих дверей руки Робертсона продолжали испускать сгустки энергии.

Два стула запрыгали у обеденного стола, барабаня по покрытому линолеумом полу, стуча о ножки стола.

На кухонной плите разом повернулись четыре крана. Четыре газовых круга вспыхнули в сумраке кухни.

Зорко следя за летящими в мою сторону "снарядами", я попятился от Робертсона к двери, через которую проник в дом.

Из стола рывком выдвинулся ящик, ножи, ложки, вилки поднялись и застыли в воздухе, словно невидимые призраки, держа их в руках, изготовились наброситься на невидимые блюда.

Я вовремя заметил, что они летят ко мне сквозь Робертсона, он помехой им быть не мог, повернулся боком, закрыл лицо руками. Ножи, вилки, ложки находили меня, как железо находит магнит. Одна вилка пробила мои оборонительные редуты, вонзилась в лоб, прочертила кровавые дорожки в волосах.

И только когда дождь из нержавейки посыпался на пол, я решился опустить руки.

Как огромный тролль, танцующий под музыку, которую слышал только он, Робертсон покачивался, извивался, рассекал руками воздух, вроде бы кричал, чего уж там, вопил, но только молча, не издавая ни единого звука.

Открылась дверца верхнего отделения древнего холодильника, оттуда вывалились банки с пивом и прохладительными напитками, тарелка с куском ветчины, клубничный пирог, масло, пакет молока, бутылки с соусами. Все посыпалось на пол, банки вскрывались, пиво и газировка били фонтаном.

Холодильник завибрировал, раскачиваясь из стороны в сторону. Стучали ящики для овощей, дребезжали проволочные полки.

Отбрасывая ногами катящиеся по полу банки с пивом и газировкой и столовые приборы, я продолжал продвигаться к двери в гаражную пристройку.

Глухой рокот предупредил меня о быстром приближении скользящей смерти.

Я отпрыгнул влево, поскользнувшись на луже пива и погнутой ложке.

С грузом замороженных человеческих частей, все еще хранящихся в чреве морозильной камеры, холодильник пронесся мимо меня и с такой силой ударил в стену, что снаружи наверняка посыпалась штукатурка.

Я выскочил из дома в тень гаражной пристройки, захлопнул за собой дверь.

Внутри продолжался погром, что-то звенело, трещало, разбивалось, с грохотом валилось на пол.

Я не ожидал, что призрак Робертсона будет преследовать меня, во всяком случае, в ближайшее время. Полтергейст заканчивался, лишь когда энергия призрака иссякала, и он, обессиленный, вновь возвращался в сумеречную зону между этим и последующим мирами.


* * *

Глава 51

В мини-маркете, где я покупал кофеиновые таблетки и "пепси", я приобрел еще одну бутылку "колы", бутылочку "Бактина"65 и упаковку с большими пластинами пластыря.

Кассир, увидев меня, от изумления даже отложил спортивный вкладыш "Лос-Анджелес таймс".

- Эй, да у вас течет кровь.

Вежливость - самая правильная реакция в общении с людьми и самая легкая. Жизнь и так полна неизбежных конфликтов, так что я не вижу смысла плодить новые.

В тот момент я, однако, пребывал в чрезвычайно скверном настроении, что случалось со мной крайне редко. Время летело с устрашающей скоростью, час стрельбы стремительно приближался, а я по-прежнему не знал имя сообщника Робертсона.

- Вы знаете, что у вас идет кровь? - не унимался кассир.

- Травма вот.

- Похоже, серьезная.

- Так уж вышло.

- Что случилось с вашим лбом?

- Вилка.

- Вилка?

- Да, сэр. Я сожалею о том, что не ел ложкой.

- Вы укололись вилкой?

- Она выскочила.

- Выскочила?

- Вилка.

- Выскочила из руки?

- И поцарапала лоб.

Перестав отсчитывать сдачу, кассир пристально посмотрел на меня.

- Именно так. Выскочившая из руки вилка поцарапала мне лоб.

Он решил более не иметь со мной дела. Отдал мне сдачу, сложил покупки в пакет и вернулся к спортивному вкладышу.

В мужском туалете автозаправки я смыл кровь с лица, промыл рану, обработал ее "Бактином", приложил компресс из бумажных полотенец. Ранки и царапины были неглубокими, так что кровотечение быстро прекратилось.

Не в первый раз, да и не в последний, я пожалел о том, что мой сверхъестественный дар не способствовал заживлению ран.

Наклеив на лоб пластину пластыря, я вернулся к "шеви". Сидя за рулем, включив двигатель и кондиционер, пил холодную "пепси".

Плохие новости приносили только часы: до одиннадцати оставалось двенадцать минут.

Болели мышцы. В глаза словно насыпали песка. Навалилась усталость, слабость. Может, голова еще и не перестала работать, но, судя по всему, к этому шло, и мне не нравились мои шансы при встрече один на один с сообщником Робертсона, который скорее всего в эту ночь прекрасно выспался и набрался сил.

Я принял две кофеиновые таблетки лишь час тому назад, так что принимать еще две мне не хотелось. Кроме того, в моем желудке уже накопилось достаточно кислоты, чтобы начала коррозировать сталь. Я чувствовал себя и совершенно разбитым и очень нервным, не самое благоприятное состояние для поединка не на жизнь, а на смерть.

И хотя у меня не было ни имени, ни лица, на котором я мог бы сосредоточиться, я все равно кружил по улицам Пико Мундо в надежде попасть в нужное мне место.

Яркое солнце Мохаве заливало город ослепительно-жаркой белизной. Воздух пылал, словно Солнце, которое, развив скорость света, могло добраться до Земли менее чем за восемь с половиной минут, восемь минут тому назад превратилось в сверхновую, и это слепящее сияние - предупреждение о накатывающей на нас смертоносной световой волне.

Каждый блик света, отражающийся от ветрового стекла, жег глаза. Я не захватил с собой черные очки. И этот блеск вскоре вызвал головную боль, заставившую забыть о царапинах на голове, нанесенных вилкой.

Бесцельно поворачивая с улицы на улицу, определив интуицию на роль гида, я оказался в Тенистом Ранчо, одном из достаточно новых жилых районов Пико Мундо, расположенных на холмах, где десятью годами раньше самой страшной живностью считались гремучие змеи. Теперь здесь жили люди, и среди них, возможно, тот самый социопат, который планировал массовое убийство в комфорте населенного средним классом пригорода.

Тенистое Ранчо никогда не было ранчо, если, конечно, не считать посевами выросшие за последние годы дома. Что же касается тени, то ее здесь было куда меньше, чем в центральных районах, потому что деревья еще не успели вырасти.

Я припарковался на подъездной дорожке дома отца, но не сразу выключил двигатель. Мне требовалось время, чтобы собраться с духом и подготовиться к встрече с родителем.

Как и обитатели этого построенного в средиземноморском стиле дома, он сам ничем не запоминался. Под крышей из красной черепицы, бежевые оштукатуренные стены и стеклянные панели встречались под не вызывающими изумления углами. Чувствовалось, что гении архитектуры к этому дому руку не прикладывали.

Наклонившись к вентиляционному отверстию на приборном щитке, я закрыл глаза, наслаждаясь потоком охлажденного воздуха. Под веками гуляли какие-то блики, воспоминания сетчатки о ярком солнце пустыни, и они, как это ни странно, успокаивали, пока из глубин памяти не всплыло другое воспоминание: рана в груди Робертсона.

Я заглушил двигатель, вылез из кабины, направился к дому отца и позвонил в дверь.

В том, что он в этот утренний час дома, я практически не сомневался. За свою жизнь он не проработал и дня и никогда не вставал раньше девяти, а то и десяти часов.

Мое появление отца удивило.

- Одд, ты не позвонил, не предупредил, что приедешь.

- Да, - согласился я, - не позвонил.

Моему отцу сорок пять лет. Он - симпатичный мужчина, и в волосах черноты еще больше, чем седины. Фигура у него атлетическая, и он ею страшно гордится.

Дверь он открыл босиком, лишь в шортах цвета хаки, с поясом на бедрах. Цвету и ровности загара поспособствовали смягчающие кожу масла, тонирующие кремы, лосьоны.

- А чего ты приехал? - спросил он.

- Не знаю.

- Ты неважно выглядишь.

Отец отступил на шаг. Болезней он боится.

- Я не болен, - заверил я его. - Просто чертовски устал. Не спал ночью. Могу я войти?

- У нас особых дел нет, заканчиваем завтрак, собираемся немного позагорать.

Было это приглашение или нет, я расценил его слова таковым и переступил порог, закрыв за собой дверь.

- Бритни на кухне, - сообщил он мне и повел в глубь дома.

С закрытыми жалюзи в комнатах царил восхитительно прохладный сумрак.

Видел я эти комнаты и при свете. Прекрасно обставленные. У моего отца отменный вкус, и он любит уют.

Он унаследовал существенный доверительный фонд. И ежемесячный чек обеспечивает уровень жизни, которому завидуют многие.

Хотя денег у него много, он хочет иметь их больше. Мечтает о том, чтобы жить гораздо лучше, чем теперь, и недоволен тем, что устав фонда позволяет ему жить только на прибыль и запрещает залезать в основной капитал.

Его родители поступили мудро, доверив ему свое состояние на таких условиях. Если бы он смог запустить руки в основной капитал, то давно остался бы и без дома, и без средств к существованию.

Он постоянно выдумывает какие-то планы быстрого обогащения, последний - продажа поверхности Луны. Если б ему доверили управление собственным состоянием, он бы не удовлетворился получением десяти или даже пятнадцати процентов прибыли, которые дают нормальные инвестиции, и начал бы вкладывать большие суммы в авантюрные проекты в надежде в максимально сжатые сроки удвоить, а то и утроить свой капитал.

Кухня в доме большая, оборудованная как в ресторане, со всевозможными кулинарными устройствами и приспособлениями, хотя он ест в ресторанах шесть, а то и семь раз в неделю. На полу кленовый паркет, буфеты, столы и полки тоже из клена, поверхность разделочных столиков - гранит, раковина хромированная. Все стильно, но домашнего уюта не чувствуется.

Бритни тоже стильная, но какая-то отталкивающая. Когда мы вошли, она стояла у окна, маленькими глотками пила утренний бокал шампанского и смотрела на залитый солнцем бассейн.

В бикини, достаточно миниатюрном, чтобы возбудить издателей "Хастлера", но сидело оно на ней отлично. В таком виде она без труда могла попасть на обложку номера "Спорт иллюстретид", посвященного купальникам.

Ей восемнадцать, но выглядит она моложе. В женщинах это основной критерий моего отца. Они у него никогда не старше двадцати и обязательно выглядят моложе.

Несколько лет тому назад он попал в пренеприятную историю, связавшись с шестнадцатилетней. Заявил, что понятия не имел о ее настоящем возрасте. Дорогой адвокат и щедрые выплаты девушке и ее родителям спасли его от тюремной бледности и короткой стрижки.

Вместо того чтобы поздороваться, Бритни удостоила меня мрачным, пренебрежительным взглядом. И вновь отвернулась к бассейну.

Она терпеть меня не может: думает, что отец дает мне деньги, которые мог бы потратить на нее. Ее тревога лишена оснований. Он никогда не предложил бы мне и бакс, а я никогда бы его не взял.

Так что ей бы лучше волноваться, сопоставив два факта: первый - она прожила с отцом уже пять месяцев, второй - сожительниц он обычно меняет в промежутке от шести до девяти месяцев. То есть в девятнадцать лет она станет для него старовата.

Кофе только что сварили. Я попросил чашку, налил себе кофе, сел на стул.

В моей компании отец всегда испытывает беспокойство. Вот и теперь он начал кружить по кухне, вымыл бокал Бритни после того, как девица допила шампанское, вытер стол, который и так сверкал чистотой, поправил стоящие у стола стулья.

- В субботу я женюсь, - поделился я радостной новостью.

Его это удивило. Он прожил с матерью очень короткое время, а о том, что женился, начал сожалеть через несколько часов после свадебной церемонии. Женитьба - это не для него.

- На этой Ллевеллин? - спросил он.

- Да.

- Это хорошая идея?

- Лучшая из всех возможных.

Бритни повернулась ко мне, окинула расчетливым взглядом. Для нее свадьба означала подарок плюс чек на кругленькую сумму, и она готовилась защищать свои интересы.

Злости она у меня не вызывала. Только грусть. Для того чтобы увидеть ее глубоко несчастное будущее, шестого чувства не требовалось.

Признаюсь, где-то она меня и путала, потому что вспыхивала, как порох. А кроме того, ее отличало крайне высокое мнение о себе, то есть она никогда не сомневалась в правильности своих решений, а потому и представить себе не могла, что некоторые из ее поступков могли привести к неприятным для нее последствиям.

Мой отец любил капризных женщин, которые могли вспыхнуть в любой момент. Психическая неуравновешенность более всего возбуждала его. Секс без опасности терял для него остроту ощущений.

В этом его любовницы были похожи, как капли воды. И ему не составляло труда находить их. Они сами приходили к нему, их притягивали то ли излучаемые им импульсы, то ли феромоны.

Как-то он поделился со мной своими наблюдениями: чем женщина капризнее, тем более страстной она будет в постели. Откровенно говоря, я мог бы прожить без этого отцовского совета.

Теперь же, когда я наливал кофе в большой стакан с "пепси", он спросил:

- Эта Ллевеллин залетела?

- Нет.

- Ты слишком молод для женитьбы, - твердо заявил он. - Остепеняться надо в моем возрасте.

Последнее предназначалось для ушей Бритни. Он не собирался на ней жениться. Потом она будет думать, что он пообещал ей брачные узы. И когда он ее бортанет, устроит ему жуткий скандал.

Рано или поздно одна из его психопаток искалечит или убьет его в приступе особо плохого настроения. Я не сомневаюсь, что на каком-то уровне, может, и подсознательно, он это знает.

- Что у тебя на лбу? - спросила Бритни.

- Пластырь.

- Ты упал пьяным или что?

- Или что.

- Ты подрался?

- Нет. Под пластырем у меня рана от вилки.

- От чего?

- Вилка выскочила из руки и вонзилась мне в лоб.

Моя выдумка почему-то ей не понравилась. Она капризно надула губки.

- Каким ты закинулся дерьмом?

- Разве что кофеином, - признался я.

- Что-то не похоже на кофеин.

- "Пепси", кофе, таблетки "Не спать". И шоколад. Шоколад усиливает действие кофеина. Я съел несколько пирожков с шоколадной начинкой. И два пончика, залитые шоколадом.

- Суббота - неудачный день, - подал голос отец. - В субботу мы не сможем прийти на твою свадьбу. На субботу у нас другие планы, которые мы не в силах изменить.

- И не надо. Я понимаю.

- Жаль, что ты не предупредил нас заранее.

- Пустяки. Я и не рассчитывал на ваш приход.

- Каким надо быть кретином, чтобы сообщать о свадьбе за три дня до церемонии? - вопросила Бритни.

- Расслабься, - посоветовал ей мой отец.

Но Бритни, если уж что-то начала, остановиться не могла.

- Чего там говорить, он просто выродок.

- Не то ты говоришь, - попытался вразумить ее мой отец, но медовым тоном.

- Но это правда, - настаивала она. - Разве мы не говорили об этом добрых три десятка раз? У него нет автомобиля, он живет в гараже...

- Над гаражом, - поправил я.

- ...изо дня в день ходит в одном и том же, у него в друзьях все неудачники города, он постоянно трется около копов, а приходя сюда...

- Я не собираюсь с тобой спорить и в чем-то тебя убеждать, - вставил я.

- ...а приходя сюда, порет всякую чушь насчет свадьбы и раны, нанесенной вилкой. Меня от этого тошнит.

- Я - выродок. - Голос мой звучал искренне. - Я это признаю, принимаю. Тут не о чем спорить. Мир?

Моему отцу искренность сымитировать не удалось.

- Не говори так. Никакой ты не выродок.

Он не знает о моем сверхъестественном даре. В семь лет, когда мое еще слабое и непостоянное шеетое чувство начало набирать силу, я не обратился к нему за советом.

Скрыл свое отличие от него по двум причинам. Во-первых, не хотел, чтобы он заставлял меня выискивать выигрышные номера лотерей. Во-вторых, правильно предположил, что он растрезвонит о моем даре прессе, будет таскать меня по телевизионным шоу, даже начнет продавать акции инвесторам, желающим вкладывать деньги в мое общение с мертвыми.

Я встал.

- Думаю, теперь я знаю, почему приехал сюда.

Когда направился к двери, отец последовал за мой.

- Жаль, что ты не выбрал другую субботу.

Я повернулся, посмотрел ему в глаза.

- Думаю, я приехал сюда, потому что боялся поехать к матери.

Бритни подошла к отцу сзади, прижалась практически обнаженным телом. Обняла, положив руки на грудь. Он не сделал попытки отстраниться.

- Я что-то блокирую, - говорил я скорее себе, чем им. - Что-то такое, что мне обязательно нужно знать... или нужно сделать. И это что-то связано с матерью. Как именно, представить себе не могу. У нее есть нужный мне ответ.

- Ответ? - повторил он с изумлением в голосе. - Ты прекрасно знаешь, что мать - это последнее место, куда следует идти за ответами.

Похотливо улыбаясь над левым плечом отца, Бритни водила руками вверх-вниз по мускулистой груди и плоскому животу моего отца.

- Сядь, - предложил отец. - Я налью тебе еще чашечку кофе. Если у тебя есть проблема, которую тебе надо обсудить, давай обсудим.

Правая рука Бритни спустилась к самым шортам, кончики пальцев нырнули под пояс.

Он хотел, чтобы я увидел, какое желание вызывает он в этой сладострастной молодой женщине. Он гордился своим статусом жеребца, и гордость эта застилала ему глаза. Он просто не мог осознать, что Бритни унижает его сына.

- Вчера была годовщина смерти Глейдис Пресли, - сказал я. - Когда она умерла, ее сын рыдал многие дни, а потом носил траур целый год.

Отец чуть сдвинул брови, а Бритни, поглощенная своей игрой, меня не слушала. Ее глаза сверкали то ли насмешкой, то ли торжеством, а правая рука все глубже погружалась в шорты.

- Он любил и отца. Завтра будет очередная годовщина смерти Элвиса. Думаю, я попытаюсь его найти и сказать ему, каким счастливчиком он был со дня своего рождения.

Я вышел из кухни, из дома.

Он за мной не пошел. Я и не ждал, что пойдет.


* * *

Глава 52

Моя мать живет в прекрасном викторианском доме в историческом центре Пико Мундо. Дом этот мой отец унаследовал от своих родителей.

По разводу она получила дом со всей обстановкой и приличные алименты. Поскольку больше не вышла замуж и скорее всего так и не выйдет, алименты она будет получать до конца жизни.

Щедрость ни в коей мере отцу не свойственна. Он обеспечил ей безбедную жизнь только потому, что боялся ее. И пусть ему очень не хотелось расставаться с частью ежемесячного дохода, получаемого от фонда, он не собрался с духом, чтобы попросить своего адвоката обсудить с ее адвокатом условия развода. Она получила практически все, что потребовала.

Он заплатил за собственную безопасность и новый шанс обрести счастье (как он его понимает). А из семьи он ушел, когда мне исполнился год.

Прежде чем нажать на кнопку звонка, я провел рукой по сиденью качелей, которые стояли на крыльце, чтобы убедиться, что оно чистое. Во время нашего разговора она могла бы сидеть на качелях, а я - на поручне ограждения.

Мы всегда встречались вне дома. Я дал себе слово, что никогда не переступлю порог, даже если переживу ее.

Позвонив второй раз и не получив ответа, я обошел дом. За ним росли два огромных калифорнийских дуба, кроны которых практически соприкасались, и их тень накрывала весь двор. Но за дубами участок заливало солнце, позволяя разбить там розовый сад.

Моя мать занималась розами. Одетая, как дама из другой эры, в желтом сарафане и панаме того же цвета.

И хотя поля панамы затеняли лицо, я видел, что удивительная красота матери нисколько не поблекла за те четыре месяца, которые я ее не видел.

Она вышла замуж за моего отца в девятнадцать лет. Ему тогда было двадцать четыре. Сейчас, сорокалетняя, она выглядела максимум на тридцать лет.

Свадебные фотографии запечатлели девятнадцатилетнюю невесту, которая выглядела шестнадцатилетней, ослепительно красивую, трогательно нежную. Ни одна из последующих сожительниц отца не могла соперничать с нею красотой.

Даже теперь, в свои сорок, окажись в одной комнате с Бритни, она - в сарафане, Бритни - в миниатюрном бикини, большинство мужчин сначала посмотрели бы на нее. А если б она того захотела, то зачаровала бы их до такой степени, что они подумали бы, что другой женщины среди них и нет.

Я подошел к самому розовому саду, прежде чем мать поняла, что ее покой нарушен. Она оторвалась от цветов, выпрямилась, моргнула, словно хотела убедиться, что я не мираж.

- Одд, мой милый мальчик, - воскликнула она. - Должно быть, в другой жизни ты был котом. Так бесшумно пресечь двор!

Я выдавил из себя лишь тень улыбки.

- Привет, мама. Ты прекрасно выглядишь.

Комплименты она любит, но она действительно всегда прекрасно выглядит.

Будь она незнакомкой, я бы находил ее еще более ослепительной. Наша долгая совместная жизнь приглушает ее сияние.

- Подойди сюда, дорогой, посмотри на эти сказочные цветы.

Я вошел в галерею роз, где в проходах хрустела под ногами гранитная крошка, не дающая пыли.

Некоторые цветы сияли в солнечных лучах алой кровью. Другие горели оранжевым огнем, сверкали, как желтый оникс. Розовые, пурпурные, персиковые... глаз радовался, куда ни посмотри.

Мать поцеловала меня в щеку. Теплыми, а не холодными, как я всегда ожидал, губами.

Указала на розовый куст, которым занималась.

- Это роза Джон Ф. Кеннеди. Потрясающая, не правда ли?

Одной рукой она осторожно приподняла полностью раскрывшийся бутон, такой тяжелый, что он наклонял стебель.

Белые, как прожаренные солнцем пустыни Мохаве кости, с легким оттенком зеленого, эти большие лепестки не производили впечатления хрупких и нежных, наоборот, казались толстыми и жесткими.

- Они словно вылеплены из воска, - заметил я.

- Именно. Они - само совершенство, не так ли, дорогой? Я люблю все мои розы, но эти - больше других.

Мне вот эта роза понравилась меньше других, и не потому, что была ее фаворитом. Ее совершенство представлялось искусственным. Чувственные складки внутренних лепестков обещали таинство и наслаждение в сокрытой сердцевине розы, но обещание это было ложным, поскольку снежная белизна и восковая жесткость плюс отсутствие аромата ассоциировались не с чистотой и страстью, а со смертью.

- Я дарю ее тебе. - Она достала маленькие ножницы из кармана сарафана.

- Нет, не срезай ее. Пусть растет. Мне она ни к чему.

- Ерунда. Ты должен подарить ее своей девушке. Одна роза может выразить чувства кавалера более ясно, чем целый букет.

Она отрезала восемь дюймов стебля вместе с цветком.

Я взял розу за стебель двумя пальцами, большим и указательным, далеко от цветоложа, между двумя парами самых длинных шипов.

Глянув на часы, понял, что баюкающее солнце и аромат цветов только создавали ощущение, будто время течет медленно, тогда как на самом деле оно неслось вскачь. И сообщник Робертсона, возможно, уже ехал на встречу со славой.

Двигаясь по розарию с царственной грацией, улыбаясь, как королева, восхищаясь кивающими головками своих разноцветных подданных, моя мать сказала:

- Я так рада, что ты заехал ко мне, дорогой. Что привело тебя?

Я следовал за ней в полушаге.

- Точно не знаю. Есть у меня одна проблема...

- Проблемы мы сюда не допускаем, - в голосе ее слышался мягкий укор. - Весь этот участок и дом, начиная с подъездной дорожки, территория, свободная от тревог и волнений.

Отдавая себе отчет о возможных последствиях, я тем не менее продолжил гнуть свое. Так что похрустывающая под ногами гранитная крошка могла оказаться зыбучим песком.

Другого выхода у меня не было. Недостаток времени не позволял играть по ее правилам.

- Я должен что-то вспомнить или сделать, но у меня в голове поставлен блок. Интуиция привела меня сюда, потому что... Думаю, ты можешь, уж не знаю как, помочь мне понять, что я упустил из виду.

Для нее мои слова ничем не отличались от тарабарщины. Как и мой отец, она ничего не знает о моем сверхъестественном даре.

Еще ребенком я понял: если я усложню ее жизнь правдой о себе, груз этого знания станет для нее смертельным. Или смертельным для меня.

Она всегда старалась жить без малейших стрессов, без раздоров или разногласий. Она никому ничем не обязана, не несет ответственности ни за кого, кроме себя.

И такую жизненную позицию она никогда не назовет эгоизмом. Для нее это самозащита, поскольку она находит окружающий мир требующим от нее гораздо больше, чем она может ему дать.

Если бы она воспринимала жизнь со всеми ее конфликтами, то у нее произошел бы нервный срыв. Вот почему она относится к миру с холодной расчетливостью автократа и оберегает свою драгоценную психику, сплетя вокруг себя кокон безразличности.

- Если бы мы могли какое-то время поговорить, я, возможно, сумею понять, почему приехал сюда, почему подумал, что ты сможешь мне помочь.

Ее настроение может меняться мгновенно. Госпожа роз, слишком хрупкая, чтобы сталкиваться с любой, пусть самой маленькой проблемой, в мгновение ока уступает место разозленной богине.

Моя мать, прищурившись, уставилась на меня, губы сжались, стали бесцветными, словно она надеялась отделаться от меня одним лишь яростным взглядом.

В обычных обстоятельствах этого взгляда действительно хватило бы для того, чтобы я ретировался.

Но солнце неумолимо продвигалось к зениту, быстро приближая час стрельбы. Я не мог вернуться на жаркие улицы Пико Мундо без имени или без цели, на которой мог бы сфокусировать свой психический магнетизм.

Осознав, что я не собираюсь оставить ее наедине с розами, она заговорила холодным как лед голосом:

- Ему прострелили голову, ты знаешь.

О ком шла речь, я не понял, и тем не менее эта фраза вроде бы имела какую-то связь с катастрофой, которую я надеялся предотвратить.

- Кому? - спросил я.

- Джону Эф. Кеннеди. - Она указала на розу, названную в честь президента. - Ему прострелили голову и вышибли мозги.

- Мама, - это слово в разговорах с ней я употреблял крайне редко, - сейчас мы говорим не о нем. На этот раз ты должна мне помочь. Если не поможешь, погибнут люди.

Вот этого как раз говорить и не следовало. Мать не могла брать на себя моральную ответственность за жизни других людей.

Она ухватила срезанную для меня розу за бутон и с силой рванула на себя.

Я не успел быстро разжать пальцы, поэтому стебель заскользил между ними, шип вонзился в подушечку большого пальца, обломился, оставшись в ней.

Мать сжала цветок в кулаке, швырнула розу на землю. Отвернулась от меня и направилась к дому.

Но я не собирался отпустить ее с миром. Догнал, пристроился сбоку, умоляя о нескольких минутах разговора, которые могли бы прочистить мне голову, помочь понять, почему в этот страшный час я пришел именно сюда, а не куда-то еще.

Она прибавила шагу, я не отставал. Когда до крыльца оставалось несколько футов, она просто побежала, полы сарафана обвивались вокруг ног, одной рукой она придерживала панаму, чтобы та не свалилась с головы.

Сетчатая дверь хлопнула за ее спиной, когда она скрылась в доме. Я остановился на крыльце, не мог заставить себя переступить порог.

И пусть сожалел, что донимаю ее, другого выхода из создавшегося отчаянного положения не видел.

Крикнул ей вслед:

- Я не уйду. На этот раз не могу. Некуда мне идти.

Она не ответила. За сетчатой дверью была купающаяся в сумраке кухня, слишком тихая, чтобы там находилась мать. Она ушла в другие комнаты.

- Я буду на крыльце, - добавил я. - Буду ждать здесь. Если потребуется, весь день.

С гулко бьющимся сердцем я сел на крыльцо, поставив ноги на верхнюю ступеньку, спиной к двери на кухню.

Позднее я понял, что, должно быть, приехал к ее дому с подсознательным намерением вызвать у нее именно такую реакцию, заставить прибегнуть к крайнему средству защиты от ответственности. Пистолету.

В тот момент я, однако, мало что соображал, мысли путались, и я представить себе не мог, что же следует предпринять.


* * *

Глава 53

Из подушечки большого пальца торчал толстый торец шипа. Я вытащил шип, но кровоточащая ранка горела, словно в нее налили кислоты.

Я сидел на крыльце материнского дома, переполненный жалостью к себе, словно в меня впился не один, а все шипы тернового венца.

Ребенком, когда у меня болел зуб, я не мог рассчитывать на материнскую ласку и участие. Моя мать всегда обращалась к отцу или соседу, если возникала необходимость отвезти меня к дантисту, тогда как сама удалялась в спальню и закрывала дверь. Оставалась там на день или два, а выходила оттуда лишь в полной уверенности, что я больше не буду донимать ее своими жалобами.

Малейшее повышение температуры или больное горло она воспринимала как кризис, с которым не могла справиться. В семь лет, в школе, у меня случился приступ аппендицита, и прямо с занятий я попал в больницу. Если бы это произошло дома, она оставила бы меня умирать в моей комнате, тогда как сама с головой бы ушла в успокаивающие книги, музыку и прочие компоненты ее личного perfecto mundo, ее "идеального мира".

Мои эмоциональные потребности, мои страхи и радости, мои сомнения и надежды, мои несчастья и тревоги так и оставались моими. Я разбирался со всем сам, без ее совета или сочувствия. Мы говорили только о том, что не беспокоило ее, не заставляло что-либо подсказывать, предлагать.

Шестнадцать лет, проведенных вместе в этом доме, мы жили в одном мире, но в разных плоскостях, которые лишь изредка пересекались. И из воспоминаний детства наиболее яркими у меня остались щемящая душевная боль одиночества и ежедневная борьба с опустошенностью души, которую эта боль вызывала.

В тех же печальных случаях, когда события заставляли пересечься плоскости, в которых мы существовали (речь идет о кризисах, которые моя мать не могла выносить, но и избежать их не удавалось), она прибегала к одному и тому же средству. Пистолету. И ужас, вызываемый каждым из тех случаев, плюс чувство вины приводили к тому, что я предпочитал одиночество любому контакту, который мог выбить ее из колеи.

И вот теперь, с силой прижимая друг к другу большой и указательный пальцы, чтобы остановить кровь, я услышал, как скрипнула сетчатая дверь.

Не смог заставить себя повернуться и посмотреть на нее. Дело шло к давнему, не раз повторенному ритуалу.

- Встань и уйди, - раздалось у меня за спиной. Глядя на густую тень, отбрасываемую дубами, в которой кое-где проскальзывали световые блики, на залитый солнцем розовый сад, я ответил:

- Не могу. В этот раз не могу.

Посмотрел на часы: одиннадцать тридцать две. Переполняющее меня напряжение возрастало с каждой минутой, часы стали таймером бомбы, тикающим у меня на запястье.

От той ноши, которую я взвалил ей на плечи, ноши простой человеческой доброты и заботы, которых она не могла в себе найти, голос ее лишился всех эмоций, превратился в механический:

- Я это не потяну.

- Я знаю. Но есть что-то... я не уверен что... что-то такое, чем ты можешь мне помочь.

Она села рядом со мной на крыльцо, поставила ноги на верхнюю ступеньку. Пистолет держала обеими руками, целясь в затененный дубами двор.

Она ничего не делала понарошку. Я знал, что пистолет заряжен.

- Я не буду так жить, - отчеканила она. - Не буду. Не могу. Люди всегда чего-то хотят, пьют мою кровь. Все вы чего-то хотите, хотите, жадные, ненасытные. Ваши потребности... для меня они, что железный костюм, он наваливается на меня своей тяжестью, сковывает движения, хоронит заживо.

Давно уже, а может, и никогда, я не напирал на нее так сильно, как в ту печально знаменитую среду.

- Самое удивительное, мама, что после более двадцати лет, которые я прожил на этом свете, в глубине моего сердца, там, где должно быть темнее всего, до сих пор, я, во всяком случае, так думаю, тлеет искорка моей любви к тебе. Возможно, это жалость, полной уверенности у меня нет, но боль говорит за то, что это все-таки любовь.

Она не хочет любви, ни моей, ни чьей-то еще. Не хочет любви, потому что ничего не может дать взамен. Она не верит в любовь. Боится поверить в нее и в те обязательства, которые любви сопутствуют. Ей хочется, чтобы от нее никто ничего не требовал, она согласна поддерживать только отношения, которые ограничиваются пустопорожней болтовней. В ее идеальном мире живет лишь один человек, и, если она не любит себя, то, по крайней мере, питает к себе самые теплые чувства и стремится к собственной компании, а не к чьей-то еще.

Мое признание в любви заставило ее направить пистолет на себя. Она приставила дуло к шее, чуть под утлом, чтобы пуля пронзила мозг.

Жесткими словами и холодным безразличием она могла отвадить кого угодно, но иногда в наших сложных отношениях эти меры не давали должного результата. Пусть даже этого не чувствуя, она признает наличие особой связи между матерью и сыном и знает, что иной раз ее можно порвать, только прибегнув к крайним средствам.

- Ты хочешь нажать за меня на спусковой крючок?

Я, как всегда, отвернулся. И словно вдохнул тень дубов одновременно с воздухом, мои легкие передали ее в кровь, и холодная тень накрыла сердце.

А она произнесла слова, которые слетали с ее губ всякий раз, как только она видела, что я отвожу взгляд:

- Смотри на меня, смотри на меня, а не то я выстрелю себе в живот и буду медленно умирать у тебя на глазах, крича от боли.

С подкатившей к горлу тошнотой, дрожа всем телом, я повернулся к ней, как мать и просила.

- Ты можешь с тем же успехом нажать на спусковой крючок, маленький говнюк. Не вижу разницы в том, кто это сделает - ты или я.

Я не могу сосчитать, да и не хочу, сколько раз мне приходилось слышать эту тираду.

Моя мать безумна. Психиатры могут дать более точную и профессиональную характеристику ее поведению, но, согласно "Словарю Одда", поведение это определяется словом "безумие".

Мне говорили, что такой она была не всегда. Ребенком ее помнили нежной, игривой, ласковой.

Ужасная перемена произошла с ней в шестнадцать лет. Перемены настроения происходили часто и вроде бы без видимых причин. Нежность сменялась безжалостностью, дикой злостью, которую она могла контролировать, лишь оставаясь одна.

Психотерапия и лекарства не смогли вернуть ей прежний характер. Когда в восемнадцать лет она отказалась от услуг врачей, никто не стал настаивать на том, чтобы она продолжала посещать психоаналитика или принимать лекарства, поскольку в ее поведении не было отклонений, которые проявились во всей красе, когда я немного подрос.

Когда мой отец встретил ее, она была достаточно капризна, чтобы заинтересовать его. А стоило ситуации измениться к худшему, как он сделал ноги.

Ее никогда не помещали в психиатрическую лечебницу, потому что она всегда держала себя в руках при общении с другими людьми, если от нее никто ничего не требовал. Угрозы покончить с собой слышу только я и лишь в тех случаях, когда мы вдвоем, а мир видит ее очаровательной и здравомыслящей женщиной.

Алиментов ей хватает на безбедную жизнь, так что работать ей не нужно, живет она как отшельник, вот почему в Пико Мундо мало кто знает об отклонениях в ее психическом состоянии.

Удивительная красота помогает ей хранить свои секреты. Большинство людей самого высокого мнения о тех, кого Бог наградил красотой. У нас просто не укладывается в голове, что физическое совершенство может скрывать извращенные чувства или душевную болезнь.

Голос ее стал более резким, воинственным:

- Я проклинаю ту ночь, когда позволила твоему идиоту-отцу обрюхатить меня тобой.

Меня это не шокировало. Я слышал этот аргумент раньше, бывало и хуже.

- Мне следовало вычистить тебя и выбросить на помойку. Но что бы я тогда получила при разводе? А ты стал пропуском в легкую жизнь.

Когда я смотрю на мать, пребывающую в таком состоянии, я не вижу в ней ненависти, только душевную боль, отчаяние и даже ужас. И не могу представить себе те боль и ужас, которые она испытывает.

Меня утешает лишь одно: я знаю, когда она одна, когда от нее ничего не требуют, она всем довольна, если не счастлива. Я хочу, чтобы она, по меньшей мере, была всем довольна.

- Или перестань пить мою кровь, или нажми на спусковой крючок, маленький говнюк.

Одно из самых ярких ранних воспоминаний моего детства - дождливый январский вечер, когда мне было пять лет и я болел гриппом. Если я не кашлял, то требовал внимания и утешения, а моя мать не могла найти в доме уголка, где до нее не долетали бы мои кашель, плач, крики.

Она пришла в мою комнату и легла рядом на кровать, как могла лечь каждая мать, чтобы утешить своего ребенка. Да только она пришла с пистолетом. Угрозы покончить с собой всегда хватало для того, чтобы я замолкал, становился послушным, освобождал ее от всех материнских обязанностей.

В тот вечер я смирился с тем, что никто не собирается меня пожалеть, и как мог сдерживал слезы, но ничего не мог поделать с воспалившимся и болевшим горлом. Для нее мой кашель являл собой требование проявить заботу о сыне, а поскольку я кашлял и кашлял, она с каждым мгновением все ближе подходила к краю эмоциональной пропасти.

Когда угроза самоубийства не заглушила мой кашель, она приставила дуло пистолета к моему правому глазу. Предложила мне разглядеть блестящее острие пули в конце узкого темного канала.

Тогда мы провели вместе много времени, под шум барабанящего по окнам моей спальни дождя. С тех пор мне не раз и не два приходилось сталкиваться с ужасом, но тот вечер остается самым кошмарным эпизодом моей жизни.

Теперь, умудренный опытом двадцати прожитых лет, я не верю, что она могла убить меня тогда, что вообще может убить меня. Причинив вред мне или кому-то еще, она обрекла бы себя на ту форму общения с другими людьми, которой боится пуще смерти. Она знает, что они будут требовать от нее ответов и объяснений. Добиваться установления истины и справедливости, ждать от нее раскаяния, проявления угрызений совести. Они будут хотеть от нее слишком многого и не остановятся, не получив всего.

Сидя на крыльце, я не знал, наставит ли она пистолет на меня и на этот раз. Не знал, как отреагирую, если наставит. Я искал конфронтации в надежде, что благодаря этому мне откроется истина, хотя и не понимал, зачем мне нужно идти на конфликт с матерью и каким образом этот конфликт поможет мне узнать имя сообщника Робертсона.

Тут она перенацелила пистолет с шеи на левую грудь, как делает всегда, ибо символизм пули, пронзающей мозг, оказывает на сына не столь впечатляющее воздействие, как символизм пули, пробивающей сердце.

- Если ты не отстанешь от меня, если навсегда не перестанешь сосать и сосать из меня кровь, словно пиявка, тогда, ради Господа, нажми на спусковой крючок, дай мне покой.

Перед моим мысленным взором возникла рана на груди Робертсона, которая мучила меня последние двенадцать часов.

Я попытался загнать этот образ обратно в трясину воспоминаний, из которой он выплыл. Это была глубокая трясина, но он никак не желал засасываться обратно.

И внезапно я понял, ради чего приехал сюда: чтобы подтолкнуть мать на ненавистный мне ритуал угрозы самоубийства, который являлся стержнем наших отношений, чтобы увидеть пистолет, приставленный к ее груди, чтобы отвернуться, как я делал всегда, чтобы услышать ее приказ посмотреть на нее... а потом, с подкатывающей к горлу тошнотой, дрожа всем телом, набраться духа и посмотреть.

Прошлой ночью в моей ванной мне не хватило духа, чтобы рассмотреть рану в груди Робертсона.

Тогда я почувствовал что-то странное, почувствовал, что рана может мне что-то подсказать. Но, когда к горлу подкатила тошнота, отвел глаза и застегнул пуговицы рубашки.

Повернув пистолет рукояткой ко мне, мать пыталась всунуть его мне в руку, шипя:

- Давай, неблагодарный говнюк, возьми его, возьми, пристрели меня, покончи с этим и наконец отстань от меня!

Одиннадцать сорок пять, если верить моим часам. Ее голос, как обычно, стал более злобным, когда она произносила:

- Я грезила и грезила о том, чтобы ты родился мертвым.

Я с трудом поднялся и на негнущихся ногах спустился с крыльца. А сзади неслось:

- Все время, когда я вынашивала тебя, я думала, что внутри меня мертвяк, гниющий и разлагающийся мертвяк.

Солнце, вскармливая мать-Землю, выливало на нее кипящее молоко дня, подмешивая в него часть небесной синевы, отчего само небо блекло. Даже тень, отбрасываемая дубами, пропиталась жарой, и, уходя от матери, я весь горел от стыда, поэтому нисколько бы не удивился, если б трава вспыхнула у меня под ногами.

- Внутри меня мертвяк, - повторила она. - Месяц за бесконечным месяцем я чувствовала, как твой гниющий зародыш разлагается в моем животе, распространяя яд по всему телу.

Прежде чем обогнуть угол дома, я остановился, повернулся, посмотрел на нее, как подозревал, в последний раз.

Она спустилась с крыльца, но не последовала за мной. Ее правая рука висела как плеть, пистолет целился в землю.

Я не просил, чтобы меня рожали. Только об одном - чтобы любили.

- Мне нечего тебе дать, - сказала она. - Ты меня слышишь? Нечего, нечего. Ты отравил меня, наполнил гноем и младенческим дерьмом, загубил мою жизнь.

Повернувшись к ней спиной, чувствуя, что это навсегда, я поспешил к улице и автомобилю.

Учитывая мою наследственность и особенности детства, я иногда задаюсь вопросом: а как это я не сошел с ума? Может, и сошел.


* * *

Глава 54

Мчась со скоростью, превышающей разрешенную законом на окраинах Пико Мундо, я пытался, но безуспешно, выбросить из головы мысли о матери моей матери, бабушке Шугарс.

Мои мать и бабушка существуют в далеко разнесенных друг от друга частях моего мозга, в суверенных государствах памяти, которые не поддерживают между собой никаких отношений. Поскольку я любил Перл Шугарс, мне никогда не хотелось думать о том, что моя сумасшедшая мать - ее дочь.

Сведение их воедино поднимало ужасные вопросы, а я с давних пор упорно отказывался искать на них ответы.

Перл Шугарс знала, что ее дочь - душевнобольная, знала, что с восемнадцати лет она отказалась от лечения. Должно быть, знала и о том, что беременность и ответственность за воспитание ребенка - непосильная ноша для моей матери, психика которой и так находилась на грани срыва.

И, однако, она не ударила пальцем о палец, чтобы помочь мне.

Во-первых, боялась своей дочери. Доказательства тому я видел неоднократно. Резкие смены настроения моей матери и внезапные эмоциональные вспышки путали мою бабушку, пусть никого другого она не боялась и без колебаний могла ударить пристающего к ней мужчину, каким бы здоровяком он ни казался.

А кроме того, Перл Шугарс слишком нравилась жизнь перекати-поля, чтобы осесть на одном месте и начать воспитывать внука. Жажда странствий, карточные игры с высокими ставками в знаменитых городах, Лас-Вегасе, Рено, Финиксе, Абукеркуе, Далласе, Сан-Антонио, Мемфисе, авантюрная, волнующая атмосфера такой жизни приводили к тому, что большую часть года она проводила вне Пико Мундо.

В свою защиту бабушка Шугарс могла бы сказать, что не имела ни малейшего понятия о не знающей жалости жестокости, которую проявляла моя мать по отношению ко мне. Она действительно ничего не знала о пистолете и угрозах, которые красной нитью прошли через мое детство.

До того как я взялся за эту рукопись, чувство вины и стыд заставляли меня хранить молчание на сей счет. Я достаточно взрослый, пусть мне всего двадцать лет, чтобы понимать, что нет у меня причин испытывать вину и стыд, что я жертва, а не мучитель.

Отдавая рукопись Оззи, я буду сгорать от унижения. После того как он ее прочитает, закрою лицо руками, если он заговорит об этих частях повествования.

"Нездоровый разум глухим подушкам поверяет тайну".

Шекспир, "Макбет", действие пятое, картина первая.

Литературная аллюзия использована здесь не только для того, чтобы порадовать тебя, Оззи. В ней горькая правда, имеющая ко мне самое прямое отношение. Моя мать заразила мой мозг таким сильным вирусом, что я не мог признаться в моих постыдных мучениях даже подушке и каждую ночь, не расплескав ни капли, уносил их в свой сон.

Что же касается бабушки Шугарс... теперь я уже начинаю задумываться, а не являлись ли ее страсть к путешествиям и частые отлучки вкупе с увлеченностью азартными играми ответной реакцией на психиатрические проблемы дочери, моей матери.

Хуже того, я не могу не думать о том, что болезнь матери не является результатом неправильного питания и причину нужно искать в генетике. Возможно, Перл Шугарс страдала тем же психозом, только в более легкой форме, и проявлялся он не столь ужасно, как у моей матери.

Тяга матери к отшельнической жизни могла быть перевертышем жажды бабушки к странствиям. А стремление матери к финансовой безопасности, которой она добилась благодаря нежеланной беременности, - оборотной стороной бабушкиного увлечения азартными играми.

И вот какой из этого следовал вывод, возможно, и неправильный: в бабушке Шугарс мне нравилась прямая противоположность того, что превращало мать в монстра. Это тревожит меня, как по причинам, которые теперь я могу понять, так и по другим, которые, подозреваю, останутся для меня неясными, пока я не проживу еще двадцать лет, если, конечно, это удастся.

Когда мне исполнилось шестнадцать, бабушка Шугарс предложила мне сопровождать ее в поездках. К тому времени мой дар полностью сформировался: я видел мертвых и осознавал, какие в связи с этим на меня накладываются обязательства. И мне не оставалось ничего другого, как отклонить ее предложение. А если бы обстоятельства позволили мне ездить с ней от игры к игре, от авантюры к авантюре, стрессы повседневной жизни и постоянные контакты, возможно, открыли бы в ней другую и менее привлекательную женщину, чем та, которую я вроде бы знал.

Я должен верить, что бабушка Шугарс обладала способностью искренне любить, которая напрочь отсутствовала у матери, я должен верить, что она действительно любила меня. Если это неправда, тогда все мое детство можно считать выжженной пустошью.

Так и не отогнав эти лишающие покоя мысли по пути из Пико Мундо, я прибыл в церковь Шепчущей Кометы в скверном настроении, в немалой степени соответствующем пейзажу с засохшими пальмами, выжженной землей, брошенными, разрушающимися зданиями.

Остановил автомобиль перед куонсетским ангаром, где меня окружили койоты. Конечно же, их и след простыл.

Они - ночные охотники. В полуденную жару прячутся в прохладных темных логовах.

Не увидел я и мертвой проститутки, зачаровавшей койотов. У меня возникла надежда, что она нашла тропку, ведущую из этого мира в последующий, но я сомневался, что именно мой совет и произнесенные банальности убедили ее покинуть наш мир.

Со дна пластикового пакета, который верно служил мне чемоданом, я выудил фонарь, ножницы и пачку влажных салфеток, упакованных в алюминиевую фольгу.

В квартире, когда я паковал пакет, салфетки определенно казались лишними, ножницы - тем более. Однако подсознательно я, должно быть, точно знал, для чего они мне потребуются.

Для самих себя мы отнюдь не незнакомцы. Только пытаемся таковыми казаться.

Когда я вылез из автомобиля, меня встретили яростная жара Мохаве и абсолютная тишина, какую редко где встретишь, за исключением разве что открытого космоса.

Часы показали, что время и не думало останавливаться: до полудня оставалось только три минуты.

Две высохшие пальмы отбрасывали жалкие тени на пыльную землю перед куонсетским ангаром, словно указывая путь, не мне, а сильно припозднившемуся мессии. Я вернулся не для того, чтобы оживлять мертвеца: хотел только его осмотреть.

Войдя в ангар, попал в адскую печь. Помимо жары, от которой все тело сразу покрылось липким потом, в нос ударил пренеприятный запах.

Слепящий свет пустыни проникал в ангар сквозь окна-амбразуры, но последних было мало, и находились они на таком большом расстоянии, что без фонаря я обойтись не мог.

По замусоренному коридору направился к четвертой двери. Вошел в розовую комнату, когда-то уютное гнездышко, где совокуплялись за деньги, теперь - крематорий, где трупы поджаривали на медленном огне.


* * *

Глава 55

Ни любопытные люди, ни пожиратели падали не побывали здесь в мое отсутствие. Труп лежал там, где я его и оставил, с одним развязанным концом савана, с одной торчащей ногой, все остальное скрывала белая простыня.

Теплая ночь и жаркое утро в значительной степени ускорили разложение. Понятное дело, в этой комнатке воняло куда сильнее, чем во всем ангаре.

Удушающая жара и вонь сработали, как два точных удара в живот. Я попятился назад, в коридор, жадно хватая ртом более свежий воздух и борясь с желанием желудка вывернуться наизнанку.

Хотя влажные салфетки предназначались совсем для другого, я вытащил одну и оторвал от нее две тонкие полоски. От салфетки шел легкий запах лимона.

Полоски я скатал в шарики, которые и засунул в ноздри.

Дыша через рот, я не мог унюхать разлагающийся труп. Тем не менее, когда еще раз вошел в розовую комнатку, меня опять чуть не вырвало.

Я мог бы разрезать шнурок, который стягивал конец простыни у головы, второй, в ногах, развязался прошлым вечером, и выкатить труп из савана. Но мысль о том, что мертвяк покатится по полу, как живой, убедила меня, что проблема требует иного подхода.

С неохотой я опустился на колени у головы трупа. Прислонил к ней фонарь, чтобы осветить рабочую зону.

Перерезал шнурок и отбросил его в сторону. Ножницы у меня были достаточно острые, чтобы за один раз разрезать три слоя хлопчатобумажного полотна. Резал я осторожно, с тем чтобы ни в коем случае не зацепить кожу покойника.

Когда разрезанные части простыни сползли на пол по обе стороны от трупа, первым делом я увидел лицо. Слишком поздно понял, что начинать резать следовало от ног, и тогда я мог бы остановиться у шеи, обнажив только рану, оставив лицо закрытым.

Время и жара потрудились на славу. Лицо, я смотрел на него со стороны макушки, раздулось, потемнело, стало отливать зеленым. Рот широко раскрылся. Глаза залила какая-то белесая жидкость, сквозь которую, однако, просматривались радужки.

А когда я потянулся через лицо, чтобы разрезать простыню и на груди, труп лизнул мое запястье.

Я вскрикнул в ужасе и отвращении, отпрянул, выронил ножницы.

Из раззявленного рта покойника начало выползать что-то черное и мохнатое. Я так и не понял, что же это такое, пока существо полностью не вылезло изо рта. На раздувшемся лице Робертсона поднялось на четырех задних лапках и замахало в воздухе передними. Тарантул.

Конечно же, я быстро подался назад, чтобы не дать пауку возможности укусить меня. Он спрыгнул на пол и скоренько засеменил в дальний угол.

Когда я поднимал упавшие ножницы, моя рука так сильно тряслась, что мне пришлось несколько раз энергично крутануть ею в воздухе, чтобы унять дрожь.

Помня о том, что под саваном могли оказаться и другие пауки, я продолжил работу с удвоенной осторожностью. Но обнажил тело до талии, не столкнувшись с новыми неожиданностями.

Испугавшись тарантула, я выдохнул затычку из правой ноздри. И теперь вместо запаха лимона в нос ударяла вонь трупа, пусть и не так сильно, поскольку дышать я продолжал через рот.

Глянув в угол, куда ретировался паук, я увидел, что его там нет.

Поискал взглядом. Обнаружил чуть левее и выше, в трех футах от пола. Мохнатая тварь медленно поднималась по розовой стене.

Расстегивать пуговицы, как я делал у себя на квартире, времени не было, так что я просто рванул рубашку. Пуговицы полетели в разные стороны, одна стукнула мне по лбу, другие запрыгали по полу.

Представив себе свою мать с пистолетом, нацеленным в грудь, я смог заставить себя направить луч фонаря на рану. Присмотрелся к ней и понял, почему рана сразу показалась мне странной.

Вновь прислонил фонарик к голове, достал три влажные салфетки. Сложил в толстый сандвич и осторожно вытер жижу горчичного цвета, которая сочилась из раны.

Пуля пробила татуировку на груди Робертсона, аккурат над сердцем. Черный прямоугольник того же размера, что и медитативная карточка, которую я нашел в его бумажнике. А по центру прямоугольника краснели три иероглифа.

С налитыми кровью глазами, перебравший кофеина, я не сразу понял, что вижу перед собой. Оно и понятно, я видел иероглифы перевернутыми.

Когда я переместился из-за головы Робертсона к его боку, мертвые глаза, казалось, повернулись, отслеживая мой путь из-под белесых катаракт.

Я поискал взглядом тарантула. С дальней стены он исчез. Луч фонаря обнаружил его на потолке. Тарантул направлялся ко мне. Застыл, попав в световое пятно.

Я направил луч на татуировку и понял, что три иероглифа на самом деле буквы алфавита, написанные шрифтом с завитушками. F... О... Третью букву частично разорвала пуля, но у меня не было сомнений, что это L.

FOL. Не слово. Аббревиатура. Благодаря Шамусу Кокоболо я знал, что она означает. Father of lies. Отец лжи.

И внезапно перед моим мысленным взором возник патрульный Саймон Варнер, за рулем полицейского автомобиля на стоянке, наклонившийся к окну, с добрым, словно у ведущего детской телевизионной программы, лицом, тяжелыми веками напоминающий спящего медвежонка. Его мускулистая рука лежала на дверце, украшенная гангстерской, по его словам, татуировкой. Не такой красивой, как татуировка Робертсона, просто никакой. Ни тебе черного прямоугольника, ни красных букв, написанных замысловатым шрифтом. Еще одна аббревиатура из черных заглавных букв. D... и что-то еще. Кажется, DOP.

Может, патрульный Саймон Варнер, сотрудник полицейского участка Пико Мундо, вытатуировал на левой руке другое имя того же хозяина?

Если татуировка Робертсона означала одно из многих имен дьявола, тогда Саймон Варнер состоял с Человеком-грибом в одном клубе.

В голове проносились имена дьявола: Сатана, Люцифер, Вельзевул, Отец зла, Его сатанинское величество, Аполлион, Велиал...

Я не мог вспомнить имя, которое соответствовало бы аббревиатуре на руке Варнера, но уже точно знал, что вычислил сообщника Робертсона, в паре с которым тот готовил массовое убийство.

На автомобильной стоянке у боулинг-центра около Варнера не вертелись бодэчи, как они вертелись вокруг Робертсона. Если б я увидел его в компании бодэчей, то сразу бы понял, что он за монстр.

Поскольку на фольге могли остаться отпечатки пальцев, я торопливо собрал оторванные полоски и сунул в карман джинсов. Схватил ножницы, лучом фонаря прошелся по потолку, обнаружил тарантула у себя над головой.

Тарантулы - твари тихие. Они не преследуют людей.

Я выбежал из комнаты, успел услышать, как паук упал на пол, захлопнул дверь, протер ручку подолом футболки, проскочил входную дверь, проделал с ручкой те же манипуляции.

Тарантул меня не укусил. В совпадения я не верил, вот почему запрыгнул в "шеви", бросил ножницы и фонарь в пластиковый пакет-чемодан, включил двигатель и вдавил в пол педаль газа. Автомобиль рванул с места, оставив после себя запах жженой резины. А несколько мгновений спустя церковь Шепчущей Кометы осталась позади. Я спешил попасть на шоссе до того, как меня окружат легионы тарантулов, армии койотов, полчища гремучих змей.


* * *

Глава 56

Не DOP. POD. Prince of Darkness. Принц тьмы. Вот как расшифровывалась аббревиатура POD, вытатуированная на руке Саймона Варнера. Я это понял, когда пересекал административную границу Пико Мундо.

"Костюмированные" сатанисты, участвующие в мерзких ритуалах с исписанным ругательствами и разрисованным порнографическими картинками потиром, воспринимаются большинством людей как сборище идиотов, которые глупее даже членов мужского клуба, носящих меховые шляпы и называющих себя "Братством ежей". На них смотрят примерно так же, как на мужчин, которые красят волосы в разные цвета, носят очки из черепахового панциря, а брюки подтягивают так высоко, что ремень оказывается на пять дюймов выше пупка, а нижний край штанин - на три выше туфель.

Если я и склонялся к тому, чтобы воспринимать их как идиотов, играющих в зло, то такое отношение к ним исчезло в тот самый момент, когда я обнаружил в морозилке сувениры в пластиковых контейнерах.

Теперь, определившись с сообщником Робертсона, я доверился моему сверхъестественному дару, точно зная, что он выведет меня на нужного человека. Следуя импульсам психического магнетизма (Сторми иногда называет его ПМ-синдромом, ПМС), я иной раз резко поворачивал, стараясь поддерживать максимально разрешенную скорость.

Под влиянием ПМС я пытаюсь сосредоточиться на интересующем меня субъекте, в данном случае Варнере, вместо того чтобы думать о том, где я сейчас нахожусь и куда еду. Последнее я узнаю, когда доберусь до нужного мне места.

В этом состоянии я внутренне расслабляюсь, и в голову зачастую лезут мысли, не имеющие непосредственного отношения к поиску. На этот раз я вдруг подумал о старшей сестре матери, Симри, которую я ни разу не видел.

По словам матери, Симри замужем за чехословаком по фамилии Добб. Мой отец говорит, что Симри никогда не выходила замуж.

Ни одному из моих родителей нельзя верить на слово. Однако подозреваю, насчет Симри правда на стороне отца и у меня нет дяди - ни чехословака, ни какой-то другой национальности.

Мой отец говорит, что Симри - выродок, но в подробности не вдается. Его утверждение приводит мать в ярость, она отрицает, что Симри - выродок, и называет ее даром Божьим.

Слышать такое от матери довольно странно. В собственной жизни она исходит из того, что Бога нет.

Когда я первый раз спросил бабушку Шугарс о ее загадочной старшей дочери, она разрыдалась. Никогда раньше я ее не видел плачущей. На следующий день, с красными от слез глазами, она уехала играть в покер в какой-то далекий город.

Когда я спросил о Симри второй раз, она рассердилась на меня за то, что я вновь коснулся этой темы. Никогда раньше я ее не видел сердитой. Она словно отгородилась от меня стеной. Такого тоже не случалось, и в тот момент своим поведением она очень напоминала мне мою мать.

После этого вопросов о Симри я не задавал.

Подозреваю, в какой-то закрытой психиатрической клинике находится на постоянном лечении моя тетя, обладающая тем же даром, что и я. Подозреваю, ребенком она, в отличие от меня, этого дара не скрыла.

Возможно, в этом причина того, что бабушка Шугарс, насколько мне известно, несмотря на все ее выигрыши в покер, наследства не оставила. Думаю, деньги ушли на создание доверительного фонда, который и оплачивает пожизненное содержание Симри в психиатрической клинике.

Некоторые реплики отца позволили мне сделать вывод, что шестое чувство Симри, каким бы странным оно ни было, сочеталось с какой-то физической мутацией. Я думаю, она пугала людей не только тем, что говорила, но и своим видом.

Очень часто выясняется, что у ребенка, рожденного с одним отклонением, находится другое, а то и третье. Оззи говорит, и, вероятно, это не выдумка писателя, что с шестью пальцами на одной руке, как у него, рождается один из сорока восьми тысяч детей. Сотни, если не тысячи шестипалых должны ходить по улицам Америки, однако часто ли они встречаются среди взрослых? Очень редко, потому что большинство этих детей рождаются и с более серьезными отклонениями и умирают в младенчестве или в раннем возрасте.

А тем шестипалым детям, которые в остальном здоровы, обычно делают операцию и удаляют лишний палец, не нарушая остальных функций кисти. Они ходят среди нас, говорит Маленький Оззи, эти пятипалые "кастраты".

Я думаю, это правда, потому что Оззи гордится своим шестым пальцем и ему нравится собирать по крупицам сведения о "прирожденных карманниках, которые являются представителями моей высшей расы". Он говорит, что его второе отклонение от нормы - способность писать хорошо и быстро, выдавать на-гора книгу за книгой.

Иногда я вижу сны о тете Симри. Не вещие. Они полны острой тоски. И грусти.

Теперь же, в 12:21, вдруг вспомнив про тетю Симри и отдавая себе отчет в том, что драгоценные минуты уходят одна за другой, полностью подчинив свои действия ПМС, я ожидал, что найду патрульного Саймона Варнера в непосредственной близости от боулинг-центра или мультикомплекса, где в час с небольшим начинался показ фильма про собаку. Вместо этого я вырулил к торговому центру "Зеленая Луна".

И увидел зрелище, невиданное для летней среды: забитую автомобилями стоянку. Гигантский транспарант напомнил мне, что в десять утра началась ежегодная летняя распродажа.

Так что аншлагу на автостоянке удивляться не стоило.


* * *

Глава 57

Галактика солнц сверкала на ветровых стеклах легковушек, пикапов и внедорожников, множество солнечных зайчиков били по моим и без того налитым кровью глазам, заставляя щуриться.

Два универмага занимали северное и южное крылья торгового центра. Между этими левиафанами на двух этажах во множестве размещались специализированные магазинчики.

ПМС тянул меня к северному универмагу. Я объехал его и припарковался рядом с широким пандусом, который вел вниз, в подземный уровень, где разгружались грузовики с товарами.

Через три автомобиля от меня стояла патрульная машина. Пустая.

Если на ней приехал Варнер, он уже находился в торговом центре.

Мои руки дрожали. Кнопки на мобильнике были такими маленькими. Мне пришлось дважды набирать номер "Берк-и-Бейли". Первый раз я ошибся на шестой цифре.

Я хотел сказать Сторми, чтобы она немедленно уходила с работы, покинула торговый центр через ближайшую дверь, быстро села в свою машину и уехала, все равно куда, лишь бы подальше от "Зеленой Луны".

Когда раздался первый гудок, я отключил связь. Ее тропе, возможно, и не суждено пересечься с тропой Варнера, но, если мне удастся убедить ее покинуть кафе-мороженое, она могла попасть в перекрестье его прицела в тот самый момент, когда он поднимет винтовку и откроет огонь.

Ее судьба - быть со мной вечно. У нас есть тому доказательство - карточка от гадалки. Она висит над кроватью Сторми. Нам она досталась от мумии цыганки за один четвертак, тогда как другая пара не могла получить такую ни за какие деньги.

Логика указывала: если я не буду ее дергать, она будет в безопасности. А вот резкие телодвижения под влиянием моих слов могут изменить ее жизнь, и далеко не в лучшую сторону. Да и мою тоже. Так что оставалось только одно: довериться судьбе.

Моя задача состояла не в том, чтобы предупредить Сторми об опасности. От меня требовалось другое: остановить Саймона Варнера до того, как он начнет реализовывать свой план, до того, как кого-то убьет.

Сложилась классическая ситуация: легче сказать, чем сделать. Он - коп, я - нет. Он вооружен, я - нет. Он выше меня, сильнее, обучен множеству способов скрутить агрессивного гражданина. В общем, на его стороне все преимущества, за исключением одного: он лишен шестого чувства.

Пистолет, из которого убили Робертсона, лежал под водительским сиденьем. Я положил его туда прошлой ночью, с тем чтобы потом избавиться от него.

Наклонившись вперед, сунул руку под сиденье, нащупал пистолет, достал. С таким чувством, будто взялся рукой за смерть.

Методом проб и ошибок понял, как вытащить обойму. Насчитал в ней девять патронов. Под завязку. Не хватало только одного, который находился в патроннике и проделал дыру в сердце Робертсона.

Я сунул обойму в рукоятку. Раздался щелчок: обойма встала на место.

Пистолет моей матери был с предохранителем. Когда она перемещала рычажок, снимала его с предохранителя, появлялась красная точка.

На этом пистолете такого рычажка не было. Возможно, предохранитель встроили в спусковой крючок, так что при выстреле требовалось двойное нажатие.

Не было предохранителя и на моем сердце. Оно грозило вырваться из груди.

Я чувствовал, что держу в руках смерть, не просто смерть - мою.

Положив пистолет на колени, я взялся за телефон и набрал номер личного мобильника чифа Портера, не полицейскую линию. Кнопки по-прежнему казались мне крошечными, но на этот раз я с первого раза не ошибся с цифрами, а потом нажал на клавишу с трубкой.

Карла Портер ответила на третьем гудке. Сказала, что по-прежнему сидит в комнате ожидания отделения интенсивной терапии. Ей уже трижды разрешали заходить к чифу, каждый раз на пять минут.

- Когда я заходила в последний раз, он уже очнулся, но был очень слаб. Меня узнал. Улыбнулся мне. Но говорил мало и несвязно. Ему дают успокаивающие препараты, чтобы ускорить выздоровление. Не думаю, что он сможет говорить нормально раньше завтрашнего дня.

- Но он поправится?

- Они говорят, что да. И я начинаю в это верить.

- Я его люблю. - Голос у меня дрогнул.

- Он это знает, Одди. И он тоже тебя любит. Ты для него - сын.

- Скажите ему.

- Обязательно.

- Я перезвоню, - пообещал я.

Оборвал связь и бросил мобильник на пассажирское сиденье.

Чиф не мог мне помочь. Никто не мог мне помочь. Даже грустная, мертвая проститутка, которая сумела остановить койотов. Приходилось рассчитывать только на себя.

Интуиция подсказывала, что брать пистолет не надо. Я вновь сунул его под сиденье.

Когда выключил двигатель и вылез из "шеви", яростное солнце являло собой и молот и наковальню, сплющивало мир между собой и своим отражением.

Психический магнетизм действует независимо от того, еду я на автомобиле или иду на своих двоих. Меня потянуло к пандусу. Я спустился вниз, в прохладу подземного уровня, где разгружались привезенные товары.


* * *

Глава 58

Низким потолком и бесконечными серыми бетонными стенами подземный гараж для автомобилей сотрудников и зона разгрузки напоминали древнюю могилу под египетскими песками, могилу ненавистного фараона, которого подданные похоронили безо всякого почтения, не снабдив ни золотыми сосудами, ни украшенной драгоценными камнями одеждой.

Приподнятая разгрузочная платформа тянулась по всей длине огромного подвала, и в нескольких местах около нее стояли трейлеры. Места вполне хватало для того, чтобы разгружающиеся трейлеры не мешали проезжающим.

В подвале работа шла своим чередом. Грузчики выгружали прибывшие товары на платформу, их тут же увозили в складские помещения, чтобы подготовить к отправке наверх, в торговые залы.

Я проходил мимо тележек, стоек с вешалками, коробок, ящиков, контейнеров с товаром. Женских вечерних платьев, кухонных приспособлений, спортивных принадлежностей, духов, купальников, шоколада.

Никто не спрашивал, что я тут делаю, а когда я достал бейсбольную биту из цилиндрической коробки, в которой они стояли, никто не предложил мне вернуть ее на место.

В другой коробке стояли полые алюминиевые биты. Меня они не заинтересовали. Мне требовалось что-то увесистое. Деревянной битой проще сломать руку, раздробить коленную чашечку.

Я не знал, понадобится мне бейсбольная бита или нет. Но ПМС привел меня к коробке с ними, из чего следовало: если я не прихвачу одну, то потом мне придется сожалеть об этом решении.

Бейсбол был единственным видом спорта, которым я занимался в школе. Как я и указывал ранее, играл неплохо, пусть и участвовал только в домашних матчах.

И я продолжаю тренироваться. В "Пико Мундо гриль" есть своя бейсбольная команда. Мы играем с командами других ресторанов, магазинов. Так что практики мне хватает.

То и дело мимо проезжали электрокары и вилочные погрузчики, предупреждая о своем приближении мелодичным треньканьем. Я освобождал им путь, но продолжал идти, хотя и не знал куда.

Перед моим мысленным взором стоял Саймон Варнер: доброе лицо, сонные глаза, татуировка POD на левой руке. Я решал поставленную мне задачу: найти негодяя.

Широченные двойные двери распахивались в коридор с бетонным полом и крашеными бетонными стенами. Я замялся, посмотрел направо, налево.

Появилось жжение в желудке. Мне срочно требовалась таблетка, снижающая кислотность.

Мне требовалась бита больших размеров, пуленепробиваемый жилет, помощь. Ничего этого у меня не было. Оставалось только идти.

По правой стороне коридора тянулись двери. Большинство с табличками: "МУЖСКОЙ ТУАЛЕТ", "ЖЕНСКИЙ ТУАЛЕТ", "СЛУЖБА ДОСТАВКИ ГРУЗОВ", "РЕМОНТНАЯ СЛУЖБА".

Я искал Саймона Варнера. Доброе лицо. Аббревиатура Принца тьмы. ПМС вел меня к нему.

Мимо прошли двое мужчин, женщина, еще мужчина. Мы улыбались друг другу, кивали. Никто не полюбопытствовал, где идет игра, какой счет, за какую команду выступаю я.

Скоро я подошел к двери с табличкой "ОХРАНА". И остановился. Казалось, совсем не там, где следовало... но остановился.

С задействованным ПМС я обычно знаю, когда прибываю в нужное место. Вот и теперь почувствовал, что прибыл. Не могу объяснить разницу в ощущениях, но она есть.

Я взялся за ручку, замер, поворачивать не стал.

Перед моим взором вдруг возникла Лизетт Райнс, в тот самый момент, когда она говорила мне во дворе чифа: "Раньше я была только техником, а теперь сертифицированный художник по ногтям".

Клянусь жизнью, а ситуация была такова, что моя жизнь действительно висела на волоске, я не знаю, чего в такой момент мне вдруг вспомнилась Лизетт.

А ее голос вновь раздался в моей голове: "Требуется время, чтобы осознать, как одиноко человеку в этом мире, а когда ты это понимаешь... будущее начинает страшить".

Я убрал руку.

Встал у стены, рядом с дверью.

Сердце у меня стучало громче, чем железные подковы по выжженной солнцем, ставшей тверже камня земле.

Моя интуиция - лучший тренер, и когда она сказала: "Отбивай бросок", я не стал спорить, говоря, что не готов к игре. Ухватил биту обеими руками, встал на изготовку, помолился Микки Мэнтлу66.

Дверь открылась, и в коридор решительно вышел мужчина. В черных сапогах, черном комбинезоне с капюшоном, черной горнолыжной маске и черных перчатках.

В руках он держал штурмовую винтовку, такую же большую и грозную, как винтовки, из которых в боевиках крошил всех и вся Шварценеггер. На ремне болтались восемь или десять запасных магазинов.

Выходя из комнаты охраны, он посмотрел налево. Я стоял справа. Он почувствовал мое присутствие и на ходу начал поворачивать голову.

Я ударил сильно, гораздо выше зоны страйка67, аккурат ему по лицу.

Я бы удивился, если б после такого удара мужчина не рухнул без чувств. Он меня не удивил.

В коридоре не было ни души. На тот момент. Никто ничего не видел.

Мне следовало не афишировать свои действия, чтобы потом избежать лишних вопросов, на случай, если чиф не сумеет меня прикрыть.

Бросив в комнату охраны сначала биту, а потом штурмовую винтовку, я ухватил стрелка за комбинезон и затащил его в комнату, захлопнул дверь.

Среди перевернутых стульев и опрокинутых кружек с кофе лежали трое охранников. Вероятно, убили их из пистолета с глушителем, потому что выстрелы внимания не привлекли. На лицах охранников застыло изумление.

У меня защемило сердце. Они умерли, потому что я опоздал, слишком долго соображал, что к чему.

Я знаю, что не могу нести ответственность за каждую смерть, которую мне не удалось предотвратить. Понимаю, что не могу держать на плечах весь мир, как Атлант. Но чувствую, что должен.

Двенадцать больших телевизионных мониторов, каждый поделенный на четыре части, показывали сорок восемь картинок, которые передавали камеры, расположенные в разных частях универмага. И куда бы я ни посмотрел, везде толпился народ. Распродажа привлекла покупателей со всего округа Маравилья.

Я опустился на колено рядом с киллером, сдернул с лица горнолыжную маску. Из сломанного носа текла кровь. Она же клокотала в горле при вдохах и выдохах. Правый глаз полностью заплыл. На лбу разрастался синяк.

Я вывел из игры не Саймона Варнера. Передо мной лежал Берн Эклс, которого пригласили в дом чифа на жареное мясо, пригласили, потому что чиф и Карла Портер пытались свести его с Лизеттой Райнс.


* * *

Глава 59

У Боба Робертсона был не один сообщник, а два. Может, и больше. Возможно, свои встречи они называли шабашем, хотя на шабаши вроде бы собирались только ведьмы. Если их было четверо, они могли составить бит-группу, обеспечивая музыкальное сопровождение Черной мессы, купить групповую медицинскую страховку, получить скидку на билеты в Диснейленд.

Во дворе у чифа, у гриля, где жарилось мясо, я не заметил бодэчей рядом с Берном Эклсом. Их присутствие навело меня на Робертсона, но не на его сообщников... что говорило о целенаправленности их действий. Словно они знали о моем даре. Словно... манипулировали мной.

Повернув Эклса на бок, чтобы он не захлебнулся кровью и слюной, я огляделся, поискал, чем бы связать ему руки и ноги.

Я полагал, что он придет в себя только минут через десять, а потом будет разве что стонать, хныкать да просить дать ему обезболивающее. И уж точно не сможет схватить штурмовую винтовку и отстреливать людей.

Тем не менее я оборвал провода у двух телефонов, которыми и связал ему руки за спиной и ноги в лодыжках. Узлы затянул крепко, нисколько не беспокоясь о том, что нарушится циркуляция крови.

Эклс и Варнер поступили на службу в полицию Пико Мундо совсем недавно. С разницей в месяц или два.

Я мог смело предполагать, что они знали друг друга до приезда в наш город. Варнер нанялся первым, а потом дал сигнал Эклсу.

Робертсон переехал в Пико Мундо из Сан-Диего и купил дом в Кампс Энд до того, как здесь появились Варнер и Эклс. И если мне не изменяла память, ранее Варнер служил в полиции то ли в Сан-Диего, то ли в его окрестностях.

Я не знал, где служил Эклс, прежде чем стал подчиненным чифа. Но все-таки скорее поставил бы на Сан-Диего с пригородами, чем на Джуно, штат Аляска.

О причинах, по которым они выбрали Пико Мундо своей целью, не стоило и гадать. Не вызывало сомнений, что свою акцию они готовили долго и тщательно.

Когда я приехал к чифу с предложением проверить прошлое Боба Робертсона, чиф призвал на помощь Эклса. В тот самый момент Робертсону вынесли смертный приговор.

Должно быть, убили в течение получаса. Эклс, несомненно, позвонил Варнеру из дома чифа, и Варнер всадил пулю в их общего друга. Возможно, Саймон Варнер и Робертсон уточняли намеченные планы, когда позвонил Эклс.

Надежно связав Эклса, я расстегнул "молнию" комбинезона, чтобы убедиться, что под ним полицейская форма.

Конечно же, он вошел в комнату охраны в форме и при жетоне. Так что охранники встретили его как своего.

А винтовку, комбинезон и прочую амуницию принес в чемодане. Который сейчас лежал на полу с откинутой крышкой. "Самсонит"68.

План скорее всего состоял в том, чтобы подняться в универмаг, расстрелять все патроны, а потом, по прибытии полиции, найти укромное место, оставить там винтовку, комбинезон, горнолыжную маску и смешаться с другими копами, сделав вид, что и он прибыл по вызову диспетчера вместе с остальными.

На вопрос, как он собирался это сделать, ответ находился легко. На вопрос почему - нет.

Некоторые люди утверждали, что с ними говорил Бог. Другие слышали, как им что-то нашептывал дьявол. Может, один из этих парней подумал, что сатана велел ему идти в торговый центр "Зеленая Луна".

А может, они так развлекались. В свободное от работы время. Их религия допускала крайние формы расслабления. Мальчишки, они, в конце концов, и есть мальчишки, а социопатические мальчишки все равно остаются социопатами.

Саймон Варнер оставался на свободе. Может, он и Эклс пришли в торговый центр не вдвоем. Я же не знал, сколько у них могло быть сообщников.

По одному из оставшихся работающих телефонов я позвонил в службу 911, сообщил о трех убийствах и, не отвечая на вопросы, положил трубку рядом с телефонным аппаратом. Знал, что приедет полиция. А может, и группа специального назначения. Через три-четыре минуты. Может, через пять.

Не так скоро, как нужно. Варнер мог начать крошить покупателей до их приезда.

Бейсбольная бита даже не треснула. Их изготавливали из крепкого дерева.

Бита позволила разобраться с Эклсом, но я сомневался, что мне удастся точно так же застать врасплох Варнера. Несмотря на мой страх перед пистолетами, мне требовалось более эффективное оружие, чем бейсбольная бита.

На столе перед мониторами лежал пистолет, из которого Эклс убил охранников. Быстрый осмотр показал, что в обойме на десять патронов их осталось четыре.

И пусть мне не хотелось смотреть на мертвых, они требовали моего внимания. Я ненавижу насилие. Но еще больше ненавижу несправедливость. Я хочу быть поваром блюд быстрого приготовления, но мир требует от меня большего, чем яичница или оладьи.

Я скрутил глушитель, отбросил в сторону. Вытащил футболку из джинсов. Засунул пистолет под ремень.

Без особого успеха попытался не думать о матери, приставляющей пистолет к шее под подбородком, к груди. Старался не вспоминать, каково мне было, когда она нацелила пистолет мне в глаз и предложила посмотреть, как блестит пуля в глубине узкого темного канала.

Футболка если и скрывала пистолет, то не полностью. Но я не сомневался, что покупатели будут слишком заняты поисками дешевого товара, а продавцы - обслуживанием покупателей, чтобы заметить выпирающий из-под футболки бугор.

Я осторожно приоткрыл дверь, выскользнул из комнаты охраны, тут же закрыл дверь за собой. Какой-то человек шел по коридору, уходил от меня, в нужном мне направлении. Я последовал за ним, моля Бога, чтобы он прибавил шагу.

К счастью, он свернул направо, в широкие двери, ведущие к разгрузочной платформе, а я пробежал мимо лифтов с табличками "ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ" к двери на лестницу. Поднялся по ней, перепрыгивая через ступеньку.

Где-то впереди находился Саймон Варнер. С добрым лицом. Сонными глазами. Татуировкой POD на левой руке.

На первом этаже универмага я покинул лестницу, вошел в подсобное помещение.

Симпатичная девушка с рыжими волосами перекладывала маленькие коробочки с полки в тележку.

- Привет, - дружелюбно поздоровалась она и улыбнулась.

- Привет, - ответил я и прошел в торговый зал. Попал в секцию спортивных товаров. Покупателей хватало. Мужчины, несколько женщин, главным образом подростки. Последние выбирали роликовые коньки, скейтборды.

За спортивными товарами продавали кроссовки, далее - мужскую спортивную одежду.

И везде толпились люди. Много людей. Царила атмосфера праздника. Никто не подозревал о грядущей беде.

Если бы я не перехватил Берна Эклса на выходе из комнаты охраны, он бы уже убил десять или двадцать человек. Тридцать.

Саймон Варнер. Крупный мужчина. С мускулистыми руками. Принц тьмы. Саймон Варнер.

Ведомый моим сверхъестественным даром, точно так же, как летучая мышь - встроенным в ее организм эхолотом, я пересек первый этаж универмага, направляясь к двери, которая вела в прогулочную галерею торгового центра.

Я не ожидал встретить там другого киллера. Эклс и Варнер наверняка выбрали удаленные охотничьи угодья, чтобы случайно не ранить друг друга.

В десяти шагах от двери в галерею я увидел Виолу Пибоди, которой строго наказал не выходить из дома сестры на Марикопа-лейн.


* * *

Глава 60

Именинницы Леванны и ее влюбленной в розовое маленькой сестры Николины рядом с матерью не было. Я оглядел толпу, но девочек не заметил.

Поспешил к Виоле и сзади схватил ее за плечо. Она вскрикнула и выронила пакет с покупками.

- Что ты здесь делаешь? - спросил я.

- Одд! Как же ты меня напугал!

- Где девочки?

- С Шарлей.

- Почему ты не с ними?

Она подняла с пола пакет.

- Еще не успела купить подарок. А без него какой день рождения? Забежала сюда на минутку за этими роликами.

- Твой сон, - напомнил я ей. - Это и есть твой сон.

Ее глаза широко раскрылись.

- Но я только на минутку, и это не кинотеатр.

- Это произойдет не в кинотеатре. Здесь.

На мгновение от ужаса у нее перехватило дыхание, глаза широко раскрылись.

- Уходи отсюда, - добавил я. - Уходи прямо сейчас.

Она шумно выдохнула, подозрительно огляделась, будто в каждом покупателе видела киллера, кивнула, направилась к двери в галерею.

- Нет! - Я остановил ее. Люди уже бросали на нас недоуменные взгляды. Меня это не волновало. - Там небезопасно.

Я развернул ее на сто восемьдесят градусов.

- Иди туда, через секцию кроссовок, через секцию спортивных товаров. Там есть подсобка. Недалеко от того места, где ты купила роликовые коньки. Зайди в подсобку. Спрячься там.

Она уже шагнула в указанном направлении, остановилась, посмотрела на меня.

- А ты не идешь?

- Нет.

- А куда ты идешь?

- Туда. - Я указал на галерею.

- Не ходи, - взмолилась она.

- Шевелись!

Она пошла к подсобке, а я поспешил в прогулочную галерею.

Здесь, у северного ее торца, строители возвели главную достопримечательность торгового центра "Зеленая Луна": сорокафутовый водопад, сбегающий по рукотворным скалам. Когда я проходил мимо его подножия, грохот падающей воды очень уж напомнил мне рев толпы.

Переплетение света и тени. Темнота и свет, как и во сне Виолы. Тени пальм, высаженных вдоль искусственной речки.

Посмотрев на кроны пальм, на второй этаж прогулочной галереи, я увидел сотни и сотни бодэчей, толпящихся у балюстрады, уставившихся на открытый дворик. Прижимающиеся друг к другу, возбужденные, дергающиеся и покачивающиеся, они напоминали армию пауков.

Толпа привлеченных скидками покупателей заполняла первый этаж прогулочной галереи. Они переходили из магазина в магазин. Не замечая злобных призраков, нависших у них над головами, дожидающихся их смерти.

Мой восхитительный дар, мой ненавистный дар, мой ужасающий дар увлекал меня по галерее, все дальше и дальше на юг, все быстрее и быстрее. Следуя по течению искусственной речки, я лихорадочно искал Саймона Варнера.

Не сотни бодэчей. Тысячи. Никогда не видел такой орды, представить себе не мог, что когда-нибудь смогу увидеть. Они напоминали толпу римлян в Колизее, наблюдающих, как христиане возносят молитвы, которые оставались без ответа, римлян, ожидающих появления львов и кровавого конца.

Я задавался вопросом: а чего это они исчезли с улиц? Теперь получил ответ. Собрались здесь. Их час пришел.

Когда я проходил мимо магазина постельного белья, впереди раздалась автоматная очередь.

Выстрелы гремели недолго. Две, может, три секунды. А потом в галерее вдруг повисла тишина.

Сотни покупателей замерли, словно превратились в статуи. Вода, разумеется, продолжала течь, но уже беззвучно. Я бы не удивился, если б мои часы подтвердили, что время и то остановилось.

Один крик разорвал тишину, ему ответили множество других. И вновь, перекрывая крики, загремел автомат. На этот раз очередь была куда более длинной.

Я продолжил путь на юг. Идти стало намного труднее. Сотни покупателей рванули в противоположном направлении, на север, подальше от выстрелов. Люди то и дело толкали меня, но я сумел удержаться на ногах, проталкиваясь к киллеру.


* * *

Глава 61

Я не буду пересказывать все, что видел. Не хочу. Не могу. Из уважения к мертвым. Чтобы не доставлять большей боли раненым. Чтобы не заставлять близких вновь переживать свалившееся на них горе.

Раз уж об этом зашла речь, я знаю, почему солдаты, вернувшиеся с войны, редко рассказывают родным о боях, в которых участвовали, а если и рассказывают, то в общих чертах. Мы, которые выжили, должны идти дальше во имя тех, кто лег в землю, но, если мы будем смаковать подробности увиденной нами нечеловеческой жестокости, которую одни люди творили по отношению к другим, мы просто не сможем идти дальше. Существование невозможно, если мы лишим себя надежды.

Толпа в панике бежала мимо меня, а я уже шел среди жертв. Они лежали на полу, раненые и мертвые, их было меньше, чем я ожидал, но все равно много. Я увидел светловолосую барменшу из боулинг-центра "Дорожки Зеленой Луны", в рабочей униформе... и трех других сотрудников центра. Может, они зашли в торговый центр, чтобы перекусить перед работой.

Я не знаю, кто я, но точно не супермен. Если я порежусь, из ранки течет кровь. Я страдаю, как и любой другой человек. От меня требовали больше, чем я мог дать. Вновь меня бросили в озеро Мало Суэрте, только привязав не к двум, а к двадцати покойникам.

"У жестокости человеческое сердце... ужас - человеческая форма божественного".

Не Шекспир. Уильям Блейк. Тоже классик.

Десятки бодэчей спускались со второго этажа. Облепляли убитых и раненых.

И пусть от меня требовалось слишком многое, я видел для себя только один путь: попытаться остановить этот кошмар. Иначе пришлось бы покончить с собой.

До пруда-бассейна с кои оставалось совсем ничего. Его окружали созданные человеком джунгли. Я увидел скамью, на которой мы со Сторми ели кокосо-вишне-шоколадное мороженое.

Мужчина в черном комбинезоне, черной горнолыжной маске. Достаточно крупный, чтобы быть Саймоном Варнером. Со штурмовой винтовкой в руках, модифицированной, незаконно, для стрельбы очередями.

Какие-то люди прятались среди пальм, кто-то искал спасения в пруду с кои, но большинство убежали из прогулочной галереи в магазинчики, которые выстроились вдоль нее, возможно, в надежде попасть через двери в противоположной стене в другие галереи. Через витрины магазинов, ювелирного, сувениров, кулинарии, художественной галереи, я видел, как жмутся они друг к другу, беззащитные, отделенные от киллера только стеклом.

Мы живем в залитый кровью век, и в нашей жизни насилия ничуть не меньше, чем в самых жестоких видеоиграх.

Стоя ко мне спиной, Варнер поливал свинцовым дождем витрины этих магазинов. Они разлетались дождем сверкающих осколков. Не избежали общей участи и витрины кафе-мороженого "Берк-и-Бейли".

"Нам суждено быть вместе вечно. У нас есть карточка, на которой так написано. У нас одинаковые родимые пятна".

Шестьдесят футов до безумца. Пятьдесят, и расстояние между нами все сокращалось. Только тут я заметил, что держу в правой руке пистолет. Не помнил, когда вытащил его из-за пояса.

Рука с пистолетом ходила из стороны в сторону, поэтому я схватился за рукоятку обеими руками.

Я никогда не стрелял. Я ненавидел оружие вообще и пистолеты в особенности.

"С тем же успехом ты можешь сам нажать на спусковой крючок, маленький говнюк".

"Я пытаюсь, мама. Я пытаюсь".

Варнер отстрелял весь удлиненный магазин. Может, уже второй. Как у Эклса, на ремне висели запасные.

Я выстрелил с сорока футов. Промахнулся. Варнер обернулся на выстрел, отбросил пустой магазин.

Я выстрелил снова, вновь промахнулся. В кино с такого расстояния никто никогда не промахивается. Если только не стреляют в главного героя. Уж в него-то не могут попасть и с пяти футов. Саймон Варнер героем не был. Я просто не умел стрелять.

Он умел. Отцепил полный магазин от ремня. Быстро, уверенно, спокойно.

Эклс потратил шесть патронов на охранников. Я выстрелил дважды. Оставалось только два патрона.

Находясь в тридцати футах от Варнера, я в третий раз нажал на спусковой крючок.

Варнер получил пулю в левое плечо, но не упал на пол, не бросил винтовку. Покачнулся, устоял на ногах, вставил магазин.

Десятки суетящихся, вибрирующих от возбуждения бодэчей облепили меня, облепили Варнера. Я их видел, он - нет. Своей чернотой они заслоняли его от меня, а вот ему нисколько не мешали.

Этим днем, только чуть раньше, я задавался вопросом: а не безумец ли я? Теперь все стало ясно. Конечно же, безумец.

Я бежал к нему сквозь бодэчей, черных как сажа, бестелесных как тень, вытянув перед собой руки, крепко сжимающие рукоятку пистолета, с твердым намерением не потратить впустую мой последний патрон. Я увидел поднимающийся ствол штурмовой винтовки, знал, что сейчас очередь разорвет меня пополам, но сделал еще один шаг вперед, потом еще один и только тогда нажал на спусковой крючок.

Лыжная маска скрыла трансформацию, которая произошла с его лицом, но не отразила пулю, не отсекла брызги крови и ошметки мозга. Он рухнул с тем же грохотом, что и Принц тьмы, сброшенный с Небес. Винтовка выпала из рук.

Ногой я отшвырнул ее в сторону, чтобы он не смог дотянуться до нее. Наклонившись, убедился, что он к ней больше и не потянется. Вместо POD на руке следовало вытатуировать DOA69.

Тем не менее я вернулся к винтовке и отшвырнул ее еще дальше, потом еще и еще.

В пистолете, который я держал в руке, патронов не осталось. Я отбросил и его.

Внезапно бодэчи отхлынули от меня, как черная вода от берега во время отлива. Теперь их интересовал не я, а мертвые и умирающие.

Почувствовав подкатывающую к горлу тошноту, я отошел к краю пруда-бассейна с кои, упал на колени.

Как-то вышло, что движение разноцветных рыб подавило рвотный рефлекс. Меня не вывернуло наизнанку, но, когда я поднялся, из глаз потекли слезы.

В магазинах за разбитыми витринами люди начали поднимать головы.

"Нам суждено быть вместе вечно. У нас есть карточка, на которой так написано. Мумия цыганки никогда не ошибается".

Дрожа всем телом, потея, вытирая глаза тыльной стороной ладоней, предчувствуя невыносимую боль потери, я двинулся к "Берк-и-Бейли".

В кафе-мороженом люди поднимались на ноги.

Некоторые уже возвращались в галерею, стараясь не наступать на осколки стекла.

Сторми я среди них не видел. Должно быть, когда началась стрельба, она убежала в глубь кафе, в свой кабинет.

И тут я почувствовал неодолимое желание идти, идти, идти. Отвернулся от "Берк-и-Бейли", сделал несколько шагов по направлению к южному универмагу. В замешательстве остановился. Подумал: ничто никуда меня не тянет, просто стараюсь убежать от того, что могу найти в кафе-мороженом.

Нет. Чувствовал, что тянет. Психический магнетизм. Тянул, направлял меня. Я думал, что со смертью Варнера точка поставлена. Судя по всему, ошибался.


* * *

Глава 62

Южный универмаг выглядел более роскошным, чем тот, где покупала роликовые коньки Виола. И товары здесь продавались более высокого качества, чем в северном универмаге, само собой, и по более высоким ценам.

Я миновал магазин духов и косметики с роскошными витринами, достаточно ясно указывающими на то, что выставленный товар стоит никак не дешевле бриллиантов.

Ювелирный салон завораживал черным гранитом, нержавеющей сталью, хрустальными панелями, словно предлагал не обычные бриллианты, а драгоценности из коллекции Бога.

Хотя стрельба давно прекратилась, покупатели и продавцы все еще прятались за прилавками, за облицованными мрамором колоннами. У них хватало духа взглянуть на меня, когда я проходил мимо, но потом многие вновь ныряли за прилавок или колонну.

Даже без пистолета я, должно быть, казался им опасным. А может, они думали, что я в состоянии шока. В любом случае предпочитали не рисковать, и я не могу винить их за то, что они прятались от меня.

Все еще плача, вытирая глаза руками, я также разговаривал сам с собой вслух, и не уверен, что говорил связно.

Я не знал, куда тянет меня психический магнетизм, не знал, жива Сторми или в "Берк-и-Бейли" лежит ее труп. Хотел бы вернуться и найти ее, но продолжал идти, куда меня звал мой дар. Лицо перекашивал тик, руки дергались, ноги заплетались, в общем, со стороны я, должно быть, выглядел психическим больным.

Добролицый, сонноглазый Саймон Варнер, похоже, лишился и доброго лица, и сонных глаз. Лежал мертвым перед кафе-мороженым "Берк-и-Бейли".

А потому я, вероятно, выслеживал что-то имеющее отношение в Варнеру. Целенаправленное движение без четко определенной цели было для меня внове.

Мимо стоек с вечерними платьями, шелковыми блузами, шелковыми пиджаками, сумочками из дорогой кожи я напраалялся к двери с табличкой "ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ". За дверью находилось подсобное помещение. Я пересек его, открыл другую дверь, за которой оказалась бетонная лестница.

Конструктивно южный универмаг ничем не отличался от северного. Лестница привела меня в коридор, я прошел мимо лифтов для персонала к большим двойным дверям, за которыми находилась разгрузочная платформа.

Здесь тоже кипела жизнь, пусть и не так активно, как на подземном уровне северного универмага. Различные товары на стойках и в тележках ждали отправки в подсобные помещения и торговые залы.

Сотрудников на подземном уровне хватало, но работа остановилась. Многие сгрудились около рыдающей женщины, другие спешили к ней. Внизу выстрелов не слышали, но эта женщина уже принесла весть о случившемся около бассейна.

У разгрузочной платформы стоял только один грузовик, без логотипа компании на дверцах кабины или на бортах. Я направился к нему.

Когда подошел к кабине, плотный мужчина с бритой головой и большими усами крикнул мне:

- Это твой грузовик?

Не отвечая, я открыл дверцу и забрался в кабину. Ключей в замке зажигания не было.

Открыв "бардачок", обнаружил пустоту. Не было ни регистрационного талона, ни страхового свидетельства, как требовал закон Калифорнии.

- Я - бригадир смены. - Бритоголовый подошел к кабине. - Ты глухой или как?

Ничего на сиденьях. Ничего на полу. Ни контейнера для мусора, ни оберток от жвачки или шоколадного батончика. И на зеркале ничего не болталось, ни освежителя воздуха, ни декоративной висюльки.

Не было ощущения, что этот грузовик принадлежал человеку, который с его помощью зарабатывал на жизнь, а потому проводил в кабине много времени.

Когда я вылез из кабины, бригадир спросил:

- Где твой водитель? Он не оставил мне накладную, а кузов заперт.

Я обошел грузовик сзади. Посмотрел на подъемную панель заднего борта. Свободный торец рычага подъема крепился цифровым замком к раме грузовика.

- Вот-вот подъедут новые грузовики. Я не могу держать его здесь.

- У вас есть электропила для металла? - спросил я.

- А что ты собираешься делать?

- Срезать замок.

- На грузовике приехал другой парень. Или ты из его команды?

- Полиция, - солгал я. - Случайно зашел в торговый центр в свободное от работы время.

На его лице читалось сомнение.

Я указал на рыдающую женщину, вокруг которой собралась толпа.

- Вы слышали, что она говорит?

- Я как раз шел к ней, когда увидел тебя.

- Два маньяка устроили стрельбу в торговом зале.

От его лица так быстро отхлынула кровь, что пшеничные усы и те побелели.

- Вы знаете, что вчера вечером подстрелили чифа Портера? - спросил я. - Так они готовились к сегодняшнему побоищу.

С нарастающей тревогой я оглядел потолок просторного подземного уровня, массивные колонны, поддерживающие как сам потолок, так и три наземных этажа южного универмага.

Три этажа, на которых находились сотни и сотни перепуганных стрельбой людей.

- Может, эти мерзавцы пришли сюда не только с автоматами. Может, принесли с собой кое-что и похуже.

- О черт. Сейчас принесу пилу, - и бригадир сорвался с места.

Опершись ладонями на подъемную панель, я прижался к ней лбом.

Не знаю, что я хотел почувствовать. Во всяком случае, не почувствовал ничего необычного. Только тягу психического магнетизма. От меня требовалось найти не сам грузовик, а то, что находилось в его кузове.

Вернулся бригадир с электропилой, бросил мне защитные очки. Электрических розеток в бетонном полу хватало. Он вставил штепсель электропилы в ближайшую. Не пришлось даже натягивать шнур.

Электропила весила немало. Включив ее, я сразу почувствовал мощь мотора. Когда коснулся бешено вращающимся диском швеллера, полетели огненные искры. Металлические опилки отскакивали от очков, обжигали лицо. Работа заняла лишь несколько секунд.

Когда я отбросил дрель и снял очки, издалека донесся крик:

- Эй! Отойдите оттуда!

Разгрузочная платформа пустовала. Потом я увидел его. Он стоял на пандусе, в двадцати футах от его начала.

Здесь он не работал. Наверняка наблюдал за грузовиком издали, может, в бинокль, из гаража для автомобилей сотрудников, по другую сторону широкого проезда для трейлеров.

Я крутанул рычаг. По хорошо смазанным направляющим, увлекаемая противовесом, задняя панель плавно поднялась.

Моим глазам открылись, так уж мне показалось, сотни килограммов пластиковой взрывчатки.

Раздались два пистолетных выстрела, одна пуля отлетела от металлического борта грузовика. Закричали люди, бригадир побежал.

Я оглянулся. Водитель грузовика не спустился вниз по пандусу ни на фут. Держал в руках пистолет, возможно, не самое лучшее оружие для стрельбы на таком расстоянии.

На полу кузова перед горой взрывчатки лежал кухонный таймер, две батарейки, еще какие-то устройства, их назначения я не знал, провода. Два проводка оканчивались медными наконечниками, воткнутыми в серую стену смерти.

Со звоном металла третья пуля отрекошетила от рамы грузовика.

Я услышал, как бригадир завел двигатель ближайшего вилочного погрузчика.

Варнер и компания не сподобились поставить растяжку на подъемную дверь, чтобы взрыв произошел при попытке заглянуть в кузов грузовика, не рассчитывали, что кто-то сможет так быстро сообразить, что к чему, и попытается обезвредить взрывное устройство. Таймер можно было завести максимум на тридцать минут, и в этот момент стрелка находилась лишь в трех делениях от нуля.

Щелчок. Два деления - две минуты.

Четвертая пуля попала мне в спину. Я не почувствовал боли, только удар, который бросил меня вперед, и мое лицо оказалось буквально в дюймах от таймера.

Может, пятая, может, шестая угодила в один из брусков взрывчатки с чавкающим звуком.

Два детонатора располагались на расстоянии шести или восьми дюймов. Один со знаком плюс, а второй - минус? Или второй дублировал первый на случай отказа? Я не знал, нужно ли выдергивать один или оба.

Шестая, а может, седьмая пуля вновь попала в спину. На этот раз боль я почувствовал, сильную боль, валящую с ног.

Оседая под ее напором, я схватился за оба проводка и, сползая вниз, выдернул детонаторы из взрывчатки, потащил проводки за собой. А вместе с ними таймер, батарейки и все остальное.

Падая, я повернулся, упал на бок, лицом к пандусу. Водитель грузовика целился в меня. Мог бы добить меня следующим выстрелом. Но внезапно опустил пистол