Брат Томас (третья книга цикла "Странный Томас")

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Брат Томас

Тем, кого я знаю давно и кем восхищаюсь, потому что они хорошие люди и делают важную и полезную работу: Питеру Стайлсу, Ричарду Бауксу, Биллу Андерсону (привет, Дэниэль), Дейву Гулку и Тому Феннеру (привет, Габриэлла, Катя и Трои). Мы устроим отличную вечеринку на Той стороне, только давайте не будем торопиться.


Научи нас...
Отдавать и не вести счет;
Сражаться и не замечать ран;
Идти вперед и не знать усталости...


Святой Игнатий Лойола1.


* * *

Глава 1

Окруженный камнем, окутанный молчанием, я сидел у высокого окна, когда третий день недели уступал место четвертому. Река ночи катилась мимо, безразличная к календарю.

Я надеялся дождаться того магического момента, когда с неба повалит снег. Ранее оно расщедрилось на несколько снежинок, но не более того. Снегопад все не начинался.

Комнату освещала одна толстая свеча, которая стояла на угловом столике в подсвечнике из стекла цвета янтаря. Всякий раз, когда сквозняк находил свечу, свет принимался гоняться за тенями по стенам, выложенным плитами из известняка.

Вечерами я, по большей части, считаю электрические лампы слишком яркими. И когда пишу, светится только экран компьютера, с серым текстом на белом поле.

Без электрического света в окне не отражается мое лицо. И я отлично вижу ночь.

Если ты живешь в монастыре, пусть как гость, а не монах, у тебя больше возможностей, чем где бы то ни было, увидеть мир таким, какой он есть, а не сквозь тень, которую ты отбрасываешь на него.

Аббатство Святого Варфоломея окружено дикой природой Сьерра-Невады и расположено по калифорнийскую сторону границы между штатами. Девственные леса, покрывающие горные склоны, по ночам скрыты тьмой.

Из окна третьего этажа я вижу только часть большого переднего двора и асфальтовую дорогу, которая прорезает его. Четыре фонарных столба (лампы под колпаками в виде колоколов) окружены кругами света.

Помещения для гостей находятся в северо-западном крыле аббатства. На первом этаже - гостиные, апартаменты для проживания - на втором и третьем.

Когда я смотрел в окно, ожидая начала снегопада, белое пятно, определенно не снег, пересекло двор, из темноты ступило в один из световых кругов.

В аббатстве только одна собака, помесь немецкой овчарки и ретривера, весом в добрых сто десять фунтов. Кобель совершенно белый и передвигается с присущей собакам грациозностью. Зовут его Бу.

Я - Одд Томас. Мои родители заявляют, что в свидетельство о рождении вкралась ошибка и они хотели дать мне имя Тодд. Однако никогда не звали меня Тоддом.

И сейчас у меня нет ни малейшего желания менять свое имя на Тодд. Особенности моей жизни однозначно указывают на то, что имя Одд подходит мне, как никакое другое, независимо от того, досталось оно мне благодаря чьей-то ошибке или по велению судьбы.

Бу остановился посреди дороги, которая уходила вниз по склону и растворялась в темноте.

Горы - это не только склоны. Иногда земле надоедает подниматься, и она решает сделать остановку, чтобы отдохнуть. Аббатство стоит на широком лугу-плато, фасадом развернуто к северу.

Судя по вставшим торчком ушам и поднятой голове, Бу унюхал приближающегося гостя. Хвост пса спрятался между ног.

Я ничего не мог сказать насчет шерсти на загривке, расстояние и освещенность не позволяли, но, судя по напряженной позе, предполагал, что она встала дыбом.

Фонари во дворе зажигают в сумерках, а гасят на заре. Монахи аббатства верят, что ночных гостей, хотя и приходят они крайне редко, нужно встречать светом.

Пес на какое-то время застыл, потом повернул голову направо, принялся разглядывать зеленую лужайку, что подступала к дороге. Опустил голову. Уши прижались к голове.

На мгновение я не мог понять причину тревоги Бу. А потом... увидел нечто, едва уловимое взглядом, ночную тень, скользящую по темной воде. Тень эта промелькнула рядом с одним из фонарей, вот я ее и углядел.

К нам пожаловал гость, увидеть которого даже при дневном свете могли только собака да я.

Я вижу мертвых людей, призраки ушедших, которые, каждый по своей причине, не покидают этот мир. Некоторые приходят ко мне за справедливостью, если их убили, или за утешением, или в поисках общения; другие ищут меня по мотивам, которые я не всегда понимаю.

Все это усложняет мою жизнь.

Я не ищу вашего сочувствия. У всех есть проблемы, и ваши кажутся вам ничуть не менее важными, чем мои - мне.

Возможно, вы каждое утро девяносто минут добираетесь до работы, по автострадам, забитым транспортом, вас достают нетерпеливые или неумелые водители, некоторые из них, особенно злобные, частенько пускают в ход средний палец. Однако представьте себе, насколько бы все усложнилось, если бы каждое утро на пассажирское сиденье рядом с вами забирался молодой человек с головой, чуть ли не разваленной надвое ударом топора, а на заднее - задушенная мужем пожилая женщина с лиловым лицом и выпученными глазами.

Мертвые не говорят. Не знаю почему. И призрак с разваленной надвое головой не испачкает обивку сиденья.

Тем не менее компания убиенных удовольствия не доставляет и, как правило, не улучшает настроения.

Гость, который прибыл к нам, не был обычным призраком, возможно, совсем и не призраком. Помимо душ умерших, я вижу и другой вид сверхъестественных существ. Называю их бодэчами.

Они - иссиня-черные, постоянно меняют форму, субстанции в них не больше, чем в тенях. Звуков не издают, размером со среднего человека, частенько передвигаются как кошки, стелются по земле.

Тот, что появился в аббатстве, шел выпрямившись, черный, бесшумный, что-то в нем было и от человека, и от волка. Быстрый, мрачный, зловещий.

Трава не приминалась под его ногами. Если бы он шел по воде, по ней не расходились бы круги.

В фольклоре Британских островов бодэч - злобное существо, ночью проникающее в дом по дымоходу и крадущее детей, которые плохо себя ведут. Этим бодэч напоминает агентов департамента налогов и сборов.

Но я видел и бодэчей, и налоговых инспекторов. Они не уносили детей, которые плохо себя вели, или взрослых, уклоняющихся от уплаты налогов. Хотя мне приходилось видеть, как входят они в дом через печные трубы (и через замочные скважины, щели в оконных рамах, зазоры между дверью и дверной коробкой), легко, будто дым, меняя форму, и у меня нет для них другого названия.

Их нечастое появление - всегда повод для тревоги. Эти существа, судя по всему, вампиры, пьющие души, а не кровь, и им ведомо будущее. Они собираются там, где грядет резня, бойня или ужасная катастрофа, потому что кормятся человеческими страданиями.

Хотя Бу был храбрым псом, он отпрянул от проходящего рядом призрака. Черные губы растянулись, обнажив белые клыки.

Фантом остановился, словно для того, чтобы подразнить собаку. Бодэчи, похоже, знают, что некоторые виды животных могут их видеть.

Не думаю, что им известно и о моей способности видеть их. Если б знали, уверен, они проявили бы ко мне не больше снисхождения, чем проявляют исламские фанатики, когда у них появляется желание обезглавливать свои жертвы или отрубать им конечности.

При виде бодэча мне прежде всего захотелось отскочить от окна и пообщаться с пыльными катушками под моей кроватью. Тут же я понял, что возникла и потребность облегчиться.

Сопротивляясь и трусости, и зову мочевого пузыря, я метнулся из моих апартаментов в коридор. На третьем этаже гостевого крыла располагались две маленькие квартирки из двух комнат каждая. Вторая в настоящий момент пустовала.

На втором этаже сердитый русский, несомненно, хмурился во сне. Но толстые стены и полы аббатства не могли пропустить мои шаги в его сон.

У крыла для гостей своя винтовая лестница, с гранитными ступенями между двух стен. Ступени черные и белые, напоминающие мне арлекинов, клавиши пианино и старую песню Пола Маккартни и Стиви Уондера2.

Хотя каменные ступени не прощают спешки, а чередование черного и белого может дезориентировать, я помчался на первый этаж, рискуя подпортить гранит, если б упал и стукнулся об него головой.

Шестнадцатью месяцами раньше я потерял самого дорогого мне человека и обнаружил, что мой мир в руинах. Тем не менее торопливость мне не свойственна. Пусть меня и лишили многого, но у моей жизни по-прежнему осталось предназначение, вот я и пытаюсь осознать, ради чего живу.

Не запачкав ступени ни кровью, ни ошметками мозга, я пересек большую гостиную, где темноту разгонял только один ночник, толкнул тяжелую дубовую дверь с панелью из цветного стекла и увидел, как мое дыхание белым паром вырвалось изо рта в морозную ночь.

В крыле для гостей расположен внутренний двор с небольшим прудом, у которого так хорошо думается, и статуей святого Варфоломея из белого мрамора. Кажется, он считается наименее известным из двенадцати апостолов.

Во внутреннем дворике святой Варфоломей, со строгим лицом, стоит, приложив правую руку к сердцу, а левую вытянув перед собой. На ладони, обращенной вверх, лежит вроде бы тыква, но, возможно, и кабачок.

Символическое значение что тыквы, что кабачка от меня ускользает.

В это время года воды в пруду нет, как нет и запаха мокрого известняка, который поднимается от облицовки. Вместо этого я унюхал очень слабый запах озона, как после молнии в весеннюю грозу, задался вопросом, откуда он взялся, но останавливаться не стал.

Колоннадой прошел к двери в приемную крыла для гостей, пересек темную комнату, вернулся в декабрьскую ночь через парадную дверь аббатства.

Наш белый дворовый пес Бу, помесь немецкой овчарки и ретривера, стоял на дороге, на том самом месте, где я его и видел в окно третьего этажа. Он повернул ко мне голову, когда я спускался по широким ступеням. Странный блеск, свойственный глазам животных в ночи, у Бу начисто отсутствовал.

Под затянутым облаками небом большая часть просторного двора скрывалась в темноте. Если бодэч находился где-то там, увидеть его я не мог.

- Бу, куда он пошел? - шепотом спросил я.

Он не ответил. Жизнь у меня странная, но не настолько, чтобы ее составной частью были говорящие собаки.

Тем не менее по ведомой только ему причине пес сошел с асфальта, двинулся налево, мимо внушительного здания аббатства, будто высеченного из скалы, такими узкими были швы между камнями.

Даже легкий ветерок не шевелил ночь, темнота висела со сложенными крылами.

Высушенная зимой желто-коричневая трава хрустела под ногами. Шума от меня было куда больше, чем от Бу.

Чувствуя, что за мной наблюдают, я посмотрел на окна, но никого не увидел, свет нигде не горел, только свеча мерцала в моих апартаментах, ни одно бледное лицо не прижималось к стеклу.

Я выскочил из крыла для гостей в синих джинсах и футболке. Декабрь тут же запустил зубы в мои голые руки.

Мы шли на восток вдоль церкви, которая являлась частью аббатства - не отдельным зданием.

Лампа постоянно горела у ризницы, но ее света не хватало, чтобы "пробить" цветное стекло витражей. Поэтому пятно света следовало за нами от окна к окну, словно мутный глаз некоего существа, пребывающего в очень воинственном настроении.

Доведя меня до северо-восточного угла аббатства, Бу повернул на юг, мимо заднего фасада церкви. Мы направлялись к тому крылу аббатства, где первый этаж занимали комнаты послушников.

Там спали те, кто еще не принял обет. Из пяти готовящихся в настоящий момент к посвящению в монахи четверо мне нравились. Я им полностью доверял.

Внезапно Бу резко ускорился. Побежал на восток, от аббатства, и я помчался следом.

Там, где двор уступил место некошеному лугу, трава доходила мне до колен. Но первый же сильный снег придавил бы ее к земле.

Несколько сот футов земля плавно понижалась, чтобы потом выровняться вновь. И высокая трава сменилась выкошенной лужайкой. Перед нами из темноты выступило здание школы Святого Варфоломея.

В какой-то степени слово "школа" - эвфемизм3. Этих учеников больше никуда не хотели брать, поэтому школа - одновременно их дом, возможно единственный, который мог у них быть.

Именно здесь первоначально находилось аббатство, внутри здание полностью реконструировали, но снаружи оно оставалось таким же величественным, как и прежде. Там же находится и женский монастырь. Проживающие там монахини преподают в школе и заботятся об учениках.

За бывшим аббатством начинается лес, тропы, проложенные в нем, ночью сокрыты в темноте.

Вероятно следуя за бодэчем, пес поднялся по широкой лестнице к парадной двери и прошел сквозь нее.

В аббатстве двери практически не запираются. Но для защиты учеников дверь в школу обычно заперта.

Только у аббата, матери-настоятельницы и у меня есть универсальный ключ, который открывает любой замок. Ни одному гостю до меня такой ключ не давали.

Я не горжусь их доверием. Это тяжелая ноша. Единственный ключ, который лежит в моем кармане, иногда кажется мне железным ядром, которое притягивается зарытым в землю большущим магнитом.

Ключ позволяет мне быстренько отыскать брата Константина, умершего монаха, который дает о себе знать звоном колоколов или шумом в других помещениях аббатства.

В Пико-Мундо, затерянном в пустыне городке, где я прожил большую часть жизни, хватает призраков, и мужчин, и женщин. Здесь у нас только брат Константин, но хлопот от него не меньше, чем от всех душ мертвецов Пико-Мундо, задержавшихся на этом свете, вместе взятых.

Но с появлением вышедшего на охоту бодэча брат Константин, само собой, отошел на второй план.

Дрожа от холода, я воспользовался ключом, петли заскрипели, и следом за собакой я вошел в школу.

Два ночника разгоняли кромешную тьму в приемной. По количеству диванов и кресел она напоминала фойе отеля.

Я быстро прошагал мимо стола секретаря-регистратора, за которым в столь поздний час никто не сидел, и через вращающуюся дверь попал в коридор первого этажа, где горели только лампы аварийного освещения да красные таблички с надписью "ВЫХОД".

На первом этаже находились классные комнаты, реабилитационная клиника, лазарет, кухня и столовая. Сестры, обладающие кулинарным талантом, еще не начали готовить завтрак. Так что здесь правила тишина, и в ближайшие часы ее, похоже, никто не собирался нарушать.

По южной лестнице я поднялся на второй этаж и нашел Бу, который ждал меня на площадке второго этажа. Настроение у него оставалось мрачным. Он не вилял хвостом, не улыбался, приветствуя меня.

Два длинных и два коротких коридора образовывали прямоугольник, в стороны которого выходили двери комнат, где жили ученики. По двое в каждой.

В юго-восточном и северо-западном углах прямоугольника располагались сестринские посты, которые я увидел, когда с лестничной площадки прошел в юго-западный угол прямоугольника.

На северо-западном посту сидела монахиня и что-то читала. С такого расстояния я не мог определить, кто именно.

А кроме того, ее лицо наполовину скрывал апостольник. Монахини некоторых современных монастырей одевались как горничные отелей. В нашем сестры носили традиционные рясы и головные уборы и в таких одеяниях напоминали средневековых рыцарей в броне.

Юго-восточный пост пустовал. Дежурная монахиня то ли обходила комнаты, то ли ухаживала за кем-то из учеников.

Когда Бу двинулся направо, на юго-восток, я последовал за ним, не дав знать читающей монахине о своем присутствии. Через три шага уже не видел ее, как и она - меня.

У многих монахинь имелись дипломы медицинских сестер, но они прилагали все силы, чтобы второй этаж выглядел как уютное общежитие, а не больница. До Рождества оставалось двадцать дней, поэтому коридоры украшали гирлянды из искусственных еловых ветвей и мишуры.

Ночью свет в коридорах приглушали, так что мишура блестела лишь в нескольких местах, а в основном пряталась в тени.

На полпути между лестницей и сестринским постом Бу остановился у приоткрытой двери с номером "32" на табличке. На двух других табличках я прочитал имена учениц, которые жили в этой комнате: "АННА-МАРИЯ" и "ЮСТИНА".

Догнав Бу, я увидел, что шерсть на его загривке стоит дыбом.

Собака прошла в комнату, я же замялся из соображений приличия. Вроде бы следовало попросить монахиню сопровождать меня.

Но мне не хотелось рассказывать ей о бодэчах. Более того, не хотелось, чтобы кто-то из этих злобных призраков услышал, как я говорю о них.

Официально только один человек в аббатстве и один в монастыре знали о моем даре (если это был дар, а не проклятие). Отец Бернар, аббат, и сестра Анжела, мать-настоятельница.

Вежливость требовала, чтобы им было известно все о молодом человеке, которого пригласили пожить у них.

Чтобы заверить сестру Анжелу и отца Бернара, что я не мошенник и не дурак, Уайатт Портер, начальник полиции Пико-Мундо, города, где я родился и жил, ознакомил их с подробностями расследования некоторых убийств, когда преступников удалось найти только с моей помощью.

За меня поручился и Син Ллевеллин, католический священник из Пико-Мундо.

Преподобный Ллевеллин приходится дядей Сторми Ллевеллин, которую я любил и потерял. Которую буду любить всегда.

За семь месяцев, прожитых мною в горном аббатстве, я поделился правдой о своей жизни еще с одним человеком, братом Костяшки, монахом. Его зовут Сальваторе, но мы гораздо чаще называем его Костяшки.

Брат Костяшки не замер бы на пороге комнаты тридцать два. Он - монах действия. Решив, что бодэч представляет собой угрозу, тотчас ворвался бы в комнату. Прошел бы сквозь дверь, как это сделала собака, хотя менее грациозно и с куда большим шумом.

Я открыл дверь пошире и переступил порог.

На больничных кроватях лежали Анна-Мария - ближе к двери - и Юстина. Обе спали.

На стене над изголовьем каждой кровати висела лампа. Шнур, намотанный на оградительный поручень, позволял регулировать яркость лампы.

Десятилетняя Анна-Мария, очень маленькая для своего возраста, перевела лампу в режим ночника. Она боялась темноты.

Ее инвалидное кресло стояло у кровати. На одном штыре для руки на задней стороне спинки кресла висел теплый жакет. На втором - шерстяная шапочка. Зимними ночами Анна-Мария настаивала, чтобы эти предметы одежды были у нее под рукой.

Девочка спала, зажав верхнюю простыню в хрупких пальчиках, словно готовилась в любой момент скинуть с себя одеяло. На напряженном личике отражалась если не озабоченность, то легкая тревога.

Хотя спала девочка крепко, казалось, что она вот-вот сорвется с кровати.

Раз в неделю по собственной инициативе Анна-Мария, закрыв глаза, доезжала на своем кресле, приводимом в движение электромотором, до одного из двух лифтов. Первый находился в восточном крыле, второй - в западном.

Несмотря на ее физические ограничения и страдания, Анна-Мария была счастливым ребенком. И эти приготовления к экстренной эвакуации совершенно не соответствовали ее характеру.

Хотя девочка не говорила об этом, она словно чувствовала, что грядет ночь ужаса и вокруг воцарится враждебная тьма, сквозь которую ей придется искать путь к спасению. Возможно, она обладала даром предвидения.

Бодэч, которого я впервые увидел из окна на третьем этаже, пришел сюда, но не один. Втроем они устроились у второй кровати, молчаливые волкообразные тени.

Единственный бодэч еще не свидетельствовал о том, что некий акт насилия может произойти в обозримом будущем. Если они появлялись по двое или по трое, угроза возрастала.

По собственному опыту я знал: если их гораздо больше, до беды осталось совсем ничего. Многие и многие могут погибнуть в ближайшие дни или даже часы. Хотя три бодэча напугали меня, я порадовался тому, что их не тридцать.

Дрожа от предвкушения, бодэчи склонились над спящей Юстиной, словно внимательно ее изучали. Словно уже кормились ее энергией.


* * *

Глава 2

Лампа над изголовьем второй кровати тоже горела в режиме ночника, но отрегулировала ее не Юстина. Нужную яркость установила дежурная монахиня, полагая, что именно такая больше всего устроит девочку.

Юстина, частично парализованная и лишившаяся дара речи, мало что делала сама и ни о чем не просила.

Когда Юстине было четыре года, ее отец задушил мать. Говорили, что после того, как несчастная умерла, он заталкивал ей в горло стебель розы со всеми шипами, пока цветок не оказался между губами.

Маленькую Юстину он утопил в ванне, точнее, решил, что утопил. Оставил ее там, по его разумению, мертвой, но девочка выжила, хотя длительное кислородное голодание привело к необратимым нарушениям мозговой деятельности.

Долгие недели она находилась в коме. Спала и просыпалась, но, проснувшись, практически не могла общаться со своими спасителями.

На фотографиях четырехлетняя Юстина - удивительно красивый ребенок. Полная жизни. Буквально светится изнутри.

Восемью годами позже, в двенадцать, она стала еще прекраснее. Нарушения мозговой деятельности не привели к лицевому параличу. Более того, хотя большую часть времени она проводила в помещении, кожа не приобрела характерной бледности. У Юстины сохранился здоровый цвет лица, на коже не было ни единого прыщика.

Красота Юстины была целомудренной, словно у мадонны Боттичелли, неземной. У всех, кто знал Юстину, красота эта вызывала не зависть или похоть, но благоговение и, как ни странно, что-то вроде надежды.

Подозреваю, что три угрожающие фигуры, разглядывающие девочку с повышенным интересом, появились здесь не из-за ее красоты. Скорее их привлекла выдержавшая все испытания чистота Юстины и ожидание (а может, они знали это наверняка) ее скорой и насильственной смерти.

Эти три тени, черные, как затянутое низкими облаками ночное небо, не имели глаз и тем не менее сладострастно таращились на Юстину, не имели ртов, но я буквально видел, как бодэчи облизываются, предвкушая смерть этой девочки.

Я видел, как собрались они у дома престарелых за многие часы до того, как землетрясение разрушило здание. Видел их на бензозаправочной станции перед взрывом и пожаром. Видел, как много дней подряд они ходили за подростком Гэри Толливером, прежде чем тот подверг пыткам и убил всю свою семью.

Одна смерть не привлекает их, две смерти тоже, даже три. Они предпочитают массовую гибель людей, и для них представление не заканчивается, пока последнюю жертву не отправляют к праотцам.

Вроде бы они не способны воздействовать на наш мир, то есть не полностью присутствуют в нашем времени и пространстве, присутствие их, можно сказать, виртуальное. Но они находят нашу боль, наблюдают за ней, кормятся ею.

Однако я их боюсь, и не только потому, что их появление - знак грядущей беды. Пусть на текущий момент они не могут влиять на наш мир, меня не покидает ощущение, что я - исключение из правил, которые их ограничивают, и уязвим для них, как уязвим муравей, оказавшийся в тени опускающегося ботинка.

Рядом с иссиня-черными бодэчами Бу казался более белым, чем всегда. Он не рычал, но с отвращением наблюдал за этой призрачной троицей.

Я сделал вид, будто пришел сюда, чтобы убедиться, что термостат отрегулирован должным образом, а окно плотно закрыто и сквозняка нет. Потом у меня возникло желание извлечь серу из правого уха и кусочек салата, застрявший между зубами. Что я и проделал, но разными пальцами.

Бодэчи меня игнорировали... или прикидывались, что игнорируют.

Юстина полностью владела их вниманием. Руки или лапы мельтешили в нескольких дюймах от девочки, пальцы или когти описывали в воздухе круги, словно бодэчи играли на некоем музыкальном инструменте, состоящем из стаканов, выводя мелодию прикосновениями к влажным кромкам.

Возможно, их возбуждали ее невинность, бессилие, уязвимость.

Все мои рассуждения о бодэчах - всего лишь догадки. Наверняка я не знаю ничего ни о них самих, ни о том, откуда они приходят.

Вышесказанное касается не только бодэчей. Папка с названием "О ЧЕМ ОДД ТОМАС НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ" размерами не уступает Вселенной.

Так что известно мне лишь одно: как же много я не знаю. Может, это мудрое признание. К сожалению, мне оно не приносит удовлетворенности.

Три бодэча, склонившиеся над Юстиной, резко выпрямились и повернули волчьи головы к двери, словно откликаясь на зов трубы, который я не услышал.

Вероятно, Бу тоже не услышал. Потому что уши его остались прижатыми к голове.

Как тени, преследуемые внезапно вспыхнувшим светом, бодэчи выскочили из-за кровати, устремились к двери, исчезли в коридоре.

Я уже собрался последовать за ними, но остался на месте, увидев, что Юстина смотрит на меня. Ее синие глаза напоминали прозрачные озера: такие чистые, ничего не скрывающие, бездонные.

Иногда ты можешь точно сказать, что она тебя видит. В других случаях, как в этом, чувствуешь, что ты для нее прозрачен, как стекло, что в этом мире она все может видеть насквозь.

- Не бойся, - сказал я ей, уж не знаю зачем. Во-первых, понятия не имел, испугалась ли она, да и вообще способна ли на страх. Во-вторых, мои слова вроде бы обещали защиту в надвигающемся кризисе, обеспечить которую я бы, скорее всего, не сумел.

Слишком мудрый и скромный для того, чтобы изображать из себя героя, Бу уже покинул комнату.

Когда я направлялся к двери, Анна-Мария, которая лежала на другой кровати, ближе к двери, пробормотала: "Странный".

Глаза ее оставались закрытыми. Руками она сжимала простыню. Дышала неглубоко, ровно.

Я остановился у изножия кровати Анны-Марии, и девочка повторила это слово, более отчетливо: "Странный".

Она родилась со спинномозговой грыжей и расщелиной позвоночника, с вывихнутыми бедренными суставами и деформированными ножками. Казалось, что голова на подушке размерами не уступает тельцу под одеялом.

Она вроде бы спала, но я все-таки прошептал: "Что, сладкая моя?"

- Странный ты, - ответила она.

В голосе ее психические недостатки не проявлялись. Она не тянула слова, не запиналась, наоборот, голос у нее был нежный и приятный.

- Странный ты.

Меня обдало холодом, словно я вновь оказался на улице в зимнюю ночь.

Что-то, должно быть интуиция, заставило меня посмотреть на лежащую на соседней кровати Юстину. Она повернула голову ко мне. И впервые встретилась со мной взглядом.

Губы Юстины шевельнулись, но с них не сорвался даже бессловесный звук, на которые она была способна.

И пока Юстина безуспешно пыталась что-то сказать, Анна-Мария произнесла вновь: "Странный ты".

Занавески закрывали окна. Плюшевые котята недвижно сидели на полках у кровати Юстины, не подмигивали мне глазом, усы у них не подергивались.

На половине Анны-Марии на полке аккуратно стояли детские книжки. Фарфоровый кролик с гибкими пушистыми ушами, в наряде времен короля Эдуарда, словно часовой, застыл на прикроватном столике.

Все вещи в комнате находились на привычных местах, но тем не менее я чувствовал, как накопленная энергия рвется наружу. И не удивился бы, если бы все неодушевленные предметы ожили: поднявшись в воздух, врезались в стены и отлетали от них.

Ни одна вещь, однако, не сдвинулась с места, Юстина вновь попыталась заговорить, но слово произнесла Анна-Мария, нежным, ласкающим слух голоском: "Просвети".

Оставив спящую девочку, я вернулся к изножию кровати Юстины.

Из страха, что мой голос может разрушить чары, молчал.

Задаваясь вопросом, может ли девушка с поврежденным мозгом пустить в свой разум гостью, я мечтал о том, чтобы бездонные синие глаза на какие-то мгновения превратились в такие мне знакомые, черные, египетские.

Иногда я чувствую, что родился двадцатиоднолетним, но на самом деле я когда-то был молодым.

В те дни, когда смерть могла постучаться в дверь к кому-то еще, но не ко мне, моя девушка Бронуэн Ллевеллин, которая предпочитала, чтобы ее звали Сторми, иногда говорила мне: "Просвети меня, странный ты мой". То есть хотела, чтобы я поделился с ней событиями прошедшего дня, или мыслями, или страхами и тревогами.

За шестнадцать месяцев, прошедших с того момента, как Сторми, превратившись в горстку золы в этом мире, отправилась служить в другой, никто не обращался ко мне с такими словами.

Юстина опять шевельнула губами, не издав ни звука, а на соседней кровати Анна-Мария произнесла во сне: "Просвети меня".

В комнате тридцать два вдруг стало душно. Я стоял в тишине, сравнимой с тишиной вакуума. Не мог дышать.

Мгновением раньше я пожелал, чтобы синие глаза превратились в черные, чтобы визуализация подтвердила мое предположение. Теперь возможность такой перемены привела меня в ужас.

Когда мы надеемся, надежды наши связаны не с тем, на что следует надеяться.

Мы мечтаем о завтрашнем дне и прогрессе, который он принесет с собой. Но вчера когда-то было завтра, и какой там был прогресс?

Или мы жаждем вчерашнего дня, рассуждаем о том, каким бы он мог быть. Но, пока мы жаждем, сегодня становится вчера, и прошлое - не что иное, как наша надежда получить второй шанс.

- Просвети меня, - повторила Анна-Мария. Пока я плыл по течению реки времени, длина которой определялась сроком моей жизни, я не мог вернуться ни к Сторми, ни к чему-то еще. Вернуться к ней я мог, лишь плывя вперед, вниз по течению. Путь вверх - это продвижение вниз, путь назад - это продвижение вперед.

- Просвети меня, странный ты мой.

Стоя в комнате тридцать два, я надеялся поговорить со Сторми не здесь и сейчас, а только в конце моего путешествия, когда время больше не будет властвовать надо мной, когда вечное настоящее лишит прошлое всех его прелестей.

И я отвернулся, прежде чем смог увидеть в синих пустотах черное и египетское, на что за миг до этого надеялся, уставился на свои руки, вцепившиеся в изножие кровати.

Душа Сторми не осталась в этом мире, в отличие от некоторых других. Она перешла в следующий мир, как от нее и требовалось.

Сильная, неумирающая любовь живых может стать магнитом для мертвых. Маня Сторми назад, я оказывал ей медвежью услугу. И хотя возобновленный контакт мог поначалу скрасить мое одиночество, в итоге он бы не принес ничего, кроме страданий.

Я смотрел на свои руки.

Анна-Мария спала и больше ничего не говорила.

Плюшевые котята и фарфоровый кролик не ожили, не начали биться о стены.

Какое-то время спустя мое сердце замедлило бег.

Глаза Юстины закрылись. Ресницы блестели, щечки увлажнились. На подбородке дрожали две слезы, которые мгновением позже упали на простыню.

В поисках Бу и бодэчей я покинул комнату.


* * *

Глава 3

В старом аббатстве, которое теперь занимала школа Святого Варфоломея, установлены современные технические системы - водоснабжения, вентиляции и так далее, - которые контролируются и управляются компьютерной станцией, размещенной в подвале.

В комнате, где стоит компьютер, обстановка спартанская: два стула, стол и бюро для хранения документации, которое не используется. Разве что в нижнем ящике бюро хранится более тысячи оберток от "Кит-Кэт".

Брат Тимоти, который ведает всеми вышеуказанными системами как в школе, так и в аббатстве, обожает "Кит-Кэт". Вероятно, он полагает, что страсть к этим сладостям очень уж близка к смертному греху - обжорству, вот и прячет обертки.

В этой комнате обычно бывает только брат Тимоти да специалисты-компьютерщики, которые приезжают время от времени, чтобы проверить работу компьютерной станции. Вот почему брат Тимоти пребывает в уверенности, что здесь его тайник никто не найдет.

Но все монахи знают о тайнике. Многие, улыбаясь и подмигивая, уговаривали меня выдвинуть как-нибудь нижний ящик бюро.

Никто не мог знать, признался ли Тимоти в обжорстве приору, отцу Рейнхарту. Но само существование коллекции оберток говорило о том, что ему хотелось, чтобы его поймали.

Его братья с радостью представили бы общественности доказательство греховности Тимоти, но дожидались, пока оберток станет еще больше. Опять же требовалось выбрать правильный момент, с тем чтобы устыдить бедолагу по максимуму.

Хотя брат Тимоти был всеобщим любимцем, к несчастью для него, он славился и тем, что краснел по любому поводу, да так, что цветом лицо становилось очень уж похожим на помидор.

Брат Роланд предположил, что Бог дал человеку такую реакцию только потому, что хотел, чтобы человек этот демонстрировал ее как можно чаще, к радости тех, кто находился поблизости.

Одну стену подвальной комнаты, которую братья называли не иначе как "кит-кэтовские катакомбы", украшала взятая в рамочку надпись: "ДЬЯВОЛ В ЦИФРОВЫХ ДАННЫХ".

Воспользовавшись компьютером, я могу получить всю информацию, как за весь срок эксплуатации, так и текущую, по системам водоснабжения и отопления, подачи электроэнергии и противопожарной безопасности, по состоянию аварийных электрогенераторов.

На втором этаже три бодэча по-прежнему обходили комнаты, оглядывая будущих жертв, чтобы в момент кризиса получить максимум удовольствия. Наблюдая за ними, я уже не мог узнать ничего нового.

Страх перед пожаром погнал меня в подвал. На экране один за другим я просматривал файлы, связанные с системой противопожарной безопасности.

В каждой комнате в потолке вмонтировали хотя бы одну распылительную головку. В коридорах головки эти располагались на расстоянии пятнадцати футов одна от другой.

Согласно датчикам, показания которых выводились на компьютер, все распылительные головки были в полном порядке, а в водяных магистралях поддерживалось требуемое давление. Детекторы дыма и звуковая сигнализация функционировали нормально, на что указывали периодические автопроверки.

Я вышел из папки системы пожарной безопасности и переключился на систему отопления. Особенно меня интересовали бойлеры, которых в школе было два.

Поскольку газовые трубопроводы в эти пустынные районы Сьерры не протянули, работали бойлеры на пропане. Большое подземное хранилище сжиженного пропана находилось на достаточном удалении и от школы, и от аббатства.

Согласно датчикам, запас пропана составлял восемьдесят четыре процента от объема хранилища. Расходовался газ в обычном режиме, все регулирующие и распределительные устройства функционировали нормально. Никаких утечек датчики не фиксировали. Оба автономных клапана экстренного перекрытия магистралей подачи сжиженного газа находились в рабочем состоянии.

На схеме в каждом месте потенциальной поломки горела зеленая точка. Ни одной красной, свидетельствующей об отказе того или иного агрегата, на экране я не увидел.

Если школе и грозила какая-то беда, речь могла идти о чем угодно, только не о пожаре.

Я посмотрел на табличку на стене: "ДЬЯВОЛ В ЦИФРОВЫХ ДАННЫХ".

Однажды, когда мне было пятнадцать, несколько серьезно настроенных парней в шапках-пирожках надели мне на запястья наручники, сцепили лодыжки кандалами, бросили меня в багажник старого "Бьюика", подцепили "Бьюик" краном, поставили в гидравлический пресс, который используется для того, чтобы превратить когда-то новенький автомобиль в металлический куб не таких уж больших размеров, и нажали на кнопку "РАЗДАВИ ОДДА ТОМАСА".

Расслабьтесь. У меня нет желания докучать вам давней боевой историей. О "Бьюике" я упомянул лишь для того, чтобы проиллюстрировать тот факт, что мои сверхъестественные способности не включают в себя надежный дар предвидения.

Это были плохиши с похожими на полированные льдинки глазами злобных социопатов, со шрамами на лице, которые они получили отнюдь не путешествуя в джунглях и сражаясь с дикими зверьми, с походкой, указывающей на то, что у них или опухоли яичек, или они обвешаны оружием. Однако я не увидел в них угрозы, пока они не свалили меня на землю и не принялись избивать ногами.

Меня отвлекли двое других мужчин, в черных сапогах, брюках, рубашках, плащах и в необычных шляпах. Позже я узнал, что загляделся на школьных учителей, которые решили пойти на костюмированный бал, одевшись как Зорро.

Уже потом, когда меня заперли в багажнике с трупами двух мартышек, я понял, что мне следовало распознать плохишей по шапкам-пирожкам. Разве человек в здравом уме мог представить себе, что у троих мужчин с одинаковыми шапками-пирожками на голове могут быть добрые намерения?

В свою защиту я могу лишь сказать, что тогда мне было только пятнадцать, я не знал многого того, что знаю теперь, и никогда не заявлял, что я - ясновидящий.

Поэтому мой страх перед пожаром мог быть ложным, как и тогдашние подозрения в отношении псевдо-Зорро.

Хотя проверка некоторых технических систем показала, что не надвигающийся пожар привлек бодэчей в школу Святого Варфоломея, полностью я не успокоился. Там, где проживает большое количество людей с физическими и умственными недостатками, пожар представляет собой самую страшную угрозу.

В горах Калифорнии землетрясения случались не так часто и не были такими мощными, как в долинах и на равнине. Кроме того, новое аббатство построили как крепость, а старое реконструировали, приняв все необходимые меры для того, чтобы оно выдержало самые сильные толчки.

На такой высоте скальное основание находилось практически под ногами. Кое-где гранит просто выходил на поверхность. Оба наших здания прочно крепились к скальному основанию.

Не было у нас ни торнадо, ни ураганов, ни действующих вулканов, ни пчел-убийц.

Но сказать, что мы отгородились от всех опасностей, я не мог. Потому что здесь жили люди.

Монахи аббатства и монахини монастыря не казались варварами. Зло умело прятаться под личиной благочестия и милосердия, но я с трудом мог представить себе, как кто-то из них, обезумев, носится по школе с включенной бензопилой или с автоматом.

Даже брат Тимоти, с избытком сахара в крови и виновный в непомерном поглощении "Кит-Кэт", меня не пугал.

Мрачный русский, проживающий на втором этаже гостевого крыла, вызывал куда больше подозрений. Он не носил шляпу-пирожок, но никогда не улыбался и вел себя загадочно.

Мои месяцы спокойствия и размышлений подошли к концу.

Особенности моего дара, молчаливые и настойчивые мольбы мертвых, ужасные потери, которые я не всегда мог предотвратить, - все это привело меня в уединение аббатства Святого Варфоломея. Я укрылся здесь, чтобы упростить свою жизнь.

Пришел сюда не насовсем. Только попросил у Бога передышку, которую и получил, но теперь роковые часы вновь начали отсчет.

Когда я вышел из папки системы отопления, на черном экране осталось только белое меню на синем фоне. Отражательная способность экрана увеличилась, и я уловил движение у меня за спиной.

Семь месяцев аббатство казалось мне тихой заводью на реке, где я, каждый день открывая глаза, видел все тот же знакомый берег, но теперь воды реки вновь подхватили меня. Враз смыли ощущение умиротворенности и вновь потащили навстречу моему предназначению.

Ожидая сильного удара - или по голове чем-то тяжелым, или в спину чем-то острым, - я резко развернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с источником отражения на экране компьютера.


* * *

Глава 4

Мой позвоночник превратился в лед, а рот наполнился пылью от страха перед монахиней.

Бэтмен высмеял бы меня, Одиссей не удостоил бы и взглядом, но я мог бы напомнить им, что никогда не мнил себя героем. В душе я все тот же повар блюд быстрого приготовления, пусть в настоящее время и безработный.

В свою защиту я могу сказать, что в комнату, где стоял компьютер, вошла не просто монахиня, а сестра Анжела, которую другие называют матерью-настоятельницей. У нее лицо всеми любимой бабушки, но характер словно у Терминатора.

Разумеется, я говорю про хорошего Терминатора из второго фильма сериала.

Хотя сестры бенедиктинских монастырей обычно носят серые или черные одежды, эти носили белые, поскольку принадлежали к дважды реформированному ордену.

Почему орден бенедиктинцев реформировался дважды, вам знать не обязательно. Боюсь, сам Господь Бог до сих пор пытается в этом разобраться.

Особенность всей этой реформации заключается в том, что наши сестры более ортодоксальны, чем современные монахини, полагающие себя социальными работниками, которые не ходят на свидания. Они молятся на латыни, никогда не едят по пятницам и суровыми взглядами глушат голос или гитару любого певца, который решает продемонстрировать свое мастерство во время мессы.

Сестра Анжела говорит, что она и ее сестры пытаются вернуться в первую треть прошлого столетия, когда церковь верила в неподвластность времени, а "епископы не обезумели". Хотя она родилась в 1945 году и не застала эру, которой восхищается, она говорит, что предпочла бы жить в 1930-е, а не в век Интернета и рок-концертов, транслирующихся через спутники связи.

Я ее понимаю. В те дни не было ни атомного оружия, ни террористов, взрывающих детей и женщин, и на каждом углу ты мог купить жевательную резинку "Блэк Джек" по десятицентовику за пачку.

Информация про жевательную резинку из какого-то романа. Я многое узнал из романов. Некоторые факты даже соответствуют действительности.

Опустившись на второй стул, сестра Анжела спросила:

- Еще одна бессонная ночь, Одд Томас?

Из наших предыдущих разговоров она знала, что теперь я сплю не так крепко, как раньше. Сон - это мир и покой. А к ним я пока не стремился.

- Не мог лечь в постель, пока не повалил снег, - признался я. - Хотел увидеть, как мир становится белым.

- Снегопад еще не начался. Но комната в подвале - не лучшее место для того, чтобы наблюдать, как идет снег.

- Да, мэм, - согласился я.

У нее прекрасная улыбка, и улыбаться она может долго, терпеливо ожидая пояснений. Если б она занесла меч над головой, он был бы не столь эффективным средством развязывания языка, как эта растянутая во времени улыбка.

Паузу, конечно же, прервал я.

- Мэм, вы смотрите на меня так, будто думаете, что я чего-то недоговариваю.

- А ты чего-то недоговариваешь, Одди?

- Нет, мэм, - я указал на компьютер, - я просто проверял технические системы школы.

- Понятно. Значит, ты замещаешь брата Тимоти? Его отправили в клинику лечиться от зависимости к "Кит-Кэт"?

- Мне нравится узнавать новое... чтобы приносить пользу.

- Твои оладьи по уикендам - лакомство, каким нас не баловал ни один из гостей.

- Никто не печет такие пышные оладьи, как я.

Глаза у нее были ярко-синие, как барвинки на фарфоровом сервизе "Ройял Далтон", принадлежавшем моей матери, отдельные предметы которого мама время от времени швыряла в стену.

- В том ресторане, где ты работал, у тебя наверняка была постоянная клиентура.

- Меня там ценили.

Она улыбалась мне. Улыбалась и ждала.

- В это воскресенье я испеку шоколадное печенье. Вы еще не пробовали мое шоколадное печенье.

Улыбаясь, она перебирала бусинки цепочки, на которой висел ее нагрудный крест.

- Дело в том, что мне приснился дурной сон о взрывающемся бойлере.

- Сон о взрывающемся бойлере?

- Совершенно верно.

- Настоящий кошмар, не так ли?

- Он очень меня встревожил.

- Взрывался один из наших бойлеров?

- Возможно. Во сне точной привязки к месту не было. Вы знаете, какие они, сны.

Глаза-барвинки блеснули.

- В этом сне ты видел горящих монахинь, с криками убегающих в снежную ночь?

- Нет, мэм. Слава богу, нет. Только взрывающийся бойлер.

- Ты видел, как дети с физическими недостатками, объятые пламенем, выбрасываются из окон?

На этот раз я промолчал и улыбнулся.

- В твоих кошмарах всегда мало чего происходит, Одди?

- Не всегда, мэм.

- Иногда я вижу во сне Франкенштейна. Из-за фильма, который смотрела маленькой девочкой. В моем сне всегда появляется старая ветряная мельница с рваной, прогнившей парусиной крыльев, которые скрипят во время грозы. Хлещет дождь, ночь рассекают молнии, мечутся тени, я вижу какие-то каменные лестницы, двери, замаскированные под секции книжных полок, потайные ходы, непонятного вида машины, яркие электрические дуги, безумного горбуна со сверкающими глазами, за спиной у меня вырастает чудовище, а ученый в белом лабораторном халате несет в руках собственную отрубленную голову.

Закончив, она мне улыбнулась.

- У меня во сне взорвался бойлер, ничего больше, - стоял я на своем.

- У Бога много причин любить тебя, Одди, и, уж конечно, он любит тебя и потому, что ты такой неопытный и неумелый лжец.

- Раньше мне удавалось ловко лгать.

- Утверждение, что тебе удавалось ловко лгать, - самая большая ложь, сказанная тобой.

- В школе монахинь в дебатах вам, наверное, не было равных.

- Хватит об этом. Тебе не снился взрывающийся бойлер. Тебя тревожит что-то еще.

Я пожал плечами.

- Ты заглядывал в комнаты к детям.

Она знала, что я вижу души мертвых, задержавшиеся в нашем мире. Но о бодэчах я не рассказывал ни ей, ни аббату Бернару.

Поскольку этих призраков, охочих до людских страданий, притягивали события с многочисленными жертвами, я никак не ожидал встретить их в столь уединенном месте. Вроде бы им следовало сосредоточиться на городах и мегаполисах.

А кроме того, те, кто принял на веру мои утверждения о том, что я вижу души умерших, скорее всего, могли счесть себя слишком доверчивыми, если бы я сразу заговорил о неких демонах, которые собираются в тех местах, где людей ждет мучительная смерть.

Человека, у которого одна ручная мартышка, полагают милым эксцентриком. Но если человек превращает свой дом в обезьянник и десятки шимпанзе разгуливают по комнатам, то им начинают интересоваться психиатры.

Я, однако, решил снять с себя груз ответственности, потому что сестра Анжела умела слушать и без труда отличала ложь от правды. Возможно, апостольник служил прибором, помогающим улавливать те нюансы в речи других людей, которые для нас оставались незамеченными.

Я не говорю, что монахини пользовались услугами Кью, гениального изобретателя, снабжающего Джеймса Бонда всякими хитрыми техническими устройствами. Это гипотеза, которую я не стал бы с ходу отметать, но доказать ничего не могу.

Рассчитывая на доброе ко мне отношение и исходя из того, что апостольник служит сестре Анжеле надежным детектором лжи, я рассказал ей о бодэчах.

Она слушала внимательно, с бесстрастным лицом, не давая понять, считает она меня психом или нет.

Такая уж харизма сестры Анжелы, что она может заставить человека неотрывно смотреть ей в глаза. Только нескольким обладающим огромной силой воли людям удается отвести взгляд после того, как сестра Анжела ловит его своим, и я - не из их числа. И, рассказывая ей все о бодэчах, я буквально растворился в барвинках.

После того как я закончил, она долго смотрела на меня все с тем же бесстрастным лицом, и когда я уже подумал, что она сомневается, а в здравом ли я уме, выяснилось, что она мне поверила.

- Что же нам делать? - спросила сестра Анжела.

- Не знаю.

- Это самый неудовлетворительный ответ.

- Самый, - согласился я. - Дело в том, что бодэчи показались только полчаса тому назад. Я не наблюдал за ними достаточно долго, чтобы понять, что привлекло их сюда.

Ее руки сжались в кулачки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

- Что-то случится с детьми.

- Необязательно со всеми. Может, только с некоторыми. И, возможно, не только с детьми.

- И сколько у нас времени до того... как?

- Обычно они появляются за день или два до события. Чтобы насладиться видом тех, кто... - продолжать мне не хотелось.

- ... кто скоро умрет, - закончила за меня сестра Анжела.

- Если люди должны умереть от рук человека, а не в результате, скажем, взрыва бойлера, иногда убийца привлекает бодэчей точно также, как потенциальные жертвы.

- У нас здесь нет убийц.

- Что мы в действительности знаем о Родионе Романовиче?

- Русском джентльмене из гостевого крыла аббатства?

- Он всегда хмурый, и у него сердитый взгляд.

- Со мной такое тоже случается.

- Да, мэм, но вы хмуритесь от озабоченности, и вы - монахиня.

- Он пришел сюда в поисках Бога.

- У нас есть доказательства, что вы - монахиня, а насчет того, кто он, знаем только с его слов.

- Ты видел, что бодэчи следуют за ним?

- Пока нет.

Сестра Анжела нахмурилась, разве что сердито не глянула на меня.

- В школе мы видели от него только добро.

- Я ни в чем не обвиняю мистера Романовича. Просто интересуюсь, кто он.

- После Lauds я поговорю с аббатом Бернаром о тех мерах предосторожности, которые необходимо предпринять.

(Lauds - утренняя молитва, вторая из семи, на которые монахи должны ежедневно собираться в церкви. В аббатстве Святого Варфоломея Lauds следует сразу за Matins (пение псалмов и чтение из жития святых), которое начинается в 5. 45 утра и заканчивается не позднее половины седьмого.)

Я выключил компьютер и встал.

- Пойду еще немного поброжу.

Поднялась и сестра Анжела.

- Если завтра - день кризиса, мне лучше немного поспать. Но в случае чего-то чрезвычайного звони мне по мобильнику в любое время.

Я улыбнулся и покачал головой.

- Что такое? - спросила она.

- Земля вращается, а мир меняется. Монахини с мобильниками.

- С этим свыкнуться легко, - ответила она. - Гораздо легче, чем с поваром блюд быстрого приготовления, который видит мертвых.

- Это правда. Я думаю, равнозначной мне может быть только летающая монахиня, как в старом телевизионном шоу.

- В моем монастыре я не разрешаю монахиням летать, - отрезала сестра Анжела. - Они становятся очень игривыми и во время ночных полетов так и норовят вернуться через закрытые окна и разбивают их.


* * *

Глава 5

Когда я поднялся из подвала на второй этаж, бодэчи не шастали по коридорам. Возможно, они толпились у кроватей других детей, но я полагал, что это не так. Скорее они покинули этот этаж.

Могли, конечно, перебраться на третий, где, не подозревая об их присутствии, спали монахини. Сестры тоже могли погибнуть при взрыве.

Пройти на третий этаж я без приглашения не мог, разве что при чрезвычайных обстоятельствах. Поэтому покинул школу и вновь вышел в морозную ночь.

Луг, окружающие деревья и аббатство, расположенное выше по склону, все еще ждали снегопада.

Тяжелые облака, которые никак не могли им разродиться, я не видел, ибо горы были такими же темными, как небеса, а потому сливались с ними.

Бу бросил меня. Хотя он не против моей компании, я ему не хозяин. Он - существо независимое и гуляет сам по себе.

Не зная, что делать дальше и где искать причину, привлекшую сюда бодэчей, я пересек двор школы, направляясь к аббатству.

Температура моей крови понизилась с появлением бодэчей. Но эти злобные призраки и декабрьский морозный воздух не могли объяснить того холода, который пронизывал меня до мозга костей.

Истинной причиной этого холода, возможно, было осознание факта, что наш единственный выбор - погребальный костер или погребальный костер, что мы живем и дышим, чтобы сгореть в огне или огне, не просто сейчас и в аббатстве Святого Варфоломея, но всегда и везде. Сгореть или очиститься огнем.

Земля заурчала, земля задрожала под ногами, высокая трава колыхнулась, хотя ветра не было и в помине.

Хотя звук был едва слышным, движение - легким и ни один монах, скорее всего, даже не проснулся, инстинкт подсказывал - землетрясение. Но я заподозрил, что ответственность за содрогание земли лежит на брате Джоне.

От луга поднимался запах озона. Я заметил этот запах и раньше, во внутреннем дворике крыла для гостей, когда проходил мимо статуи святого Варфоломея, предлагающего тыкву.

Когда через полминуты подземное урчание стихло, я осознал, что потенциальной причиной пожара и катаклизма могли быть не хранилище пропана и не бойлеры, которые обогревали наши здания. Следовало принять во внимание брата Джона, который работал в своем подземном пристанище, изучал саму структуру реальности.

Я поспешил к аббатству, мимо комнат послушников, на юг, мимо офиса аббата. Личные апартаменты аббата Бернара находились на втором этаже, над его офисом.

На третьем этаже была маленькая часовня, где он мог уединиться, чтобы преклонить колени перед Богом. За окнами часовни мерцал слабый свет.

В тридцать пять минут первого аббат скорее похрапывал, чем молился. А в часовне горела свечка, которая и подсвечивала окна.

Я обогнул юго-восточный угол аббатства и двинулся на запад, мимо зала для собраний капитула и кухни. Не доходя до трапезной, остановился у бронзовой двери, освещенной лампочкой. К двери вели три ступеньки. Над ней крепилась отлитая из бронзы панель с выпуклыми буквами надписи на латыни: "LIBERA NOS А МАLO".

"Убереги нас от зла".

Мой универсальный ключ открыл замок и этой двери. Она бесшумно повернулась на шарнирных петлях, так плавно, словно и не весила полтонны.

За дверью находился коридор, залитый синим светом.

Бронзовая дверь за моей спиной захлопнулась и закрылась на замок, как только я подошел ко второй двери, из нержавеющей стали. На ней выгравировали еще три латинских слова: "LUMIN DE LUMIN".

"Свет из света".

Широкий стальной архитрав окружал этот непреодолимый барьер. В архитраве темнела двенадцатидюймовая плазменная панель.

Она осветилась, как только я плотно приложил к ней ладонь.

Я ничего не увидел и не почувствовал, но сканер, вероятно, опознал меня, потому что с шипением пневматики дверь открылась.

Брат Джон говорит, что шипение - необязательный атрибут процесса. Дверь можно открыть и бесшумно.

Но шипение для него - напоминание об одной истине: за любым человеческим начинанием, каким бы добродетельным оно ни казалось, маячит змей.

За стальной дверью меня ждала камера площадью в восемь футов, без единого шва, желто-восковой гипсовый сосуд. Я напоминал себе одинокое семечко, брошенное в полую, отполированную изнутри тыкву.

Шипение повторилось, но, повернув голову, стальную дверь я уже не увидел. Словно ее и не было.

Стены светились изнутри, и, как в прошлые визиты в это таинственное место, мне казалось, что я ступил в грезу. И одновременно почувствовал себя отрезанным от реального мира.

Стены померкли. Вокруг меня сомкнулась темнота.

Хотя камера, несомненно, была кабиной лифта, который опустил меня на один-два этажа, никакого движения я не почувствовал. И работала техника бесшумно.

В темноте засветился красным еще один прямоугольник, с шипением открылась очередная дверь.

В вестибюле, куда я попал, на меня смотрели три стальные двери. Справа и слева они представляли собой стальные пластины без ручек и замков. Пройти через них меня ни разу не приглашали.

Третью, по центру, украшала выгравированная надпись: "PER OMNIA SAECULA SAECULORUM".

"Во веки веков".

В красном свете матовая сталь напоминала раскаленные угли, зато отполированные буквы сверкали.

Без единого звука дверь с надписью "Во веки веков" уползла в стену. Приглашая меня в вечность.

Я ступил в круглую комнату диаметром в тридцать футов, совершенно пустую, если не считать четырех удобных кресел, поставленных по центру. У каждого стоял торшер, но в данный момент горели только два.

Там и сидел брат Джон, в рясе и наплечнике, но скинув капюшон с головы. До того как уйти в монахи, он был знаменитым Джоном Хайнманом.

Журнал "Тайм" назвал его "самым знаменитым физиком этой половины столетия, человеком с истерзанной душой". В приложении к статье приводился анализ "жизненно важных решений" Хайнмана, сделанный психологом, ведущим одной популярной телевизионной передачи, в которой обсуждались проблемы матерей-клептоманок и их страдающих обжорством дочерей.

"Нью-Йорк таймс" охарактеризовала Джона Хайнмана как "загадку, окутанную покровом тайны, внутри неизвестности". Двумя днями позже газета указала, что эти слова произнесла не Камерон Диас, делящаяся впечатлениями о встрече с Хайнманом, а Уинстон Черчилль, говоря о России в 1939 году.

В статье, озаглавленной "Самые тупые знаменитости года", еженедельник "Энтетейнмент уикли" назвал Хайнмана "идиотом от рождения, который не может отличить Эминема от Опры".

"Нэшнл инкуайер" пообещал представить доказательства того, что у Хайнмана и ведущей утреннего шоу Кэти Курик роман, тогда как в "Уикли уорлд ньюс" написали, что он встречается с принцессой Ди, которая (на чем они настаивали) вовсе не умерла.

В различных научных журналах ставились под сомнение результаты его исследований, его гипотезы, его право публиковать результаты исследований и основные положения гипотез, его право вести такие исследования и выдвигать такие гипотезы, его мотивы, его психическое здоровье, величина его состояния.

Если бы многочисленные патенты, ставшие результатом исследований, не принесли Хайнману многомиллиардного состояния, пресса им бы не заинтересовалась. Богатство - это власть. А власть - это единственное, что интересует современную публику.

А если бы он не отдал все свое состояние, даже не выпустив пресс-релиз и не раздавая интервью, они не испытывали бы по отношению к нему такого раздражения. Репортеры живут ради власти, точно так же, как поп-звезды и кинокритики.

За годы, прошедшие с того знаменательного события, его бы разом простили, если бы засекли с какой-нибудь шлюхой или поместили в клинику лечиться от наркотической зависимости. Пресса сразу вознесла бы его до небес. В наш век потакание своим желаниям и самоуничтожение, а отнюдь не самопожертвование, являются основой новых героических мифов.

Вместо этого Джон Хайнман провел эти годы в монастырском уединении, более того, месяцами жил как отшельник, сначала в разных местах, потом здесь, в подземном убежище, ни с кем не перекидываясь ни словом. Его медитирование отличалось от медитирования других монахов, но вызывало не меньшее уважение.

Я пересек сумеречную зону, окружавшую четыре стоящих по центру кресла. По каменному полу. Лишь под креслами пол устилал ковер цвета красного вина.

Тонированные лампы и абажуры из темно-коричневой ткани давали темно-медовый свет.

Брат Джон был высокий, огромный, широкоплечий. И руки, которые в этот момент лежали на подлокотниках кресла, были большие, с широкими запястьями.

А вот лицо - круглым, хотя к такой фигуре куда больше подходило бы удлиненное. Свет торшера отбрасывал тень прямого носа к левому уху, словно само лицо - диск солнечных часов, нос - центральная ось, а левое ухо - девятичасовая отметка.

Рассудив, что второй зажженный торшер указывал, какое кресло мне следует занять, я сел напротив брата Джона.

На его фиолетовые глаза набегали тяжелые веки, не мигая, он смотрел прямо перед собой.

Предположив, что он медитирует, а потому мешать ему нельзя, я не произнес ни слова.

Молчание среди монахов аббатства Святого Варфоломея приветствуется всегда, за исключением разрешенных уставом периодов общения.

Дневное молчание называется Меньшим, оно начинается после завтрака и продолжается до вечернего послеобеденного рекреационного периода. Во время Меньшего молчания братья говорят друг с другом, только если этого требует работа в монастыре.

Молчание после вечерней молитвы называется Большим. В аббатстве Святого Варфоломея оно продолжается до завершения завтрака.

Я не хотел побуждать брата Джона к необходимости отвечать мне. Он знал, что я не приду к нему в такой час без веской на то причины. Но решение, нарушить молчание или нет, оставалось за ним.

Ожидая, я оглядывал комнату.

Поскольку лампы здесь всегда горели тускло и только по центру, мне не удавалось разглядеть стену этого кругового помещения. Вроде бы она поблескивала в темноте, и я подозревал, что сделана она из стекла, за которым царит чернота.

Мы находились под землей, но ощущения, что эта комната вырублена в скале, не было. Потолок отстоял от пола на добрых девять футов.

Почему-то мне, когда я попадал сюда, казалось, что вокруг комнаты - аквариум. Но ни одна рыба не проплывала мимо. Ни одно подводное чудовище не таращилось на меня сквозь стекло.

Ассоциации с аквариумом, возможно, возникали у меня потому, что брата Джона я воспринимал как капитана Немо в рубке "Наутилуса". Сравнение, конечно, подобрал неудачное. Немо был могущественным человеком и гением, но крыша у него точно съехала.

А брат Джон психическим здоровьем не отличался от меня. Понимайте мое утверждение как хотите.

Где-то через минуту он добрался до конца некой цепочки рассуждений, которую ему не хотелось прерывать. Взгляд его фиолетовых глаз покинул далекое далеко и сфокусировался на мне.

- Возьми пирожное, - предложил он густым басом.


* * *

Глава 6

В круглой комнате у каждого кресла стоял маленький столик. На моем я увидел тарелку с тремя шоколадными пирожными.

Брат Джон выпекал их сам. И какие же они были вкусные!

Я взял пирожное. Еще теплое.

В круглую комнату я вошел менее чем через две минуты после того, как открыл замок бронзовой двери мастер-ключом.

Я сомневался, что брат Джон принес пирожные сам. Он наверняка сидел, погруженный в мысли.

В комнате мы были одни. И я не услышал удаляющихся шагов, когда вошел сюда.

- Потрясающе, - похвалил я, проглотив первый кусочек шоколадного пирожного.

- В детстве я хотел стать пекарем, - признался брат Джон.

- Мир нуждается в хороших пекарях, сэр.

- Я не мог перестать думать на достаточно долгое время, чтобы успеть стать пекарем.

- Перестать думать о чем, сэр?

- О Вселенной. Материи реальности. Структуре.

- Понимаю, - кивнул я, хотя ничего не понял.

- Я понимал субатомную структуру уже в шесть лет.

- Я в шесть лет сложил крепость из конструктора "Лего". С башнями, стенами, воротами.

Он просиял.

- Ребенком я использовал сорок семь конструкторов "Лего", чтобы построить довольно-таки грубую модель квантовой пены.

- Извините, сэр. Я понятия не имею, что такое квантовая пена.

- Чтобы понять, ты должен представить себе очень маленький кусочек пространства, одну десятимиллиардную от миллионной доли метра, которая существует очень короткое время, одну миллионную от десятимиллиардной доли секунды.

- Мне придется купить более точные часы.

- Этот кусочек пространства находится на уровне, который в десять в двадцатой степени раз ниже уровня протона, и там нет ни левого, ни правого, ни низа, ни верха, ни вчера, ни сегодня.

- Сорок семь конструкторов "Лего" стоили недешево.

- У моих родителей денег хватало.

- А у моих нет, - ответил я. - В шестнадцать лет мне пришлось уйти из дома и самому зарабатывать на жизнь.

- Ты печешь потрясающие оладьи, Одд Томас. В отличие от квантовой пены, все знают, что такое оладьи.

Создав благотворительный фонд с капиталом в четыре миллиарда долларов, который принадлежал и управлялся церковью, Джон Хайнман исчез. Репортеры многие годы охотились за ним, но безуспешно. Им говорили, что он решил уйти из мира, чтобы стать монахом, и это соответствовало действительности.

Одни монахи становятся священниками, другие - нет. И пусть все они братья, некоторые - отцы. Священники могут служить мессу и проводить священные ритуалы, тогда как не посвященные в духовный сан братья - нет, хотя в остальном все они равны. Брат Джон - только монах, не священник.

Будьте терпеливы. Понять структуру монастырской жизни сложнее, чем научиться печь оладьи, но это сущие пустяки в сравнении с квантовой пеной.

Эти монахи дают обеты бедности, целомудрия, повиновения, согласия на пребывание всю жизнь в определенном монастыре. Некоторые жертвуют церкви свое скромное имущество, другие бросают успешную карьеру. Я думаю, не будет ошибкой сказать, что только брат Джон отвернулся от четырех миллиардов долларов.

Как и пожелал Джон Хайнман, церковь использовала часть этих денег для реконструкции старого аббатства и превращения его в школу и дом для детей с физическими и умственными недостатками, а также брошенных родителями. В противном случае эти дети попали бы в сиротские приюты или умерли от рук "ангелов смерти"4, работающих в системе здравоохранения.

В эту декабрьскую ночь меня согревало пребывание в компании брата Джона, способность сострадать которого была под стать его гениальности. Честно говоря, и шоколадное пирожное значительно улучшило мне настроение.

На деньги брата Джона построили и новое аббатство. А заодно и подземные помещения, сконструированные и оборудованные согласно его требованиям.

Никто не называл подземный комплекс лабораторией. И, по моему разумению, это была не лаборатория, а нечто уникальное. Придумать такое мог только гений, и только он мог понять, для чего все это предназначено.

Братья, из которых редко кому удалось там побывать, называли подземный комплекс John's Mew. "Mew" - в данном контексте средневековое слово, обозначающее тайное убежище.

При этом "mew" еще и клетка, в которой держат охотничьих ястребов и соколов, когда они линяют. "Mew" также означает "линять".

Я однажды слышал, как один монах сказал, что брат Джон "отращивает внизу новые перышки". Другой назвал подземный комплекс коконом и задался вопросом, когда оттуда вылетит бабочка откровений.

Такие комментарии предполагали, что брат Джон на пути к еще более великим открытиям в сравнении с теми, что он сделал до ухода в монастырь.

Будучи гостем, а не монахом, я не приставал к братьям с расспросами. Они оберегали и брата Джона, и его право на уединение.

Я узнал о прошлом и настоящем брата Джона только потому, что он сам мне все выложил. И не заставил поклясться в том, что я никому ничего не разболтаю. Только произнес напоследок: "Я знаю, что ты меня не выдашь, Одд Томас. Звезды говорят о твоем благоразумии и верности".

Я, само собой, не понял, что он хотел этим сказать, но за разъяснениями не обратился. Он говорил много такого, чего я не понимал, и мне не хотелось, чтобы мое участие в диалоге сводилось исключительно к вопросам: "Что? Как? Почему?"

Я не поделился с ним своей тайной. Не знаю, по какой причине. Наверное, хочу, чтобы у людей, которыми я восхищаюсь, не возникло повода считать меня каким-то выродком.

Братья относились к Хайнману с уважением, которое граничило с благоговением. Я также улавливал толику страха. Возможно, ошибался.

У меня он страха не вызывал. Не чувствовал я, что от него исходит какая-то угроза. Иногда, однако, я видел, что он сам чего-то боится.

Аббат Бернар не называет подземный комплекс John's Mew. Предпочитает другое название - adytum.

Adytum - еще одно средневековое слово, которое означает "самая священная часть места поклонения Богу, закрытая для простых верующих, святая святых".

Аббат - человек веселый, но никогда не сопровождает слово "adytum" улыбкой. Произносит его только шепотом, с серьезным лицом, а в глазах читается трепет, а возможно, и ужас.

Что же касается причин, по которым брат Джон поменял успех и суетный мир на бедность и монастырь, то мне он сказал следующее: проводимые им исследования структуры реальности в рамках квантовой механики привели к открытиям, которые потрясли его. "Потрясли и ужаснули" - вот точные слова брата Джона.

Когда я доел шоколадное пирожное, он спросил:

- Чего ты пришел сюда в этот час, во время Большего молчания?

- Я знаю, что по ночам вы обычно не спите.

- Я вообще сплю все меньше и меньше, не могу отключить мозг.

Меня и самого частенько мучила бессонница.

- Иногда мне кажется, что мой мозг - чей-то телевизор, - признался я, - и хозяева постоянно переключают каналы.

- А когда я все-таки засыпаю, - продолжил брат Джон, - происходит это зачастую в самое неудобное время. Практически ежедневно я пропускаю одну или две службы, то утром, то днем, то вечером. Я даже пропускал мессу, заснув в этом самом кресле. Аббат меня понимает. Приор слишком мягок со мной, легко отпускает грехи, требует минимального покаяния.

- Они очень вас уважают, сэр.

- Все равно что сидишь на берегу.

- О чем вы? - спросил я.

- Здесь в тихие часы после полуночи все равно что сидишь на берегу моря. Накатываются волны ночи и выбрасывают наши потери, как мелкие обломки, все, что осталось после кораблекрушения.

- Полагаю, это правда, - я, возможно, не улавливал конкретного смысла, но настроение его очень даже хорошо понимал.

- Мы беззаботно рассматриваем эти обломки, вынесенные прибоем, словно можем вновь слепить прошлое, но только мучаем себя.

Последняя фраза была зубастой. И я тоже почувствовал ее укус.

- Брат Джон, у меня к вам странный вопрос.

- Само собой, - он то ли намекал на необычное время моего прихода, то ли на мое имя.

- Сэр, он может показаться вам невежественным, но у меня есть веская причина его задать. Существует ли даже малая возможность того, что ваша работа может привести к взрыву или чему-то подобному?

Он опустил голову, оторвал одну руку от подлокотника, начал поглаживать подбородок, вероятно обдумывая мой вопрос.

Хотя меня радовало, что ответ я получу мотивированный и обоснованный, я испытал бы куда большее облегчение, услышав произнесенное без запинки: "Нет, никогда, невозможно, абсурд".

Брат Джон продолжал давнюю традицию монахов-ученых. Церковь создала концепцию Вселенной, и первый ученый появился среди служителей Бога в двенадцатом веке. Роджер Бэкон, монах-францисканец, считался величайшим математиком тринадцатого столетия. Епископ Роберт Гроссетесте был первым человеком, установившим правила, по которым следует проводить научный эксперимент. Иезуиты создали первые телескопы, микроскопы, барометры, первыми рассчитали гравитационную постоянную, первыми измерили высоту гор на Луне, первыми разработали точный метод расчета планетарной орбиты, первыми создали атомную теорию и опубликовали ее внятное описание.

И, насколько я знал, за многие столетия ни один из этих людей не взорвал монастырь.

Разумеется, всего я знать не мог. Учитывая огромный объем знаний, накопленных в самых различных сферах человеческой деятельности, я бы выразился точнее, говоря, что не знаю ничего.

Возможно, монахи-ученые когда-нибудь случайно и разносили монастырь по камешку. Но сознательно этого не сделал никто, в этом я практически не сомневался.

И я просто не мог себе представить, что брат Джон, филантроп и пекарь-любитель, которому удавались такие вкусные пирожные, сидит в тускло освещенной лаборатории и, хихикая, как иной раз хихикают в фильмах безумцы-ученые, планирует уничтожение мира. Но при всей его гениальности он оставался человеком, поэтому меня бы не удивило, если бы в какой-то момент он в тревоге оторвался от очередного эксперимента и ахнул, аккурат перед тем, как превратить аббатство в облако пара.

- Чему-то подобному.

- Сэр?

Он поднял голову, чтобы вновь встретиться со мной взглядом.

- Да, возможно, к чему-то подобному.

- Чему-то подобному, сэр?

- Ты спрашивал, может ли моя работа привести к взрыву или в результате ее может случиться что-то подобное. Я не вижу, как может она взорваться, это я про мою работу.

- Ага. Но может произойти что-то подобное?

- Может, да, может - нет. Кто знает?

- Но может и да. Что именно?

- Все, что угодно.

- Как это все, что угодно? - спросил я.

- Все, что можно себе представить.

- Сэр?

- Возьми еще пирожное.

- Сэр, представить себе можно все, что угодно.

- Да. Это правильно, воображение не знает границ.

- То есть все, что угодно, может пойти не так?

- Может - не означает, что пойдет. Любая ужасная катастрофа может произойти, но, вероятно, ничего такого не случится.

- Вероятно?

- Вероятность - важный фактор, Одд Томас. Кровяной сосуд может лопнуть в твоем мозгу, убить тебя буквально через мгновение.

Я тут же пожалел, что не взял второе пирожное.

Он улыбнулся. Посмотрел на часы. На меня. Пожал плечами.

- Видишь. Вероятность небольшая.

- Если случиться может что угодно и, допустим, это случилось, могут в результате этого многие люди умереть ужасной смертью?

- Ужасной?

- Да, сэр. Ужасной.

- Это субъективная оценка. Ужасная смерть для одного может не быть такой уж ужасной для другого.

- Ломающиеся кости, разрывающиеся сердца, раскалывающиеся головы, горящая плоть, кровь, боль, крики... вот про какой ужас я говорю.

- Может, да, вероятно - нет.

- Опять вероятно.

- Скорее всего, они просто перестанут существовать.

- Это смерть.

- Нет, тут другое. После смерти остается труп.

Я уже потянулся за пирожным. Убрал руку, не взяв одно из двух, лежавших на тарелке.

- Сэр, вы меня пугаете.

Сидящая на земле синяя цапля удивляет, когда встает на свои длиннющие ноги-палочки. Вот и брат Джон, когда он поднялся с кресла, вроде бы вытянулся еще сильнее с того момента, как я видел его в последний раз.

- Я и себя напугал, очень напугал, и страх этот со мной уже несколько лет. Со временем учишься с ним жить.

Встал и я.

- Брат Джон... какую бы работу вы здесь ни делали, вы уверены, что ее нужно продолжать?

- Мой разум дарован мне Богом. Моя святая обязанность - использовать этот дар.

Я его очень хорошо понимал. Когда одна из душ мертвых, погибших насильственной смертью, приходит ко мне за справедливостью, я всегда чувствую себя обязанным помочь бедняге.

Разница в следующем: я полагаюсь на здравый смысл и что-то такое, что можно назвать шестым чувством, тогда как в своих исследованиях брат Джон использует исключительно свой интеллект.

Шестое чувство - нечто магическое, предполагающее наличие сверхъестественного уровня. Человеческий интеллект, однако, при всей его мощи и триумфах формируется исключительно в этом мире, а потому способен ошибаться.

Руки этот монах, как и мозг, получил от Бога, но он мог воспользоваться ими и для того, чтобы душить детей.

Я не счел нужным напоминать ему об этом. Только сказал:

- Мне приснился кошмар. Я тревожусь из-за детей, которые живут в школе.

В отличие от сестры Анжелы он не сразу понял, что слова о сне - ложь.

- В прошлом твои сны становились явью?

- Нет. Но этот был очень... реальным.

Он натянул капюшон на голову.

- Старайся, чтобы тебе снилось что-то приятное, Одд Томас.

- Я не могу контролировать свои сны, сэр.

Он отечески обнял меня за плечи.

- Тогда, может, тебе не стоит спать. Воображение - это жуткая сила.

Я не помнил, как пересек комнату вместе с ним, но теперь кресла остались позади, а передо мной беззвучно открылась дверь. За дверью находился вестибюль, залитый красным светом.

В одиночестве переступив порог, я повернулся, чтобы посмотреть на брата Джона.

- Сэр, становясь из просто ученого монахом-ученым, вы не подумывали о профессии продавца покрышек?

- В чем соль?

- Это не шутка, сэр. Когда моя жизнь стала слишком уж сложной и я больше не мог быть поваром блюд быстрого приготовления, я подумывал о том, чтобы уйти в мир покрышек. Но вместо этого пришел сюда.

Он молчал.

- Если бы я стал продавцом покрышек, помогал людям выбрать хорошую резину по адекватной цене, то приносил бы пользу. Если бы я мог быть продавцом покрышек и никем больше, всего лишь хорошим продавцом покрышек, имеющим возможность вечером вернуться в маленькую квартирку к девушке, которую когда-то знал, мне бы этого хватило с лихвой.

На его фиолетовых глазах лежал красный отсвет. Он покачал головой, отвергая мир покрышек.

- Я хочу знать.

- Знать что? - спросил я.

- Все, - ответил он, и нас разделила дверь.

Со сверкающей полированной надписью на передней панели: "PER OMNIA SAECULA SAECULORUM".

"Вовеки и навсегда".

Через шипящие двери, через желтый свет и синий я поднялся на поверхность, вышел в ночь, запер бронзовую дверь своим универсальным ключом.

"LIBERA NOS A MALO", - гласила надпись над дверью.

"Убереги нас от зла".

Когда я пересекал двор аббатства, пошел снег. Огромные снежинки грациозно кружились в темноте под вальс, которого я не слышал.

Мороза я уже не чувствовал. Возможно, в John's Mew было холоднее, чем мне казалось, и в сравнении с подземельем зимняя ночь была даже теплой.

Несколько мгновений спустя отдельные снежинки слились в белый поток. Этого момента я и ждал, сидя у окна моих гостевых апартаментов на третьем этаже, до того, как во дворе появились Бу и бодэч.

До прихода в этот монастырь я жил в Пико-Мундо, маленьком городке, затерянном в калифорнийской пустыне. И впервые увидел, как падает снег, этой же ночью, только чуть раньше, когда небо расщедрилось лишь на несколько снежинок.

А теперь, в первые минуты настоящего снегопада, я стоял как зачарованный, принимая на веру чьи-то слова о том, что двух одинаковых снежинок не бывает.

От окружающей красоты у меня перехватило дыхание: падающий снег, ночь без единого ветерка, предельная простота во всей ее сложности. И хотя ночь была бы еще прекраснее, если бы рядом со мной стояла Сторми, в эти мгновения мне было хорошо, очень хорошо, а потом, разумеется, кто-то закричал.


* * *

Глава 7

Резкий крик тревоги оборвался так быстро, что его можно было принять за крик ночной птицы, которую снег погнал под защиту леса, раздавшийся, когда она пролетала у меня над головой.

Летом прошлого года, когда фанатики устроили бойню в одном из торговых центров Пико-Мундо, я услышал очень уж много криков, даже пожалел, что я - не глухой. Ранения получил сорок один ни в чем не повинный человек. Девятнадцать умерли. И я бы поменял музыку и голоса моих друзей на полную тишину, лишь бы до конца жизни больше не слышать человеческих криков боли и ужаса.

Так часто наши надежды бывают ложными, вот и моя пошла прахом. Я не глух к боли и не слеп к крови... или смерти, как мне того хотелось.

Ведомый интуицией, я обежал ближайший угол аббатства. Повернул направо, вдоль трапезной, где ели монахи, но в час ночи там, понятное дело, не горело ни огонька.

Всматриваясь сквозь падающий снег, я оглядывал ночь. Если какой-то человек и находился между мною и лесом на западе, снегопад его скрывал.

Трапезная образовывала внутренний угол с библиотечным крылом. Я вновь двинулся на запад, мимо глубоко посаженных окон, за которыми в темноте стояли стеллажи с книгами.

Когда обогнул юго-западный угол библиотеки, едва не споткнулся о человека, который лежал лицом вниз. В черной, с капюшоном, монашеской рясе.

Я ахнул от удивления, в результате чего легкие заполнились холодным воздухом (до короткой боли в груди), после чего он вышел наружу облаком светлого пара.

Я упал на колени рядом с монахом, но тронуть его не решился из страха, что он не просто упал, а его свалили на землю.

Мир за пределами аббатства был в основном варварским, и состояние этого мира за последние сто пятьдесят лет нисколько не изменилось. Так называемая цивилизация являлась всего лишь притворством, маской, которая позволяла варварам творить жестокость во имя добродетелей, которые в истинно цивилизованном мире давно уже считались бы пороками.

Убежав от этого варварского беспорядка, мне пришлось, пусть и с неохотой, признать, что скрыться от него невозможно, нигде нет убежища, недоступного анархии. Тело, лежащее на земле, лучше всяких бодэчей доказывало, что безопасного места мне не найти.

Предчувствуя, что лицо монаха превращено в кровавое месиво, я коснулся бедняги, на которого падали и падали снежинки. Перевернул на спину.

Падающий снег подсветил ночь, но свет этот ничем мне не помог. Хотя капюшон свалился с головы и открыл лицо жертвы, видел я слишком мало, чтобы опознать монаха.

Приложив руку к его рту, дыхания не уловил, но не нашел и бороды. Некоторые братья отращивали бороду, другие - нет.

Я приложил пальцы к шее, еще теплой, поискал артерию. Подумал, что нащупал пульс.

Поскольку мои руки задубели от холода и стали куда как менее чувствительными к теплу, я мог не уловить слабого дыхания монаха, когда касался его губ.

Когда я наклонился, чтобы приложить ухо к его рту, в надежде услышать дыхание, сзади меня ударили по голове.

Несомненно, нападавший хотел размозжить мне голову. Уже наносил удар, когда я внезапно подался вперед и вниз, поэтому дубинка только скользнула мне по затылку, и удар пришелся на левое плечо.

Я нырнул к земле, мимо тела монаха, перекатился влево, еще раз перекатился, вскочил, побежал.

Оружия у меня не было. У нападающего же была дубинка и, может быть, что-то похуже, скажем, нож.

Убийцы, которые не пользуются огнестрельным оружием, могут забивать жертву дубинкой или душить шарфом, но большинство из них вооружены и ножом, как на всякий пожарный случай, так и для того, чтобы надругаться над трупом.

Те парни в шапках-пирожках, упомянутые мною ранее, помимо дубинок, пистолетов и даже гидравлического пресса имели при себе и ножи. Если у кого работа - смерть, одного вида оружия ему недостаточно. Вы же знаете, сантехник не приходит на место аварии только с одним разводным ключом.

Хотя жизнь в моем возрасте превратила меня в старика, быстрота реакции, свойственная молодости, никуда не делась. Надеясь, что нападавший старше, а потому медлительнее, я бросился прочь от аббатства, в открытый двор, где не было углов, за которыми меня могла ждать засада.

Я мчался сквозь снег, насаживая снежинки на ресницы.

В эту вторую минуту снегопада земля еще оставалась черной, буран не успел выбелить ее. Несколько шагов, и земля начала медленно уходить вниз, спускаясь к лесу, которого я не видел в темноте.

Интуиция настаивала, что бежать к лесу для меня - смерть. Он наверняка стал бы моей могилой.

Для кого-то дикая природа - естественная среда обитания, но только не для меня. Я - городской житель, чувствую себя комфортно, когда под ногами тротуар, в кармане библиотечная карточка, а где-то рядом - гриль и сковорода.

Если моим преследователем был новый варвар, он, возможно, не сумел бы разжечь костер с помощью двух палочек и камня, не определил бы по мху на стволе дерева, где север, а где - юг, но при его любви к беззаконию в диком лесу он, в отличие от меня, не испытывал бы никаких неудобств.

Мне требовалось оружие, а я располагал только мастер-ключом, парой бумажных салфеток да недостаточно освоенными приемами рукопашного боя, которые не позволили бы мне защититься даже от дубинки, не говоря уже о ноже.

Выкошенная трава уступила место высокой, и еще через десять футов природа щедро набросала оружия мне под ноги: камни принялись проверять мое умение сохранять равновесие. Я остановился, наклонился, поднял два камня, которые удобно легли в ладонь, повернулся, бросил один, потом другой.

Камни исчезли в снегу и мраке. Я то ли оторвался от моего преследователя, то ли он, догадавшись о моем намерении, двинулся кругом, как только я остановился и наклонился за камнями.

Я подобрал с земли еще два камня, медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, оглядывая ночь, готовый запустить в преследователя два неуправляемых снаряда, весом в полфунта каждый.

Ничто не двигалось, кроме снега, который валил и валил с неба, но при этом каждая снежинка не только падала, но и вращалась.

Я мог что-то разглядеть максимум в пятнадцати футах от себя. Представить себе не мог, что снегопад так сильно ограничивает зону видимости.

Раз или два мне показалось, что на границе этой зоны кто-то двигается, но, возможно, то была лишь иллюзия движения. Падающий в ночи снег сбивал с толку.

Задержав дыхание, я прислушался. Снег не издавал ни звука, добираясь с неба до земли. Меня окружала мертвая тишина.

Я ждал. Что я умел, так это ждать. Я шестнадцать лет дожидался, что моя чокнутая мать убьет меня во сне, прежде чем сумел уйти и оставить ее в доме наедине с любимым пистолетом.

Если, несмотря на периодически возникающие опасности, связанные с моим даром, мне предстояло провести в этом мире срок, соответствующий средней продолжительности человеческой жизни, то моя следующая встреча со Сторми могла состояться только через шестьдесят лет, уже в следующем мире. Ждать предстояло долго, но и терпения мне было не занимать.

Левое плечо болело, ныл и затылок, только задетый дубинкой. И я промерз до костей.

По какой-то причине меня не преследовали.

Если бы снегопад продолжался достаточно долго, чтобы выбелить землю, я мог бы вытянуться на спине, полежать и встать, оставив на земле белого ангела. Но для этой игры условия еще не созрели. И дожидаться, пока земля покроется снегом, как-то не хотелось.

Аббатство пропало из виду. Я не мог точно сказать, откуда пришел, но не волновался из-за того, что могу заблудиться. Со мной такого еще не случалось.

Объявляя о своем присутствии неконтролируемым стуком зубов, держа по камню в каждой руке, я двинулся в обратный путь, вскоре добрался до выкошенной лужайки двора. А впереди, сквозь снег, проступал силуэт аббатства.

Вернувшись к углу библиотеки, где я чуть не споткнулся о тело распростертого на земле монаха, я не нашел ни жертву, ни нападавшего. Подумав, что монах мог прийти в себя, проползти несколько ярдов и вновь потерять сознание, я покружил около угла библиотеки, но никого не обнаружил.

Библиотека образовывала букву L с задним фасадом гостевого крыла, из которого часом раньше или около того я вышел на поиски бодэча. Вот тут я разжал окоченевшие пальцы, камни упали на землю, открыл дверь на лестницу черного хода и поднялся на третий этаж.

Войдя в коридор, увидел, что дверь в мои апартаменты распахнута. Такой я ее и оставил. Но, дожидаясь снегопада, я сидел при свече, а теперь из дверного проема лился куда более яркий свет.


* * *

Глава 8

Я сомневался, что в начале второго ночи брат Роланд, в чьем ведении находилось гостевое крыло аббатства, будет менять белье или приносить часть от "двух хогсхедов5 вина", которые, согласно монастырскому уставу, написанному в шестом веке святым Бенедиктом, полагалось держать в каждом доме для гостей.

В аббатстве Святого Варфоломея вина гостям не наливали. В маленьком холодильнике, который стоял в ванной, были только банки колы и бутылки с ледяным чаем.

Я входил в гостиную, готовый крикнуть "Подлец!", или "Негодяй!", или какое-нибудь другое уместное слово, но нашел не врага, а друга. Брат Костяшки, которого иногда называли брат Сальваторе, стоял у окна и смотрел на падающий снег.

Брат Костяшки чутко реагировал на окружающий его мир, на самые тихие звуки и едва уловимые запахи, вот почему и выжил в среде, которая окружала его до того, как он стал монахом. Едва я переступил порог, как тут же услышал:

- Ты поймаешь смерть, если будешь бродить ночью в такой одежде.

- Я не бродил, - я тихонько притворил за собой дверь. - Я крался.

Он отвернулся от окна, посмотрел на меня.

- Я был на кухне, резал бекон и хлеб, когда увидел, как ты закрыл дверь в John's Mew.

- На кухне света не было, сэр, я бы заметил.

- Света от лампочки в холодильнике достаточно, чтобы приготовить сэндвич, а есть очень даже можно в отсвете часов на микроволновке.

- Предавались греху обжорства в темноте, сэр?

- Ответственный за продукты должен проверять, свежие ли они, не так ли?

Брат Костяшки покупал, складировал и контролировал наличие продуктов и напитков как в аббатстве, так и в школе.

- И потом, - добавил он, - человек, который ест при ярком свете на кухне, где нет занавесок... этот человек ест свой последний сэндвич.

- Даже если он - монах в монастыре?

Брат Костяшки пожал плечами:

- Нигде и никогда нельзя пренебрегать осторожностью.

В тренировочном костюме, а не в рясе, при росте в пять футов и семь дюймов и весе в двести фунтов, в которых не было ни унции жира, он выглядел как машина-убийца, прикрытая чехлом из серой фланели.

Лицо его, с глазами цвета стали и резкими, угловатыми чертами, в свое время было жестоким, даже угрожающим. Люди боялись его, и не без причины.

Но двенадцать лет в монастыре, годы угрызений совести и раскаяния добавили тепла в эти когда-то ледяные глаза и смягчили лицо, дарованное ему природой. Теперь, в пятьдесят пять, его могли спутать с боксером-профессионалом, который слишком уж задержался на ринге (расплющенные уши, перебитый нос, рассеченные брови) и на собственной шкуре узнал, как нелегок этот хлеб.

Холодный островок подтаявшего снега сполз у меня со лба на правую щеку.

- Снег лежит у тебя на голове, как белая шапка. - Костяшки направился в ванную. - Принесу тебе полотенце.

- На раковине стоит пузырек с аспирином. Мне нужен и аспирин.

Он вернулся с полотенцем и аспирином.

- Чем будешь запивать? Кола подойдет?

- Дайте мне хогсхед вина.

- В дни святого Бенни у них, наверное, печень была из железа. Хогсхед - это шестьдесят три галлона.

- Тогда мне хватит половины хогсхеда.

Я энергично вытирал волосы полотенцем, когда он принес мне банку колы.

- Ты вышел из прибежища брата Джона и стоял, глядя на снег, точно так же, как индюшка, подняв голову, смотрит на дождь с открытым клювом, пока не захлебнется.

- Сэр, я никогда раньше не видел снега.

- А потом - раз, и ты умчался за угол трапезной.

Сев в кресло, я вытряс из пузырька две таблетки.

- Я услышал чей-то крик.

- Я никакого крика не слышал.

- Вы были на кухне, - напомнил я ему, - и чавкали.

Костяшки сел в другое кресло.

- Так кто кричал?

Я запил аспирин глотком колы.

- Я нашел одного из братьев, который лежал на земле лицом вниз у библиотеки. Сначала не увидел его, лежащего в черной рясе на черной земле, и чуть не споткнулся об него.

- Кто он?

- Не знаю. Весил он много. Я перевернул его, но не смог разглядеть лицо в темноте... а потом кто-то попытался вышибить мне мозги, ударив сзади.

Коротко стриженные волосы брата Костяшки, казалось, встали дыбом от негодования.

- В аббатстве Святого Варфоломея такое не принято.

- Дубинка, а возможно, что-то еще, только скользнула по затылку, и удар пришелся по левому плечу.

- Вот в Джерси это обычное дело.

- Я никогда не был в Нью-Джерси.

- Тебе бы там понравилось. Хотя можно попасть в передрягу.

- В Нью-Джерси одна из самых больших в мире свалок использованных покрышек. Вы наверняка ее видели.

- Никогда. Грустно, не так ли? Живешь в каком-то месте всю жизнь и не знаешь, чем оно знаменито.

- Вы даже не слышали об этой свалке, сэр?

- Многие жители Нью-Йорка никогда не поднимались на Эмпайр-стейт-билдинг. Ты в порядке, сынок? Твое плечо?

- Бывало и хуже.

- Может, тебе стоит пойти в лазарет, позвонить брату Грегори, чтобы он осмотрел твое плечо?

Брат Грегори ведает в монастыре лазаретом. У него есть диплом медбрата. Наш монастырь недостаточно велик для того, чтобы один человек полностью занимался только лазаретом (в школе лазарет свой, одна из сестер обслуживает и монахинь, и учеников), поэтому на братьях Грегори и Норберте лежит стирка.

- Я в порядке, сэр, - заверил я ею.

- Так кто же пытался отшибить тебе голову?

- Мне не удалось даже взглянуть на него.

Я объяснил, как перекатился по земле и побежал, думая, что нападающий гонится за мной, а вернувшись, обнаружил, что монах, о тело которого я чуть не споткнулся, исчез.

- То есть мы не знаем, поднялся он и ушел сам или его унесли, - подвел итог брат Костяшки.

- Мы даже не знаем, лежал он без сознания или мертвый.

Брат Костяшки нахмурился.

- Не люблю я мертвых. И потом, в этом нет никакого смысла. Кто будет убивать монаха?

- Да, сэр, но кто будет отключать монаха?

Костяшки задумался.

- Как-то один парень убил лютеранского священника, но это произошло случайно.

- Не думаю, что вы должны мне это рассказывать, сэр.

Он отмахнулся. Костяшки пальцев на его сильных кистях были огромными. Отсюда и прозвище.

- Это был не я. Я же говорил тебе, настоящий киллер из меня не получился. Уж в этом-то ты мне веришь, не так ли, сынок?

- Да, сэр. Но вы сами сказали, что произошло все случайно.

- Никогда не убивал священника даже случайно.

- Я понял.

Брат Костяшки, ранее Сальваторе Джакомо, работал на мафию и получал неплохие деньги до того, как Бог кардинально изменил его жизнь.

- Зубы выбивал, ноги ломал, но убивать никого не доводилось.

В сорок лет у Сальваторе появились сомнения в правильности выбора жизненного пути. Он ощутил в душе пустоту, превратился в лодку, которая остается на плаву, да только в ней никого нет.

Во время кризиса совести сам Костяшки и еще несколько парней поселились в доме босса, Тони Мартинелли, над которым нависла смертельная угроза. Каждый принес с собой не пижаму и зубную щетку, а любимые автоматический пистолет и карабин. В результате однажды вечером Костяшки читал книжку шестилетней дочери Мартинелли.

История была об игрушке, фарфоровом кролике, который очень гордился своей внешностью и вечно задирал нос. А потом кролик попал в полосу неудач, и они заставили его смирить гордыню, а через смирение он пришел к состраданию горестям других.

Девочка заснула где-то на половине истории. Костяшки ужасно хотелось узнать, что случилось с кроликом, но он не желал, чтобы другие мордовороты подумали, будто его заинтересовала детская книжка.

Несколькими днями позже, когда угроза, нависшая над Мартинелли, миновала, Костяшки пошел в книжный магазин и купил книжку о кролике. Начал читать с начала и, добравшись до конца (заканчивалась история тем, что фарфоровый кролик сумел вернуться к маленькой девочке, которая любила его), сломался и заплакал.

Никогда раньше он не ронял ни слезинки. А в тот день сидел на кухне своего дома (жил он один) и рыдал, как ребенок.

В те дни никто из знакомых Сальваторе "Костяшки" Джакомо, включая его мать, никогда бы не сказал, что тот способен на обобщения, но тем не менее Костяшки понимал: плачет он не только потому, что фарфоровый кролик вернулся домой. Да, конечно, отчасти он плакал, радуясь за кролика, но у слез была и другая причина.

Какое-то время он не мог сообразить, что это за причина. Сидел за кухонным столом, чашку за чашкой пил кофе, ел испеченную матерью пиццу, брал себя в руки, чтобы потом снова разрыдаться.

В конце концов до него дошло, что оплакивает он себя. Стыдится человека, которым стал, скорбит о человеке, каким намеревался стать, когда был мальчишкой.

Вот это раздвоение не давало ему покоя. Он по-прежнему хотел оставаться крутым парнем, гордился своей силой и стойкостью. И вроде бы демонстрировал слабость.

В следующий месяц он читал и перечитывал историю кролика. И начал понимать, что Эдуард, кролик, познав смирение и научившись сочувствовать горестям других, не стал слабее, наоборот, силы у него только прибавилось.

Костяшки купил другую книгу того же автора. На этот раз о большеухом мыше, который спас принцессу.

Мыш произвел на него меньшее впечатление, чем кролик, но тоже ему понравился. Он полюбил мыша за храбрость, за готовность пожертвовать собой ради любви.

Через три месяца после того, как Костяшки впервые прочитал историю о кролике, он договорился о встрече с агентом ФБР. Предложил дать показания на своего босса и других бандитов.

Он сдал их и потому, что хотел искупить свои грехи, и потому, что стремился спасти маленькую девочку, которой прочитал часть истории о кролике.

Надеялся уберечь ее от жизни, уготованной дочери босса преступной организации, жизни, полной страха и смертельных угроз.

В итоге в рамках программы защиты свидетелей Костяшки оказался в Вермонте. Теперь его звали Боб Лодермилк.

В Вермонте он испытал культурный шок. Березовые рощи, фланелевые рубашки, пятидесятилетние мужчины с конскими хвостами раздражали его.

Он попытался устоять перед искушением пустить в ход кулаки, собирая библиотеку детских книг. И открыл для себя, что некоторые писатели прославляли героев, которые вели себя точно так же, как он сам в недалеком прошлом. Его это пугало. Он не мог найти достаточного количества умных фарфоровых кроликов и храбрых большеухих мышей.

Обедая в дешевом итальянском ресторане и мечтая вернуться в Джерси, он внезапно понял, что должен уйти в монахи.

Став послушником, следуя по пути раскаяния, Костяшки впервые в жизни познал, что есть настоящее счастье. В аббатстве Святого Варфоломея он просто расцвел.

И теперь, снежной ночью много лет спустя, когда я раздумывал, а не проглотить ли еще пару таблеток аспирина, он сказал:

- Тот священник, его фамилия Хубнер, не любил американских индейцев. И потому, что они за бесценок продали свою землю, и потому, что он постоянно проигрывал в "блэк джек" в их казино6. В том числе проиграл и часть займа, полученного от Тони Мартинелли.

- Я удивлен, что Мартинелли одолжил деньги священнику.

- Тони рассуждал просто: если Хубнер не сможет платить восемь процентов в неделю из собственного кармана, то всегда сможет украсть воскресные пожертвования. Как выяснилось, Хубнер мог играть на деньги и щипать за зад официанток, но не крал. И вот когда он перестает платить проценты, Тони посылает к нему парня, чтобы тот помог священнику разрешить возникшую моральную дилемму.

- Парня, но не вас.

- Парня, но не меня. Мы прозвали его Иголки.

- Не хочется мне узнавать, почему его прозвали Иголки.

- И правильно, что не хочется, - кивнул брат Костяшки. - Короче, Иголки дает Хубнеру еще один шанс заплатить, но, вместо того чтобы принять это требование с христианским терпением, священник говорит: "Иди в ад". Потом вытаскивает пистолет и пытается выписать нашему парню билет в то самое место.

- Священник его застрелил?

- Возможно, он был методистом, а не лютеранином. Он стреляет, но только ранит нашего парня в плечо, а Иголки выхватывает у него пистолет и убивает его.

- Значит, этот священник мог застрелить человека, но не мог воровать.

- Я не говорю, что это традиционное методистское учение.

- Да, сэр. Я понимаю.

- Теперь, думая об этом, я даже склоняюсь к мысли, что священник, возможно, был унитарием. В любом случае он был священником, и его застрелили, то есть плохое может случиться с любым, даже с монахом.

Хотя холод декабрьской ночи не полностью покинул меня, я прижал холодную банку колы ко лбу.

- Проблема, которая здесь возникла, связана с бодэчами.

Поскольку в аббатстве Святого Варфоломея он был одним из моих доверенных лиц, я рассказал ему о трех демонических тенях, склонившихся над кроватью Юстины.

- И они болтались около монаха, о тело которого ты чуть не споткнулся?

- Нет, сэр. Они явились сюда за чем-то большим, чем один потерявший сознание монах.

- Ты прав. Такая мелочь нигде не соберет толпу.

Он поднялся с кресла и подошел к окну. Несколько мгновений смотрел в ночь.

- Я вот думаю... По-твоему, мое прошлое догоняет меня?

- Прошло уже пятнадцать лет. Разве Мартинелли не в тюрьме?

- Он давно умер. Но некоторые из этих бандитов очень злопамятны.

- Если бы вас выследил киллер, сэр, вы бы уже умерли, не так ли?

- Абсолютно. Читал бы старые журналы в приемной Чистилища.

- Не думаю, что происходящее как-то связано с вашим далеким прошлым.

Он отвернулся от окна.

- Твои бы слова да в ухо Господа. Это будет ужасно, если здесь кто-то пострадает из-за меня.

- Ваше присутствие здесь всех только радует, - заверил я его.

Углы на его лице сместились, сложившись в улыбку, которая могла напугать тех, кто его не знал.

- Ты хороший мальчик. Будь у меня сын, я бы только радовался, если бы он был немного похож на тебя.

- Поскольку я знаю, каково быть мной, я бы никому не пожелал быть на меня похожим, сэр.

- Хотя, будь я твоим отцом, - продолжил брат Костяшки, - ты был бы ниже ростом, шире в плечах и с более короткой шеей.

- Длинная шея мне все равно не нужна, - ответил я. - Галстуки я не ношу.

- Нет, сынок, шея нужна тебе для того, чтобы высовываться. Именно это ты и делаешь. Такая уж у тебя натура.

- В последнее время я раздумывал над тем, чтобы надеть рясу. Стать послушником.

Он вернулся к своему креслу, но сел на подлокотник. Заговорил не сразу.

- Может, когда-нибудь ты услышишь зов. Но не скоро. Ты человек мирской и таким должен оставаться.

Я покачал головой:

- Не думаю, что в мире мне лучше, чем здесь.

- Все дело в том, что ты нужен миру, сынок. Тебе там хватает дел.

- Этого-то я и боюсь. Того, что должен делать.

- Монастырь - не убежище. Если бандит хочет прийти сюда и стать монахом, он может прийти, потому что решил открыть себя чему-то большему, чем мир, а не потому, что задумал свернуться в маленький шарик, укрыться под панцирем, как черепаха.

- Есть кое-что такое, от чего человек просто должен укрыться, сэр.

- Ты про позапрошлое лето, стрельбу в торговом центре? За это тебе ни у кого не нужно просить прощения, сынок.

- Я знал, что-то грядет, они грядут. Фанатики. Мне следовало их остановить. Погибли девятнадцать человек.

- Все говорят, что погибли бы сотни, если б не ты.

- Я - не герой. Если бы люди знали о моем даре и знали, что я все равно не сумел остановить этих фанатиков, они бы не превозносили меня как героя.

- Ты и не Бог. Ты сделал все, что мог, никто не сделал бы больше.

Я поставил банку колы, взял пузырек с таблетками аспирина, вытряс еще две на ладонь, сменил тему:

- Вы собираетесь разбудить аббата и сказать ему о том, что я чуть не споткнулся о лежащего на земле монаха?

Он смотрел на меня, похоже решая, позволить ли мне сменить тему.

- Возможно, и скажу. Со временем. Но сначала пройдусь по кельям, посмотрю, может, кто прикладывает лед к шишке на голове.

- Монах, о которого я чуть не споткнулся.

- Именно. У нас два вопроса. Второй - почему кому-то понадобилось бить монаха дубинкой по голове? Но первый - почему в такой час монах оказался там, где его ударили дубинкой по голове?

- Как я понимаю, вы не хотите, чтобы у этого брата возникли неприятности.

- Если он согрешил, я не собираюсь помогать ему укрывать содеянное от исповедника. Его душе пользы от этого не будет. Но если речь идет о какой-то глупости, приору знать об этом необязательно.

Приор ведает в монастыре дисциплинарными вопросами.

Приором аббатства Святого Варфоломея был отец Рейнхарт, пожилой монах с тонкими губами и длинным, острым носом. Глаза, брови и волосы были у него цвета Пепельной среды7.

Шагая, отец Рейнхарт напоминал душу, плывущую над землей, так бесшумно он передвигался. Многие монахи называли его Серым призраком, пусть и любя.

Строгий, но справедливый, отец Рейнхарт никогда не карал слишком жестоко. Когда-то он был директором католической школы и предупреждал, что у него есть трость, которую он еще не пускал в ход. В трости он просверлил дырки, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. "Хочу, чтобы вы это знали", - говорил он, подмигивая.

Брат Костяшки, уже направившись к двери, оглянулся. Посмотрел на меня.

- Если грядет что-то дурное, сколько у нас времени?

- После того как показываются первые бодэчи... иногда день, обычно - два.

- Ты уверен, что сотрясения мозга у тебя нет?

- Четыре таблетки аспирина меня вылечат, - заверил я его. Отправил вторую пару в рот, разжевал.

Костяшки передернуло.

- Ты что, крутой парень?

- Я прочитал, что так они всасываются в кровь быстрее, через ткани языка.

- Разве врач, когда делает прививку от гриппа, колет в язык? Попытайся поспать несколько часов.

- Попытаюсь.

- Найди меня после Lauds, перед мессой, я расскажу тебе, кого хряпнули по голове... и, возможно, почему, если сам он знает. Да пребудет с тобой Христос, сынок.

- И с вами.

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь.

Двери апартаментов для гостей, как и в монашеских кельях в другом крыле, без замков. Здесь все уважают право каждого на уединение.

Я перенес стул с высокой спинкой к двери. Поставил под ручку, чтобы никто не смог ко мне войти.

Может, аспирин из разжеванных таблеток и всасывается, но на вкус они - настоящее дерьмо.

Когда выпил колы, чтобы убрать этот мерзкий вкус, разжеванные таблетки прореагировали с напитком, и изо рта у меня полезла пена, словно у бешеной собаки.

Если уж говорить о трагических фигурах, к фарсу у меня куда больше таланта, чем у Гамлета, и уж не знаю, поскальзывался ли король Лир на банановой кожуре, но мои ноги находят ее при каждом шаге.


* * *

Глава 9

В удобных, но простеньких гостевых апартаментах имелась и душевая, но такая маленькая, что казалось, будто я стою в гробу.

Десять минут горячая вода падала на мое левое плечо, на которое пришелся удар дубинки таинственного нападавшего. Мышцы расслабились, но боль полностью не ушла.

Сильной она не была. И особо меня не волновала. Физическая боль, в отличие от других, рано или поздно уходит.

Когда я выключал воду, большой белый Бу смотрел на меня сквозь запотевшую стеклянную дверь.

Вытершись насухо и надев трусы, я опустился на колени на пол и почесал пса за ушами, отчего он довольно улыбнулся.

- Где ты прятался? - спросил я его. - Где ты был, когда какой-то злодей пытался заставить мои мозги вылезти из ушей? А?

Он не ответил. Продолжал улыбаться. Мне нравятся старые фильмы братьев Маркс8, и Бу во многих смыслах собачий Харпо Маркс.

Моя зубная щетка весила никак не меньше пяти фунтов. Но, даже вымотанный донельзя, я не могу лечь спать, не почистив зубы.

Несколькими годами раньше я присутствовал при вскрытии, когда судебный эксперт во время предварительного осмотра трупа сказал в микрофон, что усопший плохо следил за зубами. Мне стало неудобно за покойника, который был моим другом.

Я надеюсь, что те, кому придется присутствовать при моем вскрытии, таких неудобств испытывать не будут.

Вы можете подумать, будто глупо гордиться тем, что ты всегда ложишься спать, почистив зубы. Вероятно, правота на вашей стороне.

Тем не менее, чистя на ночь зубы, я убеждал себя, что всего лишь забочусь о чувствах тех свидетелей вскрытия, которые могли знать меня при жизни. Тем более что особых усилий такая забота обычно не требовала.

Когда я вышел из ванной, Бу лежал на кровати, свернувшись клубком у изножия.

- Сегодня больше не будет почесывания ни живота, ни за ушами, - сообщил я ему. - Я сейчас упаду, как самолет, лишившийся всех двигателей.

Зевнул он, конечно, фальшиво, потому что пришел сюда, чтобы пообщаться, а не спать.

Не имея сил надеть пижаму, я улегся в кровать в трусах. Судебный эксперт все равно всегда раздевает труп.

Натянув одеяло до подбородка, вспомнил, что не выключил свет в ванной. Несмотря на четыре миллиарда долларов, пожертвованные Джоном Хайнманом, братья в аббатстве живут скромно, из уважения к данному ими обету бедности. И не транжирят ресурсы, в том числе электроэнергию.

Свет находился очень далеко и удалялся с каждой секундой, а одеяло превратилось в камень. К черту, подумалось мне, я еще не монах, даже не послушник.

Я уже не был ни поваром (разве что пек оладьи по воскресеньям), ни продавцом автомобильных покрышек, стал никем. А людей, которые никто, совершенно не волнует стоимость потраченной зазря электроэнергии.

Меня тем не менее волновала. Но, несмотря на волнения, я заснул.

Мне приснился сон, но не о разлетающихся от взрыва телах. И не об охваченных огнем монахинях, бегущих сквозь снежную ночь.

В моем сне я спал, а потом проснулся, чтобы увидеть бодэча, стоящего у изножия моей кровати. Этот приснившийся мне бодэч, в отличие от тех, что я видел в реальном мире, сверлил меня яростным взором, а глаза его поблескивали отраженным светом от лампы, горящей в ванной.

Как обычно, я притворился, что не вижу чудовища. Наблюдал за ним, чуть разлепив веки.

Когда бодэч двинулся, он изменился, как это часто случается с вещами, существами или людьми во снах, и из бодэча превратился в хмурого русского, Родиона Романовича, еще одного гостя, который в настоящее время жил в монастыре.

Бу тоже нашлось место в моем сне. Он стоял на кровати, оскалив зубы, смотрел на незваного гостя, но не лаял.

Романович обошел кровать, направляясь к тумбочке.

Бу прыгнул с кровати на стену, словно кот, и полез наверх, отрицая гравитацию, по-прежнему глядя на русского.

Интересно.

Романович взял рамку, которая стояла на тумбочке рядом с часами.

В рамке, под стеклом, была маленькая карточка из ярмарочной машины, предсказывающей будущее, которая называлась "Мумия цыганки". На карточке написано: "ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ".

В моей первой рукописи я подробно описал историю этой карточки, которая для меня священна. Достаточно сказать, что Сторми Ллевеллин и я получили ее после первой же монетки, скормленной машине, после того как один парень и его невеста, стоявшие в очереди перед нами, на все свои восемь четвертаков получили только плохие новости.

Поскольку "Мумия цыганки" недостаточно точно предсказывала события в этом мире (Сторми умерла, и я теперь один), я знаю, что означает надпись на карточке: мы будем навеки вместе в следующем мире. И это обещание для меня важнее еды, важнее воздуха.

Хотя света из ванной не хватало, чтобы Романович мог прочитать надпись на карточке, заключенной в рамку, он ее все равно прочитал, потому что, будучи русским из сна, мог делать все, что ему заблагорассудится, точно так же, как лошади из сна могут летать, а пауки - откусывать головы младенцам.

Шепотом, с акцентом, он произнес эти слова вслух:

- Вам суждено навеки быть вместе.

Напыщенным, но мелодичным голосом, будто у поэта, и эти пять слов прозвучали, словно стихотворная строка.

Я увидел Сторми, какой она была в тот вечер на ярмарке, и дальше сон пошел про нее, про нас, про наше общее прошлое.

Менее чем через четыре часа беспокойного сна я проснулся, еще до зари.

За окном чернело небо, по стеклу сползали снежинки. В нижней части его прихватил мороз, и корочка льда перемигивалась красным и синим.

Часы на прикроватной тумбочке находились на прежнем месте, как и в тот момент, когда я рухнул в постель, а вот рамка с карточкой от гадалки - нет. Я не сомневался, что ночью она стояла перед лампой. А теперь вот лежала стеклом вниз.

Я отбросил одеяло и встал. Прошел в гостиную, включил свет.

Стул с высокой спинкой стоял под ручкой двери в коридор третьего этажа, как я его и поставил. Я попытался повернуть ручку. Спинка стула этого не позволила.

До того, как коммунизм лишил русских большей части их веры, у них была долгая история христианского и иудейского мистицизма. Однако они не cлавились умением проходить сквозь стены и закрытые двери.

Окно гостиной находилось тремя этажами выше уровня земли, и подобраться к нему по карнизу возможности не было. Я все равно проверил шпингалет и убедился, что снаружи открыть окно невозможно.

Увиденное мною ночью было сном, пусть без горящих монахинь и без пауков, откусывающих головы младенцам. Сном, и ничем больше.

Оторвав взгляд от шпингалета, я обнаружил источник красно-синего пульсирующего света на изморози в нижней части стекла. Пока я спал, толстое одеяло снега укутало землю, а на дороге в затылок друг другу выстроились три внедорожника "Форд Эксплорер", каждый со словом "ШЕРИФ" на крыше. Из выхлопных труб вырывался парок, мигалки вспыхивали то красным, то синим.

В полном безветрии продолжал падать снег. Я видел шесть лучей мощных фонарей. Невидимые мне люди, слаженно двигаясь, осматривали луг. Что-то искали.


* * *

Глава 10

К тому времени, когда я натянул термокальсоны, джинсы и толстый свитер под горло, надел лыжные ботинки, схватил теплую куртку, сбежал по лестнице, пересек гостиную и открыл тяжелую дубовую дверь, ведущую во внутренний дворик гостевого крыла, занялась заря.

Тусклый свет окрасил в серое колонны из известняка, которые окружали двор. Под крышей галереи темнота еще держалась, словно ночь не заметила прихода утра и не собиралась отступать.

Во дворе святой Варфоломей, без лыжных ботинок, присыпанный свежим снежком, по-прежнему держал тыкву на вытянутой руке.

В восточной части внутреннего дворика, напротив дубовой двери, из которой я выскочил, находился вход для гостей в церковь аббатства. Голоса, поющие молитву, и удары колокола долетали ко мне не из церкви, а из двух галерей, одна из которых находилась передо мной, а вторая уходила вправо.

Каменный коридор вел к главному внутреннему дворику, в четыре раза превосходящему гостевой. И окружала его более внушительная колоннада.

Сорок шесть братьев и пятеро послушников стояли под открытым небом, лицом к аббату Бернару, который находился на колокольном возвышении и одной рукой ритмично дергал за веревку колокола.

Matins закончились, и перед окончанием Lauds они все вышли из церкви для завершающей молитвы и обращения аббата.

Молитва называлась Angelus и на латыни звучала прекрасно, возносимая многими голосами.

Когда я вошел во внутренний двор, братья пели: "Fiat mini secundum verbum tuum". А потом аббат и все остальные добавили: "Ave Maria".

Два помощника шерифа стояли под колоннами, ожидая, пока монахи закончат молебен. Мужчины крупные и более суровые, чем монахи.

Они повернулись ко мне. По виду я не был ни копом, ни монахом, и неопределенность моего статуса вызывала интерес.

Смотрели они так пристально, что я бы не удивился, если бы в холодном воздухе от их глаз пошел бы такой же парок, какой слетал с губ при каждом выдохе.

Имея большой опыт общения с полицией, я знал, что нет смысла подходить к ним и советовать прежде всего обратить свое внимание на мрачного русского, каким бы чистым и пушистым ни выглядел он в этот момент. Если бы я так поступил, их интерес к моей особе возрос бы десятикратно.

Хотя мне не терпелось узнать, по какой причине вызвали шерифа, я подавил желание задать им соответствующий вопрос. Они бы решили, что ответ мне уже известен, я только имитирую незнание, и отнеслись бы ко мне с большей подозрительностью.

Как только ты заинтересовал копа, если речь идет о совершении преступления, тебе уже ни при каких обстоятельствах не удастся покинуть список потенциальных подозреваемых. Очистить твою репутацию по силам только событиям, контролировать которые ты не можешь. К примеру, если тебя зарежет, застрелит или задушит настоящий преступник.

- Ut digni efficiamur promissionibus Christi, - пропели братья, на что аббат ответил:

- Oremus, - что означало: "Помолимся".

А еще через полминуты пение Angelus завершилось.

Обычно после Angelus аббат обращается к братьям с отрывком из какого-нибудь святого текста и объясняет его приложение к монастырской жизни. Затем, пританцовывая, поет "Чай вдвоем".

Ладно, пританцовывание и пение "Чая вдвоем" я выдумал. Аббат Бернар очень уж напоминает Фреда Астера9, вот почему в этот момент перед моим мысленным взором и возникает этот знаменитый танцовщик и актер.

На этот раз вместо обращения аббат отпустил с утренней мессы всех тех, кто мог подсобить помощникам шерифа в тщательном обыске всех помещений и территории аббатства.

Часы показывали 6. 28. Месса начиналась в семь утра.

Тем, кто собирался присутствовать на мессе, предлагалось ответить на вопросы властей после службы, а также оказать людям шерифа всемерное содействие.

Месса обычно заканчивалась в 7. 50. Завтрак, проходит он в молчании, всегда начинается ровно в восемь.

Аббат также позволил всем тем, кто будет помогать полиции, не посещать Тегсе, третью из семи ежедневных молитв. Она начинается в 8. 40 и длится примерно пятнадцать минут. Четвертая молитва - Sext - в половине двенадцатого, перед ленчем.

Когда миряне узнают, что монашеская жизнь строго регламентирована и один и тот же распорядок повторяется изо дня в день, они морщатся. Думают, что такая жизнь скучна, даже занудна.

За месяцы, проведенные среди монахов, я понял, что молитвы и медитации, наоборот, придают им энергии. В часы отдыха, между обедом и Compline, вечерней молитвой, они радуются жизни, веселые, остроумные.

Ну, во всяком случае большинство, потому что есть среди них и тихони. И пара-тройка таких, кто слишком уж доволен тем, что посвятил свою жизнь Богу, отчего возникают сомнения в бескорыстии этого поступка.

Один из них, брат Мариас, обладает столь энциклопедическими знаниями по творчеству Гилберта и Салливана10 (и таким желанием поделиться этими знаниями), что вы просто не будете знать, куда от него деться.

Люди не становятся святыми только потому, что стали монахами. Все человеческое им совершенно не чуждо.

После завершающих слов аббата многие из братьев поспешили к помощникам шерифа, стоявшим под колоннами, стремясь оказать им посильную помощь.

Я заметил одного послушника, который продолжал бродить под падающим снегом. Хотя лицо закрывал капюшон, я видел, что он смотрит на меня.

Это был брат Леопольд, который только в октябре окончил курс подготовки к вступлению в орден и лишь два месяца носил рясу. Как и у многих уроженцев Среднего Запада, у него было веснушчатое лицо и обаятельная улыбка.

Из пятерых послушников я не доверял только ему. По какой причине, сказать не мог. Нутром чувствовал, ничего больше.

Брат Костяшки подошел ко мне, остановился, отряхнулся, сбрасывая с рясы снег. Откидывая капюшон, шепнул: "Нет брата Тимоти".

Брат Тимоти, ведающий техническими системами аббатства и школы, не относился к тем, кто мог опоздать к Matins или сбежать из аббатства, нарушая данные им обеты. Слабину он давал только в отношении "Кит-Кэт".

- Должно быть, именно об него я чуть не споткнулся прошлой ночью на углу библиотеки. Мне нужно поговорить с полицией.

- Еще нет. Пройдись со мной, - предложил брат Костяшки. - Нам понадобится место, где нас не будет подслушивать сотня ушей.

Я посмотрел на внутренний двор. Брат Леопольд исчез.

С его открытым лицом и прямотой, свойственной уроженцам Среднего Запада, Леопольд никак не мог считаться расчетливым, хитрым, скрытным и лживым.

Однако умел появляться и исчезать с внезапностью, которая иногда напоминала мне материализующегося и дематериализующегося призрака. Вот он здесь, а теперь его уже нет. Вот его нет, а теперь он уже здесь.

Вместе с братом Костяшки я прошел каменным коридором во внутренний дворик крыла для гостей, а оттуда, открыв дубовую дверь, - в гостиную на первом этаже этого крыла.

Мы направились к камину в северном конце комнаты и, пусть огонь и не горел, сели в кресла, лицом друг к другу.

- После того как мы поговорили прошлой ночью, я обошел все кельи, - сообщил мне брат Костяшки. - Не имел на это права. Чувствовал себя соглядатаем. Но, похоже, поступил правильно.

- Вы приняли ответственное решение.

- Именно. Даже в прошлом, когда я работал на Мартинелли и не слышал голоса Бога, я иногда принимал такие решения. Скажем, если босс посылал меня к какому-то парню, чтобы я переломал ему ноги, а парень внимал голосу здравого смысла после того, как я ломал одну, вторую я оставлял целехонькой. Такие вот дела.

- Сэр, из чистого любопытства... Когда вы начали подготовку к тому, чтобы стать монахом аббатства Святого Варфоломея, сколько длилась ваша первая исповедь?

- Отец Рейнхарт говорит, два часа и десять минут, но мне показалось - полтора месяца.

- Готов спорить, что показалось.

- Так или иначе, некоторые братья оставляют двери приоткрытыми, другие нет, но ни одна не запирается. Ручным фонариком я от двери освещал каждую кровать. Пустой не нашел.

- Кто-нибудь проснулся?

- Брат Джеремия страдает бессонницей. Брата Джона Энтони мучила изжога после вчерашнего обеда.

- Не следовало ему так налегать на соус "чили".

- Я сказал им, что унюхал запах дыма, вот и решил проверить, не горит ли чего.

- Вы солгали, сэр, - в шутку поддел я его.

- Не ложь усадит меня в один котел с Аль Капоне, а один шаг по скользкому склону, где я находился раньше.

И он истово перекрестился рукой, от одного вида которой по спине бежал холодок.

Братья вставали в пять утра, умывались, одевались и в 5. 40 выстраивались в главном внутреннем дворе, чтобы вместе войти в церковь на Matins и Lauds. To есть в два часа ночи все они спали, а не читали и не играли в "Гейм бой".

- Вы заходили к послушникам, проверяли их?

- Нет. Ты сказал, что брат, который лежал лицом вниз, был в черном, ты чуть не споткнулся об него.

В некоторых других монашеских орденах послушники носят такие же рясы (или очень похожие), как и монахи, но в аббатстве Святого Варфоломея рясы у послушников были серые - не черные.

- Я решил, что парень, который лежал во дворе без сознания, пришел в себя, поднялся и вернулся в кровать... или это был аббат.

- Вы проверили и аббата?

- Сынок, я не мог заглянуть в его личные апартаменты, чтобы узнать, не горит ли там чего. Он в три раза умнее меня. А кроме того, ты сказал, что парень во дворе был тяжелый, так? Ты сказал, тяжелый. А аббата Бернара нужно привязывать даже при легком ветерке.

- Фред Астер.

Брат Костяшки поморщился. Почесал перебитый нос.

- Лучше бы ты не говорил мне насчет "Чая вдвоем". Теперь, когда утром аббат обращается к нам, я только и жду, что он вот-вот начнет приплясывать.

- Когда они узнали, что брата Тимоти нет?

- Я не увидел его во дворе перед Matins. К Lauds он все еще не показался. Вот я и выскользнул из церкви, чтобы проверить его комнату. Под одеялом лежали подушки.

- Подушки?

- Прошлой ночью, в луче карманного фонарика, подушки вполне сошли за брата Тимоти.

- Зачем он это сделал? Отбоя у нас нет. Проверки, все ли на местах, тоже.

- Может, Тим этого и не делал. Кто-то другой положил подушки под одеяло, чтобы выиграть время, не дать нам понять, что Тима нет.

- Время для чего?

- Не знаю. Но если бы прошлой ночью я увидел, что его нет, то понял, что именно его ты нашел во дворе, и разбудил бы аббата.

- Он был тяжелый, все так.

- "Кит-кэтовский" живот. Если бы об исчезновении брата стало известно во время моей ночной проверки, копы приехали бы сюда гораздо раньше, до того, как навалило столько снега.

- Теперь найти его сложнее, - кивнул я. - Он... мертв, не так ли?

Брат Костяшки уставился в камин, где не горел огонь.

- По моему профессиональному мнению, да.

Я слишком часто видел смерть. Убежал от нее в этот монастырь, но, разумеется, убегая от нее, прибежал в ее объятья.

От жизни уйти можно, от смерти - никогда.


* * *

Глава 11

Барашек зари превратился в утреннего льва, когда внезапный порыв ветра тряхнул окна гостиной, щедро бросив в них снегом. Снегопад превратился в буран.

- Мне нравился брат Тимоти, - вздохнул я.

- Милый был парень, - согласился Костяшки. - Так очаровательно краснел.

Тут меня осенило.

- Кто-то положил подушки под одеяло на кровати брата Тимоти не только для того, чтобы его не начали искать ночью, пока землю не завалило снегом. Убийца выигрывал время и для того, чтобы завершить приготовления к тому, ради чего он сюда и пришел.

- Кто он? - спросил Костяшки.

- Я говорил вам, сэр, я - не ясновидящий.

- Я не про ясновидение. Подумал, что у тебя есть какие-то зацепки.

- Я и не Шерлок Холмс. Лучше мне поговорить с полицией.

- Может, тебе стоит подумать, а правильное ли это решение.

- Но я должен рассказать им, что случилось.

- Ты собираешься рассказать им о бодэчах?

В Пико-Мундо Уайатт Портер, начальник полиции, относился ко мне как отец. Он узнал о моем даре, когда мне исполнилось пятнадцать.

Не вдохновляла меня эта идея, сидеть перед шерифом округа и рассказывать ему, что я вижу мертвых, а также демонов, похожих на волков и постоянно видоизменяющихся.

- Чиф Портер может позвонить местному шерифу и поручиться за меня.

На лице брата Костяшки читалось сомнение.

- И сколько на это потребуется времени?

- Не так уж и много, если я быстро свяжусь с Уайаттом.

- Я не про то время, которое потребуется чифу Портеру, чтобы сказать местным копам, что ты - не мошенник. Меня интересует, как скоро местные копы в это поверят.

Я понимал, о чем он. Даже Уайатта Портера, интеллигентного человека, умницу, который знал мою бабушку так же хорошо, как и меня, пришлось убеждать, когда я пришел к нему с информацией, позволившей успешно завершить зашедшее в тупик расследование убийства.

- Сынок, никто, кроме тебя, бодэчей не видит. Если детей или нас всех кто-то или что-то может убить, только у тебя есть шанс определить, что, где и когда должно случиться, только ты можешь это предотвратить.

На паркетном полу лежал псевдоперсидский ковер. У меня под ногами расположился вытканный дракон.

- Не нужна мне такая ответственность. Не могу брать ее на себя.

- Бог, похоже, думает, что можешь.

- Девятнадцать трупов, - напомнил я ему.

- А могло быть больше двухсот. Послушай, сынок, не думай, что все копы такие же, как Уайатт Портер.

- Я знаю, что не все.

- В эти дни копы думают, что законы - это все. Копы не помнят, что однажды люди получили законы с небес и тогда эти законы не состояли только из "нет" и "нельзя", но являлись образом жизни и причиной, по которой следовало жить так, а не иначе. Копы теперь думают, что только политики создают и переделывают законы, поэтому и не следует удивляться тому, что некоторым людям на законы наплевать. Далеко не все слуги закона не понимают истинную причину, по которой законы нужны. И если ты выложишь свою историю не тому копу, он никогда не поймет, что ты на его стороне. Никогда не поверит, что у тебя особый дар. Такой коп подумает, что ты не в своем уме, что такие, как ты, мешают нормальной жизни мира. Он не поверит тебе. Не сможет поверить. Что будет, если он упечет тебя в тюремную камеру или в психушку? Что мы тогда будем делать?

Мне не нравилась наглая морда дракона, не нравились яркие нити, от которых его глаза наливались жаждой насилия. Я сместил левую ногу, поставил на драконью морду.

- Сэр, может, я не буду упоминать ни про мой дар, ни про бодэчей. Только скажу, что нашел монаха на земле, а потом кто-то ударил меня дубинкой.

- И что ты делал во дворе в такой час? Куда ты шел, откуда, что затевал? Почему у тебя такое необычное имя? Уж не ты ли тот самый парень, который позапрошлым летом отличился в торговом центре "Зеленая луна"? Беды преследуют тебя или ты сам - беда?

Он выступал в роли адвоката дьявола.

И я наполовину поверил, будто почувствовал, как дракон дернулся под моей ногой.

- Если уж на то пошло, я не смогу сказать им ничего полезного, - смирился я. - Полагаю, мы можем подождать, пока они найдут тело.

- Они его не найдут, - уверенно заявил брат Костяшки. - Они не ищут брата Тима, которого убили, а тело спрятали. Кого они ищут, так это брата Тима, который где-то перерезал себе вены или повесился.

Я вытаращился на него, до конца не понимая, о чем он толкует.

- После самоубийства брата Константина прошло только два года, - напомнил он.

Константин - тот самый монах, душа которого задержалась в этом мире и иногда дает о себе знать энергетическим полтергейстом в самых неожиданных местах.

По причинам, которые до сих пор никто не понимает, как-то ночью, когда все братья спали, он поднялся на колокольню аббатства, привязал один конец веревки к поворотной балке, на которой висели три колокола, второй конец затянул на шее и прыгнул с парапета, перебудив колокольным звоном весь монастырь.

Среди верующих самоубийство едва ли не самая страшная смерть. Поступок Константина поверг братьев в глубочайший ужас. И время тут лекарем не стало.

- Шериф думает, что мы не от мира сего и доверять нам нельзя. Он из тех, кто верит, что под монастырем есть секретные катакомбы, в которых живут монахи-убийцы. Они выходят оттуда по ночам, чтобы творить свое черное дело. Эти байки рассказывали про католиков куклуксклановцы, только шериф, возможно, и не знает, откуда ноги растут. Забавно, когда люди, которые ни во что не верят, с ходу готовы поверить в любую чушь, рассказанную о нас.

- Так они думают, что брат Тимоти покончил с собой?

- Шериф, вероятно, думает, что мы все покончим с собой, как те несчастные, которые выпили отравленный "кулэйд" Джима Джонса.

Мне на ум пришли Бинг Кросби и Барри Фицд-жеральд.

- Видел недавно старый фильм "Идти своим путем"11.

- Тогда было не просто другое время, сынок. Другая планета.

Открылась наружная дверь гостиной. Вошли помощник шерифа и четыре монаха. Они прибыли, чтобы обыскать гостевое крыло, хотя едва ли нацелившийся на самоубийство брат выбрал бы эту часть монастыря для того, чтобы выпить бутылку "Клорокса"12.

Брат Костяшки продекламировал последние строки молитвы, перекрестился, и я последовал его примеру, словно мы удалились сюда, чтобы вместе помолиться за скорейшее возвращение живого и невредимого брата Тимоти.

Не знаю, можно ли квалифицировать этот обман как полшага по скользкому склону. Я не почувствовал, что куда-то соскальзываю. Но, разумеется, мы не замечаем спуска, пока не набираем скорость ракеты.

Костяшки убедил меня, что я не найду друзей в Управлении шерифа, что я не должен связывать себя никакими обязательствами, если хочу открыть, какой готовящийся акт насилия привлек в монастырь бодэчей. Вот почему я решил избегать контактов с копами, пусть и не делая вид, что скрываюсь от них.

Брат Флетчер, кантор и дирижер монастырского хора, один из четырех монахов, пришедших с помощником шерифа, попросил разрешения обыскать мои апартаменты и незамедлительно его получил.

В угоду помощнику шерифа, чьи глаза под грузом подозрений превратились в щелочки, Костяшки предложил мне помочь ему в осмотре кладовых, которые были его вотчиной, поскольку он отвечал за продукты и напитки.

Когда мы вышли из гостиной во внутренний дворик гостевого крыла, где между колоннами завывал ветер, я увидел поджидающего меня Элвиса.

В предыдущих двух рукописях я рассказывал о своих отношениях с душой Элвиса Пресли, которая не покинула наш мир, а пребывала в Пико-Мундо. Когда я ушел из городка в пустыне в расположенный в горах монастырь, Элвис двинулся следом.

Вместо того чтобы обитать в подходящем для него месте, скажем, в "Грейсленд", он предпочитает мою компанию. Думает, что с моей помощью рано или поздно решится покинуть этот мир и отбыть в следующий.

Наверное, мне бы радоваться тому, что это призрак Элвиса Пресли, а не какого-нибудь панка вроде Сида Кошмарика. У Короля тонкое чувство юмора, и он тревожится обо мне, пусть иногда безутешно плачет и никак не может остановиться. Молчаливо, разумеется, но слез проливает море.

Мертвые не говорят и не пользуются устройствами, воспроизводящими текст, поэтому мне потребовалось много времени, чтобы понять, почему Элвис задержался в нашем беспокойном мире. Поначалу я думал, что мир этот отнесся к нему очень даже хорошо, вот он и не хочет уходить куда-то еще.

На самом деле ему очень хочется увидеть свою мать, Глейдис, в следующем мире, но он не может заставить себя перейти границу между мирами, потому что грядущее воссоединение наполняет его тревогой.

Редкие мужчины любили мать больше, чем Элвис любил Глейдис. Она умерла молодой, и он скорбел о ней до самой смерти.

Его страхи, однако, связаны с тем, что он упал в ее глазах, и падение это вызвано употреблением наркотиков и неудачами в личной жизни, случившимися после ее ухода. Он стесняется и своей недостойной смерти (передозировка прописанных лекарств, лицо в блевотине), хотя для рок-н-ролльных знаменитостей такая смерть скорее правило, чем исключение.

Я частенько уверял его, что там, где ждет Глейдис, нет ни стыда, ни злости, ни разочарования, только любовь и понимание. Я говорю ему, что на Той стороне она с радостью обнимет его.

Пока что мои уверения его не убедили. Разумеется, никаких оснований для того, чтобы он принимал их за истину, и нет. Помните, в шестой главе я признал, что ничего не знаю.

Когда мы вошли в коридор, соединяющий гостевой и главный внутренние дворики, я сказал брату Костяшки: "Здесь Элвис".

- Да? И из какого фильма?

То есть Костяшки хотел знать, в каком наряде Король.

Другие призраки носят только ту одежду, в которой они умерли. У Донни Москита, бывшего мэра Пико-Мундо, случился обширный инфаркт, когда он "кувыркался" с молодой женщиной. Сексом он занимался, надев туфли на высоких каблуках и женское белье. Его это возбуждало. И теперь призрак мэра Москита выглядит не очень (волосатое мужское тело в кружевных трусиках и лифчике), бродя по улицам городка, где при жизни в его честь назвали парк, но потом переименовали, отдав предпочтение ведущему популярной телевикторины.

Но Элвис и после смерти просто супер. Надевает по своему выбору те самые костюмы, в которых выступал на сцене и снимался в кино. В то утро он прибыл в черных туфлях, обтягивающих черных фрачных брюках, красном кушаке, белой рубашке с жабо, элегантном шейном платке.

- Это наряд танцора фламенко из "Забав в Акапулько", - ответил я брату Костяшки.

- В Сьерре-то зима.

- Холода он не чувствует.

- Не слишком подходящий наряд для монастыря.

- Он не снимался в монашеских фильмах.

Шагая рядом со мной, в самом конце коридора Элвис обнял меня за плечи, словно пытался поддержать. По ощущениям казалось, что это рука живого человека.

Я не знаю, почему призраки обретают плоть, прикасаясь ко мне, почему они теплые, а не холодные, однако они проходят сквозь стены и дематериализуются, едва у них возникает такое желание. Это загадка, на которую я, скорее всего, ответа так и не найду. Столь же непонятными для меня останутся популярность баллончиков с аэрозольным сыром и удачная певческая карьера мистера Уильяма Шэтнера13 после показа "Стар трек".

В главном внутреннем дворе ветер бился о высокие стены, швырялся снегом, который падал с неба, поднимал с пола выпавший ранее, забрасывал в галереи через зазоры между колоннами. Мы же спешили к двери кухни в южном крыле.

Небо низко-низко нависло над аббатством Святого Варфоломея, напоминая потолок, с которого сыплется белая штукатурка-снег.


* * *

Глава 12

Брат Костяшки и я действительно обыскали все кладовые, но, само собой, не нашли никаких следов брата Тимоти.

Элвиса привлекла полка с банками арахисового масла. Возможно, он вспомнил, что при жизни основу его диеты составляли сэндвичи с сушеными бананами и этим самым маслом.

Какое-то время помощники шерифа и монахи обследовали коридоры, трапезную, кухню, прилегающие помещения. Потом все успокоилось, только ветер шуршал снегом по оконным стеклам, а поиски брата Тимоти переместились в другие части аббатства.

После того как закончился обыск библиотеки, я ушел туда, чтобы тревожиться и отсиживаться до отъезда копов.

Элвис пошел со мной, а Костяшки остался в кладовой, проверить, что нужно докупить, а потом пойти к мессе. Исчезновение брата Тимоти нас всех опечалило, но жизнь-то продолжалась.

По твердому убеждению братьев, когда придет День и время истечет, уйти, занимаясь честной работой, так же хорошо, как уйти во время молитвы.

В библиотеке Элвис бродил между стеллажами, иногда останавливался, всматривался в фамилии авторов и названия на корешках.

Периодически он читал книги. Когда только обрел славу, заказывал по двадцать книг в книжном магазине Мемфиса.

В библиотеке аббатства шестьдесят тысяч томов. Монахи, особенно бенедектинцы, всегда стремились сохранять знание.

Многие монастыри Старого Света строились, как крепости, на вершинах высоких холмов, с одним-единственным подходом, который легко блокировался. Знания двух тысячелетий, в том числе великие работы древних греков и римлян, сохранились усилиями монахов, когда набеги варваров (готов, гуннов, вандалов) раз за разом уничтожали западную цивилизацию, и дважды, когда исламские армии едва не захватили Европу.

Цивилизация (говорит мой друг Оззи Бун) существует только потому, что в мире все-таки есть два вида людей: первые могут строить с мастерком в одной руке и мечом в другой, а вторые знают, что в начале было Слово, и готовы рискнуть жизнью, чтобы сохранить все книги ради истин, которые могут в них содержаться.

Думаю, он бы мог отметить и поваров. Чтобы строить, сражаться, рисковать жизнью ради хорошей идеи, нужно быть сильным духом. И ничто так не поддерживает дух, как отменно приготовленная яичница с ветчиной.

Я тоже нервно кружил по проходам между стеллажами, пока, обогнув очередной угол, не столкнулся лицом к лицу с Родионом Романовичем, русским, которого недавно видел во сне.

Я никогда не утверждал, что мне свойственна выдержка Джеймса Бонда, вот мне и не стыдно признать, что я отпрянул и воскликнул: "Сукин сын!"

Бородатый, хмурый донельзя, с бровями, сошедшимися у переносицы, русский спросил с легким акцентом: "Что с вами?"

- Вы меня напугали.

- Я не пугал.

- Ну, я почувствовал испуг.

- Вы сами испугались.

- Извините, сэр.

- За что вы извиняетесь?

- За мой язык.

- Я говорю на английском.

- Вы - да, и говорите хорошо. Лучше, чем я говорю на русском, это точно.

- Вы говорите на русском?

- Нет, сэр. Ни единого слова.

- Вы необычный молодой человек.

- Да, сэр, я знаю.

В свои, наверное, пятьдесят Романович не выглядел стариком, но жизненные трудности отразились на его лице. Сеточка маленьких белых шрамов на лбу, глубокие морщины, отходящие от уголков рта, напоминающие старые раны, полученные в бою на мечах.

- Я извинился за произнесенное мною ругательство, - уточнил я.

- Но с чего мне вас пугать?

Я пожал плечами.

- Просто не знал, что вы здесь.

- Я тоже не знал, - указал он, - но вы меня не напугали.

- Мне пугать нечем.

- Нечем?

- Я хочу сказать, внешность у меня не пугающая. Я безобидный.

- А у меня внешность пугающая? - спросил он.

- Нет, сэр. В общем-то, нет. Нет. Импозантная.

- Я - импозантный?

- Да, сэр. Более чем.

- А вы, значит, безобидный?

- Да, сэр.

- Мне вы таковым не кажетесь.

- Все дело в лыжных ботинках, сэр. Любой, кто их надевает, выглядит так, будто хочет дать другому пинка.

- Вы выглядите понятным, открытым, где-то даже простаком.

- Спасибо, сэр.

- Но на самом деле вы замкнутый, закрытый от всех, даже загадочный.

- Вы видите во мне то, чего нет, - заверил я его. - Я всего лишь повар блюд быстрого приготовления.

- Да, в это очень легко поверить, если попробовать ваши удивительные оладьи. А я - библиотекарь из Индианаполиса.

Я указал на книгу, которую он держал в руке так, чтобы я не мог прочитать название на титуле.

- И о чем вы решили почитать?

- О ядах и самых знаменитых отравителях в истории человечества.

- Вроде бы таких книг в библиотеке аббатства быть не должно.

- Это важный аспект истории церкви, - возразил Романович. - Из столетия в столетие церковников отравляли правители и политики. Катерина Медичи отравила кардинала Лоррейна деньгами, смоченными ядом. Токсическое вещество через кожу попало в кровь, и он умер через пять минут.

- Хорошо, что в нашей экономике все меньше места наличным.

- С чего это повару блюд быстрого приготовления многие месяцы жить в гостевом крыле монастыря?

- Не приходится платить арендную плату. Усталость от гриля. Запястный синдром. Необходимость духовного обновления.

- Это свойственно поварам блюд быстрого приготовления? Периодически возникающая потребность в духовном обновлении?

- Возможно, это одна из определяющих особенностей профессии, сэр. Поук Барнет дважды в год должен уезжать в лачугу среди пустыни, чтобы медитировать.

Романович помрачнел еще больше.

- Кто такой Поук Барнет?

- Другой повар блюд быстрого приготовления в ресторане, где я раньше работал. Он покупает две сотни коробок патронов для своего пистолета, едет в пустыню Мохаве, в радиусе пятидесяти миль от его лачуги нет ни живой души, и несколько дней расстреливает кактусы.

- Он расстреливает кактусы?

- У Поука много достоинств, но защитник окружающей среды из него неважнецкий.

- Вы сказали, что он ездит в пустыню медитировать.

- Поук говорит, что, расстреливая кактусы, он думает о смысле жизни.

Русский уставился на меня.

Глаза у него были непроницаемые. Ни у кого я не видел таких непроницаемых глаз. По этим глазам я мог узнать о нем не больше, чем жучок, сидящий на травинке, может узнать об ученом, который рассматривает его, прильнув к окуляру микроскопа.

После долгой паузы Родион Романович сменил тему:

- А какую книгу ищете вы, мистер Томас?

- Что-нибудь о фарфоровом кролике, который отправился в волшебное путешествие, или о мыше, спасающем принцессу.

- Боюсь, в этом разделе библиотеки вам таких книг не найти.

- Вероятно, вы правы. Кролики и мыши обычно не соседствуют с отравителями людей.

После этого моего заявления русский вновь надолго замолчал. Сомневаюсь, чтобы он обдумывал, а могут ли быть отравители среди фарфоровых кроликов и мышей. Скорее прикидывал, не следовало ли из моих слов, что я отношусь к нему с подозрением.

- Вы необычный молодой человек, мистер Томас.

- Не стараюсь им быть.

- И забавный.

- Но не нелепый? - с надеждой спросил я.

- Нет. Не нелепый. Но забавный.

Он развернулся и зашагал прочь, унося книгу о ядах и знаменитых отравителях. А может, совсем другую.

В дальнем конце прохода появился Элвис. Все в том же костюме танцовщика фламенко. Двинулся навстречу Романовичу, ссутулив плечи, имитируя походку русского. Нахмурился, когда мужчина прошел мимо.

Перед тем как свернуть в поперечный проход и скрыться из виду, Романович остановился, оглянулся.

- Я не сужу о вас по имени, Одд Томас. И вы не должны судить обо мне по имени.

Он ушел, оставив меня гадать, что означают его слова. Его, в конце концов, назвали не в честь маньяка-убийцы Иосифа Сталина.

Подходя ко мне, Элвис сдвинул брови к переносице, копируя русского.

Наблюдая за приближающимся Королем, я вдруг понял, что ни я, ни Романович не упомянули в разговоре ни пропавшего брата Тимоти, ни помощников шерифа, которые искали его по всему аббатству. В замкнутом мире монастыря такие отклонения от заведенного порядка случаются редко, а потому утренние события должны были стать основной темой нашего разговора.

Наше взаимное нежелание говорить о случившемся с братом Тимоти предполагало, что мы в какой-то степени одинаково воспринимаем это событие, то есть похожи в чем-то очень важном. Я понятия не имел, что это означает, но интуитивно чувствовал истинность моей догадки.

Когда копированием мрачного русского Элвису не удалось заставить меня улыбнуться, он засунул в левую ноздрю палец, глубоко, чуть ли не до третьей фаланги, делая вид, что отыскивает "коз".

Смерть не лишила его желания развлекать. Став безголосым призраком, он больше не мог петь или рассказывать анекдоты. Иногда танцевал, как в фильмах или в Лас-Вегасе, хотя до Фреда Астера ему было так же далеко, как и отцу Бернару. Грустно, конечно, но иногда, в отчаянии, он допускал такие вот недостойные его мальчишеские выходки.

Вытащил палец из ноздри, сделал вид, что ухватил и тянет длиннющую соплю, которая никак не хотела рваться, вот он и вытягивал ее ярд за ярдом, обеими руками.

Я отправился на поиски справочника и какое-то время знакомился с информацией по Индианаполису.

Элвис стоял передо мной, пытался заглянуть мне в глаза поверх раскрытой книги, продолжал тянуть соплю, но я его игнорировал.

Выяснилось, что в Индианаполисе восемь университетов и колледжей плюс разветвленная сеть публичных библиотек.

Когда Король мягко постучал мне по голове, я вздохнул и посмотрел на него, оторвавшись от книги.

Теперь он засунул указательный палец в правую ноздрю, снова до третьей фаланги, но на этот раз кончик пальца торчал из левого уха. И двигался из стороны в сторону.

Я не мог не улыбнуться. Он прилагал столько усилий, чтобы развлечь меня.

Довольный тем, что выжал-таки из меня улыбку, Элвис вытащил палец из ноздри, а потом вытер обе руки о мою куртку, делая вид, что они липкие от соплей.

- Трудно поверить, что ты - тот самый человек, который спел "Люби меня нежно", - упрекнул я его.

Остаток "соплей" он вытер о свои волосы.

- Ты не забавный, - сказал я ему. - Ты нелепый.

Такая оценка его порадовала. Улыбаясь, он несколько раз поклонился, словно перед зрителями, а губы его беззвучно выговаривали: "Спасибо, спасибо, большое спасибо".

Сидя за библиотечным столом, я читал об Индианаполисе, где в сравнении с любым другим мегаполисом США пересекалось больше всего автострад. Когда-то город славился процветающим шинным производством, но те времена канули в Лету.

Элвис сидел у окна, наблюдая за падающим снегом. Обеими руками выбивал какой-то ритм на подоконнике, но, разумеется, беззвучно.

Позже мы пошли в приемную гостевого крыла аббатства, чтобы посмотреть, как продвигаются поиски, которые вели сотрудники Управления шерифа.

В приемной, обставленной, как фойе небольшого второсортного отеля, не было ни души.

Когда я приблизился к входной двери, она открылась, и вошел засыпанный снегом брат Рафаэль. Вместе с ним в приемную ворвался и ветер, завывающий, как духовой орган в аду. Не без труда ему удалось захлопнуть дверь, снег, кружившийся в воздухе, осел на пол, но за дверью ветер продолжал злобно выть, требуя, чтобы его впустили внутрь.

- Какой ужас, - голос брата Рафаэля дрожал от горя.

Холод тысячью лапок пробежался по моим шее и спине.

- Полиция нашла брата Тимоти?

- Они его не нашли, но все равно уехали. - От удивления, что копы могли так поступить, большие карие глаза столь широко раскрылись, что его можно было назвать братом Филином. - Они уехали!

- Что они сказали?

- Из-за бурана у них не хватает людей. Автомобильные аварии, непредвиденные вызовы.

Элвис слушал, кивал, вероятно, сочувствовал властям.

В реальной жизни он просил и получал настоящие (не почетные) бляхи специального помощника шерифа в нескольких полицейских службах, в том числе в Управлении шерифа округа Шелби, штат Теннесси. Среди прочего бляхи эти позволяли скрытно носить оружие. Он всегда гордился сопричастностью к правоохранительным органам.

Однажды ночью, в марте 1976 года, заметив два столкнувшихся автомобиля на автостраде 240, он вытащил свою бляху и помогал жертвам, пока не прибыла полиция. К счастью, никогда никого случайно не пристрелил.

- Они обыскали здание? - спросил я.

- Да, - подтвердил брат Рафаэль. - И дворы. Но вдруг он пошел прогуляться в лес и что-то с ним случилось? Скажем, он упал, подвернул ногу и теперь лежит там, беспомощный?

- Некоторым братьям нравится гулять в лесу, - согласился я, - но не ночью и не брату Тимоти.

Монах подумал об этом, кивнул.

- Брат Тимоти не любил лишних телодвижений. Наверное, зря он это сказал. Потому что теперь смерть лишила брата Тимоти всех телодвижений.

- Если он не в лесу, то где? - вопросил брат Рафаэль. Поморщился. - Полиция нас совершенно не понимает. Они ничего не знают о нашей жизни. Говорят, что он, возможно, ушел в самоволку.

- Ушел без разрешения? Это абсурд.

- Хуже, чем абсурд. Это оскорбление! - негодующе воскликнул Рафаэль. - Один из них сказал, что Тим, возможно, отправился в Рено, за двумя "эр" - ромом и рулеткой.

Если бы кто-то из людей Уайатта Портера в Пико-Мундо сказал такое, чиф на время отстранил бы его от работы без сохранения содержания, а то и просто уволил.

Складывалось ощущение, что брат Костяшки дал мне дельный совет, предложив не высовываться и не связываться с местной полицией.

- Что же нам теперь делать? - тревожился брат Рафаэль.

Я покачал головой. Ответа у меня не было. Торопясь по каким-то делам, обращаясь скорее к себе, чем ко мне, брат Рафаэль на ходу повторил:

- Что же нам теперь делать?

Я посмотрел на часы, потом подошел к окну.

Элвис вышел через закрытую дверь и теперь стоял под снегом, в костюме танцовщика фламенко, перепоясанный красным кушаком.

Часы показывали 8. 40 утра.

Определить, где дорога, я мог только по колеям, оставленным недавно отъехавшими внедорожниками. В остальном буран стер разницу между монастырским двором, лугом и асфальтом.

Судя по всему, за последние семь с половиной часов выпало восемь или десять дюймов снега. И снегопад только усиливался.

За окном Элвис откинул голову и высунул язык в безуспешной попытке поймать хоть одну снежинку. Разумеется, он был призраком, нечувствительным ни к холоду, ни к жаре. Что-то в его усилиях очаровывало... и навевало грусть.

Как страстно мы любим все, что обязательно заканчивается: ослепляющую белизну снега, буйство весенних цветов, хрупкий полет бабочки, алые закаты, поцелуй, жизнь.

Прошлым вечером в телевизионном прогнозе погоды нам пообещали, что толщина снежного покрова достигнет двух футов. Бураны здесь, в Высокой Сьерре, затягивались надолго, и снега могло выпасть даже больше, чем ожидали синоптики.

Так что во второй половине дня, еще до ранних зимних сумерек, аббатство Святого Варфоломея могло засыпать снегом. И отрезать от внешнего мира.


* * *

Глава 13

Я попытался стать Шерлоком Холмсом, как и надеялся брат Костяшки, но мои дедуктивные способности не позволили пробиться сквозь лабиринт фактов и подозрений, и в результате я вернулся к исходной точке: не было у меня ни одной ниточки, потянув за которую я мог бы распутать клубок.

Поскольку общение со мной, если я прикидываюсь мыслителем, - удовольствие маленькое, Элвис оставил меня в библиотеке одного. Возможно, пошел в церковь, в надежде, что брат Флетчер соберется поиграть на органе.

Даже после смерти ему нравится быть там, где музыка. При жизни он записал шесть альбомов госпелов14 плюс три - христианских псалмов. Он бы предпочел потанцевать под что-нибудь более динамичное, но в монастыре рок-н-ролла не услышишь.

Полтергейст мог бы сыграть "Все дрожит" на церковном органе или "Гончую" - на пианино в гостевом крыле, точно так же, как брат Константин начинает звонить в колокола, когда у него возникает такое желание. Но полтергейсты - деяния злых призраков; источник выделяемой ими энергии - их ярость.

От Элвиса полтергейста не дождаться. Он - добрый призрак.

Зимнее утро отсчитывало минуту за минутой, приближая монастырь к грядущей беде. Недавно я узнал, что самые умные делят дни на миллионные части от десятимиллиардной доли секунды, из чего следовало, что даже одна упущенная секунда - огромная потеря.

Я вышел в приемную крыла для гостей, потом во внутренний дворик, оттуда - в главный внутренний двор, прошелся по другим крыльям аббатства, рассчитывая, что моя интуиция если не приведет меня к самому источнику беды, привлекшей бодэчей, то поможет найти зацепку, которая подскажет, где этот источник искать.

Вы уж не обижайтесь, но моя интуиция лучше вашей. Может, вы взяли с собой зонтик в солнечное утро, а во второй половине дня он вам очень пригодился. Может, вы отказали в свидании вроде бы идеальному мужчине по причинам, которых даже не поняли, а несколько месяцев спустя увидели его в вечерних новостях, арестованного за сексуальные отношения с ламой, которую он держал дома. Может, вы купили лотерейный билет, используя для выбора номера дату вашего последнего проктологического осмотра, и выиграли десять миллионов. И все равно моя интуиция лучше вашей.

Самую необычную часть моей интуиции я называю психическим магнетизмом. В Пико-Мундо если мне требовалось найти человека, местонахождения которого я не знал, то держал в голове его имя или лицо, вроде бы бесцельно кружа по улицам. И обычно за считанные минуты этот поиск увенчивался успехом.

Психический магнетизм срабатывал не всегда. По эту сторону рая ни в чем нельзя быть уверенным на все сто процентов, за исключением одного: ваш провайдер сотовой связи никогда не выполнит те обещания, в которые вы наивно поверили, подписывая контракт.

Население аббатства Святого Варфоломея составляло малую толику населения Пико-Мундо, поэтому, доверившись психическому магнетизму, я отправился на поиски пешком, а не на автомобиле.

Поначалу я сосредоточился на брате Тимоти: его добрых глазах, легендарном умении краснеть. Теперь, после отъезда помощников шерифа, я мог не волноваться из-за того, что меня повезут на допрос, если я найду тело монаха.

Искать, куда убийца спрятал свою жертву, не так весело, как охотиться за спрятанным пасхальным яйцом, хотя, если вы найдете яйцо не сразу, а примерно через месяц, запахи могут быть одинаковыми. Поскольку состояние трупа может указать на личность убийцы и даже позволить предположить, каковы его дальнейшие планы, обнаружение тела имело решающее значение.

К счастью, завтрак я пропустил.

После того как моя интуиция трижды привела меня к трем разным дверям, ведущим на улицу, я перестал сопротивляться, осознав, что для продолжения поисков необходимо выходить из-под крыши.

Снегопад, который ночью я встретил с распростертыми объятьями, обратив лицо к небу и раскрыв рот, словно индюшка, не шел ни в какое сравнение с тем валом снега, который обрушился на меня, едва я переступил порог.

Ветер дул то с запада, то с севера, то с обоих направлений сразу, ревя от ярости. И швырял, швырял, швырял в меня снегом, залепляя глаза, нос, лицо.

Интуиция повела меня сначала на север, к фронтону аббатства, потом на восток, на юг... Какое-то время спустя я понял, что иду по кругу, и уже не в первый раз.

Возможно, психический магнетизм не срабатывал в столь экстремальных погодных условиях: белая пелена бурана, вой налетающего со всех сторон ветра, холод, который кусал лицо и замораживал слезы на щеках.

Я родился и вырос в городке, расположенном в пустыне, поэтому привык к сухой жаре, которая не отвлекает, а, наоборот, способствует ясности мыслей. И на этом снежном морозе чувствовал себя не в своей тарелке.

Возможно, меня тормозило и нежелание увидеть лицо мертвого брата Тимоти. С одной стороны, мне нужно было его найти, с другой - находить совершенно не хотелось.

Сменив объект поисков, я попытался забыть о брате Тимоти и сосредоточился на бодэчах и грядущем ужасе, принялся волноваться об этой неопределенной угрозе, в надежде, что меня потянет к человеку или месту, каким-то боком с этой угрозой связанным.

Я не мог не признать, что этот мой план все заметнее удалялся от методов расследования, используемых Шерлоком Холмсом, и все более приближался к гаданию по кофейной гуще.

Тем не менее я обнаружил, что уже не иду по кругу. Перемещения мои обрели направление, я двинулся на восток, по снежному покрову, толщина которого достигла десяти дюймов, к женскому монастырю и школе.

На полпути через луг меня охватила внезапная тревога, я пригнулся, повернулся, отскочил в сторону, в полной уверенности, что сейчас меня ударят сзади.

Я стоял один, окруженный только снегом.

И при этом, пусть глаза говорили об обратном, не чувствовал себя в одиночестве. За мной наблюдали. Не просто наблюдали. Выслеживали. На меня охотились.

Какой-то звук, резкий, пронзительный, отличающийся от завываний ветра, вроде бы и не имеющий отношения к бурану, раздался неподалеку, стих, отдаляясь, вновь приблизился, опять отдалился.

На западе аббатство едва просматривалось сквозь валящий с неба снег, белизна которого "стирала" целые участки мощных стен. Верхнюю часть колокольни словно отрезало. Пропали из виду и шпиль, и крест.

Вниз по склону и на востоке стояла школа, очертания которой расплывались в снегу, как расплываются в тумане очертания корабля-призрака. Серый камень здания едва просматривался в белизне пурги.

Ни один человек, подошедший к окну в любом из зданий, не смог бы разглядеть меня на таком расстоянии при таких погодных условиях. И мой крик заглушился бы ветром.

Пронзительный звук вновь усилился, накатывая на меня.

Я поворачивался, пытаясь найти его источник. Многое было скрыто падающим снегом, облаками, снегом, уже легшим на землю. Белизна сбивала с толку.

Хотя, поворачиваясь, я не сходил с места, школа полностью исчезла вместе с дальней частью луга. Аббатство, расположенное выше по склону, мерцало, как мираж, а в какие-то моменты пропадало, словно на него набрасывали белое покрывало.

Поскольку я вижу мертвых, мой порог терпимости к неведомому столь высок, что пугаюсь я редко. Но вот этот пронзительный то ли вой, то ли визг до такой степени не принадлежал этому миру, что мое воображение не смогло нарисовать существо, которое могло бы его издавать, и мой костный мозг начал сжиматься, как зимой сжимается ртуть, собираясь в нижней части термометра.

Я шагнул к тому месту, где должна была находиться школа, но остановился, отступил на шаг. Я повернулся к аббатству, но не решился двинуться вверх по склону. Что-то невидимое пряталось за пеленой снегопада, что-то злобное и яростное, издающее этот инородный звук, и оно поджидало меня, в какую бы сторону я ни пошел.


* * *

Глава 14

Отцепив одну застежку-липучку за другой, стянув назад капюшон куртки, я поднимал голову, поворачивал, склонял набок, пытаясь понять, откуда все-таки доносится звук.

Ледяной ветер трепал волосы и засыпал их снегом, надирал мне уши, которые тут же начали гореть.

Никакой магии в снегопаде не осталось. Если раньше снежинки грациозно кружились на пути к земле, то теперь снег валил хлопьями, словно кто-то в ярости швырял их с неба.

У меня возникло странное ощущение, объяснить которое не в моих силах, будто реальность сместилась где-то на глубинном уровне, который в десять в двадцатой степени раз ниже уровня протона, и теперь все уже не так, как было прежде, и назад возвращения не будет.

Но даже с откинутым капюшоном я не сумел определить, где находится источник этого странного, пронзительного звука. Возможно, мешал ветер, но и существо, его издающее, могло постоянно перемещаться, прикрываясь снежной завесой.

Логика подсказывала, что меня мог выслеживать только обитатель Сьерры, но ни волки, ни рыси подобных звуков не издавали. А медведи в такую погоду сладко спали в берлогах, и им снились фрукты и мед.

Я не из тех, кому нравится ходить с оружием. Любовь моей матери к пистолету (и угрозы покончить с собой, с помощью которых она контролировала меня в детстве) привела к тому, что я отдаю предпочтение другим формам самообороны.

За эти годы мне удавалось выпутываться из весьма сложных ситуаций (пусть зачастую и на самом пределе) с помощью кулаков, ступней, коленей, локтей, бейсбольной биты, лопаты, ножа, каучуковой змеи, настоящей змеи, трех дорогих старинных фарфоровых ваз, примерно сотни галлонов расплавленного дегтя, ведра, разводного ключа, злобного косоглазого хорька, щетки, сковороды, тостера, масла, пожарного шланга и большого батона копченой колбасы.

Не зная, какая стратегия может пригодиться в каждом конкретном случае, я больше полагаюсь на смекалку, чем на личный арсенал. К сожалению, в тот момент на лугу смекалка напрочь отказалась мне помочь. В голове родилась только одна идея: налепить снежков и обороняться ими.

Но я сомневался, что эти странные звуки издавали десятилетние мальчишки, и лепить снежки не стал. Вместо этого натянул капюшон на замерзшую голову и застегнул на все липучки.

Когда смекалка меня подводит, не остается ничего другого, как прибегнуть к самообману: вот я и сказал себе, что никого и ничего на лугу нет.

Продолжил путь к школе и тут же краем глаза уловил слева какое-то движение, на границе зоны видимости.

Повернувшись, чтобы встретить угрозу лицом к лицу, увидел что-то белое и быстрое, увидел в силу угловатости и резкости, чем эта тварь выделялась на фоне падающего и лежащего на земле снега. Как гоблин из сна, она исчезла, едва появившись, растворилась в снегу, оставив только ощущение острых углов.

Вой прекратился. Стоны, шипение и хрипы ветра в отсутствие этого пронзительного звука очень даже ласкали слух.

Фильмы ничему путному не учат и практически не отражают реальную жизнь. Но я вспомнил один старый приключенческий фильм, в котором назойливый бой барабанов постоянно держал настороже потных исследователей в пробковых шлемах. И резкое прекращение барабанного боя никогда не радовало, потому что установившаяся тишина чаще всего сигнализировала об атаке туземцев.

Я заподозрил, что вот в этом Голливуд не погрешил против истины.

Предчувствуя, что в самом скором будущем меня ждет нечто худшее, чем отравленный дротик, пробивший горло, или стрела, угодившая точнехонько в глаз, я отбросил нерешительность и поспешил к школе.

Что-то возвышалось впереди и справа, припорошенное снегом, возможно, дерево с лишенными листьев ветвями, которые трепал ветер. Не дерево. На лугу, который разделял аббатство и школу, деревья не росли.

Я понял, что вижу перед собой ту самую таинственную тварь, более разумную, чем дерево, и движущуюся по собственной воле, а не по хотению ветра.

Показавшись только для того, чтобы еще больше озадачить меня, тварь, подняв вокруг себя облака снега, исчезла. Не ушла, нет, по-прежнему не выпускала меня из виду, как лев не выпускает из виду газель, отбившуюся от стада.

Интуитивно я почувствовал, что еще один хищник поднялся из снега позади меня. Уже решил, что сейчас на меня нападут и оторвут мою голову от шеи точно так же, как отрывают крышку от банки с колой.

Я не хочу пышных похорон. Меня бы смутили те высокопарные речи, которые произносились бы над моим гробом. С другой стороны, я не хочу, чтобы свидетелем моей смерти стало чудовище, которое утолит голод моей плотью, а жажду - жидкостями, что текут в моем теле.

И я уже мчался по лугу, застревая в сугробах, с гулко бьющимся сердцем, наполовину ослепленный белизной. Глаза болели, падающие хлопья то вспыхивали изнутри, то гасли, напоминая стробоскоп.

Что-то пересекло мой путь, футах в десяти, справа налево, я не уловил ни размеров, ни формы, только некое движение, тоже расплывчатое, очень быстрое, и у меня перехватило дыхание. Это что-то проскользнуло перед моими глазами и исчезло, опять растворившись в снежной белизне.

Я уже набрал приличную скорость, школа находилась совсем рядом, поэтому не стал ни останавливаться, ни поворачивать, пересек следы твари, которая проскочила передо мной. Не задержался, чтобы осмотреть эти следы. Сам факт их наличия говорил о том, что я не галлюцинирую.

Никакого пронзительного воя-крика, тварь изготовилась для атаки, я чувствовал, что-то настигает меня, чтобы нанести смертельный удар, а в голове вертелись слова: орда, легион, рой.

Лестницу, ведущую к школе, замело снегом. Следы помощников шерифа и монахов, которые их сопровождали, разметало ветром.

Я взлетел по лестнице, распахнул дверь, ожидая, что мне не позволят переступить порог, схватят на последней ступеньке и утащат в снег. Но порог переступил, захлопнул за собой дверь, привалился к ней спиной.

Вырвался из ветра, из слепящей белизны, наконец-то попал в тепло, и тут же чудовища, рыскавшие в буране, превратились в персонажей на удивление яркого кошмарного сна. А потом что-то заскреблось о наружную сторону парадной двери.


* * *

Глава 15

Будь гостем человек, он бы постучал. Ветер принялся бы трясти дверь, заставил бы ее трещать и прогибаться под его напором.

А тут кто-то скреб по дереву костью или чем-то похожим на кость. Я тут же нарисовал в воображении по другую сторону двери оживший скелет.

По жизни мне довелось сталкиваться с разными странностями, но я никогда не видел ожившего скелета. Однако от мира, в котором "Макдоналдс" теперь продает овощные салаты и низкокалорийный майонез, можно ожидать чего угодно.

В приемной не было ни души. Впрочем, в наилучшем случае я мог рассчитывать на компанию одной, максимум двух монахинь.

Если та тварь, которую мне удалось разглядеть в снегу, смогла бы сорвать дверь с петель, я бы предпочел более существенную помощь, чем ту, что мог бы получить от обычной монахини. Даже сестра Анжела с ее пронизывающим взглядом едва ли сумела бы остановить чудовище.

Ручка двери задребезжала, задребезжала, начала поворачиваться.

Сомневаясь, что я удержу дверь под напором незваного гостя, я повернул барашек врезного замка.

В памяти сверкнул эпизод из какого-то старого фильма: мужчина прижимается спиной к массивной дубовой двери, уверяя себя, что она обезопасит его от всего того, что осталось снаружи.

Фильм рассказывал о зле, которое несла с собой атомная энергия. Маленькой дозы облучения вполне хватало, чтобы обычные существа за одну только ночь мутировали и превратились в монстров, а другие выросли до гигантских размеров. Как мы все знаем, в реальном мире после выхода этого фильма на экраны около всех наших атомных электростанций резко упала стоимость недвижимости.

Так или иначе, тот парень стоит спиной к двери, чувствуя себя в полной безопасности, но гигантское жало пробивает дверь, вонзается ему в спину, разрывает сердце, выходит из груди.

Чудовища в этом фильме были столь же неубедительны, что и актеры, которые более всего напоминали марионеток, но эпизод с жалом намертво впечатался в память.

Вот я и отступил от двери. Повернулся к ней лицом. Понаблюдал, как трясется ручка. Отошел еще дальше.

Я видел фильмы, в которых тот или иной лопух подходит к окну, чтобы обозреть окрестности, и в результате получает пулю в лоб или попадает в лапы чудовища, которому стрелковое оружие вовсе и не требуется. Оно просто разбивает стекло, хватает лопуха и, кричащего, утаскивает в ночь. Тем не менее я подошел к окну около двери.

Если бы я жил согласно киношной мудрости, то рисковал бы рехнуться, как случилось со многими нашими знаменитыми актерами.

Кроме того, происходило все не ночью, а ясным утром, пусть и валил снег, так что ничего особо страшного для себя я не ожидал.

Тонкая корочка льда образовалась на наружной поверхности стекла. Я заметил что-то движущееся, но только белые контуры на белом, какую-то аморфную форму.

Сощурившись, я ткнулся носом в холодное стекло.

Слева от меня ручка двери перестала дребезжать.

Я задержал дыхание, чтобы стекло не запотело изнутри от моего выдоха.

Гость, стоявший у двери, подался вбок, ткнулся в стекло, словно хотел получше меня рассмотреть.

Внутри у меня все сжалось, но я не отпрянул. Любопытство заставило застыть на месте.

Ледяная корочка на стекле не позволяла разглядеть незнакомца, пусть он и прижимался к окну. Но, несмотря на лед, будь это лицо, я бы обязательно разглядел глазницы, а может, и рот. Однако ни того, ни другого я перед собой не видел.

И никак не мог понять, что именно вижу. Вроде бы кости, но кости неведомого мне животного. Более длинные и широкие, чем пальцы, они выстроились, словно клавиши пианино, только не ровненько, а зигзагом и над первым рядом костей нависали другие ряды. И все кости соединялись суставами. Даже сквозь вуаль льда я разглядел экстраординарность всей "конструкции".

Этот чудовищный коллаж, который заполнял все окно, от боковины до боковины, от подоконника до верха, резко дернулся. Словно тысячи игральных костей застучали по столу, все косточки переместились, будто фрагменты калейдоскопа, создав новый рисунок, еще более удивительный, чем предыдущий.

Я отклонился назад, чтобы охватить взглядом всю мозаику, которая одновременно завораживала и пугала.

Суставы, которые соединяли эти ряды костей (если, конечно, это были кости, а не ножки насекомых, бронированные хитином), вероятно, допускали их вращение на триста шестьдесят градусов с возможностью перемещения как минимум в двух плоскостях.

Все с теми же постукиваниями калейдоскоп вновь переместился, образовав еще один рисунок, не менее замечательный, чем предыдущий, но определенно более угрожающий.

И вот тут у меня появилось ощущение, что суставы между костями обеспечивали их вращение в бесконечном числе плоскостей, что было невозможно не только биологически, но и механически.

Возможно, чтобы подразнить меня, кости опять перестроились.

Да, я вижу призраки мертвых, умерших трагически и по-дурацки, которых распирает ярость и которых удерживает в этом мире любовь. Все они отличаются друг от друга и тем не менее одинаковы, одинаковы в том, что не могут принять правду об их месте в вертикальном порядке вещей, не могут переместиться из нашего мира то ли навстречу славе, то ли в бездонную пропасть.

И я вижу бодэчей, кем бы они ни были. Относительно них у меня есть много версий, но ни единого факта, подтверждающего хотя бы одну.

Призраками и бодэчами список ограничивается. Я не вижу фей и эльфов, гремлинов и гоблинов, не вижу дриад и нимф, вампиров и верфольфов. Давным-давно в канун Рождества я перестал искать взглядом Санта-Клауса. Когда мне было пять лет, мать сказала мне, что Санта - гнусный извращенец, который ножницами отрезает мальчикам пиписки, и если я не перестану говорить о нем, он обязательно внесет меня в свой список и придет, чтобы отрезать ее.

После этого разговора блеск Рождества померк в моих глазах, но, по крайней мере, пиписка по-прежнему со мной.

И хотя мой опыт общения со сверхъестественными существами ограничивается призраками мертвых и бодэчами, существо, которое прижималось к окну с другой стороны, было скорее сверхъестественным, чем реальным. Я понятия не имел, что это такое, но точно знал, что слова дьявол или демон подходят к этой твари куда больше, чем ангел.

Кем бы ни было это существо из костей или из эктоплазмы, оно имело отношение к той угрозе насилия, что нависла над монахинями и опекаемыми ими детьми. Для того чтобы это понять, не требовалось быть Шерлоком Холмсом.

Вероятно, всякий раз, когда кости перемещались, они терлись по ледяной корочке и соскабливали часть ее со стекла, потому что мозаика проглядывала все яснее, края костей стали более четкими, я мог даже разглядеть какие-то элементы суставов.

Чтобы лучше понять, с кем имею дело, я вновь наклонился к окну, изучая эти неземные кости.

Ранее сверхъестественное не причиняло мне вреда. Все мои раны и потери - дело рук человеческих существ, некоторые из них носили шапки-пирожки, другие - нет.

Ни один из элементов костяной мозаики не вибрировал, и у меня сложилось ощущение, что все они напряглись.

Хотя дыхание паром вырывалось изо рта, стекло не туманилось, возможно, потому, что вдыхал я и, соответственно, выдыхал по чуть-чуть. От волнения горло сжалось, не позволяя набрать полную грудь воздуха.

Но меня встревожил тот факт, что в выдыхаемом мною воздухе совсем нет тепла, он такой холодный, что стекло при контакте с ним совершенно не запотевает, будто я вдыхал с воздухом темноту, но выдыхал его уже без темноты. Эта мысль даже мне показалась странной.

Я снял перчатки, затолкал их в карманы куртки, приложил руку к холодному стеклу.

Вновь кости застучали по нему, сместились, застыли в новой конфигурации.

С наружной поверхности стекла действительно посыпались ледяные стружки.

Новый рисунок, должно быть, являл собой первородный образ зла, на который отреагировал какой-то уровень моего подсознания, потому что ничего прекрасного я больше не видел, зато по спине пробежал холодок.

Мое любопытство переросло в куда менее уместную зачарованность, а потом во что-то еще более худшее. Я уж подумал, может, меня заколдовали, опутали чарами, но решил, что дело тут в другом, если я могу рассматривать такой вариант, но что-то со мной, несомненно, происходило, поскольку я уже раздумывал над тем, что мне нужно вернуться к двери, открыть ее и выйти на ступени, чтобы получше рассмотреть незнакомца, без мешающего это сделать стекла с ледяной корочкой.

Затрещал деревянный крест, разделявший окно на четыре панели. Я увидел нитеобразные трещинки, которые появились на белой краске. Они тянулись и вдоль поперечной перекладины, и по вертикальной стойке.

Под ладонью, которую я все еще прижимал к окну, треснуло стекло. Этот треск встревожил меня, разорвал чары. Я отдернул руку, отступил на три шага от окна.

Треснувшее стекло не посыпалось осколками.

Осталось на месте, зажатое оконной рамой и боковинами центрального креста.

Тварь из костей или эктоплазмы вновь шевельнулась, изменила рисунок, словно искала новое расположение своих элементов, которое смогло бы увеличить давление на неподатливое стекло.

И хотя друг друга сменяли зловещие рисунки, движения эти выглядели элегантными, экономными, словно передо мной была некая эффективная машина.

Слово "машина" отдалось в голове, завибрировало, показалось важным, что-то приоткрывающим, хотя я знал: передо мной никакая не машина. Если этот мир не мог произвести ту биологическую структуру, которую я сейчас лицезрел (а он не мог), тогда и люди не владели знаниями, позволяющими построить машину с такой феноменальной подвижностью.

Рожденная бураном тварь опять переменилась. Новое калейдоскопическое костяное чудо наглядно доказывало, что рисунки, в которые складываются кости, всегда разные, как не может быть двух одинаковых снежинок.

Я уже ожидал, что вылетит не одна панель, а все, вместе с центральным крестом и рамой, вместе со штукатуркой и замазкой, которые их удерживали, а следом за мусором в школу полезет эта тварь.

И очень жалел, что при мне нет сотни галлонов расплавленного дегтя, злобного косоглазого хорька или хотя бы тостера.

Но внезапно тварь отлипла от окна, более не выглядела калейдоскопом из костей. Я думал, она чуть подалась назад, чтобы с разбега вышибить окно, но атака не началась. Дитя бурана превратилось в расплывчатое пятно, едва различимое сквозь корочку льда на стекле.

А мгновением позже пятно это полностью растворилось в буране. Никто и ничто не затеняло окно, сквозь все панели я видел только безжизненный серый фон, как на экране телевизора, не подключенного к антенне.

И на стекле осталась трещина.

Полагаю, к этому моменту я уже знал, каково зайцу ощущать биение собственного сердца, которое словно существует само по себе и стучит о ребра, когда перед ним возникает койот и скалит зубы с несмываемыми пятнами, оставленными кровью съеденных за многие годы жертв.

Никаких пронзительных звуков снаружи не доносилось. Только буйствовал бьющийся о стены, окна, дверь ветер.

Даже у того, кто привык к встречам со сверхъестественным, реакция на такое невероятное событие двоякая: удивление и сомнение. С одной стороны, перспектива повторения вызывает страх, с другой - хочется вновь увидеть и понять, что же это такое.

Меня так и тянуло отпереть и открыть дверь. Желание это я подавил, не сдвинулся с места, не поднял руку, стоял, обхватив себя руками, будто боялся, что развалюсь, и глубоко дышал, пока не прибыла сестра Клер-Мари и не сказала, что я должен снять лыжные ботинки.


* * *

Глава 16

Глядя в окно, пытаясь понять, что же такое я все-таки видел, молчаливо хваля себя за то, что сохранил чистыми трусы, я и не заметил, как в приемную вошла сестра Клер-Мари. Она обогнула меня, стоящего столбом, прошла между мной и окном, белая и молчаливая, словно вращающаяся по орбите луна.

В рясе, с розовым лицом, носом-пуговкой, очень уж большими передними зубами, ей не хватало только пары длинных пушистых ушей, чтобы назваться кроликом и пойти на костюмированную вечеринку.

- Дитя, ты выглядишь так, словно только что увидел призрака.

- Да, сестра.

- Тебе нехорошо?

- Да, сестра.

Дернув носом, словно уловив запах, вызвавший ее неудовольствие, она спросила: "Дитя?"

Я не знаю, почему она называет меня дитя. Никогда не слышал, чтобы она обращалась так к кому-либо еще, даже к детям, которые учатся в монастырской школе.

Поскольку сестра Клер-Мари - мягкая, отзывчивая женщина, мне не хотелось ее тревожить, тем более что угроза отступила, во всяком случае временно. Опять же, будучи монахиней, она не носила с собой ручных гранат, которые очень бы мне пригодились. С ними на обратном пути в аббатство я бы чувствовал себя намного увереннее.

- Это все снег.

- Снег?

- Ветер, холод и снег. Я родился и жил в пустыне, мэм. Не привык к такой погоде. Той, что за окном.

- Погода не суровая, - она ободряюще мне улыбнулась. - Погода великолепная. Мир прекрасный и великолепный. Люди могут быть суровыми и отворачиваться от того, что хорошо. Погода - это дар.

- Конечно, - кивнул я.

А сестра Клер-Мари продолжила, почувствовав, что не убедила меня:

- Бураны одевают землю в чистую одежду, молния и гром - музыка праздника, ветер выдувает всю затхлость, даже наводнения способствуют росту растений. Холод сменяется жарой. Засуха - дождем. Ветер - штилем. Ночь - днем. Это тоже погода, даже если тебе так не кажется. Возлюби погоду, дитя, и ты поймешь гармонию этого мира.

Мне двадцать один год, я узнал, каково жить с безразличным отцом и враждебно настроенной матерью, часть моего сердца вырезана острым ножом потери, я убивал людей, чтобы защитить себя и спасти жизни невинных, ушел от дорогих мне друзей, все они остались в Пико-Мундо. Однако у сестры Клер-Мари есть причина называть меня (и только меня) дитя. Иногда мне представляется, что она знает нечто, недоступное мне, но куда чаще подозреваю, что она столь же наивна, как и мила, и вообще ничего обо мне не знает.

- Возлюби погоду, - повторила она, - но, пожалуйста, не наследи на полу.

Я решил, что последнее могло бы скорее относиться к Бу, а не ко мне. Потом понял, что мои лыжные ботинки облеплены снегом, который таял, оставляя лужи на каменных плитах.

- Ох, извините, сестра.

Когда я снял куртку, Клер-Мари повесила ее на вешалку, а ботинки, как только я стащил их с ног, взяла, чтобы поставить на резиновый коврик под вешалкой. Я же поднял подол свитера и, используя его вместо полотенца, принялся вытирать мокрое лицо и волосы.

Услышал, как открылась дверь и заревел ветер.

В панике опустил свитер, увидел сестру Клер-Мари, которая напоминала уже не кролика, а парус корабля в арктических широтах. Она энергично била одним ботинком о другой, освобождая их от налипшего снега.

Возлюбить буран, бушующий снаружи, было трудно. Да и он, похоже, не испытывал к нам, и не только к нам, теплых чувств. Ему определенно хотелось сровнять с землей и аббатство, и школу, и лес, похоронить в снегу цивилизацию, человечество, живую природу.

К тому времени, когда я подскочил к ней, еще не успев предупредить об опасности, сестра Клер-Мари отступила с порога.

Следом за ней в школу не вошел ни демон, ни заезжий коммивояжер. Я захлопнул дверь и вновь запер на замок.

Она уже ставила мои ботинки на резиновый коврик, когда я сказал:

- Подождите, пока я возьму тряпку, не открывайте дверь. Я возьму тряпку и вытру лужу.

Голос у меня дрожал, словно однажды половая тряпка нанесла мне серьезную, если не физическую, то моральную травму и мне приходилось собирать волю в кулак, чтобы вновь взяться за нее.

Но монахиня словно и не заметила дрожи в моем голосе. Ослепительно мне улыбнулась.

- Ничего такого ты делать не будешь. Ты здесь гость. Перекладывая на тебя свою работу, я согрешу перед лицом Господа.

Я указал на тающий на полу снег:

- Но это я тут напачкал.

- Ты не напачкал, дитя!

- Но это же снег, грязь, вода.

- Это погода! Это моя работа. А кроме того, мать-настоятельница хочет тебя видеть. Она позвонила в аббатство, ей сказали, что видели тебя во дворе, возможно, ты пошел к нам, и вот ты здесь. Она в своем кабинете.

Я наблюдал, как сестра достает половую тряпку из чулана, расположенного рядом с входной дверью.

Обернувшись и увидев, что я еще здесь, Клер-Мари воскликнула:

- Иди же скорей, нельзя заставлять мать-настоятельницу ждать!

- Не открывайте дверь, чтобы выжать тряпку на крыльце, хорошо, сестра?

- Выжимать тут нечего. Всего лишь маленькая лужица погоды забрела в дом.

- И не открывайте дверь, чтобы полюбоваться бураном, хорошо, сестра? - гнул я свое.

- Это фантастичный день, не так ли?

- Фантастичный, - согласился я безо всякого энтузиазма.

- Если я закончу свою работу до None и молитв по четкам, тогда я, возможно, полюбуюсь погодой.

(None - послеполуденная молитва, монахини (и монахи) собирались на нее в двадцать минут пятого, то есть еще через шесть с половиной часов.)

- Хорошо. None - самое время полюбоваться бураном. Гораздо более удобное, чем сейчас.

- Я, пожалуй, налью себе чашку горячего шоколада, сяду у окна и полюбуюсь великолепием бурана из уютного уголка кухни.

- Только не садитесь слишком близко к окну.

Ее розовый лоб нахмурился.

- Почему, дитя?

- Сквозняки. Незачем вам сидеть на сквозняке.

- От хорошего сквозняка нет никакого вреда, - заверила она меня. - Некоторые холодные, другие - теплые, но это всего лишь движущийся воздух, циркуляция которого очень полезна для дыхания.

Я ушел, оставив ее вытирать маленькую лужицу погоды.

Если бы что-то ужасное проникло в приемную сквозь трещину в стекле, сестра Клер-Мари, вооруженная половой тряпкой, наверняка знала бы, как справиться с самым жутким из чудовищ.


* * *

Глава 17

По пути к кабинету матери-настоятельницы я прошел мимо большой комнаты отдыха, где десяток монахинь опекали играющих детей.

У некоторых детей серьезные физические недостатки сочетались с незначительной умственной отсталостью. Они любили настольные игры, карточные игры, играли в куклы, в солдатики. Они украшали маленькие кексы, выпеченные в гофрированных формочках, помогали делать мягкие конфеты. Им нравилось слушать истории, которые читали монахини, они сами хотели научиться читать, и многим это удавалось.

У других были легкие или серьезные физические отклонения от нормы, но при более ярко выраженной умственной отсталости по сравнению с первой группой. Некоторые, как Юстина из комнаты тридцать два, совсем потеряли контакт с реальностью, хотя большинство детей жило внутренней жизнью, которая давала о себе знать, когда этого никто не ожидал. Те, кто находился где-то посередине (не потерявшие контакт с реальностью, как Юстина, но и не столь психически развитые, чтобы учиться читать), любили работать с глиной, делать украшения из бусинок, нанизывая их на нитки, играть с набивными игрушками, выполнять простые задания сестер. Они тоже обожали слушать истории, пусть и более простые, но магия услышанного зачаровывала и их.

Что любили они все, вне зависимости от физических и умственных ограничений, так это проявление теплых чувств. Прикосновение, объятие, поцелуй. При любом свидетельстве того, что ты их ценишь, уважаешь, веришь в них, они расцветали.

Во второй половине дня в одной из двух комнат отдыха они занимались физическими упражнениями, помогающими набираться сил, развивающими подвижность. С теми, кто хотел научиться лучше говорить, также проводились специальные занятия. А некоторых учили одеваться самостоятельно.

Кое-кто из детей в восемнадцать лет или старше покидали монастырь Святого Варфоломея, с собаками-поводырями или опекунами, начинали относительно самостоятельную жизнь. Но, поскольку многие из этих детей страдали очень серьезными как физическими, так и умственными недостатками, монастырь становился их домом на всю жизнь.

Но взрослых пациентов в монастыре немного. Большинство детей страдали врожденными недостатками, полученными в чреве матери, или, как Юстина, подвергались насилию в раннем возрасте. Они такие хрупкие. Двадцать лет для них обычно недостижимый возраст.

Вы можете подумать, что смотреть на то, как пытаются они чего-то добиться, слишком мучительно, разрывает сердце, зная, что зачастую им предстоит умереть совсем юными. Но сердца здесь не разбиваются. Их маленькие победы доставляют им такое же удовольствие, как вам может доставить выигрыш в марафонском забеге. Они радуются, они удивляются, и они надеются. Их души не скованы цепями. За те месяцы, что я провел с этими детьми, я ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь ребенок на что-то пожаловался.

По мере развития медицины в такие заведения, как монастырь Святого Варфоломея, попадает все меньше детей с церебральным параличом, токсо-плазмозом, хорошо изученными хромосомными аномалиями. Их места в наши дни занимают дети, чьи мамаши на период беременности не пожелали отказываться от кокаина, экстези или галлюциногенов и девять месяцев играли в кости с дьяволом. Других детей жестоко избивали (проломленные черепа, повреждения мозга) их пьяные отцы или одурманенные наркотиками бойфренды матерей.

В эти дни ад, должно быть, переживает строительный бум. Очень уж много требуется новых камер и глубоких, без единого огонька, колодцев.

Кто-то может обвинить меня в том, что я сужу других. Все так. И я этим горжусь. Если вы калечите жизнь ребенку, я вас жалеть не буду.

Есть доктора, которые предлагают убивать таких детей при рождении с помощью инъекции яда или которые позже позволяют им умереть, отказывая в лечении, предоставляя простым болезням возможность стать смертельными.

Еще больше камер. Еще больше глубоких, без единого огонька, колодцев.

Может, мой недостаток сострадания к мучителям детей (и другие мои ошибки) приведет к тому, что я не увижу Сторми на Той стороне, что огонь, с которым я сталкиваюсь, поглотит меня, а не очистит. Но если я и окажусь в такой темноте, что отсутствие кабельного телевидения покажется наименьшим из неудобств, я не стану помогать вам, если вы ударили ребенка. Я буду знать, что с вами делать, и буду проделывать это целую вечность.

В то снежное утро в комнате отдыха, пусть через какие-то часы она и могла превратиться в ад, дети смеялись, играли, разговаривали.

За пианино в углу сидел десятилетний Уолтер. Его мать во время беременности принимала и крэк, и мет, и кокаин, и еще бог знает что. Он не мог говорить и редко встречался с кем-то взглядом. Не мог научиться одеваться самостоятельно. Но один раз услышав мелодию, играл ее без единой фальшивой ноты, страстно и выразительно. И хотя он потерял все остальное, этот талант у него остался.

Играл он изумительно, растворившись в музыке. Думаю, Моцарта. Я слишком невежествен, чтобы знать это наверняка.

Под музыку Уолтера, пока дети играли и смеялись, в комнату вошли бодэчи. Уже не три, которых я видел прошлой ночью. Семь.


* * *

Глава 18

Сестра Анжела, мать-настоятельница, руководила монастырем и школой из маленького кабинета, примыкающего к лазарету. Места хватало на письменный стол, два стула для гостей и шкаф для хранения документации.

На стене за ее спиной висело распятие, на других стенах - три постера: Джордж Вашингтон, Харпер Ли15, автор "Убить пересмешника", и Фланнери О'Коннор16, написавшая "Хорошего человека трудно найти" и много других рассказов.

Она восхищается этими людьми по многим причинам, но особенно за одну общую черту, которую все трое разделяют. Она не говорит, что же у них такого общего. Хочет, чтобы вы поразмышляли над этой загадкой и пришли к собственному выводу.

- Извините, что я в таком виде, мэм, - сказал я, стоя в дверях.

Она оторвалась от бумаги, которую читала.

- Если ноги у тебя и пахнут, то не так сильно, иначе я бы почувствовала, что ты сюда идешь.

- Нет, мэм, они не пахнут. Но я извиняюсь за то, что пришел в носках. Сестра Клер-Мари взяла мои ботинки.

- Я уверена, она тебе их отдаст, Одди. Насколько мне известно, в воровстве обуви сестра Клер-Мари не замечена. Заходи и присядь.

Я устроился на одном из стульев для гостей перед ее столом, указал на постеры:

- Они все - южане.

- У южан есть много достоинств, обаяние и образованность, но эти трое вдохновляют меня по другой причине.

- Слава.

- Теперь ты сознательно несешь чушь.

- Нет, мэм, не сознательно.

- Если бы я восхищалась их славой, то с тем же успехом могла повесить здесь постеры Аль Капоне, Барта Симпсона и Тупака Шакура.

- Это было бы что-то, - ответил я. Наклонившись вперед, она спросила, понизив голос:

- Что случилось с нашим дорогим братом Тимоти?

- Ничего хорошего. Это я знаю наверняка. Ничего хорошего.

- В одном мы можем быть уверены - он не умчался в Рено за двумя "эр". Его исчезновение наверняка имеет отношение к тому, о чем мы говорили прошлой ночью. Событию, ради которого здесь появились бодэчи.

- Да, мэм, каким бы оно ни было. Я только что видел семерых в комнате отдыха.

- Семерых. - Ее лицо доброй бабушки закаменело. - Кризис на носу?

- С семерыми - еще нет. Когда я увижу тридцать или пятьдесят, то буду знать, что катастрофа близка. Пока еще есть время, но часы тикают.

- Я поговорила с аббатом Бернаром о нашей ночной дискуссии. И теперь, с исчезновением брата Тимоти, мы думаем, а не вывезти ли нам детей.

- Вывезти? Куда?

- В город.

- Десять миль при такой погоде?

- В гараже у нас два мощных вездехода с удлиненным кузовом. Они на широких шинах, которые повышают проходимость, и на колесах цепи. Каждый оснащен плугом-снегоочистителем.

Я полагал, что вывезти детей - идея не из лучших, но мне, конечно, хотелось увидеть, как монахини на этих внедорожниках прокладывают путь сквозь буран.

- В каждый мы можем посадить по восемь или десять детей, - продолжила сестра Анжела. - Чтобы вывезти всех детей и половину монахинь, нам потребуется четыре ездки, но если мы начнем прямо сейчас, то управимся за несколько часов, до наступления темноты.

Сестра Анжела - женщина деятельная. Ей нравится пребывать в постоянном движении, или физически, или умственно, что-то придумывать, а потом реализовывать придуманное, не останавливаться ни на мгновение.

Такая энергичность не могла не радовать. Что-то в ней было от той самой бабушки Джорджа С. Паттона, передавшей внучку гены, благодаря которым он и стал великим генералом.

Я сожалел, что придется выпустить воздух из ее плана, который она достаточно долго надувала.

- Сестра, мы не знаем наверняка, что вспышка насилия случится именно в школе. Если вообще случится.

На ее лице отразилось недоумение.

- Но насилие уже началось. Брат Тимоти, упокой, Господи, его душу.

- Мы думаем, что насилие началось с убийства брата Тима, но трупа у нас нет.

При слове "труп" она поморщилась.

- У нас нет тела, - поправился я, - поэтому мы не знаем наверняка, что произошло. Нам лишь известно, что бодэчей тянет к детям.

- И дети здесь.

- Допустим, вы перевезете детей в город, устроите в больнице, школе, церкви, и бодэчи появятся там, потому что катастрофа случится внизу, в городе, а не здесь, в монастыре Святого Варфоломея.

Анализ стратегии и тактики давался сестре Анжеле так же легко, как бабушке Паттона.

- То есть мы можем послужить силам тьмы, думая, что противостоим им.

- Да, мэм, такое возможно.

Она пристально всмотрелась в меня, и я нисколько не сомневался, что взгляд этих синих глаз-барвинков свободно гуляет по всем закоулкам моего мозга.

- Мне так жаль тебя, Одди, - пробормотала она.

Я пожал плечами.

- Ты знаешь достаточно много для того, чтобы действовать... но недостаточно для того, чтобы точно знать, что именно нужно сделать.

- Когда разразится кризис, все станет ясно.

- Но только когда он разразится?

- Да, мэм. Только тогда.

- Но когда момент придет, наступит кризис... это всегда падение в хаос.

- Что бы это ни было, мэм, в памяти этот момент останется.

Ее правая рука коснулась нагрудного креста, взгляд прошелся по всем трем постерам.

- Я пришел, чтобы побыть с детьми, - продолжил я после короткой паузы, - походить по коридорам, заглянуть в комнаты, посмотреть, а вдруг удастся понять, что грядет. Если вы не возражаете.

- Разумеется, нет.

Я поднялся.

- Сестра Анжела, я хочу, чтобы вы кое-что сделали, но не спрашивайте, чем вызвана эта просьба.

- Что мне нужно сделать?

- Убедитесь, что все двери заперты на врезные замки, а окна - на шпингалеты. И дайте команду сестрам не выходить из дома.

Я бы предпочел не говорить ей о существе, которое видел за окном и, скорее всего, по пути от аббатства к школе. Во-первых, у меня еще не было слов, чтобы его описать. Во-вторых, когда нервы и так напряжены, не следовало слишком уж запугивать сестру Анжелу.

А что более важно, я не хотел, чтобы она волновалась из-за того, что стала союзницей не просто повара блюд быстрого приготовления, обладающего шестым чувством, но совершенно безумного повара, пусть и обладающего шестым чувством.

- Хорошо, - кивнула она. - Мы убедимся, что все двери заперты, а окна надежно закрыты, и в такой буран выходить из дому нужды нет.

- Вас не затруднит позвонить отцу Бернару и сказать то же самое? Пусть братья не выходят под открытое небо, даже в большой внутренний двор. В церковь они могут попасть и по внутреннему коридору.

Сложившиеся обстоятельства лишили сестру Анжелу ее самого действенного инструмента допроса: обаятельной, терпеливой улыбки, которая застывала на ее лице.

Она посмотрела на меня.

- Кто бродит вокруг школы и аббатства, Одди?

- Еще не знаю. - В принципе, я сказал правду: действительно не знал, что увидел. - Но они хотят причинить нам зло.


* * *

Глава 19

Надев на себя воображаемый собачий ошейник, я позволил интуиции взять поводок и вести меня по комнатам и коридорам первого этажа, к лестнице, на второй этаж, где рождественские украшения уже не настраивали на веселый лад.

Остановившись у комнаты тридцать два, я заподозрил, что обманываю себя: я не отдался во власть интуиции, нет, меня привело сюда подсознательное желание повторить случившееся прошлой ночью, когда Сторми заговорила со мной через спящую Анну-Марию с помощью Юстины.

И хотя мне очень хотелось вступить с ней в контакт, я подавил это желание. И поступил правильно.

Сторми для меня прошлое и станет будущим после того, как оборвется моя жизнь в этом мире, когда время закончится и начнется вечность. И что требуется от меня, так это выдержка и стойкость. Чтобы вернуться, мне нужно продвигаться вперед.

Я сказал себе: иди дальше, поброди еще по второму этажу, но вместо этого переступил порог и вошел в комнату.

Утопленная отцом в четыре года, принятая за мертвую, но живая и восемь лет спустя ослепительно красивая девочка с закрытыми глазами сидела в кровати, привалившись спиной к пухлым подушкам.

Руки покоились на коленях, ладонями вверх, будто она ждала какого-то подарка.

За единственным окном на разные голоса, пусть и приглушенно, ругался ветер: шипел, рявкал, хрипел.

Коллекция плюшевых котят наблюдала за мной с полок у ее кровати.

Анна-Мария и ее кресло отсутствовали. Я видел девочку в комнате отдыха, где смех детей иногда заглушал музыку: не умеющий одеваться Уолтер играл на пианино.

Воздух показался мне тяжелым, словно атмосфера между первой вспышкой молнии и первым ударом грома, когда дождь начался на небе, но еще не достиг земли, когда миллионы больших капель уже полетели вниз, сжимая воздух под собой, тем самым предупреждая о своем приближении.

Я стоял в предчувствии чего-то необычного.

За окном продолжал валить снег, а вот голоса ветра вдруг начали затихать, пока комнату не накрыл колпак тишины.

Юстина открыла глаза. И хотя обычно она смотрит сквозь мир, окружающий ее, на этот раз встретилась со мной взглядом.

Я уловил знакомый аромат персика.

Когда я работал поваром блюд быстрого приготовления в Пико-Мундо, до того, как мир стал таким темным, как теперь, я мыл волосы шампунем с персиковым ароматом, его мне дала Сторми. Шампунь этот отлично справлялся с запахами бекона, гамбургеров и жареного лука, которыми пропитывались мои волосы за долгую смену у гриля и сковороды.

Поначалу сомневаясь в возможностях персикового шампуня, я предположил, что запах бекона - гамбургеров - жарящегося лука очень даже привлекательный, от него рот наполняется слюной и на большинство людей запахи жарящейся еды действуют возбуждающе.

- Послушай, повар ты мой, - ответила Сторми, - ты не такой обворожительный, как Рональд Макдоналд17, но достаточно милый, чтобы возникло желание тебя съесть, даже если ты не пахнешь, как сэндвич.

После этого, как и положено любому нормальному молодому человеку, я пользовался шампунем с персиковым ароматом каждый день.

И в комнате тридцать два запахло не просто персиком, а именно тем персиковым шампунем, который я, отправляясь в аббатство Святого Варфоломея, с собой не захватил.

Все шло не так. Я знал, что должен незамедлительно покинуть комнату тридцать два. Но запах шампуня с персиковым ароматом обездвижил меня.

Прошлое нельзя изменить. Что было и что могло быть на пару приводят нас к тому, что есть.

Чтобы познать горе, мы должны находиться в реке времени, потому что горе расцветает в настоящем и обещает пребывать с нами в будущем до самого конца. Только время покоряет время и его тяготы. Нет горя до или после времени, и это - утешение, необходимое нам всем.

Тем не менее я стоял в ожидании, полный надежды, что это ложная надежда.

Сторми мертва и не принадлежит этому миру, а у Юстины - глубинные повреждения мозга, вызванные долгим кислородным голоданием, так что говорить она не может. Однако девочка пыталась общаться со мной, не сама, а по воле другого человека, который вообще не имел голоса по эту сторону могилы.

С губ Юстины срывались не слова, а переплетения звуков, которые отражали состояние ее мозга, и в попытке произнести хоть одно понятное слово она чем-то напоминала утопающего, старающегося добыть хоть толику воздуха под водой. Звуки эти вызывали невыразимую печаль.

- Нет, - вырвалось у меня, и девочка тут же прекратила бесплодные попытки.

На обычно бесстрастном лице Юстины отразилось раздражение. Взгляд с меня сместился налево, направо, наконец перешел на окно.

Она страдала лишь частичным параличом, правая половина тела сохраняла относительную подвижность, в отличие от левой. С усилием она подняла правую худенькую ручку, протянула ко мне, словно умоляя меня подойти ближе, но потом указала на окно.

Я видел там только серый дневной свет и падающий снег.

Взгляд ее вновь встретился с моим, осмысленный взгляд, какого я никогда раньше не видел, эти синие глаза стремились мне что-то сказать, точно так же, как и ночью, когда спящая Анна-Мария произнесла: "Просвети меня".

Потом взгляд Юстины сместился к окну, вернулся ко мне, опять к окну, на которое указывала и ее рука. Рука тряслась: девочка изо всех сил пыталась сохранить над нею контроль, удержать на весу.

Я продвинулся чуть дальше в комнату тридцать два. Единственное окно выходило на внутренний двор, где каждый день собирались братья, когда аббатство располагалось в этом здании. Сейчас же двор пустовал. Никто не прятался и в той части расположенной за колоннами галереи, которую я мог видеть из окна.

Через двор, припорошенная снегом, поднималась стена другого крыла бывшего аббатства. На втором этаже в белой пелене снега мягко светились несколько окон, хотя большая часть детей в это время находилась внизу.

Окно напротив светилось ярче остальных. Чем дольше я на него смотрел, тем сильнее оно меня притягивало, словно подавало сигнал бедствия.

Фигура появилась в окне, темный силуэт, без единой черты лица, будто бодэч, но точно не один из них.

Юстина опустила руку на кровать.

Но взгляд оставался таким же требовательным.

- Хорошо, - прошептал я, отворачиваясь от окна, - хорошо, - но больше ничего не сказал.

Не решился продолжить, потому что на языке вертелось имя, которое мне так хотелось произнести.

Девочка закрыла глаза. Ее губы разошлись, она задышала так, будто заснула, совершенно выбившись из сил.

Я вернулся к открытой двери, но из комнаты не вышел.

Царившая в комнате тишина исчезла, ветер за окном вновь принялся ругаться на разные голоса, пусть и приглушенные стеклом.

Если я правильно понял то, что произошло, мне указали, где следует искать причину, вызвавшую появление здесь бодэчей. Час насилия приближался, возможно, время у меня еще было, но точно приближался, и долг звал меня в другое место.

Однако я стоял в комнате тридцать два, пока полностью не исчез запах шампуня с персиковым ароматом, и смог выйти из нее, лишь когда определенные воспоминания ослабили мертвую хватку, которой держали меня.


* * *

Глава 20

Комната четырнадцать находилась напротив комнаты тридцать два по другую сторону внутреннего двора, в северном коридоре. К двери под табличкой с номером комнаты крепилась только одна табличка с именем: "ДЖЕЙКОБ".

Торшер рядом с креслом, лампа на прикроватном столике, флуоресцентные лампы под потолком не пускали серый свет дня дальше подоконника.

Поскольку в комнате четырнадцать стояла только одна кровать, здесь нашлось место и для дубового письменного стола, за которым и сидел Джейкоб.

Пару раз я его видел, но мы еще не познакомились.

- Можно войти? - спросил я.

Он не ответил "да", но и не сказал "нет", вот я и истолковал его молчание как согласие. Сел по другую сторону стола.

Джейкоб - один из немногих взрослых, оставшихся в школе. Ему лет двадцать пять.

Я не знал названия заболевания, с которым он родился, но, вероятно, дело было в хромосомной аномалии.

Ростом примерно в пять футов, с маленькой головой, покатым лбом, низко посаженными ушами и тяжелыми, одутловатыми чертами лица, он напоминал больных синдромом Дауна.

Но переносица не была плоской, что является одним из характерных признаков этой болезни, а у глаз отсутствовали внутренние кожные складки, прикрывающие медиальный угол глазной щели и придающие глазам больных синдромом Дауна азиатский разрез.

И он не улыбнулся, как это делают многие такие больные, когда к ним обращаются. Даже не посмотрел на меня, а лицо его оставалось мрачным.

Асимметричность головы также свидетельствовала о том, что болезнь у него другая. Левая половина черепа значительно превосходила в размерах правую, словно кости там были толще. Левый глаз находился выше правого, левая половина челюсти выступала больше правой, левый висок был выпуклым, а правый - очень уж вогнутым.

Плотный, с массивными плечами и толстой шеей, он наклонился над столом, поглощенный своим занятием. Язык, толще нормального, не вываливался изо рта, но в тот момент он закусил кончик зубами.

На столе лежали два больших альбома для рисования. Один - закрытый, а во втором Джейкоб рисовал, положив его на наклонную подставку. Карандаши он брал из пенала, в котором они располагались в идеальном порядке, разной толщины и твердости.

В этот момент он заканчивал портрет удивительно красивой женщины. Чуть повернувшись, она смотрела куда-то за левое плечо художника.

Само собой, я подумал о горбуне из Нотр-Дам: Квазимодо, его трагическая надежда, его невостребованная любовь.

- Вы очень талантливы, - я говорил чистую правду.

Он не ответил.

Широкие, короткие пальцы на удивление ловко и точно управлялись с карандашами.

- Меня зовут Одд Томас.

Он убрал язык в рот, заложил за щеку. Сомкнул губы.

- Я живу в гостевом крыле аббатства.

Оглядев комнату, я увидел, что по стенам развешаны дюжина взятых в рамку портретов этой женщины. Тут она улыбалась, там смеялась, но в основном выглядела задумчивой, серьезной.

На одном, наверное самом лучшем портрете, где Джейкоб изобразил ее анфас, глаза блестели, а щеки повлажнели от слез. А вот мелодраматическое искажение черт лица отсутствовало: зритель видел, что сердечная боль велика, но женщине удается успешно скрывать большую ее часть.

Так тонко переданное эмоциональное состояние указывало на то, что моя похвала, мягко говоря, неадекватна. На таком уровне передавать чувства мог только гений.

- Кто она? - спросил я.

- Ты уплывешь, когда придет тьма? - Он лишь слегка запинался. Толстый язык ему не мешал.

- Я не понимаю, о чем вы, Джейкоб.

Стесняясь взглянуть на меня, он продолжал рисовать. Ответил после паузы:

- В некоторые дни я видел океан, но не в тот день.

- Какой день, Джейкоб?

- День, когда они пришли и зазвонил колокол.

Он, безусловно, пытался мне что-то сказать, но уловить смысл мне пока не удавалось.

- Джейкоб только боится, что поплывет не в ту сторону, когда придет темнота.

Из пенала он взял новый карандаш.

- Джейкоб должен плыть туда, где звонил колокол.

Когда он прервал работу и всматривался в незаконченный портрет, его уродливое лицо изнутри освещалось безмерной любовью.

Потом ей на смену пришла грусть.

Какое-то время он взволнованно жевал нижнюю губу.

- И темнота собирается прийти с темнотой, - добавил он, изготовившись продолжить работу с новым карандашом.

- Как это понимать, Джейкоб... темнота собирается прийти с темнотой?

Он посмотрел на разрисованное морозом и снегом окно.

- Когда опять не будет света, темнота тоже собирается прийти. Возможно. Возможно, темнота тоже собирается прийти.

- Когда опять не будет света... ты хочешь сказать, вечером?

Джейкоб кивнул.

- Может, вечером.

- И другая темнота, которая собирается прийти вместе с ночью... ты говоришь о смерти, Джейкоб?

Между зубами вновь появился язык. Покатав карандаш в пальцах, чтобы взяться поудобнее, он вновь принялся за работу.

Я задался вопросом, а не допустил ли я ошибку, так прямолинейно использовав слово "смерть". Может, он выражался иносказательно, потому что так устроен его мозг, и прямолинейность ставила его в тупик.

Какое-то время спустя Джейкоб заговорил вновь:

- Он хочет, чтобы я умер.


* * *

Глава 21

Под его карандашом глаза женщины наполнялись любовью.

Поскольку мои таланты ограничивались грилем и сковородой, я восхищенно наблюдал, как Джейкоб по памяти создает портрет женщины, как на бумаге появляется образ, запечатленный у него в мозгу и, вероятно, в реальном мире потерянный для него навсегда.

Я не мешал ему работать, но, поскольку пауза затянулась, а он больше ничего не говорил, спросил:

- Кто хочет, чтобы ты умер, Джейкоб?

- Кого-не-было.

- Пожалуйста, объясните.

- Однажды Кого-не-было пришел, чтобы посмотреть, но Джейкоб был полон черноты, и Кого-не-было сказал: "Пусть он умрет".

- Он приходил в эту комнату?

Джейкоб покачал головой.

- Давным-давно Кого-не-было приходил, до океана, и колокола, и уплытия.

- Почему вы называете его Кого-не-было?

- Таково его имя.

- У него должно быть и другое имя.

- Нет. Он - Кого-не-было, и нам все равно.

- Никогда не слышал, чтобы человека звали Кого-не-было.

- Никогда не слышал, чтобы человека звали Одд Томас, - указал Джейкоб.

- Вы, конечно, правы.

Взяв нож, Джейкоб принялся затачивать карандаш.

Наблюдая за ним, я не мог не пожалеть, что нет такого ножа, который заточил бы мне мозги. Если бы я сумел понять смысл простых метафор, которыми он изъяснялся, возможно, многое стало бы куда более ясным.

Конечно, каких-то успехов я добился, осознав, что означают слова "темнота собирается прийти с темнотой": смерть придет этой ночью или одной из ближайших.

Рисовал Джейкоб замечательно, но этим его таланты и ограничивались. Ясновидящим Джейкоб не был. Его предупреждение о грядущей смерти на предчувствие не тянуло.

Он что-то видел, что-то слышал, что-то знал, чего я не видел, не слышал, не знал. Его убежденность в том, что над нами нависла смерть, базировалась на вещественных уликах, а не на сверхъестественном восприятии.

Срезав ножом деревянную оболочку, Джейкоб положил его на стол и взял листок наждачной бумаги, чтобы заострить грифель.

Размышляя над загадкой, которую являл собой Джейкоб, я смотрел в окно. Снег валил все сильнее, такой густой, что, окажись я под открытым небом и попытайся вдохнуть, он набился бы в легкие.

- Джейкоб тупой, но не глупый, - изрек он. Отвернувшись от окна, я увидел, что он впервые смотрит на меня.

- Должно быть, это другой Джейкоб, - заметил я. - Здесь я тупого не вижу.

Он тут же сместил взгляд на карандаш, отложил в сторону листок наждачной бумаги. Произнес другим, напевным тоном:

- Тупой, как моховик, угодивший под грузовик.

- Тупые не рисуют, как Микеланджело.

- Тупой, как большая ворона, на которую села корова.

- Вы повторяете то, что где-то слышали, не так ли?

- Тупой, как пес, сующий нос под хвост.

- Хватит, - попросил я. - Хорошо? Хватит.

- Но это еще далеко не все.

- Я не хочу этого слышать. Мне больно это слышать.

Он вроде бы удивился.

- Почему больно?

- Потому что вы мне нравитесь, Джейк. Вы - особенный.

Он молчал, руки его тряслись, и карандаш выбивал дробь по столу. Он посмотрел на меня, глаза переполняла разрывающая душу ранимость. Застенчиво отвел взгляд.

- Кто вам все это наговорил? - спросил я.

- Ты знаешь. Дети.

- Дети из школы Святого Варфоломея?

- Нет, дети до океана, колокола и уплытия.

В этом мире многие из нас готовы видеть только свет, который видимый, но никогда - Свет Невидимый. Каждые сутки мы сталкиваемся с темнотой, которая есть ночь, и время от времени - с другой темнотой, которая есть смерть, смерть тех, кого мы любим. Но есть и третья темнота, более постоянная, которая с нами каждый день, ежечасно, и это темнота разума, мелочность, злоба и ненависть, которые мы приглашаем в себя, за что потом нам приходится расплачиваться.

- До океана, колокола и уплытия, - повторил Джейкоб.

- Эти дети просто завидовали вам, Джейк. Потому что кое-что вы можете делать лучше, чем они.

- Не Джейкоб.

- Да, да, вы.

- Что я могу делать лучше? - В голосе звучало сомнение.

- Рисовать. Пусть они многое могут делать лучше вас, но рисуете вы лучше, чем они. Вот они вам обзавидовались и начали вас обзывать, насмехаться над вами, чтобы скрыть свою зависть.

Он смотрел на свои руки, пока не прекратилась дрожь, пока карандаш не перестал выбивать дробь по столу, а потом опять взялся за портрет.

Характер у него был не тупого, а кроткого барашка, который может помнить обиду, но не в силах удержать в сердце злость и горечь.

- Не глупый, - повторил он. - Джейкоб знает, что видел.

Я выдержал паузу. Потом спросил:

- И что вы видели, Джейк?

- Их.

- Кого?

- Не испугался их.

- Кого?

- Их и Кого-не-было. Не испугался их. Джейкоб боится только одного: он поплывет не туда, когда придет темнота. Никогда не видел, где звонил колокол, не был там, когда звонил колокол, и океан движется, он всегда движется, поэтому звонивший колокол переместился куда-то еще.

Мы прошли полный круг. Собственно, у меня сложилось ощущение, что я слишком долго кружусь на карусели.

Часы показывали 10. 16.

Я соглашался на то, чтобы кружиться и дальше, в надежде, что все закончится просветлением, а не головокружением.

Иногда просветление нисходит на тебя, когда ты меньше всего этого ждешь: как в тот раз, когда я и улыбающийся японец-хиропрактик, к тому же и травник, связанные веревками, висели бок о бок на металлической рейке в хранилище для мясных туш.

Несколько плохишей, ни в цент не ставящих ни альтернативную медицину, ни человеческую жизнь, намеревались вернуться в хранилище и пытать нас, чтобы получить нужную им информацию. Они заинтересовались не секретной формулой травяного настоя, излечивающего эпидермофитию стопы. Они хотели узнать от нас, где спрятана крупная сумма денег.

Наша ситуация осложнялась тем, что плохиши ошиблись: мы не располагали этими сведениями. Поэтому после многочасовых пыток они не услышали бы ничего, кроме наших душераздирающих криков, которые, безусловно, доставили бы им удовольствие, особенно под пиво и чипсы.

Хиропрактик-травник знал максимум сорок семь слов на английском, а я - только два на японском, которые вспомнил, лишь попав в критическое положение. И хотя нам очень хотелось убежать до того, как наши тюремщики вернутся с набором щипцов, паяльной лампой, шилом, си-ди с музыкой Вагнера в исполнении "Виллидж пирл" и другим пыточным инструментарием, я не думал, что нам удастся найти общий язык, учитывая, что я мог сказать по-японски только "суши" и "саке".

Первые полчаса нашего общения характеризовались моим нарастающим раздражением и его неизменным терпением. К моему изумлению, с помощью богатой мимики и восьми слов, включающих "спагетти", "изгиб", "Гудини" и "трюк", ему удалось заставить меня понять, что он не только хиропрактик и травник, но в молодости был еще "человеком-змеей" и выступал в ночных клубах.

Конечно, гибкости у него с тех пор поубавилось, но с моей помощью, используя разные части своего тела, он добрался до рейки, к которой нас привязали, перегрыз узел веревки, освободился сам, а потом освободил меня.

Мы остаемся на связи. Время от времени он присылает мне фотографии из Токио, главным образом своих детей. А я посылаю ему коробочки с сушеными калифорнийскими финиками в шоколаде, которые он обожает.

Теперь, сидя напротив Джейкоба, я пришел к следующему выводу: если я буду хотя бы вполовину таким же терпеливым, как тот улыбающийся хиропрактик-травник-человек-змея, если буду помнить, что мой японский собрат по несчастью поначалу полагал, что ему не удастся достучаться до меня, как теперь я полагаю, что мне не удастся достучаться до Джейкоба, тогда со временем я смогу не только разгадать смысл его слов, но и заставлю поделиться тем, что он знает, какой-то важной информацией, и уж она позволит мне понять, какой ужас надвигается на школу, монастырь и аббатство Святого Варфоломея.

К сожалению, Джейкоб больше не произнес ни слова. Когда я только подсел к столу, он показался мне молчуном. Теперь его молчаливость возросла многократно. Окружающий мир сузился для него до размеров портрета, над которым он работал.

Я предпринял не одну попытку разговорить его.

Некоторым людям нравится слышать собственный голос, но я предпочитаю слушать собственное молчание. Голос же быстро выводит меня из себя.

И хотя Джейкоб сидел за столом в тот самый миг, который отделяет прошлое от будущего, разумом он находился в другом дне, до океана, колокола и уплытия, что бы это ни означало.

Вместо того чтобы попусту тратить с ним время, я поднялся.

- Я зайду во второй половине дня, Джейкоб.

Если он и горел желанием пообщаться со мной, то скрывал его превосходно.

Я оглядел портреты на стенах.

- Это ваша мать, не так ли?

Он не отреагировал даже на этот вопрос. С помощью карандаша в очередной раз оживлял тут самую женщину.


* * *

Глава 22

На сестринском посту в северо-западном углу второго этажа дежурила сестра Мириам.

Если сестра Мириам берет двумя пальцами нижнюю губу и оттягивает ее вниз, чтобы обнажить внутреннюю розовую поверхность, вы видите синюю татуировку: "Deo gratias". В переводе с латинского - "Возблагодарим Господа".

Такая татуировка необязательна для поступления в монастырь. Если бы этого требовали от всех монахинь, их число значительно бы сократилось.

Задолго до того, как посвятить себя службе Господу, сестра Мириам была социальным работником в Лос-Анджелесе, занималась девочками-подростками из неблагополучных семей, пытаясь уберечь их от участия в уличных бандах и от других ужасов жизни.

Я знаю об этом главным образом от сестры Анжелы, потому что сама сестра Мириам предпочитает не рассказывать о своей прошлой жизни.

Чтобы уберечь от роковой ошибки Джалиссу, четырнадцатилетнюю девочку, умненькую, с большими потенциальными возможностями, которая вот-вот могла вступить в уличную банду, нанеся на тело соответствующую татуировку, Мириам сказала ей: "Девочка, что я должна сделать, чтобы ты поняла, что собираешься поменять полнокровную жизнь на ущербную? Когда я плачу из-за тебя, ты смеешься. Неужели я должна пролить кровь, чтобы ты прислушалась ко мне?"

И предложила сделку: если Джалисса пообещает тридцать дней держаться подальше от своих друзей, членов банды, если не сделает на следующий день татуировку, как собиралась, то Мириам даст ей слово вытатуировать на внутренней поверхности нижней губы, как сказала она, "символ своей банды".

Двенадцать девочек из группы риска, включая Джалиссу, то и дело закрывая глаза и вскрикивая, наблюдали, как татуировщик работает иглами.

Мириам отказалась от местной анестезии. И выбрала нежную кожу внутренней поверхности нижней губы, потому что хотела, чтобы девочки наглядно представили себе, какая это неприятная процедура. Потекла кровь. За ней - слезы, но от боли Мириам не издала ни одного стона.

Преданность выбранной работе и нестандартные методы помогали Мириам добиваться неплохих результатов. Джалисса, к примеру, получила дипломы двух колледжей и занимает ответственный пост в гостиничном бизнесе.

И многих других девочек Мириам удержала на пути истинном, не дала свернуть на кривую дорожку. Казалось бы, со временем о ее жизни должны снять фильм, в котором главную роль сыграет Холли Берри.

Вместо этого кто-то из родителей пожаловался, что в своих контактах с девочками Мириам обращается к религии. И организация активистов-адвокатов подала на Мириам, сотрудницу государственного учреждения, в суд, поскольку в Соединенных Штатах церковь отделена от государства. Адвокаты хотели, чтобы в беседах с девочками она перестала упоминать религиозные примеры, и требовали, чтобы она убрала татуировку "Deo gratias" или поверх нее сделала бы какую-то другую. Они не сомневались, что, беседуя с девочками один на один, Мириам оттягивала вниз нижнюю губу и разлагала невинные души.

Если вы подумали, что этих горе-адвокатов высмеяли в суде, то вы ошиблись. Этого не произошло. Как не сняли и фильм с Холли Берри. Суд встал на сторону активистов.

Обычно государственных служащих не так-то легко выгнать с работы. Профсоюзы предпринимают неимоверные усилия, чтобы сохранить работу клерку-алкоголику, который появляется на рабочем месте только три дня в неделю и треть рабочего дня проводит в туалетной кабинке: прикладывается к фляжке или блюет.

А вот Мириам профсоюз оказал только номинальную поддержку. В результате она с работы ушла. И только несколько лет спустя, сменив еще несколько работ, услышала зов к жизни, которую и ведет в настоящий момент.

Сидя за столиком, просматривая какие-то списки, она подняла голову, когда я приблизился к сестринскому посту.

- А вот идет юный мистер Томас, как всегда окутанный облаком загадочности.

В отличие от сестры Анжелы, аббата Бернара и брата Костяшки, она ничего не знает о моем даре. Мастер-ключ и другие привилегии интригуют ее, и, возможно, она о чем-то догадывается, но лишних вопросов не задает.

- Боюсь, сестра Мириам, вы принимаете за загадочность мое постоянное состояние недоумения.

Если бы о ней все-таки сняли фильм, продюсеры поступили бы правильно, пригласив на главную роль Королеву Латифу18, а не Холли Берри. Сестра Мириам и по комплекции, и по манере держаться больше походила на Латифу, да еще и обладала королевской харизмой.

Ко мне она относится дружелюбно, но при этом с некоторой настороженностью, словно знает: я определенно что-то скрываю, пусть даже и не набедокурил.

- Томас - это английское имя, - заметила она, - но, похоже, у тебя в семье были ирландские корни, учитывая, как легко слетает ложь с твоего языка, словно ты намазываешь теплое масло на булочку.

- Никакой ирландской крови, будьте уверены. Но если бы вы знали мою семью, то согласились бы, что во мне есть странная кровь.

- Ты не думаешь, что удивил меня этим, дорогой?

- Нет, не думаю. Могу я задать вам несколько вопросов о Джейкобе из четырнадцатой комнаты?

- Женщина, которую он рисует, его мать.

Иногда у меня возникает ощущение, что сестра Мириам умеет читать мысли других.

- Его мать. Я так и подумал. Когда она умерла?

- Двенадцать лет тому назад, когда ему было тринадцать. Он был с ней очень близок. И она, похоже, очень любила его.

- А отец?

Сестра Мириам помрачнела.

- О нем ничего не известно. Мать Джейкоба не была замужем. Перед смертью она устроила сына в интернат при другой церкви. Когда мы открылись, его перевели сюда.

- Мы с ним поговорили, но понять его не так-то просто.

Вот тут на лице сестры Мириам отразилось удивление.

- Джейкоб говорил с тобой, дорогой?

- В этом есть что-то необычное?

- С большинством людей он не говорит. Слишком застенчивый. Я иной раз могу вытащить его из кокона... - Она наклонилась вперед, всмотрелась в меня. - Мне не следовало удивляться тому, что он с тобой заговорил. Совершенно не следовало. В тебе есть что-то особенное, заставляющее людей открываться, не так ли, дорогой?

- Может, все дело в том, что я умею слушать.

- Нет, - она покачала головой. - Не в этом. Ты не просто умеешь слушать. Ты потрясающе слушаешь, дорогой.

- Спасибо, сестра.

- Ты видел, как малиновка сидит на лужайке, склонив голову, пытается услышать червяков, которые ползают в земле под травой? Если бы ты сел рядом с малиновкой, то услышал бы червяка первым.

- Интересно. Весной нужно будет попробовать. Так или иначе, разговор у него загадочный. Он говорил о дне, когда ему не разрешили выйти в океан, но, цитирую, "они пришли, и зазвонил колокол".

- "Никогда не видел, где звонил колокол, - процитировала сестра Мириам, - и океан движется, поэтому колокол, который звонил, переместился куда-то еще".

- Вы знаете, что он хочет этим сказать? - спросил я.

- Пепел его матери развеяли над морем. Под колокольный звон. Джейкобу рассказали об этом.

Память услужливо подсказала: "Джейкоб только боится, что поплывет не в ту сторону, когда придет темнота".

- Ясно, - я вновь почувствовал себя Шерлоком. - Он тревожится, что не знает места, где рассеяли пепел, он знает, что океан всегда движется, вот и боится, что не сможет найти ее, когда умрет.

- Бедный мальчик. Я тысячу раз говорила ему, что она на Небесах и придет день, когда они вновь будут вместе, но мысленная картинка, на которой ее уносит океан, такая яркая, что стереть ее нет никакой возможности.

Мне захотелось вернуться в комнату четырнадцать и обнять Джейкоба. Объятьями, возможно, и не поможешь, но хуже от них точно не станет.

- А кто такой Кого-не-было? - спросил я. - Он боится Кого-не-было.

Сестра Мириам нахмурилась.

- Никогда не слышала, чтобы он произносил это странное имя. Кого-не-было?

- Джейкоб говорит, что он был полон черного...

- Черного?

- Я не знаю, что это означает. По его словам, он был полон черного, когда пришел Кого-не-было и сказал: "Пусть он умрет". Это было давно, до океана, колокола и уплытия.

- До смерти его матери, - истолковала сестра Мириам.

- Да. Совершенно верно. Но он до сих пор боится Кого-не-было.

Она вновь всмотрелась в меня, словно надеялась проткнуть взглядом окутывавшее меня облако загадочности, которое лопнуло бы, как воздушный шарик.

- Почему ты так заинтересовался Джейкобом, дорогой?

Я не мог ей сказать, что моя погибшая девушка установила со мной контакт, находясь на Той стороне, и дала знать через Юстину, еще одну милую и потерянную для этого мира девочку, что Джейкобу известен источник беды, которая может обрушиться на школу, возможно, этой ночью.

Нет, наверное, я мог бы ей все это сказать, но все могло закончиться тем, что она оттянула бы вниз нижнюю губу, и на внутренней поверхности я бы увидел совсем другую татуировку, короткую, в одно слово: "Псих".

- Его талант. Портреты на стенах. Я подумал, что это портреты его матери. Они полны любви. Задался вопросом, каково это, так сильно любить мать.

- Странно слышать такие слова.

- Почему?

- Разве ты не любишь свою мать, дорогой?

- Полагаю, что люблю. Но любовью, которая больше схожа с жалостью.

Она взяла мою руку в свои, нежно сжала.

- Я тоже умею слушать, дорогой. Хочешь посидеть со мной и поговорить?

Я покачал головой.

- Она не любит меня или кого-то еще, не верит в любовь. Боится любви, обязательств, которые несет с собой любовь. Ей никого не нужно, кроме себя и, разумеется, зеркала, чтобы восхищаться собой. Вот и вся история. Так что садиться незачем, поскольку нет предмета для разговора.

По правде говоря, о страхах моей матери и особенностях ее психики мы с сестрой Мириам могли бы говорить без остановки до весеннего солнцестояния.

Но до полудня оставалось чуть больше полутора часов, в комнате отдыха торчали семь бодэчей, смерть открыла калитку и приглашала меня в бобслейный желоб, вот почему не было у меня времени изображать жертву и рассказывать печальную историю о трудном детстве. Не было ни времени, ни желания.

- Что ж, я всегда здесь, - пожала плечами Мириам. - Воспринимай меня как Опру, давшую обет бедности. В любой момент, когда ты захочешь открыть душу, я здесь, и тебе не придется сдерживать эмоции во время рекламных пауз.

Я улыбнулся.

- Вы показываете пример в служении Богу.

- А ты по-прежнему окутан облаком загадочности.

Когда я отвернулся от сестринского поста, мое внимание привлекло движение в дальнем конце коридора. Фигура в капюшоне стояла у открытой двери на лестницу, вероятно наблюдая, как я разговариваю с сестрой Мириам. Почувствовав на себе мой взгляд, фигура ретировалась на лестницу, дверь захлопнулась.

Капюшон скрывал лицо, во всяком случае, я пытался убедить себя в этом. И хотя мне хотелось верить, что наблюдал за нами брат Леопольд, подозрительный послушник с открытым лицом уроженца Айовы, я практически не сомневался, что ряса была черная, а не серая.

Я поспешил к концу коридора, вышел на лестницу, затаил дыхание. Не услышал ни звука.

Хотя на третий этаж не допускался ни я, ни кто-либо другой, за исключением сестер, я все-таки поднялся на лестничную площадку между этажами и оглядел последний пролет. Никого.

Никакой непосредственной угрозы не было, и тем не менее сердце учащенно билось. Во рту пересохло. На спине и шее выступил холодный пот.

Я все еще пытался внушить себе, что капюшон скрывал лицо, но не получалось.

Перепрыгивая через две ступеньки, сожалея, что я в носках, которые скользили по камню, я поспешил на первый этаж, открыл дверь в коридор, никого не увидел.

Спустился в подвал, после короткой заминки открыл дверь в тамошний коридор, замер на пороге, прислушиваясь.

Длинный коридор тянулся под всем зданием старого аббатства. Второй пересекал его посередине под прямым углом, но с того места, где я стоял, заглянуть в него не представлялось возможным. В подвале находились "кит-кэтовские катакомбы", гараж, щитовые, мастерские, кладовые. Чтобы обследовать все эти помещения, мне бы потребовалось много времени.

Но какими бы тщательными ни были мои поиски, я сомневался, что найду ту самую фигуру. А если бы нашел, скорее всего, пожалел, что начал ее искать.

Когда эта фигура стояла в дверном проеме между коридором и лестницей, свет потолочной лампы падал прямо на нее. Ныне капюшоны на монашеских рясах не такие глубокие, как в Средневековье. Материя не нависает надо лбом и не скрывает лицо, особенно если на него падает свет.

У фигуры в дверном проеме лица не было. И не только лица. Свет, попадающий под капюшон, не находил поверхности, от которой мог бы отразиться, только ужасающую черную пустоту.


* * *

Глава 23

Как только я окончательно убедил себя, что увидел саму Смерть, у меня тут же возникло желание поесть.

Я пропустил завтрак. Если бы Смерть забрала меня до ленча, я бы отправился на Ту сторону очень, очень голодным.

А кроме того, на пустой желудок я плохо соображаю. Недостаток сахара в крови замедляет процесс мышления. Если бы я позавтракал, то, наверное, смог бы понять, что хотел мне сказать Джейкоб.

Кухня в монастыре большая, но при этом очень уютная. Возможно, потому, что от царящих на ней запахов рот сразу наполняется слюной.

Когда я вошел, воздух благоухал корицей, коричневым сахаром и тушенной с яблоками свининой. Понятное дело, есть захотелось еще сильнее.

Готовкой занимались восемь сестер, все с раскрасневшимися, улыбающимися лицами, некоторые с пятнами муки на щеках, с закатанными рукавами, в синих фартуках поверх белых ряс. Две сестры пели, и их мелодичные голоса радовали слух.

У меня возникло ощущение, что я попал в какой-то старый фильм и сейчас на кухню вбежит Джулия Эндрюс19 в костюме монахини, напевая песенку церковной мышке, сидящей у нее на тыльной стороне ладони.

Когда я спросил сестру Реджину-Марию, можно ли мне сделать сэндвич, она ответила, что приготовит его сама. Легко и непринужденно орудуя ножом, что вроде бы не свойственно монахиням, она отрезала два больших ломтя от толстого батона, потом два тонких ломтика от окорока, один кусок хлеба смазала горчицей, второй - майонезом. Быстренько собрала ветчину, швейцарский сыр, порубленные оливки, салат, помидоры и хлеб в кулинарное чудо, придавила рукой, разрезала на четыре части, положила на тарелку, добавила маринованный огурчик и протянула мне. Я за это время едва успел помыть руки.

Тут и там у боковых столиков на кухне стояли табуретки, где ты мог выпить чашечку кофе или съесть сэндвич, не путаясь под ногами. Я огляделся, чтобы выбрать самую подходящую... и увидел Родиона Романовича.

Бородатый русский работал за длинным столом, на котором стояли десять пирогов. Покрывал их шоколадной глазурью.

Рядом, на том же столе, лежала книга о ядах и знаменитых отравителях. Я заметил, что закладка вставлена где-то на пятидесятой странице.

Заметив меня, он нахмурился и указал на соседнюю табуретку.

Человек я дружелюбный, никого не люблю обижать, вот и не нашел повода отклонить предложение, даже если оно исходило от русского, возможно, потенциального убийцы, которого слишком уж интересовали причины моего появления в гостевом крыле аббатства.

- Как идет ваше духовное обновление?

- Медленно, но плодотворно.

- Раз уж кактусов здесь нет, мистер Томас, во что вы будете стрелять?

- Не все повара блюд быстрого приготовления медитируют под пистолетные выстрелы, сэр. - Я откусил кусок сэндвича. - Некоторые предпочитают метать ножи.

Романович продолжал покрывать глазурью первый из пирогов.

- Я вот нахожу, что выпечка успокаивает и настраивает на размышления.

- Так вы сами испекли пироги, не только покрываете их глазурью?

- Совершенно верно. Это мой лучший рецепт... пироги с апельсиново-миндальной начинкой и глазурью из темного шоколада.

- Звучит неплохо. И сколько людей на текущий момент вы отравили своими пирогами?

- Я давно потерял счет, мистер Томас. Но все они умерли счастливыми.

Сестра Реджина-Мария принесла мне стакан кока-колы, я ее поблагодарил, а она сказала, что добавила в стакан две капли ванили, зная, что я люблю привкус ванили.

- Вы всем нравитесь, - заметил Романович, когда сестра отошла.

- Скорее нет, чем да, сэр. Они - монахини. И должны со всеми ладить.

В лоб Романовича, вероятно, был встроен некий гидравлический механизм, позволяющий очень уж низко надвигать брови на глаза, когда настроение русского ухудшалось.

- Обычно я с подозрением отношусь к людям, которые всем нравятся.

- В добавление к импозантной фигуре вы еще и на удивление серьезны для верзилы.

- По рождению я - русский. Мы иной раз бываем серьезными.

- Я все время забываю о вашем русском происхождении. Вы настолько лишились акцента, что люди принимают вас за уроженца Ямайки.

- Вы, наверное, удивитесь, но никто и никогда не спрашивал меня, родился ли я на Ямайке.

Он закончил покрывать шоколадной глазурью первый пирог, отодвинул его в сторону, поставил перед собой второй.

- Вы знаете, кто такой верзила, не так ли?

- Верзила - это уроженец штата Индиана или живет там.

- Готов спорить, именно так об этом слове написано в толковом словаре.

Он промолчал. Продолжил покрывать глазурью второй пирог.

- Поскольку вы по рождению русский и сейчас не живете в штате Индиана, то никакой вы не верзила.

- Я - эмигрировавший верзила, мистер Томас. Когда вернусь в Индианаполис, то тут же стану настоящим верзилой.

- Став верзилой, остаешься им навсегда.

- Совершенно верно.

Маринованный огурчик так приятно хрустел на зубах. Я задался вопросом, а не добавил ли Романович чего-то смертельного в маринад в банке с огурчиками.

- В Индианаполисе разветвленная сеть публичных библиотек, - указал я.

- Это точно.

- А также восемь университетов и колледжей, в каждом из которых есть своя библиотека.

Не отрывая взгляда от пирога, Романович сменил тему:

- Вы только в носках, мистер Томас.

- Так удобнее шпионить за людьми. При таком количестве библиотек в Индианаполисе легко найти место библиотекаря.

- На самом деле конкуренция в нашем деле огромная. Если бы вы надели резиновые боты на "молнии" и вошли через раздевалку, которая примыкает к кухне, то доставили бы сестрам меньше хлопот.

- Я скорблю о том, что испачкал пол монастыря, но мне недостало ума захватить с собой пару резиновых бот на "молнии".

- Как странно. Вы производите впечатление молодого человека, который всегда все предусматривает.

- Это только впечатление, сэр. Обычно я действую по обстановке. Так в какой из этих многих библиотек вы работали?

- В Библиотеке штата Индиана, которая расположена напротив Капитолия, в доме сто сорок по Северной Сенатской авеню. В этой библиотеке более тридцати четырех тысяч наименований книг, как об Индиане, так и написанных писателями из Индианы. Библиотека и генеалогическое отделение работают с понедельника по пятницу, с восьми утра до половины пятого вечера, с восьми тридцати до четырех по субботам. Закрыты по воскресеньям и в дни праздников, национальных и штата. Экскурсии проводятся по предварительной договоренности.

- Совершенно верно, сэр.

- Само собой.

- Третья суббота мая, день ярмарки округа Шелби, я думаю, в Индианаполисе самый знаменательный день в году. Вы согласны, сэр?

- Нет, не согласен. Третья суббота мая - день фестиваля цимбалистов в округе Шелби. Если вы считаете, что концерты местных и получивших национальную известность цимбалистов собирают огромные толпы зрителей и проводятся на многотысячных аренах, то вы - еще более особенный молодой человек, чем я думал ранее.

Какое-то время я молчал, дожевывая сэндвич.

Когда я облизывал пальцы, Родион Романович спросил:

- Вы знаете, что такое цимбалы, не так ли, мистер Томас?

- Цимбалы, - ответил я, - это музыкальный инструмент с деревянным корпусом трапецеидальной или прямоугольной формы с натянутыми металлическими струнами, по которым бьют палочками или колотушками.

Мой ответ его определенно повеселил, хотя лицо и оставалось мрачным.

- Готов спорить, именно так об этом слове написано в толковом словаре.

Я ничего не ответил, только долизал пальцы.

- Мистер Томас, вам известно, что в эксперименте, за которым следит человек, субатомные частицы ведут себя иначе, чем в точно таком же эксперименте, который проходит без наблюдателя, и результаты анализируются после его завершения?

- Конечно. Все об этом знают.

Он приподнял одну из кустистых бровей.

- Все, вы говорите. Тогда вы понимаете, что сие означает.

- По крайней мере, на субатомном уровне человек может частично менять реальность, - ответил я.

Романович бросил на меня взгляд, который я бы с радостью запечатлел на фотографии.

- Но какое отношение это имеет к пирогу? - спросил я.

- Квантовая теория учит нас, мистер Томас, что каждая точка пространства связана с любой другой точкой, независимо от расстояния между ними. Каким-то таинственным образом любая точка на планете в далекой галактике так же близка ко мне, как вы.

- Вы уж извините, но я не чувствую, что близок к вам, сэр.

- Вышесказанное означает, что информация, неодушевленные предметы и даже люди теоретически могут мгновенно перемещаться между этим монастырем и Нью-Йорком, даже между этим монастырем и той планетой в другой галактике.

- А как насчет этого монастыря и Индианаполиса?

- Та же история.

- Bay!

- К сожалению, мы еще не понимаем в достаточной степени квантовую структуру реальности, вот и не можем реализовать на практике эти чудеса.

- Многие из нас не понимают, как программировать видеомагнитофон, поэтому нам еще долго не попасть в другую галактику.

Он покончил со вторым пирогом.

- Квантовая теория дает нам основания верить, что на каком-то глубинном уровне любая точка Вселенной каким-то невероятным образом представляет собой одну и ту же точку. У вас капелька майонеза в уголке рта.

Я нашел капельку пальцем. Облизнул палец.

- Благодарю вас, сэр.

- Взаимосвязь каждой точки Вселенной настолько полная, что огромная стая птиц, поднявшаяся с болота в Испании, вызовет крыльями колебания воздуха, которые отразятся на погоде в Лос-Анджелесе. И да, мистер Томас, в Индианаполисе тоже.

Я вздохнул.

- Все равно не могу понять, какое отношение имеет все это к пирогу.

- Я тоже не могу, - ответил Романович. - Все это должно иметь отношение не к пирогу, а к нам с вами.

Последнее заявление русского меня удивило. А когда я взглянул в его совершенно непроницаемые глаза, то почувствовал, что они разлагают меня на субатомном уровне.

Озабоченный тем, что еда могла остаться и на втором уголке рта, я протер его пальцем, но не нашел ни майонеза, ни горчицы.

- Я опять ничего не понимаю, - признался я.

- Вас привел сюда Бог, мистер Томас?

Я пожал плечами.

- Он не удерживал меня от прихода сюда.

- Я уверен, что вас привел сюда Бог, - высказал свое мнение Романович. - И меня это очень интересует. Бог привел вас сюда или нет?

- Я практически уверен, что Сатана меня сюда не приводил, - заверил я его. - За рулем автомобиля, на котором я приехал, сидел мой давний друг, и рогов у него нет.

Я поднялся с табуретки, перегнулся через пироги, взял книгу, которую русский принес из библиотеки.

- Книга не о ядах и знаменитых отравителях, - указал я.

Но название книги тоже не радовало: "Холодное оружие убийцы: роль кинжалов, ножей и стилетов в смерти королей и священников".

- Я интересуюсь историей, - объяснил Романович.

Цвет переплета совпадал с цветом переплета книги, которую он держал в руках в библиотеке. Я не сомневался, что это та самая книга.

- Хотите кусок пирога? - предложил он.

Я положил книгу на стол.

- Может быть, позже.

- Позже может и не остаться. Всем нравится мой пирог с апельсиново-миндальной начинкой.

- У меня колики от миндаля, - заявил я и дал себе зарок сообщить об инциденте с книгой сестре Анжеле, доказать ей, что русский, как бы она ему ни доверяла, такой же лжец, как и любой другой.

Я отнес пустые стакан и тарелку к раковине и начал их мыть.

Тут же рядом, словно джинн из арабской лампы, возникла сестра Реджина-Мария.

- Я их помою, Одди.

- Мистер Романович испек много пирогов на ленч, - сказал я, когда она атаковала тарелку намыленной губкой.

- Пироги к обеду, - поправила она меня. - И они так хорошо пахнут, что просто нет сил удержаться и не попробовать кусочек.

- Он не похож на человека, который любит проводить свободное время на кухне.

- Может, для тебя и не похож, - согласилась сестра Реджина-Мария, - но печь он любит. И к выпечке у него талант.

- То есть вы уже пробовали его десерты.

- Много раз. И ты тоже.

- Не может быть.

- Лимонный торт с кокосовой глазурью на прошлой неделе. Его испек мистер Романович. А неделей раньше - пирог из кукурузной муки с миндалем и фисташками.

Я кивнул:

- Точно. Помню. Пальчики оближешь.

Внезапно в старом аббатстве забили колокола, словно Родион Романович инициировал этот грохот, чтобы посмеяться над моей доверчивостью.

В новом аббатстве колокола звонили на многих службах, но здесь - редко, а в такой час - никогда.

Нахмурившись, сестра Реджина-Мария вскинула глаза к потолку, потом перевела взгляд в сторону церкви монастыря и колокольни.

- Ох. Ты думаешь, вернулся брат Константин?

Брат Константин, покончивший с собой монах, упрямо цеплялся за этот мир.

- Извините, сестра, - и я поспешил из кухни, сунув руку в карман джинсов за универсальным ключом.


* * *

Глава 24

После завершения строительства нового аббатства церковь старого не опустела. Дважды в день священник приходил сюда, чтобы отслужить мессу; половина сестер посещала первую службу, половина - вторую.

Брат Константин практически всегда появлялся в новом аббатстве и новой церкви и дважды появлялся, пусть и без колокольного перезвона, в школе. Он повесился в новой колокольне, и если его беспокойная душа поднимала шум, так исключительно там.

Помня о совете, который я дал сестре Анжеле, я не стал выходить под открытое небо, а коридором первого этажа прошел в бывшее крыло послушников и попал в ризницу через заднюю дверь.

Даже на кухне колокола били громко, а уж в церкви, куда я вышел через ризницу, громкость их возросла раза в два. Сводчатые потолки буквально вибрировали. Звуки эти не напоминали ни торжественный перезвон на Рождество, ни радостный, раздающийся после венчания. Это были злобные удары медных языков, набегающие друг на друга.

В сером свете, который во время бурана с трудом проникал сквозь цветные витражи, я миновал ворота алтаря и поспешил по центральному проходу нефа, чуть скользя по каменному полу в носках.

Моя торопливость не означала, что мне не терпелось вновь увидеться с душой брата Константина. Удовольствие это было маленькое.

Поскольку он расшумелся в старом аббатстве, а не в колокольне, где покончил с собой, его появление здесь могло иметь какое-то отношение к опасности, которая нависла над детьми, находящимися в школе Святого Варфоломея. Пока я практически ничего не узнал о надвигающейся беде и надеялся, что брат Константин даст мне хоть какой-то намек.

В нартексе я включил свет, повернул направо и подошел к двери, которая вела на колокольню. Ее держали запертой на случай, если кто-то из самых подвижных детей ускользнет от монахинь и доберется сюда. А поднявшись на колокольню, ребенок мог или упасть со звонницы, или свалиться вниз по лестнице.

Поворачивая ключ в замке, я сказал себе, что роковое падение грозит мне точно так же, как и любому ребенку. Я не боюсь смерти (и воссоединения со Сторми, то ли на Небесах, то ли в неведомом мире, где, по ее словам, нам предстояла "служба"), но готов умереть лишь после того, как будет определена и нейтрализована угроза детям.

Если бы я потерпел неудачу и на этот раз, если бы одни спаслись, но другие умерли, как это произошло в торговом центре во время стрельбы, я бы больше не нашел места, где мог бы укрыться от мирской суеты. Где еще я мог рассчитывать на тишину и покой, как не в горном монастыре? И вы уже знаете, до какой степени не оправдались мои надежды.

Спиральная лестница колокольни не отапливалась. Резиновые коврики, которые лежали на каждой ступеньке, холодили подошвы, но, по крайней мере, носки с них не соскальзывали.

На лестнице звон колоколов просто оглушал, рвал барабанные перепонки, как раскаты грома. Поднимаясь, я скользил рукой по стене, и штукатурка гудела под ладонью.

К тому времени, когда я добрался до звонницы, зубы вибрировали, как тридцать два камертона. Волосы в носу стояли торчком и щекотались, уши болели. Я чувствовал, что удары языков о колокола отзываются в моих костях.

Наверное, такой грохот хорошо знали ценители хард-рока, приходящие на концерты: звук обрушивался на тебя оглушающими лавинами.

В звоннице властвовал мороз.

Я видел перед собой не поворотную балку с тремя колоколами, как в новом аббатстве. Здесь колокольня была шире, а звонница - просторнее, чем у здания, стоявшего выше по склону. В прежнее время монахи получали больше удовольствия от перезвона колоколов, поэтому их было пять, располагались они на двух уровнях, да и размеры впечатляли.

Ни веревок, ни рукояток не требовалось для того, чтобы раскачивать этих бронзовых бегемотов. Брат Константин перепрыгивал с одного на другой, как участник родео может перепрыгивать с одного брыкающегося быка на другого.

Его беспокойная душа, реализующая энергию раздражения и ярости, устроила оглушающий полтергейст. Существо нематериальное, сам он не мог сдвигать с места эти тяжелые колокола, но от него исходили энергетические волны, невидимые для обычных людей, которые не видели и самого монаха. А вот я и его, и эти волны видел.

Эти пульсации пробегали по звоннице, и под их воздействием бронзовые колокола раскачивались как бешеные. Их огромные языки беспорядочно колотились по стенкам, вызывая этот невероятный грохот.

Я не чувствовал эти энергетические волны, когда они прокатывались по мне. Полтергейст не может навредить живому человеку прикосновением или прямым энергетическим воздействием.

А вот если бы один из колоколов сорвался с балки и упал на меня, я бы превратился в кровавое месиво на полу.

Брат Константин при жизни был очень мягким и добрым человеком, поэтому не мог стать злобным после смерти. Если бы он случайно причинил мне вред, то впал бы в еще более глубокое в сравнении с нынешним отчаяние.

Но пусть он и испытывал угрызения совести, от меня все равно осталось бы мокрое место.

Мертвый монах перескакивал с одного колокола на другой, с нижнего уровня - на верхний и обратно. И хотя ничего демонического в нем не было, я полагал, что имею полное право назвать его слабоумным.

Любая задержавшаяся в этом мире душа иррациональна, потеряв путь в вертикальном порядке вещей. Полтергейст - проявление иррационализма и злобы.

Я осторожно продвигался по дорожке, которая окружала колокола. Они раскачивались по более широким дугам, чем обычно, вылетали в пространство над дорожкой, заставляли меня держаться ближе к ограждению. По периметру звонницы высились колонны, поддерживающие крышу. В ясный день между колоннами открывался вид на новое аббатство, поднимающиеся и спускающиеся склоны Сьерры, бескрайние леса.

Но буран скрыл от глаз и новое аббатство, и лес. Я видел только крыши и дворы старого аббатства, расположенные непосредственно под колокольней.

Ветер ревел с прежней силой, но в гуле колоколов я его услышать не мог. Зато его порывы швыряли в меня снежные заряды.

Я медленно шел по дорожке, и брат Константин знал о моем прибытии. Как гоблин в рясе, он прыгал с колокола на колокол, не сводя с меня выпученных глаз.

Они стали такими в момент смерти, когда затянувшаяся петля сломала шею и разорвала трахею.

Я остановился, спиной к одной из колонн, и широко развел руки ладонями вверх, как бы спрашивая: "Какой в этом смысл, брат? Какая вам от этого польза!"

Хотя он знал, о чем я, ему не хотелось размышлять об абсолютной бессмысленности его ярости. Он отвернулся от меня и принялся еще быстрее перескакивать с колокола на колокол.

Я сунул руки в карманы и зевнул. Когда он посмотрел на меня еще раз, зевнул вновь и покачал головой, как делает актер, когда хочет выразить разочарование.

Вот вам доказательство того, что в самые отчаянные моменты, когда стужа пробирает до костей, а нервы напряжены до предела от страха перед тем, что может случиться в следующую секунду, в жизни остается комический аспект. Грохот превратил меня в мима.

Как выяснилось, брат Константин излил всю свою ярость. Перестал излучать энергетические волны, и амплитуда движения колоколов тут же начала быстро уменьшаться.

Хотя носки у меня были толстые, предназначенные для занятий зимними видами спорта, ледяной холод, идущий от каменного пола, легко проникал сквозь них. Зубы принялись выбивать дрожь, хотя я по-прежнему пытался изображать скуку.

Скоро языки уже легонько стукались о бронзовые стенки, издавая не столь громкие, где-то даже меланхолические звуки.

Но завываний ветра я еще не слышал, потому что в ушах стояли отзвуки недавней какофонии.

Как один из мастеров боевых искусств в "Крадущемся тигре, затаившемся драконе", который мог прыгать по крышам, а потом спуститься вниз, исполнив некий элемент воздушного балета, брат Константин соскользнул с колоколов и приземлился рядом со мной на пол звонницы.

И когда я уже собрался с ним поговорить, то увидел движение в дальнем ее конце, темную фигуру между изогнутыми, теперь замолчавшими бронзовыми поверхностями, четким силуэтом выделяющуюся на фоне серого света этого заваленного снегом дня.

Брат Константин проследил за моим взглядом и, похоже, тут же опознал пришельца по той малости, что проглядывала между колоколами. И хотя ничто в этом мире не могло причинить вреда мертвому монаху, он в ужасе подался назад.

Я достаточно далеко отошел от лестницы, и темная фигура, смещаясь по дорожке вокруг колоколов, оказалась между мною и единственным путем отхода из звонницы.

Временная глухота исчезла, и рев ветра ворвался в уши как раз в тот момент, когда темная фигура появилась из-за колоколов. Тот самый монах в черной рясе с капюшоном, которого я увидел в дверном проеме между коридором и лестницей, когда отвернулся от сестры Мириам, сидевшей на сестринском посту, какими-то двадцатью минутами раньше.

Сейчас я находился к нему гораздо ближе, но по-прежнему мог видеть только черноту под капюшоном, никакого намека на лицо. Ветер раздувал рясу, но не открывал ног, из рукавов не торчали руки.

Теперь, когда мне представилась возможность как следует рассмотреть пришельца, я понял, что ряса, длиннее тех, что носили монахи, стлалась сзади по полу. И материя отличалась: поблескивала, как шелк.

На шее висело ожерелье из человеческих зубов, нанизанных на нитку, будто жемчужины, с медальоном (тремя выбеленными косточками пальцев) на груди.

По талии фигуру перепоясывала веревка, сплетенная из чисто вымытых, блестящих человеческих волос.

Пришелец направлялся ко мне. И хотя я не собирался сдавать позиции, тем не менее попятился с его приближением, потому что, как и мой мертвый компаньон брат Константин, не хотел вступать с ним в контакт.


* * *

Глава 25

Если бы не холод, иголками впивающийся в подошвы моих ног, если бы не пальцы, которые все больше теряли чувствительность, я мог бы подумать, что и не просыпался, чтобы увидеть на подмороженном окне моей спальни в гостевом крыле красно-синий свет мигалок автомобилей помощников шерифа, что по-прежнему сплю и все это мне снится.

Большущие медные языки, в которых озабоченный Фрейд тут же углядел бы понятно какое символическое значение, плюс сводчатый потолок звонницы, часть которого пряталась в тенях, создавали идеальные декорации для сна, в окружении девственной белизны падающего снега.

Эта минималистская фигура Смерти, в рясе и капюшоне, безо всякого гниющего мяса и червяков, какой ее изображают в комиксах и третьесортных фильмах ужасов, чистенькая, как черный полярный ветер, была такой же реальной, как Смерть в бергмановской "Седьмой печати". И в то же время Смерть эта напоминала угрожающего фантома в кошмарном сне, аморфного и неведомого, которого лучше всего видно краем глаза.

Смерть подняла правую руку, и из рукава появилась длинная белая кисть, не скелет, а нормальная, из плоти. И хотя под капюшоном оставалась пустота, рука потянулась ко мне, с выставленным вперед указующим перстом.

Теперь мне вспомнилась "Рождественская песнь" Чарльза Диккенса. Последний из трех призраков, явившийся к несчастному мистеру Скруджу, зловещий и молчаливый, которого Скрудж назвал Призраком Еще Не Пришедшего Рождества. Он дал призраку правильное имя, но тот являл собой не просто грядущее Рождество, а все будущее, которое неизбежно вело к смерти, концу, заложенному как в мое начало, так и в ваше.

Из левого рукава Смерти появилась еще одна бледная кисть, и пальцы держали веревку с петлей на конце. Призрак (а может, и что-то другое) перекинул петлю из левой руки в правую и вытянул из левого рукава веревку невероятной длины.

Когда из рукава наконец-то появился свободный конец, Смерть перекинула его через одну из поворотных балок и ловко завязала крепкий узел, но не как бывалый палач, а с легкостью фокусника.

Все это напоминало кабуки, японский вариант стилизованного театра. Сюрреалистические декорации, удивительные костюмы, маски, парики, феерические эмоции, мелодраматические жесты актеров - казалось бы, японский театр должен был быть таким же смешным, как американский профессиональный рестлинг. Однако благодаря какому-то таинственному эффекту для понимающей аудитории кабуки столь же реален, как бритва, порезавшая палец.

В молчании колоколов, в реве ветра, который, похоже, одобрял действия Смерти, она указывала на меня пальцем, и я знал, что петля предназначается для моей шеи.

Призраки не могут причинить вреда живым. Это наш мир - не их.

Смерть в действительности не ходит по нашему миру в рясе с капюшоном, собирая души.

И первое утверждение, и второе не противоречили истине, но и не означали, что вот эта Смерть, которую я видел перед собой, не могла навредить мне.

Поскольку воображение у меня настолько богато, насколько пуст мой банковский счет, я без труда представил себе, как грубые волокна веревки трутся о мою шею, выжимают сок из моего адамова яблока.

Черпая храбрость в факте, что он уже мертв, брат Константин выступил вперед, чтобы привлечь внимание Смерти и дать мне шанс рвануть к лестнице.

Монах опять запрыгнул на колокола, но более не было в нем той ярости, которая требовалась для психокинетического феномена, именуемого полтергейстом. Вместо ярости его, похоже, переполнял страх за меня. Он заламывал руки, а рот раскрылся в беззвучном крике.

Моя уверенность в том, что ни один призрак не сможет причинить мне вреда, растаяла как дым, стоило мне увидеть, что брат Константин придерживается прямо противоположного мнения.

Хотя Смерть была куда проще, чем калейдоскоп костей, который преследовал меня в буране, я вдруг почувствовал, что они похожи. В театральности, манерности, застенчивости, которых не было у задержавшихся в этом мире мертвых. Даже полтергейст призрак вызывает не для того, чтобы произвести максимальный эффект на живых. У него нет желания кого-либо пугать, он просто хочет стравить распирающее его раздражение, презрение к себе, ярость, вызванную тем, что он застрял в некоем чистилище между двух миров.

Завораживающие трансформации костяного чудовища в окне говорили о тщеславии: смотри, какое я чудо, замри в восторге и трепещи. Вот и Смерть двигалась, как самодовольная балерина на сцене, нарочито, в ожидании аплодисментов.

Тщеславие - чисто человеческая слабость. Ни одно животное на тщеславие не способно. Люди иногда говорят, что тщеславие есть у кошек, но кошки заносчивы. Они уверены в своем превосходстве и не жаждут восхищения, как тщеславные женщины и мужчины.

Призраки, задержавшиеся в этом мире, могли быть тщеславными при жизни, но лишились тщеславия, осознав, что они - смертные.

А вот теперь эта Смерть насмешливо махнула мне рукой, мол, иди сюда, словно я мог настолько испугаться ее устрашающего вида, настолько проникнуться восторгом (ну как же, она великолепна), что сам надел бы петлю на шею и не стал бы защищать свою жизнь.

Тот факт, что эти два столь несхожих внешне существа разделяли одну, очень уж человеческую, присущую только человечеству черту - тщеславие, определенно имел очень существенное значение. Но почему, я пока сказать не мог.

В ответ на приглашающий жест Смерти я отступил на шаг, и она вдруг яростно бросилась на меня.

Прежде чем я успел блокировать ее атаку, правая рука Смерти сомкнулась на моей шее и с нечеловеческой силой оторвала меня от пола.

Рука эта была неестественно длинной, поэтому я не мог ударить нападающую, не мог дотянуться до черноты под капюшоном. И мне не осталось ничего другого, как пытаться оторвать ее пальцы.

Хотя рука выглядела обычной человеческой рукой, из плоти и крови, изгибалась, как обычная человеческая рука, крови в ней как раз и не было. Мои пальцы скользили по бледной коже с таким же звуком, как мел по грифельной доске.

Смерть ударила меня о колонну, и я приложился затылком к камню. На мгновение буран закружился в голове, порыв снега за глазами едва не отправил меня в вечную зиму.

Я принялся пинаться, но мои ноги лишь путались в шелковистой черной рясе, потому что тело, если оно там и было, более всего напоминало ртуть или деготь, в который засасывало чудовищ Юрского периода.

Я попытался набрать полную грудь воздуха, и мне это удалось, потому что Смерть только держала меня над полом, а не душила, возможно, для того, чтобы на моей шее, когда меня достанут из петли, нашли бы только следы веревки.

Она оторвала меня от колонны и в тот же момент бросила петлю, которая поплыла ко мне, словно кольцо темного дыма. Я откинул голову. Петля скользнула мне по лицу и вернулась в левую руку Смерти.

Я понимал, что, накинув мне на шею петлю, она тут же выбросит меня за парапет, и я звоном колоколов возвещу о своей смерти.

Я перестал отрывать руку, которая по-прежнему крепко держала меня за шею, и схватился за петлю, оборвав вторую попытку Смерти затянуть на моей шее пеньковый галстук.

Вглядываясь в черноту под капюшоном, я услышал собственный хрип:

- Я знаю тебя, не так ли?

Вопрос, рожденный интуицией, сработал магически, словно заклинание. Что-то начало формироваться там, где полагалось быть лицу.

И Смерть уже не так яростно пыталась надеть на меня петлю.

В моем голосе добавилось определенности:

- Я знаю тебя.

Под капюшоном контуры лица начали приобретать черты, превращаясь в черную маску.

Четкости, конечно, не хватало, лица я узнать не мог, оно напоминало отражение на поверхности пруда, когда лунный свет не падает на темную воду.

- Матерь Божья, я тебя знаю, - в третий раз повторил я, хотя интуиция все еще не подсказывала мне имени.

Моя настойчивость приводила к тому, что лицо проступало все четче, словно мои слова вызывали в пришельце чувство вины и неодолимое желание признаться, кто же он такой.

Смерть отвернулась от меня. Отбросила меня в сторону, швырнула веревку. Петля упала на меня, распростертого на полу звонницы.

А в следующее мгновение Смерть поднялась на парапет между двумя колоннами и после короткой заминки сиганула вниз, в буран.

Я вскочил с пола в тот самый момент, когда Смерть прыгнула вниз, и наклонился над парапетом.

Ее ряса развевалась, словно крылья, она грациозно приземлилась на крышу церкви и тут же перепрыгнула на другую, более низкую крышу.

И хотя я понимал, что Смерть совсем не призрак, что сверхъестественного в ней меньше, чем неестественного, она полностью дематериализовалась, как и полагалось призраку, пусть такого способа дематериализации мне видеть еще не доводилось.

В полете Смерть рассыпалась на множество осколков, как тарелочка на ружейном стенде. Миллион снежных хлопьев перемешался с миллионом частичек Смерти в некую черно-белую картинку, калейдоскопический образ, возникший в воздухе, и его в следующее мгновение безо всякого почтения разметал ветер.


* * *

Глава 26

В приемной на первом этаже я присел на край дивана, чтобы надеть лыжные ботинки, которые уже высохли.

Мои ноги еще не отогрелись. Я бы очень хотел усесться в кресло, положить ноги на табуретку, завернувшись в теплый халат, почитать хорошую книгу, поесть пирожных, запивая их кружками горячего какао, которые приносила бы мне фея-крестная.

Будь у меня фея-крестная, она напоминала бы актрису Анджелу Лэндсбери, играющую в сериале "Она написала убийство". Фея любила бы меня всем сердцем, предугадывала все мои желания, каждый вечер перед сном подтыкала бы одеяло и целовала в лоб, потому что проходила тренировочную программу в Диснейленде и дала клятву крестной в присутствии сохраняющегося в криогенной заморозке трупа Уолтера Диснея.

Я поднялся и пошевелил еще холодными пальцами.

Караулило меня костяное чудовище или нет, мне предстояло вновь выйти в буран, если не в этот самый момент, то скоро.

Какие бы силы ни действовали сейчас в аббатстве и школе Святого Варфоломея, мне ни с чем подобным сталкиваться не приходилось, я никогда не видел таких призраков, и у меня не было уверенности, что я сумею вовремя разгадать их намерения и предотвратить беду. Если бы не удалось идентифицировать угрозу, мне потребовались бы сильные руки и храбрые сердца, чтобы помочь защитить детей, и я знал, где их искать.

Бесшумно - белая ряса глушила шаги - прибыла величественная сестра Анжела, воплощение снежной богини, покинувшей дворец, чтобы проверить действенность бурана, который она наслала на Сьерру.

- Сестра Клер-Мари говорит, что ты хочешь мне что-то сказать, Одди.

Брат Константин спустился вместе со мной с колокольни и теперь составлял нам компанию. Мать-настоятельница, естественно, его не видела.

- Джордж Вашингтон знаменит тем, что у него были плохие вставные зубы, - сказал я, - но мне ничего не известно о зубах Харпер Ли и Фланнери О'Коннор.

- Мне тоже, - ответила она, - и до того, как ты спросишь, сразу скажу, прически у них тоже разные.

- Брат Константин не совершал самоубийство, - сообщил я ей. - Его убили.

Ее глаза широко раскрылись.

- Никогда не слышала, чтобы за хорошей новостью так быстро последовала плохая.

- Он остается здесь не потому, что боится суда в следующем мире. Нет, он отчаянно тревожится за своих братьев в аббатстве.

Сестра Анжела оглядела приемную.

- Он здесь?

- Стоит рядом со мной, - я указал, где именно.

- Дорогой брат Константин. - От избытка чувств она запнулась. - Мы каждый день молились за тебя, и каждый день нам тебя не хватает.

Глаза призрака заблестели от слез.

- Ему не хотелось покидать этот мир, пока братья верили, что он покончил с собой.

- Конечно. Он опасался, что его самоубийство заставит их усомниться в его преданности Богу.

- Да. Но, думаю, его волновало и другое. Убийца ходит между ними, а они об этом не подозревают.

Сестра Анжела соображала быстро, но десятилетия жизни в монастырях приучили ее к тому, что все зло находится вне их стен.

- Ты, конечно, говоришь о постороннем человеке, который забрел сюда однажды ночью, а брат Константин, к своему несчастью, оказался у него на пути.

- Если мы говорим о таком раскладе, то человек этот пришел снова, и теперь уже на его пути оказался брат Тимоти, а только что, на колокольне, он попытался убить меня.

В тревоге она взяла меня за руку.

- Одди, ты в порядке?

- Я еще не мертвый, но, с другой стороны, на десерт подадут пирог.

- Пирог?

- Извините.

Просто сорвалось с губ.

- Кто пытался тебя убить?

- Лица я не видел, - ответил я. - Он... носил маску. И я убежден, что знаю этого человека, он - не посторонний.

Она посмотрела на то место, где стоял мертвый монах.

- Разве брат Константин не может опознать его?

- Не думаю, что и он видел лицо убийцы. И потом, вы и представить себе не можете, какую малую помощь я могу получить от мертвых. Они хотят, чтобы справедливость по отношению к ним восторжествовала, очень хотят, но, думаю, должны следовать какому-то закону, запрещающему им вмешиваться в дела мира, к которому больше не принадлежат.

- А теоретически?

- Конкретно никого назвать не могу. Мне говорили, что брат Константин страдал от бессонницы и, если не мог спать, иногда забирался на колокольню нового аббатства, изучал звезды.

- Да. Аббат Бернар рассказывал мне об этом.

- Подозреваю, будучи на колокольне, он увидел что-то такое, чего видеть ему не следовало, никому не следовало, и его убрали как нежелательного свидетеля.

Сестра Анжела поморщилась.

- Создается ощущение, что у нас не аббатство, а какая-то клоака.

- Я ничего такого не говорю. Я прожил здесь семь месяцев и знаю, какие братья порядочные и набожные. Я не думаю, что брат Константин увидел что-то постыдное. Если он и увидел, так что-то... экстраординарное.

- И недавно брат Тимоти тоже увидел что-то экстраординарное, и его убрали как нежелательного свидетеля.

- Боюсь, что да.

Какое-то время она переваривала полученную информацию, а потом пришла к наиболее логичному выводу:

- А теперь ты увидел что-то экстраординарное.

- Да.

- И что... это было?

- Я не хочу об этом говорить, пока не попытаюсь понять, что же я видел.

- А ты что-то видел... отсюда и твоя просьба проверить, заперты ли все двери и окна.

- Да, мэм. И одна из причин, по которым нам теперь нужно принять дополнительные меры предосторожности по охране детей.

- Мы сделаем все, что нужно сделать. Твои предложения?

- Укрепляться, - ответил я. - Укрепляться и защищаться.


* * *

Глава 27

Джордж Вашингтон, Харпер Ли и Фланнери О'Коннор улыбались мне со стен, словно иронизируя над моей неспособностью догадаться, что же у них общего.

Сестра Анжела сидела за столом, наблюдая за мной поверх очков для чтения, которые соскользнули на кончик ее носа. Ручку она держала над открытой разлинованной страницей блокнота.

Брат Константин не пошел с нами в кабинет сестры Анжелы. Может, все-таки решил покинуть этот мир, может, и нет.

Я кружил по кабинету, насколько позволяли его размеры.

- Думаю, большинство братьев - пацифисты, пока этого требует здравомыслие. Но они будут сражаться, чтобы спасти невинную жизнь.

- Бог требует противления злу, - указала сестра Анжела.

- Да, мэм. Но готовности вступить в бой недостаточно. Я хочу, чтобы люди знали, как сражаться. Запишите первым брата Костяшки.

- Брата Сальваторе, - поправила она.

- Да, мэм. Брат знает, что нужно делать, если дерьмо... - Я замолчал, покраснел.

- Ты мог бы закончить фразу, Одди. Слова "полезет наружу" не оскорбили бы мой слух.

- Извините, сестра.

- Я - взрослая женщина, не наивное дитя.

- Да, мэм.

- Кого кроме брата Сальваторе?

- Брат Виктор прослужил шесть лет в морской пехоте.

- Я думаю, ему семьдесят лет.

- Да, мэм, но он служил в морской пехоте.

- "Нет лучшего друга, нет худшего врага", - процитировала сестра Анжела знакомую всем характеристику морских пехотинцев.

- "Semper Fi"20 действительно нам очень нужны.

- Брат Грегори служил в армии.

Наш заведующий лазаретом никогда не говорил о военной службе.

- Вы уверены? - спросил я. - Я думал, у него сертификат медбрата.

- Да. Но он много лет служил в медицинских частях и участвовал в боевых действиях.

На поле боя медики обычно демонстрировали не меньшую храбрость, чем люди с оружием.

- Конечно, нам нужен брат Грегори, - кивнул я.

- Как насчет брата Квентина?

- Он был копом, мэм?

- Думаю, что да.

- Внесите его в список.

- Сколько людей нам потребуется? - спросила сестра Анжела.

- Пятнадцать-шестнадцать.

- Пока у нас четверо.

Я продолжал кружить по кабинету. Постоял у окна. Пошел на очередной круг.

- Брат Флетчер, - предложил я.

Выбор ее удивил.

- Дирижер?

- Да, мэм.

- В мирской жизни он тоже был музыкантом.

- Это жестокий бизнес, мэм.

Она задумалась.

- Иногда он показывает зубки.

- Для саксофонистов это обычное дело, - кивнул я. - Я знал одного саксофониста, который вырвал гитару из рук другого музыканта и прострелил ее пять раз. Хорошую гитару, фирмы "Фендер".

- Почему он это сделал? - спросила она.

- Расстроился из-за того, что гитарист фальшивил.

На ее лице отразилось осуждение.

- После того как все закончится, может, твоему приятелю-саксофонисту стоит провести какое-то время в аббатстве. Мы можем подсказать ему, как разрешать конфликтные ситуации.

- Мэм, он и разрешил конфликтную ситуацию, прострелив гитару.

Она посмотрела на Фланнери О'Коннор. Потом кивнула, вероятно соглашаясь с тем, что когда-то сказал писатель.

- Хорошо, Одди. Ты считаешь, что брат Флетчер может дать кому-то хорошего пинка.

- Защищая детей - да. Думаю, что может, мэм.

- Значит, у нас уже пятеро.

Я присел на один из стульев для посетителей.

- Пятеро, - повторила она.

- Да, мэм.

Я посмотрел на часы. Мы переглянулись. После паузы она сменила тему:

- Если дело дойдет до боя, чем они будут сражаться?

- Во-первых, бейсбольными битами.

Братья каждый год играли в три команды. Летними вечерами, в часы отдыха, друг с другом.

- У них много бейсбольных бит, - кивнула сестра Анжела.

- Жаль, что монахи не охотятся на оленей, - вздохнул я.

- Жаль, - согласилась она.

- Братья рубят дрова для каминов. У них есть топоры.

При мысли о насилии сестру Анжелу передернуло.

- Может, нам сосредоточить усилия на защите?

- Насчет защиты они точно позаботятся.

В большинстве монастырей придерживались мнения, что труд - важная часть служения Господу.

Некоторые монахи делают отличное вино, другие - сыр и шоколад, третьи - разводят и продают породистых собак.

Братья аббатства Святого Варфоломея специализировались на мебели. Поскольку малая толика процентов с состояния Хайнмана оплачивала их текущие расходы, продавать изготовленные ими стулья, столы и буфеты необходимости не было. Все отдавалось организациям, которые обставляли дома для бедных.

И с помощью имеющихся у них инструментов, досок и умения они без труда могли укрепить все окна и двери.

Сестра Анжела постучала ручкой по листу со списком:

- Пятеро.

- Мэм, может, вам следует позвонить аббату, рассказать ему обо всем этом, потом поговорить с братом Костяшки?

- Братом Сальваторе.

- Да, мэм. Рассказать брату Костяшки, что нам здесь нужно, насчет защиты и укреплений. Пусть он проконсультируется с остальными четырьмя, которых мы выбрали. Они знают своих братьев лучше, чем мы. И назовут лучших кандидатов.

- Да, это правильно. Если бы только я могла сказать им, от кого им придется защищаться.

- Я бы тоже хотел это знать, сестра.

Все автомобили, которыми пользовались братья и сестры, стояли в гараже, расположенном в подвале старого аббатства.

- Скажите брату Костяшки... - продолжил я.

- Сальваторе, - поправила меня сестра Анжела.

- ... что я подъеду к аббатству на одном из вездеходов, чтобы привезти их сюда, и скажите ему...

- Ты сказал, что за стенами школы враждебно настроенные люди.

"Люди" я точно не говорил.

- Враждебные. Да, мэм.

- Не опасно ли это - ехать в аббатство?

- Для детей будет опаснее, если мы не привезем сюда подмогу.

- Это я понимаю. Дело в том, что тебе придется сделать две ездки, чтобы привезти так много братьев, их бейсбольные биты, инструменты. Я сяду за руль одного вездехода, ты - второго, и мы все сделаем за один раз.

- Мэм, я бы очень хотел погонять с вами по снегу, в реве двигателей и визге покрышек, но я хочу, чтобы за руль второго вездехода сел Родион Романович.

- Он здесь?

- На кухне, покрывает шоколадной глазурью пироги.

- Я думала, ты относишься к нему с подозрением.

- Если он - верзила, то я - большой поклонник цимбал. Когда мы будем защищать школу, если до этого дойдет, мне бы не хотелось, чтобы мистер Романович находился здесь. Я попрошу его отогнать один из вездеходов к новому аббатству. Когда вы будете говорить с братом Костяш... альваторе.

- Костяшальваторе? Я не знакома с братом Костяшальваторе.

До встречи с сестрой Анжелой я и представить себе не мог, что монахини и сарказм могут давать такую гремучую смесь.

- Когда вы будете говорить с братом Сальваторе, мэм, скажите ему, что мистер Романович останется в новом аббатстве, а на обратном пути за руль сядет он, Сальваторе.

- Как я понимаю, мистер Романович не узнает, что у него билет только в одну сторону.

- Нет, мэм. Я ему солгу. Предоставьте это мне. Что бы вы обо мне ни думали, лгун я умелый и изобретательный.

- Если ты еще играешь на саксофоне, тогда от тебя исходит двойная угроза.


* * *

Глава 28

По мере приближения ленча активность на кухне нарастала. Теперь уже пели не две монахини, а четыре, и не на испанском, а на английском.

Все десять пирогов покрывала шоколадная глазурь. Выглядели они потрясающе аппетитными.

Закончив смешивать большую миску ярко-оранжевого апельсинового масляного крема, Родион Романович наполнил им большой кулинарный шприц и разукрашивал первый пирог.

Когда я возник рядом с ним, он не поднял головы, но сказал:

- А вот и вы, мистер Томас. И, как я вижу, надели лыжные ботинки.

- В носках я ходил так тихо, что пугал сестер.

- Вы уходили, чтобы поиграть на цимбалах?

- Цимбалы - пройденный этап. Сейчас меня больше интересует саксофон. Сэр, вы бывали на могиле Джона Диллинджера21?

- Как вы, очевидно, знаете, он похоронен на кладбище Краутон-Хилл. Я видел могилу преступника, но на кладбище приходил, чтобы засвидетельствовать мое почтение покойному писателю Буту Таркингтону.

- Бут Таркингтон удостоен Нобелевской премии, - ввернул я.

- Нет, мистер Томас. Бут Таркингтон22 удостаивался Пулитцеровской премии.

- Как я понимаю, вы должны это знать, будучи библиотекарем Библиотеки штата Индиана, расположенной в доме сто сорок по Северной Сенатской авеню, где хранятся тридцать четыре тысячи наименований книг как об Индиане, так и написанных писателями из Индианы.

- Больше тридцати четырех тысяч, - поправил меня Романович. - Мы гордимся этим числом, и нам не нравится, когда его уменьшают. Возможно, в следующем году у нас будет уже тридцать пять тысяч наименований книг об Индиане и написанных писателями из Индианы.

- Bay. Это будет повод для праздника.

- Я наверняка испеку не один пирог.

Разговаривая со мной, он продолжал украшать пирог витиеватым рисунком, и рука его ни разу не дрогнула.

Если бы он уж очень не напоминал хамелеона, сидящего на ветке дерева в ожидании, когда подлетит бабочка, и цветом замаскировавшегося под эту ветку, я, возможно, начал бы сомневаться в том, что он - потенциальный злодей.

- Раз уж вы - верзила, у вас должен быть опыт езды по снегу.

- Да, мне частенько приходилось иметь дело со снегом, и в приютившей меня Индиане, и на моей родине - в России.

- У нас в гараже два вездехода, каждый оснащен плугом-снегоочистителем. Нам нужно отогнать их в аббатство и привезти сюда несколько братьев.

- Вы просите меня сесть за руль одного из вездеходов, мистер Томас?

- Да, сэр. Если вы сядете, я буду вам очень признателен. Мне не придется ездить в аббатство дважды.

- А для чего братьям ехать в школу?

- Для того, чтобы помочь сестрам в случае, если из-за бурана прекратится подача электроэнергии.

Он нарисовал миниатюрную розу, закончив украшение одного из углов пирога.

- Разве у них нет аварийного электрогенератора?

- Да, сэр, разумеется, есть. Но мощность его недостаточна. Где-то придется отключить освещение, где-то обогрев, перейти на камины. И сестра Анжела хочет, чтобы поломка генератора не застала ее врасплох.

- Неужели бывало, что аварийный генератор выходил из строя одновременно с обрывом проводов?

- Не знаю, сэр. Я так не думаю. Но по собственному опыту знаю, что монахини предпочитают подстраховываться на все случаи жизни.

- Я не сомневаюсь, мистер Томас, что если бы монахини проектировали и обслуживали атомную станцию в Чернобыле, мы бы обошлись без ядерной катастрофы.

Интересный поворот.

- Вы из Чернобыля, сэр?

- У меня есть третий глаз и второй нос?

- Не вижу, сэр, но большая часть вашего тела скрыта под одеждой.

- Если мы когда-нибудь окажемся на одном пляже, мистер Томас, вам представится возможность увидеть скрытое сейчас. Я могу украсить эти пироги или мы должны спешить?

Брату Костяшки и остальным требовалось как минимум сорок пять минут, чтобы собрать все необходимое для поездки.

- Доведите дело до конца, - ответил я. - Пироги выглядят потрясающе. Как насчет того, чтобы встретиться со мной в гараже в двенадцать двадцать пять?

- Можете рассчитывать на меня. К тому времени я закончу с пирогами.

- Благодарю вас, сэр, - я уже двинулся к двери, потом вновь повернулся к нему. - Вы знаете, что Коул Портер23 был верзилой?

- Да. А также Джеймс Дин24, Дэвид Леттерман25, Курт Воннегут и Уэнделл Уилки26.

- Коул Портер, вероятно, величайший песенник двадцатого столетия, сэр.

- Да, согласен с вами.

- "Ночь и день", "Все уходит", "В тишине ночи", "Я выбью это из тебя", "Ты - лучший". Он написал и гимн штата Индиана.

- Гимн нашего штата - "На берегах Уобаша, далеко-далеко", - уточнил Романович, - и если бы Коул Портер услышал, что вы приписываете ему эту песню, то, несомненно, поднялся бы из могилы, нашел вас и жестоко отомстил.

- Да? Наверное, меня неправильно информировали.

Он на секунду оторвался от пирога, чтобы бросить на меня ироничный взгляд, впрочем, достаточно тяжелый, чтобы придавить к земле перышко, подхваченное ветром.

- Я сомневаюсь, что вы когда-либо пользовались неправильной информацией, мистер Томас.

- Нет, сэр, вы ошибаетесь. Я первым признаю, что ни о чем ничего не знаю... хотя вот об Индиане всегда старался узнать побольше.

- И в какой момент этого утра вы заболели верзиломанией?

Да, он, похоже, видел людей насквозь.

- Не в это утро, сэр, - солгал я. - Всю мою жизнь, насколько себя помню.

- Может, вы были верзилой в прошлой жизни.

- Может, я - Джеймс Дин.

- Я уверен, что вы - не Джеймс Дин.

- Почему вы так говорите, сэр?

- Стремление показать, что он достоин обожания, и грубость, которые демонстрировал мистер Дин, не могли полностью исчезнуть в его следующей инкарнации.

Я обдумал его слова.

- Сэр, я не имею ничего против мистера Дина, но вашу последнюю фразу могу истолковать только как комплимент.

- Вы же похвалили мои пироги, - пробурчал Романович. - Теперь мы квиты.


* * *

Глава 29

С курткой в руках (снял ее с вешалки в приемной) я спустился в подвал, довольный тем, что там нет настоящих катакомб с захороненными трупами. А если бы были, из одной могилы наверняка поднялся бы Коул Портер.

Братьев, которые хотели навсегда остаться в аббатстве, хоронили на специально отведенном участке земли у самого леса. И души тех, кто покоился там, покинули этот мир.

Я провел много приятных часов среди надгробий. В компании одного только Бу. Он любит наблюдать за белками и зайцами, когда я глажу его по шее и чешу за ушами. Иногда он прыгает за ними, но они его не боятся. Хищником он не был даже с острыми зубами.

- Эй, дружище, что ты тут делаешь?

Помахивая хвостом, он приблизился, улегся на пол, перевернулся на спину, задрав в воздух все четыре лапы.

Отказаться от такого предложения мог только твердосердечный или очень занятый человек. Он хотел всего лишь доброго отношения, тогда как сам отдавал все, демонстрируя беззащитность выставленного живота.

Собаки приглашают не только разделить с ними радость, но и жить этим моментом, не думать о том, откуда мы пришли и куда идем, оторваться от прошлого и будущего, отстраниться от бесконечной суеты, в которую вылилось наше существование, приглашают насладиться настоящим, реальностью нашего мира... разумеется, если мы готовы на это решиться.

Я уделил две минуты на чесание живота Бу, а потом вернулся к привычной суете, и не потому, что меня ждали неотложные дела. Как сказал кто-то из мудрецов: "Человечество не выносит, когда реальности слишком много", а я прежде всего человек.

Большой гараж напоминал бункер: бетонный потолок, стены, пол. Флуоресцентные лампы светились ярко-белым светом, но размещались на слишком больших расстояниях, чтобы полностью разогнать тени.

В гараже стояли семь автомобилей: четыре легковушки-седана, пикап с вместительным кузовом и два вездехода на больших колесах с цепями для передвижения по снегу.

Пандус поднимался к большим воротам, которые, открываясь, закатывались под потолок. За воротами выл ветер.

К стене крепился ящик для ключей. В нем на семи гвоздиках висели четырнадцать комплектов ключей, по два на каждый автомобиль. Над каждым гвоздиком имелась табличка с номерным знаком автомобиля. Бирка с номерным знаком прилагалась и к каждому комплекту ключей.

Такая продуманность исключала Чернобыль.

Я надел куртку, сел за руль одного из вездеходов, завел двигатель, убедился, что плуг-снегоочиститель поднимается и опускается.

Когда вылез из кабины, Бу еще не ушел. Стоял, склонив голову, с ушами торчком и, казалось, говорил: "Что у тебя с носом, дружище? Разве ты, в отличие от меня, не чуешь беды?"

Он сдвинулся с места, оглянулся, убедился, что я иду следом, и повел меня из гаража, вновь в северозападный коридор.

Бу - не Лесси, и я не ожидал, что мне предстоит найти Тимми, упавшего в колодец, или Тимми, запертого в горящем сарае.

Бу остановился перед закрытой дверью, в том самом месте, где ранее улегся на спину, предоставив мне возможность почесать ему живот.

Возможно, он уже тогда хотел задержать меня здесь, чтобы заработала моя знаменитая интуиция. Я же, облепленный паутиной суеты, стремился как можно быстрее попасть в гараж, думал только о предстоящей поездке, остановиться смог, но не для того, чтобы что-то увидеть или почувствовать.

Но теперь я что-то почувствовал, все так. Слабый, но настойчивый зов, словно я был рыбаком, забросившим леску на большую-большую глубину, и на крючок наконец что-то попалось.

Бу прошел в помещение, которое показалось ему подозрительным. Я последовал за ним, оставив дверь открытой, потому что в ситуациях, когда меня ведет психический магнетизм, нет полной уверенности, что я - рыбак, а не рыба с крючком во рту.

Мы очутились в бойлерной, где шипел горящий газ и урчали насосы. Четыре больших бойлера, с высоким коэффициентом полезного действия, нагревали воду, она текла по трубам, проложенным в стенах здания, и отдавала тепло воздуху, который вентиляторами подавался в многочисленные комнаты.

Здесь же находились и холодильники, вырабатывающие сверхохлажденную воду. По автономной системе труб она циркулировала по школе и монастырю, обеспечивая подачу холодного воздуха в те комнаты, где становилось слишком жарко.

На трех стенах висели высокочувствительные датчики, каждый из которых отключал систему подачи газа, питающего бойлеры, если в воздухе обнаруживалась мельчайшая толика пропана. Тем самым абсолютно гарантировалось, что никакого взрыва газа в подвале не будет.

Абсолютная гарантия. Полнейшая безопасность. Непотопляемый "Титаник". Неуничтожимый "Гинденбург". Мир нашего времени.

Человеческие существа не только не выносят реальность в больших количествах, мы убегаем от реальности, пока кто-либо не заставляет нас приблизиться к огню и почувствовать жар на лицах.

Ни один из датчиков не фиксировал наличия в воздухе молекул пропана.

Мне приходилось полагаться на датчики, потому что пропан не определить ни по цвету, ни по запаху. Если бы я полагался на свои органы чувств, чтобы обнаружить утечку, то не подозревал бы о том, что пропан не попадает по назначению, пока не задохнулся бы из-за отсутствия кислорода или все здание не взлетело бы на воздух.

Каждый датчик был закрыт на замок и опечатан. На бирке имелась дата последней проверки, которая проводилась компанией, ответственной за обеспечение работоспособности датчиков. Я проверил каждый замок и каждую печать и не обнаружил следов несанкционированного вскрытия.

Бу ушел в самый дальний от двери угол бойлерной. Меня, кстати, тянуло в тот же угол.

Циркулируя по зданию, сверхохлажденная вода впитывает в себя тепло. Потом она попадает в большой подземный бассейн около восточного леса, где градирня преобразует ненужное тепло в пар, который выбрасывается в атмосферу и смешивается с воздухом. А вода возвращается в холодильники, где снова охлаждается.

Четыре трубы из поливинилхлорида диаметром в восемь дюймов уходили в стену под потолком, рядом с тем углом, куда тянуло Бу и меня.

Бу обнюхивал стальную панель площадью в четыре квадратных фута, установленную на стене в шести футах от пола, и я опустился рядом с ней на колени.

Рядом с панелью находился выключатель. Я им щелкнул, но ничего не изменилось... разве что я включил свет в каком-то помещении за стеной.

Панель крепилась к стене четырьмя болтами. Рядом на крючке висел ключ, которым отворачивались болты.

Отвернув их, я отставил панель в сторону и заглянул в дыру, в которой уже исчез Бу. Кроме зада и виляющего хвоста большой собаки, увидел освещенный тоннель.

Не опасаясь, что придется нюхать "выхлопные газы" пса, но боясь того, что могло ждать впереди, я полез в тоннель.

Какие-то два фута, наверное, такой была толщина монолитной железобетонной стены, и тоннель перешел в прямоугольный коридор высотой в семь и шириной в пять футов.

По левой стороне потолка четыре трубы уходили в далекую даль, подсвеченные лампочками, которые висели по центру.

Вдоль пола, тоже слева, бежали медные трубы, стальные, пластмассовые. Вероятно, по ним подавались вода и пропан, тянулись электрические кабели.

Тут и там стены пятнали белые россыпи кальция, но сырости в коридоре не чувствовалось. Пахло бетоном и известью.

Если не считать шума воды, которая текла по трубам под потолком, в коридоре стояла тишина.

Я посмотрел на часы. Через тридцать четыре минуты мне следовало быть в гараже, чтобы встретить там самого верзилистого из верзил.

Бу целенаправленно затрусил вперед. Я последовал за ним, не очень-то понимая зачем.

Старался идти тихо, насколько позволяли лыжные ботинки. При движении рукава терлись и шуршали, поэтому я снял куртку и положил на пол. Бу не издавал никаких звуков.

Мальчик и собака - самые лучшие компаньоны, о чем известно из песен, книг, фильмов. Однако если мальчика ведет психический магнетизм, а собака не знает страха, вероятность, что их поход закончится благополучно, столь же велика, как и вероятность услышать в концовке гангстерского фильма Скорцезе веселый, радостный и счастливый хор детских голосов.


* * *

Глава 30

Я не люблю подземные тоннели, однажды умер в таком вот месте. По крайней мере, в достаточной степени уверен, что умер и какое-то время оставался мертвым, даже, став призраком, навестил нескольких моих друзей, пусть они и не узнали о моем визите.

Если я не умирал, значит, со мной случилось что-то более странное, чем смерть. Я написал об этом инциденте во второй книге, но написать и понять - далеко не одно и то же.

Если коридор вел меня к бассейну градирни, а я полагал, что именно туда и иду, тогда его длина составляла порядка четырехсот футов.

Дважды я слышал за спиной какие-то звуки. Оглянувшись, ничего не видел.

В третий раз подавил желание оглянуться. Иррациональный страх подпитывается собой и нарастает. Поддаваться ему нельзя.

Главное тут - отличить иррациональный страх от обоснованного. Если не обращать внимания на обоснованный страх и продолжать вести себя так, будто бояться нечего, Санта-Клаус точно вылезет из дымохода и в конце концов добавит твою пиписку к своей коллекции.

Бу и я прошли две сотни футов, когда еще один тоннель ушел вправо. Этот чуть поднимался и заворачивал, скрываясь из виду.

Четыре дополнительные трубы из поливинилхлорида висели под потолком бокового коридора. Они огибали угол и, параллельно первому набору труб, тянулись к градирне.

Этот коридор, должно быть, брал начало в новом аббатстве.

Вместо того чтобы привозить братьев в школу на вездеходах, рискуя по пути подвергнуться нападению неизвестно чего, мы могли доставить их сюда более безопасным маршрутом.

А потому возникала необходимость обследовать этот коридор, пусть и не сию минуту.

Бу продолжил путь к градирне. Хотя пес не смог бы мне помочь, если бы крадущееся следом существо напало на меня, в его компании мне было легче, и я поспешил за ним.

Существо это, которое я видел мысленным взором, было о трех шеях, но почему-то только с двумя головами. Тело было человеческое, а головы - койотов. И оно хотело насадить мою голову на среднюю шею.

Мой шапочный знакомый из Пико-Мундо, индеец-панаминт, который называет себя Томми Клаудуокером, рассказывал мне о встрече с таким вот трехголовым существом.

Томми отправился в туристический поход в пустыню Мохаве, ехал на попутках, ночевал под открытым небом. Для похода он избрал тот период времени, когда зимнее грязно-серебряное солнце, Древняя Матерь, только превращается в весеннее золотистое солнце, Молодую Невесту, прежде чем стать летним яростным платиновым солнцем, Уродливой Женой, и еще не выжигает пустыню так жестоко, что приходится выжимать из песка яд скорпионов и пчел в отчаянных попытках найти тень и каплю воды.

Возможно, сезонные названия нашего светила Томми почерпнул из легенд своего племени. Возможно, они - плод его фантазии. Не могу сказать, то ли Томми выдумал эту историю полностью, от начала и до конца, то ли искусно соединил быль с небылью.

Посреди лба Томми вытатуировано стилизованное изображение ястреба в два дюйма шириной и один - высотой. Томми утверждает, что этот ястреб - родимое пятно.

Грузовик Боуин, одноногий бывший байкер и татуировщик, который живет в ржавом трейлере на окраине Пико-Мундо, говорит, что вытатуировал ястреба на лбу Томми двадцать пять лет тому назад за пятьдесят баксов.

Грузовик по большей части не врет. Но такая проблема существует. В частности, Грузовик заявляет, что пять последних президентов США приезжали к его трейлеру под покровом ночи, чтобы сделать татуировку. Я мог бы поверить в одного или двух, но чтобы все пятеро? Увольте.

Так или иначе, той весной Томми сидел в пустыне Мохаве под ночным небом, с которого ему подмигивали Мудрые Глаза Древних, когда с другой стороны его костра появилось трехголовое существо.

Человеческая голова не произнесла ни слова, но головы койотов говорили на английском. Обсуждали друг с другом, лучше ли голова Томми той, что сидела на средней шее.

Первому Койоту голова Томми нравилась, особенно гордый нос. Второй Койот сомневался: сказал, что нос Томми "более итальянский, чем у итальянца".

Будучи отчасти шаманом, Томми понял, что это существо - Ловкач, дух из многих индейских легенд, пусть и явившийся ему в столь необычном облике. Он достал из пачки три сигареты и предложил существу в качестве жертвоприношения. Дух их взял.

Каждая голова в молчании выкурила по сигарете. А потом, бросив окурки в костер, существо удалилось, оставив голову Томми у него на плечах.

У истории Томми источник один - пейота27.

Однако на следующий день, продолжив путь, Томми наткнулся на обезглавленный труп еще одного туриста. Из водительского удостоверения, найденного на теле, узнал имя и фамилию несчастного: Кертис Хобарт.

Неподалеку валялась и отрезанная голова, та самая, которую он видел на средней шее между головами койотов. Она определенно не принадлежала Кертису Хобарту, запечатленному на фотографии водительского удостоверения.

По спутниковому телефону Томми Клаудуокер связался с шерифом. Мерцая, как миражи в весенней жаре, копы прибыли и по земле, и вертолетом.

Позже судебно-медицинский эксперт определил, что голова и тело принадлежат разным людям. Голову Кертиса Хобарта так и не нашли, как и тело, от которого отрезали голову, брошенную на песок неподалеку от трупа Кертиса Хобарта.

Спеша следом за Бу по подземному коридору, ведущему к градирне, я не знал, почему эта невероятная история Томми вдруг выскочила из трясины памяти. Вроде бы она не имела никакого отношения к сложившейся ситуации.

Но я понимал, что позже все станет ясно. Даже в тех случаях, когда я туп, как моховик, угодивший под грузовик, мое подсознание трудится внеурочно, не жалея ни времени, ни сил, чтобы уберечь меня от беды.

Бу прошел в градирню, и я, отперев дверь универсальным ключом, последовал за ним в это помещение, освещенное флуоресцентными лампами.

Мы стояли на полу высокого сооружения. Выглядело оно как декорации эпизода фильма с Джеймсом Бондом, в котором тот преследовал злодея со стальными зубами и в двуствольной, двенадцатого калибра, шляпе.

Над нами поднимались две тридцатифутовые металлические башни. Их связывали горизонтальные трубопроводы, доступ к которым на разных уровнях обеспечивался выкрашенными в красный цвет мостиками. Внутри башен, а может, и в каких-то трубопроводах что-то шумно поворачивалось, возможно, лопасти большущих вентиляторов. Шипел куда-то засасываемый воздух.

Вдоль стен выстроились штук сорок больших серых ящиков, похожих на ранцы для ленча, только на каждом крепился рычаг, который мог занимать одно из двух положений: "ВКЛЮЧЕНО" и "ВЫКЛЮЧЕНО" (так значилось на табличках). Над табличками "ВКЛЮЧЕНО" (все рычаги находились в этом положении) горели зеленые лампочки. Над табличками "ВЫКЛЮЧЕНО" не горели красные.

Зеленые лампочки определенно говорили о том, что вся система работает нормально.

Среди всех этих машин наверняка хватало укромных уголков, и их шум маскировал любые звуки, которые мог издавать изготовившийся к нападению враг, но я счел, что зеленые лампочки - добрый знак.

Будь я на борту "Титаника", то стоял бы на покачивающейся палубе, смотрел на падающую звезду и загадывал желание: "Хочу на Рождество плюшевого медвежонка", даже если оркестр играл бы "Все ближе ты к Богу".

И хотя в этой жизни я лишился самого дорогого, у меня есть причина оставаться оптимистом. После тех передряг, через которые мне довелось пройти, я мог лишиться одной ноги, трех пальцев, одной ягодицы, большинства зубов, уха, селезенки и чувства юмора. Но все вышеперечисленное по-прежнему при мне.

Бу и психический магнетизм привели меня сюда, и, обходя большое помещение по кругу, я обнаружил источник притяжения.

Между двумя большими ящиками, на пустом участке стены, висел брат Тимоти.


* * *

Глава 31

Обутые ступни брата Тимоти отделяли от пола восемнадцать дюймов. В трех футах над его макушкой в бетонную стену по дуге, равной половине окружности, вбили тринадцать необычных белых штырей. От этих штырей вниз тянулись белые волокнистые ленты, напоминающие полоски материи шириной в дюйм. На этих лентах и подвесили брата Тимоти.

Одна из тринадцати лент заканчивалась в его спутанных волосах. Еще две - в капюшоне, который, скатанный, охватывал шею, как воротник. Оставшиеся десять уходили в маленькие отверстия, проделанные в его рясе на плечах, в рукавах, по бокам.

Каким образом ленты крепились к телу, оставалось загадкой, потому что самих мест крепления я не видел.

С наклоненной вперед головой, с раскинутыми в стороны и чуть вверх руками, брат Тимоти висел в классической позе распятого Христа.

Хотя ни одной раны я не видел, в том, что монах мертв, сомнений быть не могло. Известный тем, что краснел, как никто другой, теперь лицом брат Тимоти был белее белого, а под глазами серели мешки. Обвисшие лицевые мышцы не выражали никаких эмоций, их оттягивала вниз только сила тяжести.

Тем не менее все индикаторные лампы на ящиках-переключателях (или как там они назывались) горели зеленым, поэтому с оптимизмом, граничащим с безумием, я обратился к монаху: "Брат Тимоти" - и поморщился. Очень уж тихо и пискляво прозвучали эти слова.

Машинный гул полностью заглушал дыхание трехголового чудовища у меня за спиной, но я упорно отказывался повернуться и встретить его лицом к лицу. Иррациональный страх. Ничего и никого у меня за спиной не было. Никаких индейских духов о трех головах, двух - койотов и одной человеческой, никакой моей матери с ее любимым пистолетом.

Возвысив голос, я повторил:

- Брат Тимоти?

Хотя и гладкая, кожа его более всего напоминала пыль, в которой не осталось даже капли жидкости, словно у брата Тимоти не просто отняли жизнь, но и выпили из него все, что можно было выпить.

Винтовая лестница вела к мостикам над головой и двери в той части градирни, которая поднималась над землей. Копы могли зайти через эту дверь, чтобы осмотреть лежащее ниже помещение.

Или они сюда не заходили, или мертвого монаха во время обыска здесь не было.

Брат Тимоти был хорошим человеком, и я видел от него только добро. И не следовало оставлять его здесь и в таком виде, когда его труп использовался для того, чтобы посмеяться над Богом, которому он служил.

Вот я и решил снять его с этих белых подвесок.

Легонько сжал одну большим и указательным пальцами, прошелся ими вверх, потом вниз. Не резина, не материя, материал, к которому прикасаться ранее мне не доводилось.

Гладкий, как стекло, сухой, как тальк, и при этом гибкий. И удивительно холодный, учитывая малую толщину и ширину, просто ледяной: короткого прикосновения хватило, чтобы подушечки пальцев онемели.

Белые штыри были клиновидной формы, каким-то образом их вбили в бетон, как альпинист молотком вбивает болты с кольцом и крюком в трещины скалы. Однако в бетоне трещины отсутствовали напрочь.

Самый нижний из штырей торчал из стены в каких-то восемнадцати футах над моей головой. И напоминал выбеленную солнцем и ветром кость.

Я не мог понять, как острие штыря могли загнать в стену. Наоборот, создавалось ощущение, что штырь растет из стены. Или острие штыря слилось с бетоном и составляет с ним единое целое.

Точно так же я не мог определить, как лента крепится к свободному торцу штыря. Разрыва не видел, то есть лента являлась продолжением штыря.

Поскольку стоявший позади меня Ловкач отрезал головы, то наверняка имел при себе большой нож, скажем, мясницкий тесак или мачете, которым я мог бы перерезать ленты, на которых подвесили брата Тимоти. Мне Ловкач повредить не мог, если бы я объяснил ему, что дружу с Тимми Клаудуокером. Я не курил, поэтому не мог предложить ему сигарет, зато в кармане лежала жевательная резинка, несколько пластинок "Блэк Джек".

Когда я дернул за одну из лент, на которых висел мертвый монах, выяснилось, что она куда прочнее, чем я ожидал, и натянута, как скрипичная струна.

Волокнистая лента издала неприятный звук. Я дернул только за одну, но остальные двенадцать тоже завибрировали.

Волосы на затылке встали дыбом, мою шею обожгло чье-то жаркое дыхание, я ощутил мерзкий запах. Я отдавал себе отчет, что все это - проявления иррационального страха, реакция на подвешенного брата Тимоти и на жуткий звук, который издавали ленты-струны, но все равно повернулся, повернулся, ругая себя за то, что так легко иду на поводу у своего воображения. Повернулся лицом к нависшему надо мной Ловкачу.

Он надо мной не навис. Никого позади не было, за исключением Бу, который в недоумении смотрел на меня, не понимая, чего это я отвлекся от покойника.

Леденящий кровь звук затих, я вновь сосредоточил внимание на брате Тимоти и посмотрел на его лицо в тот самый момент, когда он открыл глаза.


* * *

Глава 32

Если точнее, веки брата Тимоти поднялись, но глаза он открыть не мог, потому что глаз у него больше не было. Их заменили калейдоскопы из миниатюрных костяшек. Рисунок в левой глазнице изменился. То же самое случилось и с рисунком в правой. Изменялись они синхронно.

Отступая на шаг, я решил, что веду себя адекватно сложившейся ситуации.

У брата Тимоти отвисла нижняя челюсть, открылся рот, без языка и зубов. В широте его безмолвного крика многослойная конструкция костяных элементов, соединенных друг с другом непонятно как, изогнувшись, двинулась вперед, чтобы тут же сложиться внутрь, словно монах пытался проглотить колонию пауков, которые переплелись всеми ножками, а пауки эти ну никак не желали отправляться в желудок.

Кожа треснула, от уголков рта до самых ушей. Ни одна капля крови не пролилась, когда верхняя губа начала закручиваться вверх, ко лбу, точно так же, как закручивается крышка банки с сардинами. Нижняя часть лица одновременно скручивалась с подбородка.

Подвешенное в позе распятия, ради насмешки над Христом, тело брата Тимоти было также куколкой, но выбраться из него пыталось существо, куда менее очаровательное, чем бабочка.

Под тонким слоем кожи находилось то же самое, что я увидел сначала в глазницах, а потом в раззявленном рте: фантасмагория костяных элементов, соединенных между собой петлями, шарнирами, кулачками, шарами и многим-многим другим. Для таких соединений у человечества не было названий, они просто не существовали в этом мире.

Появившееся из тела брата Тимоти существо являло собой единую массу костяных элементов, примыкающих друг к другу так плотно, что оставалось удивляться, как это они не сплавляются друг с другом. Между ними не оставалось места для того, чтобы поворачиваться или вращаться. Однако элементы эти и поворачивались, и изгибались, и вращались, перемещались не в трех измерениях, а в четырех, демонстрируя подвижность, которая изумляла и завораживала.

Представьте себе, что все пространство и все время удерживаются в едином движении и идеальном равновесии некой бесконечной коробкой передач, а вы смотрите на этот сложный механизм. Вот тогда вам удастся ощутить то чувство собственной неполноценности, восторг и ужас, которые ощутил я, стоя перед этим uber-скелетом28, который, будто от кожуры, освобождался от останков брата Тимоти.

Что-то энергично двигалось под рясой мертвого монаха.

Если бы мне предложили попкорн, пепси и удобное кресло, я бы, возможно, остался. Но градирня не столь гостеприимна, как зал кинотеатра: пыль, шум, никакого комфорта.

А кроме того, я договорился о встрече в гараже школы с верзилистым библиотекарем-пекарем. Я не люблю опаздывать. Не позволяю себе понапрасну тратить время занятых людей.

Штырь вырвался из стены. Вместе с лентой втянулся в общую массу костяных элементов, растворился в ней без следа. Вырвался второй штырь, повторил судьбу первого.

Этому чудовищу, чей час наконец-то пришел, не требовалось идти в Вифлеем для того, чтобы родиться. Белые острия прорывали рясу, рвали на части. Розмари отдыхала; зачем тратить годы на то, чтобы ребенок подрос.

Пришло время то ли зажигать черные свечи и петь: "Славься", то ли уносить ноги.

Бу уже удрал. Я рванул следом.

Захлопнул дверь между градирней и служебным коридором, полез за ключом, но тут же осознал, что замок может удержать только людей.

Четыре сотни ярдов, отделявшие меня от школы, казались долгими милями, огни под потолком уходили к Питтсбургу и дальше.

Бу уже скрылся из виду. Может, он воспользовался другим измерением, чтобы добраться до бойлерной коротким путем.

Я жалел, что не уцепился за его хвост.


* * *

Глава 33

Пробежав сотню футов, я услышал, как с грохотом открылась дверь между градирней и коридором. Будто чудовище выстрелило мне вслед из помповика.

Дружок Тимми Клаудуокера из пустыни Мохаве, трехголовый куряка, представлялся мне куда более реальным, чем скелетообразное существо, которое преследовало меня. Но страх перед этой тварью был более чем обоснованным.

Брат Тимоти был мягким, добрым, набожным, и посмотрите, что с ним сталось! И возьмите меня, ленивого, безработного, развязного парня, который ни разу не воспользовался священным правом каждого американца - голосовать, который воспринял как комплимент противопоставление Джеймсу Дину. Понятное дело, такой индивидуум должен ожидать для себя судьбы более ужасной, чем у брата Тима, хотя я не мог представить себе, какой именно.

Я оглянулся.

Мой преследователь оставлял за собой чередующиеся зоны света и тени. Метод его перемещения оставался неясным, но определенно этому шагу он научился не в танцевальной студии. Судя по всему, часть своих костей он превратил в короткие ножки, пусть и непохожие на человеческие, и двигались они независимо друг от друга, где-то даже мешали друг другу, отчего существо спотыкалось.

Я продолжал продвигаться к желанному концу коридора, то и дело оглядываясь назад, не останавливаясь для того, чтобы более четко сформулировать и даже записать мои впечатления о чудовище, но, думаю, главным образом тревожило меня следующее: перемещался он не по полу, а вдоль линии пересечения потолка и стены, которая располагалась по правую руку. Высота не служила ему помехой, а потому защита второго этажа, где располагались комнаты детей, еще больше усложнялась.

Более того, при движении все его тело непрерывно вращалось, он словно ввинчивался вперед, как сверло - в дерево. Слово "машина" приходило мне в голову, когда я наблюдал, как еще одно из этих существ менялось на глазах по другую сторону окна в приемной.

Вновь споткнувшись, мой преследователь не удержался у потолка и свалился на пол. Падение не причинило ему вреда. Какие-то кости выдвинулись снизу, и он продолжил путь.

Возможно, он еще не знал своих способностей, только пытался определить, что ему по силам. Может, это был тот самый момент, который следовало запечатлеть на пленке "Кодак": первые шаги младенца.

Я почувствовал себя более уверенно, когда поравнялся с устьем коридора, уходившего к новому аббатству: по всему выходило, что в скорости чудовищу со мной не сравняться, если, конечно, его обучение беговым навыкам не будет очень уж прогрессировать.

Оглянувшись в очередной раз, я увидел, что существо это не только неуклюжее, но еще и становится прозрачным. Свет от лампочек под потолком не столько отражался от него, сколько проходил насквозь, словно кость превратилась в матовое стекло.

На мгновение, когда мой преследователь остановился, я даже подумал, что сейчас он дематериализуется, будучи совсем не машиной, а призраком. Потом прозрачность исчезла, чудовище вновь стало костяным и устремилось за мной.

Знакомый пронзительный звук привлек мое внимание к боковому тоннелю. Далеко на холме голосом, который я уже слышал, пробиваясь сквозь буран к школе, еще одно из этих существ выражало искреннее желание побеседовать со мной один на один.

С такого расстояния я ничего не мог сказать о его размерах, но подозревал, что оно значительно больше того красавчика, который вылупился из куколки. Красавчик, кстати, набрал ход. Его уже не шатало, и он быстро сокращал разделявшее нас расстояние.

Вот я и сделал то, что умел едва ли не лучше всего: понесся к концу коридора как угорелый.

У меня были только две ноги - не сто, и я был в лыжных ботинках, а не в кроссовках для бега, с амортизирующими воздушными пузырями в подошвах, но мне помогали отчаяние и энергия, почерпнутая из сэндвича сестры Реджины-Марии. Так что я практически добежал до бойлерной, опередив и Сатану, и Сатану-младшего, или как там они назывались.

Но тут что-то заплело мои ноги. Я вскрикнул, упал, тут же вскочил, отбиваясь от того, кто на меня напал, пока не понял, что это куртка, которую я оставил на полу, потому что при ходьбе она слишком громко шуршала.

Кости отчаянно забарабанили по бетонному полу. Я повернулся... и увидел чудище прямо перед собой.

Все рудиментарные ножки, отличные от ножек ложнокузнечика, но такие же отвратительные, замерли, как одна. Передняя половина двенадцатифутового существа оторвалась от пола и поднялась со змеиной грацией.

Мы стояли лицом к лицу, или стояли бы, если бы лицо было не только у меня.

На поднявшейся над полом части тела калейдоскопические рисунки непрерывно сменяли друг друга, ни разу не повторяясь.

Чудовище, должно быть, демонстрировало мне абсолютный контроль над собственной физиологией, с тем чтобы я осознал свою слабость и ужаснулся. Когда я первый раз увидел такое по другую сторону окна, мне пришла в голову мысль о том, что я вижу демонстрацию высокомерного тщеславия, свойственного исключительно человеку, и теперь только укрепился в правильности сделанного вывода.

Я отступил на шаг, другой.

- Поцелуй меня в зад, уродливая образина!

В ярости он упал на меня, ледяной и безжалостный. Бессчетные челюсти и клешни принялись рвать меня на части, пальцы-ножи вонзались мне в грудь, живот, добрались до сердца, вырвали, порубили, как капусту, и после этого я уже ничем не мог помочь детям школы Святого Варфоломея. Разве что моя душа зацепилась бы за этот мир и устроила полтергейст.

Да, такое вполне могло произойти, но, по правде говоря, я вам солгал. Правда оказалась куда более странной, чем ложь, хотя куда менее травматичной.

Все, что я рассказывал о себе, - правда, включая предложение чмокнуть меня в зад, с которым я обратился к чудовищу. Вот так оскорбив его словом, я отступил еще на шаг, на второй.

Уже верил, что терять мне нечего, что моя жизнь подошла к концу, а потому смело повернулся к чудовищу спиной. Упал на руки и колени и полез в узкий тоннель между служебным коридором и бойлерной.

Я ожидал, что тварь схватит меня за ноги и вытащит обратно в коридор. Когда добрался до бойлерной, целый и невредимый, перевернулся на спину, откатился от тоннеля, предполагая, что костяная образина последует в бойлерную за мной.

Из-за стены не донеслось пронзительного звука, не услышал я и стука костей по полу, свидетельствующего о том, что чудовище двинулось в обратный путь, хотя шум горящего газа и работающих насосов мог заглушать все остальное.

Откровенно говоря, я не понимал, что может воспрепятствовать этому скелетону последовать за мной в бойлерную. Даже в том виде, в каком он преследовал меня, он вполне мог пролезть в этот тоннель. А ведь он мог принять любую конфигурацию.

Если бы тварь таки полезла в бойлерную, у меня не было оружия, с помощью которого я мог бы загнать ее назад. Но, отступив, я бы открыл твари доступ в школу в тот самый момент, когда большинство детей спустились на ленч в столовую на первом этаже, а остальные оставались в своих комнатах на втором.

Чувствуя себя полнейшей никчемностью, я вскочил, сдернул со стены огнетушитель и приготовил его к работе, словно надеялся, что смогу убить это костяное страшилище пеной из фосфата аммония, как в плохих старых научно-фантастических фильмах, где герои в кульминационной сцене обнаруживали, что разъяренные и вроде бы неуничтожимые чудовища гибли, стоило пустить в ход домашние средства: посыпать их солью, отбеливателем или обрызгать лаком для волос.

Я даже не мог сказать, а было ли это существо живым, считалось ли для него жизнью то, что считается таковой для людей, животных, насекомых, даже растений. Не мог объяснить, как этот трехмерный костяной коллаж, каким бы фантастически сложным он ни являлся, мог считаться живым, не имея плоти, крови и видимых органов чувств. А если он не был живым, убить его не представлялось возможным.

Со сверхъестественным объяснением тоже не получалось. Ни одна из главных религий не предполагала существования такого вот существа, не попадались они мне и в мифах и легендах, которые довелось прочитать.

Бу появился между двух бойлеров. Посмотрел на меня и мое пенное оружие. Сел, склонил голову, улыбнулся. Похоже, нашел увиденное забавным.

Вооруженный огнетушителем, а если бы он мне не помог, только пластинками жевательной резинки "Блэк Джек", я стоял, уставившись на тоннель в стене, минуту, две, три.

Но из тоннеля так никто и не вылез.

Я отставил огнетушитель в сторону.

Оставаясь на расстоянии все тех же десяти футов от стены, опустился на четвереньки, чтобы заглянуть в тоннель. Увидел освещенный коридор, который уходил к градирне, но ничего костяного.

Бу подошел к тоннелю вплотную, сунулся в него мордой, в недоумении повернулся ко мне.

- Ничего не понимаю, - признался я. - Не знаю, что и сказать.

Я поставил на место стальную панель. Заворачивая первый болт и затягивая его ключом, все время ждал, что панель вышибут с другой стороны, схватят меня и утащат из бойлерной. Ничего такого не произошло.

Я не знал, что помешало костяному чудовищу поступить со мной так же, как поступило оно с братом Тимоти, хотя оно определенно хотело добраться до меня. И я практически на все сто процентов уверен, что мое оскорбительное предложение ("Поцелуй меня в зад, уродливая образина") не заставило его уйти, обидевшись.


* * *

Глава 34

Родион Романович прибыл в гараж в красивой шапке-ушанке из медвежьей шкуры, белом шелковом шарфе, черном кожаном пальто с меховым воротником и манжетами и (я не удивился) в резиновых, на "молнии", ботах до колен. Выглядел он так, словно получил приглашение от царя отправиться с ним на санную прогулку.

После забега наперегонки с костяным монстром я лежал на полу и смотрел в потолок, пытаясь успокоить нервы и дожидаясь, пока ноги перестанут дрожать и снова смогут держать тело.

Русский встал надо мной.

- Вы - очень необычный молодой человек, мистер Томас.

- Да, сэр. Я в курсе.

- И что вы делаете на полу?

- Прихожу в себя от сильного испуга.

- Что вас напугало?

- Внезапное осознание собственной смертности.

- А раньше вы не осознавали, что смертны?

- Да, сэр, какое-то время осознавал. Но меня просто сокрушило, знаете ли, чувство неведомого.

- Какого неведомого, мистер Томас?

- Великого неведомого, сэр. Пронять меня не так-то легко. Маленькие неведомые не вызывают у меня эмоций.

- И каким образом лежание на полу гаража вас успокаивает?

- Водяные разводы на потолке очаровательны. Глядя на них, я расслабляюсь.

Романович бросил взгляд на потолок.

- Я нахожу их отвратительными.

- Нет, нет. Такие оттенки серого, черного, ржавого, с легким намеком на зеленое, такие плавные переходы, такая расплывчатость, ничего резкого и жесткого, как кость.

- Кость, вы сказали?

- Да, сэр, сказал. Это ушанка из медвежьей шкуры, сэр?

- Да. Я знаю, носить мех политически некорректно, но я отказываюсь за это извиняться перед кем бы то ни было.

- И это правильно, сэр. Готов спорить, вы сами убили медведя.

- Вы - активист общества защиты животных, мистер Томас?

- Я не имею ничего против животных, но обычно слишком занят, чтобы участвовать в маршах защиты их интересов.

- Тогда я вам скажу, что действительно это сделал, убил медведя, из шкуры которого изготовили и ушанку, и манжеты, и воротник этого кожаного пальто.

- На это не могла уйти целая шкура.

- В моем гардеробе имеются и другие меховые вещи, мистер Томас. Но скажите, как вы узнали, что этого медведя убил именно я?

- Вы уж не обижайтесь, сэр, но, помимо различных предметов из шкуры, в вас вселилась и часть души медведя, которого вы убили.

Я смотрел на него снизу вверх, и многие морщины на лице Романовича напоминали ужасные шрамы от сабельных ударов.

- Это какое-то язычество, а не католицизм.

- Я говорю метафорически, не буквально, и с долей иронии, сэр.

- Когда я был в вашем возрасте, я не мог позволить себе такой роскоши, как ирония. Вы собираетесь подниматься?

- Через минуту, сэр. Игл-Крик-парк, Гарфилд-парк, Уайт-Ривер-Стейт-парк... в Индианаполисе много красивых парков, но я не знал, что там водятся медведи.

- Как вы, я уверен, понимаете, на медведя я охотился и убил его в России, будучи молодым человеком.

- Я забываю, что вы - русский. Bay, в России библиотекари более крепкие ребята, чем здесь, они охотятся на медведей и все такое.

- Там все более крепкие. Это случилось в советскую эпоху. И в России библиотекарем я не был.

- Я сам как раз меняю карьеру. Кем вы были в России?

- Могильщиком.

- Правда? Бальзамировали людей?

- Готовил людей к смерти, мистер Томас.

- Какая любопытная характеристика профессии.

- Отнюдь. Так мы говорили в стране, где я жил раньше. - Он произнес несколько слов на русском, потом перевел: - Я - могильщик. Готовлю людей к смерти. Теперь, разумеется, я - библиотекарь из Библиотеки штата Индиана, которая расположена напротив Капитолия, в доме сто сорок по Северной Сенатской авеню.

Какое-то время я полежал в молчании.

- Вы такой забавный, мистер Романович.

- Но, надеюсь, не нелепый.

- Я об этом еще думаю. - Я указал на второй вездеход: - Вы поедете на нем. Ключи вот в том настенном шкафчике. На бирке номерные знаки автомобиля.

- Лицезрение потолочных пятен излечило ваш страх перед великим неведомым?

- Насколько можно было на это рассчитывать, сэр. Хотите немного помедитировать, разглядывая их?

- Нет, благодарю вас, мистер Томас. Великое неведомое меня не тревожит, - и он пошел за ключами.

Когда я поднялся, ноги более подо мной не подгибались.

Оззи Бун (он весит четыреста фунтов и пишет детективы-бестселлеры), мой друг и наставник из Пико-Мундо, считает, что в моих автобиографических рукописях я должен придерживаться такого вот легкого тона. Он утверждает, что пессимизм - удел слишком уж образованных и лишенных воображения людей. Оззи учит меня, что меланхолия - потворствование тоске. Писатель, который пишет чересчур мрачно, рискует открыть сердце тьме, стать тем самым, что порицает.

Учитывая страшную смерть брата Тимоти, ужасные открытия, которые ждали нас впереди, возможно, новые потери среди дорогих мне людей, я сомневаюсь, что мне удалось бы поддерживать легкость тона, если бы Родион Романович не был частью моей истории. Это не означает, что в итоге он оказался отличным парнем. Я просто хочу сказать, что остроумием природа его не обделила.

В эти дни я прошу Судьбу только об одном: пусть люди, которых она забрасывает в мою жизнь, добрые или злые, с двойными стандартами в вопросах морали или без оных, будут в той или иной степени забавными. Трудно, конечно, требовать такого от занятой сверх меры Судьбы, которая приглядывает за миллиардами жизней. У большинства хороших людей есть чувство юмора. Проблема в поиске плохишей, которые тоже могут вызвать улыбку, потому что зло по большей части напрочь лишено юмора, хотя в фильмах плохишам иной раз достаются очень даже хорошие фразы. За редкими исключениями исповедующие двойные стандарты в морали слишком заняты тем, чтобы оправдать свое двусмысленное поведение. Им некогда учиться умению смеяться над собой, и я заметил, что они чаще смеются над другими людьми, чем вместе с ними.

Большой и сильный, в меховой шапке-ушанке, серьезный, как и положено тому, кто готовит людей к смерти, Родион Романович вернулся с ключами от второго вездехода.

- Мистер Томас, любой ученый скажет вам, что в природе многие системы кажутся хаотичными, но, если вы изучаете их достаточно долго и внимательно, из-под хаоса всегда проступает порядок.

- Как это?

- Этот зимний буран, в который мы едем, кажется хаотичным (переменчивый ветер, падающий снег, яркость, больше скрывающая, чем открывающая), но если бы вы смогли посмотреть на буран не как на природное явление, рассмотреть его на микроуровне частицы, твердой или жидкой, энергетического импульса, вы бы увидели, что все взаимосвязано, переплетено, как нити ткани.

- Я оставил микроуровневые очки в своей комнате в гостевом крыле.

- Если вы рассмотрите это событие на атомном уровне, то оно вновь может показаться вам хаотичным, но на субатомном опять проявится порядок, даже более четкий, чем на микроуровне. То есть под любым хаосом порядок ждет, чтобы его открыли.

- Вы не заглядывали в мой ящик для носков.

- Мы вдвоем вроде бы оказались в этом месте и в это время только благодаря случайному стечению обстоятельств, но и честный ученый, и истинно верующий скажут вам, что случайностей не бывает.

Я покачал головой.

- Такое ощущение, что в школе могильщиков особое внимание уделялось философии.

Его резиновые боты блестели, как кожаные, на одежде не было ни соринки.

И лицо являло собой бесстрастную маску.

- Только не спрашивайте у меня название школы могильщиков, мистер Томас. Никогда в нее не ходил.

- Впервые встречаю человека, который бальзамировал без лицензии, - удивился я.

Никаких эмоций не читалось и в его глазах.

- Я получил лицензию и без посещения школы. К этому делу у меня прирожденный талант.

- Некоторые дети рождаются питчерами, другие - математическими гениями, а вы родились, зная, как готовить людей к смерти.

- Совершенно верно, мистер Томас.

- У вас очень интересный генетический набор.

- Подозреваю, что и ваша семья, и моя в равной степени не могли считаться обычными семьями.

- Я никогда не встречал сестру моей матери, тетю Симри, но мой отец говорил, что она - опасная для общества мутантка и ее где-то держат под замком.

Русский пожал плечами.

- Тем не менее я поставил бы крупную сумму на равную необычность наших семей. Мне ехать первому или следовать за вами?

Если он поддерживал хаос на каком-то уровне под безупречным порядком лица и одежды, то хаос этот мог царить в его разуме. И мне оставалось только гадать, каков порядок на более глубинном уровне.

- Сэр, я никогда не водил автомобиль по снегу. Не уверен, как мне удастся определить, со всеми этими сугробами, где находится дорога, ведущая от школы к аббатству. Мне придется полагаться на интуицию... хотя обычно она меня не подводит.

- При всем уважении к интуиции, мистер Томас, я уверен, что опыт берет над ней верх. Россия - снежная страна, и, если уж на то пошло, я родился во время бурана.

- Во время бурана? В морге?

- Если честно, в библиотеке.

- Ваша мать была библиотекарем?

- Нет. Она была наемным убийцей.

- Убийцей?

- Совершенно верно.

- Фигурально или буквально, сэр?

- И так, и так, мистер Томас. Когда будете ехать сзади, пожалуйста, держитесь на безопасном расстоянии. Даже с приводом на все четыре колеса и цепями есть вероятность соскальзывания.

- У меня такое ощущение, что я соскальзываю весь день. Буду предельно внимателен, сэр.

- Если машину начнет заносить, поверните руль в сторону заноса. Не пытайтесь сразу вернуться на прежнюю траекторию. И на педаль тормоза нажимайте очень мягко. - Он направился ко второму вездеходу и открыл водительскую дверцу.

- Сэр, заприте все дверцы на замок, - сказал я ему, прежде чем он сел за руль. - И если увидите в снегу что-то необычное, не пытайтесь выйти из кабины и рассмотреть, что это такое. Продолжайте движение.

- Необычное? Например?

- Вы понимаете, любое необычное. Скажем, снеговика о трех головах или мутантку, похожую на мою тетю Симри.

Таким взглядом Романович мог бы развалить яблоко на две половинки.

Я сел за руль, а через мгновение он последовал моему примеру. Завел двигатель, тронул вездеход с места, подъехал к основанию пандуса. Я пристроился сзади.

Он нажал соответствующую кнопку на пульте дистанционного управления, и на вершине пандуса ворота начали закатываться под потолок.

А за воротами нас ждал хаос серого света, ревущего ветра и валящего снега.


* * *

Глава 35

Родион Романович первым выехал из гаража под удары швыряющегося снегом ветра, и я включил фары, пусть толку от них особо и не было.

Едва лучи начали подсвечивать белые снежные пологи, на пассажирском сиденье материализовался Элвис, словно, включая фары, я включил и его.

На этот раз он появился в гидрокостюме ныряльщика из фильма-комедии "Легко приходят, легко уходят". Вероятно, думал, что смех мне не помешает.

Черный колпак плотно облегал голову, скрывая волосы, уши, лоб до бровей. С таким вот четко очерченным лицом его чувственность значительно усиливалась, но на пользу Элвису это не шло. Выглядел он не как моряк-ныряльщик, а как кукла с губками бантиком, которую какой-то извращенец нарядил в костюм ныряльщика.

- Ага, тот фильм, - я покивал. - Благодаря ему у слова "нелепый" появилось новое значение.

Элвис беззвучно расхохотался, сделал вид, что стреляет в меня из подводного ружья, и мгновенно сменил гидрокостюм на арабский наряд из фильма "Харум-Скарум".

- Ты прав, - согласился я, - этот еще хуже. Когда он выступал на сцене, то оставался самим собой, но в фильмах зачастую превращался в жалкую пародию на себя, и их просмотр радости не доставлял. Полковник Паркер, его менеджер, выбирая киносценарии для Элвиса, оказывал ему столь же плохую услугу, как Распутин - царю Николаю и царице Александре.

Я выехал из гаража, остановился, нажал кнопку на пульте дистанционного управления, чтобы опустить ворота.

В зеркало заднего обзора наблюдал за воротами, пока они не опустились полностью, готовый в любой момент включить заднюю передачу и переехать любого беженца из кошмара, который попытался бы проникнуть в гараж.

Вероятно правильно рассчитав, где находится дорога, исходя из логической оценки рельефа, Романович держал курс на северо-северо-восток, плугом-снегоочистителем освобождая асфальт из-под белого одеяла.

Какая-то часть снега после его проезда вновь падала на дорогу, снег продолжал валить с неба, так что я максимально опустил снегоочиститель и поехал следом, подбирая остатки. Оставался на требуемом безопасном расстоянии и из уважения к его опыту, и потому, что не хотел, чтобы он пожаловался на меня своей матери, убийце.

Ветер завывал так, словно рядом хоронили дюжину шотландцев. Его порывы раскачивали вездеход, и я радовался, что у автомобиля удлиненная колесная база (это повышало устойчивость) и тяжелый плуг-снегоочиститель, который тоже мешал ветру оторвать вездеход от земли.

Снег был очень сухой, а сдувало его так быстро, что к лобовому стеклу ничего не прилипало. "Дворники" я даже не включал.

Глядя вверх по склону, налево, направо, проверяя зеркала, я ожидал увидеть одно или больше костяных чудовищ, мельтешащих в снегу. Белые вихри сводили на нет зону видимости столь же эффективно, что и песчаная буря в Мохаве, но резкие геометрические формы существ вроде бы должны были выделяться из снежных округлостей и привлекать взгляд.

За исключением вездеходов, двигался только ветер. На несколько больших деревьев, сосен и елей навалило столько снега, что кроны превратились в огромные белые кучи, а стволы, наверное, жалобно трещали под дополнительной ношей.

На пассажирском сиденье Элвис стал блондином. Теперь на нем были рабочие сапоги, джинсы и рубашка в клетку из фильма "Целующиеся кузены". В этом фильме он сыграл две роли: черноволосого офицера-летчика и блондина-деревенщину.

- В реальной жизни блондинов, работающих на ферме, еще нужно поискать, - сказал ему я, - особенно с идеальными зубами, черными бровями и причесанными волосами.

Он сделал вид, что у него неправильный прикус, и свел глаза к носу, пытаясь изобразить деревенского дурачка.

Я рассмеялся.

- Сынок, ты в последнее время меняешься, и только к худшему. Пожалуй, скоро и смеяться не сможешь.

На мгновение он вроде бы задумался над моими словами, потом указал на меня.

- Что?

Он улыбнулся и кивнул.

- Ты думаешь, я - забавный?

Он кивнул снова. Потом покачал головой, мол, нет, ты, конечно, забавный, но я имел в виду другое. Лицо его стало серьезным, он снова указал на меня, потом - на себя.

Если я правильно его понял, то его мнение определенно мне льстило.

- Смеяться над собственной глупостью меня научила Сторми.

Он посмотрел на себя в зеркало заднего обзора, покачал головой, опять молчаливо рассмеялся.

- Когда ты смеешься над собой, ты как бы можешь взглянуть на все со стороны. Понимаешь, что ошибки, которые ты допустил, если только они никому не причинили вреда... ну, их ты можешь себе простить.

Обдумав мои слова, он посмотрел на меня, показал кулак с оттопыренным кверху большим пальцем, то есть соглашаясь со мной.

- И знаешь что? Любой, кто пересекает границу с Той стороной, если не знает об этом до того, как настал миг ухода, внезапно осознает, что в этом мире он тысячу раз проявил себя дураком. Поэтому все, кто оказывается там, понимают других гораздо лучше, чем мы понимаем себя... и прощают нам наши глупости.

Он знал, о чем я толкую: любимая мать встретит его радостным смехом, а не разочарованным взглядом и, уж конечно, не станет стыдить. Глаза Элвиса наполнились слезами.

- Подумай об этом, - предложил я.

Он прикусил нижнюю губу и кивнул.

Периферийным зрением я уловил какое-то движение в снегу. Сердце у меня подпрыгнуло, я повернулся к движению, но увидел только Бу.

Объятый собачьей радостью, он бежал вверх по склону, наслаждаясь зимним спектаклем, белый пес в белом мире.

Обогнув церковь, мы подъехали ко входу в гостевое крыло, где нас дожидались братья.

Элвис из деревенщины превратился во врача в белом халате, с фонендоскопом на шее.

- Вот это правильно. Ты же снимался в фильме с монахинями. Играл врача. "Смена привычки". Мэри Тайлер Мур29 была монахиней. Не бессмертный фильм, но и не такой глупый, как с Беном Эффлеком и Дженнифер Лопес.

Он прижал правую руку к сердцу и поклонился.

- Ты любил Мэри Тайлер Мур? - спросил я, а когда он кивнул, добавил: - Все любили Мэри Тайлер Мур. Но в реальной жизни вы были только друзьями, так?

Он опять кивнул. Только друзьями. Он ее любил, но они были только друзьями.

Родион Романович затормозил у входа в гостевое крыло.

Когда я подъехал к первому вездеходу, Элвис вставил трубочки фонендоскопа в уши, а диафрагму приложил к моей груди, словно хотел прослушать мне сердце. В его взгляде стояла печаль.

Я перевел ручку переключения скоростей в нейтральное положение, поставил вездеход на ручник.

- Сынок, перестань волноваться обо мне. Слышишь? Что бы ни случилось, со мной все будет в порядке. А когда придет мой день, мне станет еще лучше, но до этого дня все у меня будет хорошо. Ты делай то, что должен, и не тревожься из-за меня.

Он не отрывал фонендоскоп от моей груди.

- В тяжелые дни ты был для меня подарком Божьим, и я буду счастлив, если в итоге я стану подарком Божьим и для тебя.

Он обнял меня за шею, сжал ее пальцами, как сделал бы брат, если от избытка чувств ему не хватило бы слов.

Я открыл дверцу и выбрался из кабины. И каким же холодным был ветер.


* * *

Глава 36

Под действием ветра и холода снежинки превратились в гранулы и буквально скребли мое лицо, пока я преодолел двадцать футов, которые отделяли меня от тоже покинувшего кабину Родиона Романовича. Он оставил двигатель работающим, а фары включенными, как это сделал и я.

Чтобы перекрыть вой ветра, мне пришлось возвысить голос:

- Братьям понадобится помощь с их инструментами и материалами. Дайте им знать, что мы здесь. Задний ряд сидений в моем вездеходе сложен. Я приду, как только подниму их.

В гараже школы этот сын убийцы выглядел несколько театрально в шапке-ушанке из медвежьей шкуры и в кожаном пальто с меховыми воротником и манжетами, а вот под открытым небом, в буран, смотрелся очень даже естественно, эдакий король зимы, который может остановить снегопад взмахом руки, возникни у него такое желание.

Он не наклонялся вперед, не пытался вжать голову в плечи, чтобы хоть как-то уберечься от жгучего ветра, стоял, выпрямившись во весь рост, расправив плечи, а потом уверенной походкой вошел в гостевое крыло. Наверное, ничего другого и не следовало ожидать от человека, который когда-то готовил людей к смерти.

Как только он исчез за дверью, я открыл водительскую дверцу его вездехода, выключил фары, заглушил двигатель, а ключи сунул в карман.

Поспешил к своему вездеходу, проделал то же самое с фарами, двигателем и ключами, гарантируя тем самым, что Романович не сможет отогнать обратно к школе ни одну из машин.

А последовав за моим любимым верзилой в гостевое крыло, я нашел там шестнадцать братьев, собравшихся ехать в школу.

Практичность заставила их сменить привычные рясы на зимние комбинезоны. Нет, не те модные комбинезоны, которые вы можете увидеть на горнолыжных склонах Аспена и Вейля30. Они не повторяли контуры тела, чтобы улучшить аэродинамику и подчеркнуть сексуальность, не отличались яркой расцветкой.

Рясы и одежду для церемоний, которую носили монахи, кроили и шили четверо братьев, обученных портновскому искусству. Эти же четверо разработали и пошили комбинезоны.

Из тусклой серо-синей ткани, безо всяких украшений, но с капюшонами на подкладке, нейлоновыми вставками, облегающими манжетами, резиновыми штрипками. Короче, речь шла об идеальной одежде для расчистки дорожек и другой работы на открытом воздухе в отвратительную погоду.

По прибытии Романовича братья начали надевать поверх комбинезонов теплые куртки из водонепроницаемой ткани. Как и на комбинезонах, на куртках было много застегивающихся на "молнию" карманов.

В такой униформе, с капюшонами, плотно обтягивающими их добрые лица, выглядели они как шестнадцать астронавтов, только что прибывших с такой мирной планеты, что тамошним гимном была песня: "Парад плюшевых медвежат".

Брат Виктор, бывший морской пехотинец, ходил среди остальных монахов, дабы убедиться, что все необходимые инструменты доставлены в район сосредоточения.

Отойдя на два шага от двери, я заметил брата Костяшки, он заговорщицки мне кивнул, и мы тут же отошли в дальний конец приемной, чтобы переброситься парой слов наедине.

- Укреплять и защищаться против кого, сынок? - спросил меня брат Костяшки, когда я передал ему ключи от вездехода, на котором приехал Романович. - Когда ты "ложишься на матрасы"31, принято знать, с кем воюешь.

- В том, что они - плохиши, можете не сомневаться, но объяснять что-либо здесь времени у меня нет. Я все расскажу в школе. Моя главная проблема - как все объяснить братьям, потому что ситуация более чем странная.

- Я поручусь за тебя, парень. Когда Костяшки говорит, что чье-то слово - золото, сомневающихся не бывает.

- На этот раз точно будут.

- Лучше бы не было. - Лицо брата Костяшки закаменело, и он превратился в бога из древнего храма, который жестоко карал сомневающихся. - Лучше бы сомневающихся в тебе не было. А кроме того, может, они и не знают, что Бог держит руку у тебя на голове, но ты им нравишься, и они чувствуют, что ты особенный.

- И они без ума от моих оладий.

- Оладьи тебе только в плюс.

- Я нашел брата Тимоти, - сообщил я. Каменное лицо чуть расслабилось.

- Нашел бедного брата Тимоти таким, как я и предполагал, не правда ли?

- Не совсем таким, сэр. Но да, он уже с Богом.

Перекрестившись, брат Костяшки пробормотал молитву за упокой души брата Тимоти.

- Теперь мы точно знаем, что Тим не убежал в Рено за двумя "эр". Шерифу придется взглянуть правде в лицо, обеспечить детям защиту, о которой ты говоришь.

- Хотелось бы, чтобы он обеспечил, но пока рассчитывать на это не стоит. Тела у нас по-прежнему нет.

- Может, у меня что-то с ушами, но вроде бы ты сказал, что нашел его тело.

- Да, сэр, я нашел его тело, но теперь от него осталась разве что первая пара сантиметров лица, завернутая, как крышка банки с сардинами.

Глядя мне в глаза, брат Костяшки обдумал мои слова.

- Ты говоришь что-то непонятное, сынок.

- Да, сэр, непонятное. Я все расскажу, когда мы доберемся до школы, и после моего рассказа все станет еще более непонятным.

- И ты думаешь, этот русский парень, он как-то с этим завязан?

- Он - не библиотекарь, а если раньше и был могильщиком, то не ждал, когда работа придет к нему, сам ею себя обеспечивал.

- Этого я тоже понять не могу. Как твое плечо?

- Немного побаливает, но терпимо. А с головой все в порядке, заверяю вас, сотрясения мозга не было.

Половина одетых для непогоды монахов уже занесла свои вещи в вездеходы, вторая половина толпилась у дверей, когда брат Саул, он в школу не ехал, подошел к нам, чтобы сказать, что телефоны аббатства замолчали.

- Так обычно и бывает в такую сильную непогоду? - спросил я.

Брат Костяшки покачал головой.

- За все годы, проведенные мною здесь, может, случалось один раз.

- Есть еще мобильники, - напомнил я.

- Что-то подсказывает мне, что с мобильниками будет та же история, сынок.

Даже в хорошую погоду мобильная связь в этом горном районе была не очень устойчива. Я выудил мобильник из кармана куртки, включил, мы подождали, пока осветившийся экран сообщит нам дурные новости, и он сообщил.

Получалось, что в момент кризиса, если б он наступил, нас лишили надежной связи между школой и аббатством.

- Когда я работал у Мартинелли, для схожих ситуаций у нас была одна фраза, которую мы произносили, если случалось слишком много странных совпадений.

- Никаких совпадений нет, - напомнил я.

- Разумеется. Мы говорили: "Кому-то из нас ФБР вставило "жучка" в задний проход".

- Хлесткая фраза, сэр, но я был бы счастлив, если бы речь шла о ФБР.

- Ну, я тогда принадлежал к темной стороне. Тебе бы лучше сказать русскому, что обратного билета у него нет.

- Его ключи у вас.

С ящиком для инструментов в одной руке и бейсбольной битой в другой последний одетый в комбинезон и куртку монах вышел за дверь. Русского в комнате не было.

Когда брат Костяшки и я покинули приемную, Родион Романович уже отъезжал на первом вездеходе, загруженном монахами и их снаряжением.

- Будь я проклят! - вырвалось у меня.

- Ты поосторожней с такими словами, сынок.

- Он взял оба комплекта ключей.

Романович доехал до поворота за церковь и остановился, вероятно дожидаясь, пока я последую за ним.

- Это плохо, - я покачал головой.

- Может, Бог счел необходимым вмешаться и ты пока просто не понимаешь, что это как раз хорошо.

- В вас говорит вера или неуемный оптимизм мыша, который спас принцессу?

- В принципе, первое не так уж и отличается от второго. Ты поведешь вездеход?

Я протянул брату Костяшки ключи от второго вездехода.

- Нет. Хочу просто сидеть и ругать себя за глупость.


* * *

Глава 37

Небо, похоже, подсвечивало день меньше, чем укрытая белоснежным одеялом земля, словно настоящее солнце умирало, а из земли рождалось новое, пусть и холодное, которое давало немного света, но никакого тепла.

Брат Костяшки ехал следом за дьявольски хитрым библиотекарем, держась на безопасном расстоянии, я сидел рядом и дулся на себя. Восемь монахов и их вещи занимали второй, третий и четвертый ряд сидений вездехода.

Вы могли бы ожидать, что монахи будут сидеть тихо, молчаливо молиться, медитировать и изобретать новые способы сокрытия от человечества того очевидного факта, что церковь - инопланетная организация, решившая установить власть над миром посредством контроля разумов. Об этом знал еще мистер Леонардо да Винчи, и тому свидетельство - его самый знаменитый автопортрет, на котором он изобразил себя в пирамидальной шапке из оловянной фольги.

Опять же время нашей поездки, первый час дня, приходилось на период Меньшего молчания, которое соблюдалось до той степени, которую позволяла выполняемая монахами работа, но монахи разболтались. Они тревожились из-за своего пропавшего брата, Тимоти, волновались из-за того, что неизвестные личности хотят навредить детям в школе. В голосах слышались страх, смирение, но и радость от осознания того, что им доведется стать храбрыми защитниками невинных.

- Одд, нам всем предстоит умереть? - спросил брат Альфонс.

- Я надеюсь, что никто из нас не умрет, - ответил я.

- Если мы все умрем, шериф будет опозорен.

- Я не могу понять, - подал голос брат Руперт, - как наша смерть может привести к позору шерифа.

- Заверяю тебя, брат, - ответил ему брат Альфонс, - я говорил не о том, что наша массовая смерть станет приемлемой ценой за поражение шерифа на следующих выборах.

- Одд, кто эти убийцы детей? - спросил меня брат Квентин, который одно время служил в полиции. Сначала патрульным, потом детективом отдела расследования убийств.

- Мы еще не знаем наверняка, - я повернулся к нему. - Но точно знаем: что-то грядет.

- И каковы доказательства? Очевидно, недостаточно конкретные, чтобы убедить шерифа? Угрожающие телефонные звонки, что-то в этом роде?

- Телефон не работает, - ответил я, - так что никаких угрожающих звонков больше не будет.

- Ты уклоняешься от ответа? - спросил брат Квентин.

- Да, сэр, уклоняюсь.

- Получается у тебя ужасно.

- Я стараюсь как могу, сэр.

- Нам нужно знать имя нашего врага, - настаивал брат Квентин.

- Мы знаем, - ответил за меня брат Альфонс. - Имя его - легион.

- Я говорю не про нашего абсолютного врага, - покачал головой брат Квентин. - Одд, мы не собираемся выступить против Сатаны с бейсбольными битами?

- Если это Сатана, запаха серы я не учуял.

- Ты опять уклоняешься от ответа.

- Да, сэр.

- А с чего тебе уклоняться от ответа на вопрос, Сатана это или нет? - спросил с третьего ряда брат Августин. - Мы все знаем: если это не сам Сатана, то какие-нибудь антирелигиозные фанатики или им подобные, не так ли?

- Воинствующие атеисты, - поддакнули с последнего ряда.

- Исламофашисты, - высказал кто-то из монахов свое компетентное мнение. - Президент Ирана сказал: "Мир станет чище, когда никто не будет праздновать субботу. После того как эти умрут, мы уничтожим и воскресную толпу".

Заговорил брат Костяшки, не отрывая глаз от дороги:

- Не нужно строить догадки. Мы доберемся до школы, и аббат Бернар расставит все на свои места.

В удивлении я указал на первый вездеход:

- Аббат там?

Брат Костяшки пожал плечами.

- Он настоял, сынок. Может, весом он не больше мокрого кота, но для команды он - плюс. Нет в мире ничего такого, что могло бы испугать аббата.

Со второго ряда брат Квентин положил руку мне на плечо, возвращаясь к наиболее интересующему его вопросу с настойчивостью опытного копа, поднаторевшего в расследованиях.

- Я лишь хочу сказать, Одд, что мы должны знать имя нашего врага. Мы не отряд подготовленных бойцов. И если дело дойдет до схватки, а мы не будем знать, от кого защищаться, то можем так разнервничаться, что начнем молотить бейсбольными битами друг друга.

- Не стоит недооценивать нас, брат Квентин, - мягко упрекнул его Августин.

- Может, аббат благословит бейсбольные биты, - предположил брат Кевин с третьего ряда.

- Я сомневаюсь, чтобы аббат нашел пристойным благословлять бейсбольную биту даже для того, чтобы гарантировать победную круговую пробежку, - возразил брат Руперт, - не говоря уж о том, чтобы превратить биту в более эффективное оружие для разбивания чьих-то голов.

- Я очень надеюсь, что нам не придется никому разбивать головы, - сказал брат Кевин. - Меня начинает мутить от одной только мысли об этом.

- Не замахивайся высоко, - посоветовал брат Костяшки, - и бей по коленям. Человек со сломанными коленями уже никому не угрожает, и травма эта не смертельная. Со временем колени срастаются. В большинстве случаев.

- Перед нами серьезная моральная дилемма, - гнул свое брат Кевин. - Разумеется, мы должны защитить детей, но ломать колени - не христианское дело.

- Христос, - напомнил ему брат Августин, - вышиб менял из храма.

- Все так, но в Писании я нигде не прочитал, что при этом наш Господин сломал им колени.

- Может, нам всем действительно предстоит умереть, - предположил брат Альфонс.

- Тебя встревожило нечто большее, чем угрожающий телефонный звонок, - брат Квентин говорил, не убирая руки с моего плеча. - Может... ты нашел брата Тимоти? Ты нашел, Одд? Мертвым или живым?

В этот момент я не собирался рассказывать, что нашел его мертвым и живым, что он внезапно трансформировался из Тима в нечто такое, что Тимом никогда не было.

- Нет, сэр, ни мертвым и ни живым.

Глаза Квентина превратились в щелочки.

- Ты опять уклоняешься от ответа.

- Как вы можете это знать, сэр?

- Ты мне подсказываешь.

- Я?

- Всякий раз, когда ты уклоняешься от ответа, у тебя начинает чуть-чуть подергиваться левый глаз. И вот это подергивание выдает твое намерение уклониться от ответа.

Отворачиваясь от брата Квентина, чтобы он более не видел моего подергивающегося левого глаза, я заметил Бу, радостно бегущего в снегу вниз по склону.

За псом следовал Элвис, радующийся, как ребенок, не оставляя после себя следов, вскинув руки над головой.

Бу помчался через луг, подальше от расчищенной плугом дороги. Смеющийся Элвис устремился за ним. Рокер и собака исчезли из виду, буран нисколько им не мешал.

Обычно я сожалею о тех особых способностях (вижу мертвых, владею психическим магнетизмом), что дарованы мне. Мне хочется, чтобы горе, которое они мне принесли, не лежало на сердце тяжелым камнем, чтобы все сверхъестественное, увиденное мною, стерлось из памяти. Я хочу быть не особенным, а обычной душой в море душ, плыть по волнам дней в надежде, что после всех страхов и боли мне удастся обрести покой в тихой гавани.

Но случаются моменты, когда ноша эта представляется оправданной, моменты безграничной радости, невыразимой красоты, ощущения чуда, которое сокрушает разум, словно тебе позволили заглянуть в райский сад до того, как мы сумели его выкорчевать.

Хотя Бу останется со мной до конца моих дней, час расставания с Элвисом приближался. Но я знал, что этот образ, переполненные радостью Элвис и у, бегущие сквозь буран, живой и яркий, сохранится со мной и в этом мире, и в последующих.

- Сынок? - в голосе брата Костяшки слышалось любопытство.

Я осознал, что улыбаюсь, хотя сложившаяся ситуация улыбку вроде бы не предполагала.

- Сэр, я думаю, Король практически готов съехать из того места в конце улицы Одиночества.

- Из отеля "Разбитые сердца".

- Да, это не тот пятизвездочный отель, где ему полагалось жить.

Брат Костяшки просиял.

- Так это же здорово, не так ли?

- Здорово, - согласился я.

- Должно быть, это приятно - осознавать, что ты открыл ему эту большую дверь.

- Я не открывал ему дверь, - возразил я. - Только показал, где ручка и в какую сторону ее нужно повернуть.

- О чем вы двое говорите? - спросил у меня за спиной брат Квентин. - Я не понимаю.

Я ответил, не поворачиваясь:

- Со временем, сэр, со временем вы последуете за ним. Со временем мы все последуем за ним.

- За кем?

- За Элвисом Пресли, сэр.

- Готов спорить, твой левый глаз дергается как бешеный, - пробурчал брат Квентин.

- Я так не думаю, - ответил я.

И брат Костяшки покачал головой:

- Не дергается.

Мы оставили позади две трети расстояния между новым аббатством и школой, когда из бурана появилось скроенное из углов, спешащее, змееобразное, костяное чудище.


* * *

Глава 38

Хотя брата Тимоти убило (даже хуже, чем убило) одно из этих существ, какая-то моя часть (полианновская часть32, которую я не могу до конца выдавить из себя) хотела верить, что постоянно меняющаяся костяная мозаика в окне школы и мои преследователи в подземном коридоре, ведущем к градирне, страшны с виду, но на самом деле, в смысле угрозы, менее реальны, чем мужчина с пистолетом, женщина с ножом или американский сенатор с идеей.

Полианна Одд где-то ожидала, как в случае с зацепившимися за этот мир душами мертвецов и бодэчами, что эти твари для всех, кроме меня, невидимы, а случившееся с братом Тимоти - нечто исключительное, потому что сверхъестественные существа в конце концов не могут причинить вред живым.

Но надежда эта растаяла как дым, потому что на появление этого пронзительно вопящего костяного баньши брат Костяшки и остальные братья отреагировали мгновенно.

Высокая и длинная, размером в две лошади, бегущих носом к хвосту, с калейдоскопическим рисунком, меняющимся на ходу, неведомая тварь вышла из белого ветра и пересекла расчищенную дорогу перед первым вездеходом.

В дантовском "Аду", среди льда и снежного тумана замороженного, самого нижнего его уровня, заточенный Сатана является поэту из ветра, созданного тремя парами большущих кожистых крыльев.

Падший ангел, когда-то прекрасный, а теперь отвратительный, источает отчаяние, горе, зло.

Соответственно, здесь отчаяние и горе являли собой кальций и фосфор костей, а зло сосредоточивалось в мозгу. Намерения твари казались такими же очевидными, как внешний облик. Ее проворство не несло в себе ничего хорошего.

Многие братья отреагировали на это неведомое существо с удивлением, а то и со страхом, но все как-то сразу поверили в его существование. Все без исключения они восприняли эту тварь как что-то омерзительное, смотрели на нее с отвращением и ужасом, презрением и праведным гневом, словно, увидев ее впервые, сразу признали в ней древнее чудище.

Если кто-то от удивления и лишился дара речи, то очень быстро вновь обрел способность озвучивать свои мысли, так что салон вездехода наполнился восклицаниями. Среди обращений к Христу и Деве Марии я услышал имена всяких демонов и даже отца всех демонов, хотя практически уверен, что первыми прозвучали слова, сорвавшиеся с губ брата Костяшки: "Mamma mia"33.

Родион Романович полностью остановил свой вездеход, позволяя белому демону пересечь дорогу.

Когда брат Костяшки нажал на педаль тормоза, колеса с надетыми на них цепями чуть заскользили по обледеневшему асфальту, но вездеход не стащило с дороги, и мы тоже остановились.

Костяные ножки поднимали фонтанчики снега при движении по лугу. Тварь пересекала дорогу, словно и не замечая нашего присутствия. Остающийся за ней след на гладкой поверхности свежевыпавшего снега не оставлял никаких сомнений в реальности существа, которое мы видели перед собой. Уверенный в том, что безразличие чудища к нам - ложное и оно возвратится, я повернулся к брату Костяшки:

- Поехали. Не стойте на месте. Поехали. Поехали, нам нужно побыстрее добраться до школы.

- Я не могу ехать, пока не поедет он, - брат Костяшки указал на первый вездеход, который блокировал нам дорогу.

Справа, на юге, поднимался довольно крутой склон, по которому Uber-скелет спустился с быстротой и грацией сороконожки. Там проехать мы не могли. Наверняка перевернулись бы из-за крутизны склона и глубокого снега.

Костяная тварь скрылась на северном лугу, растаяла в снежной пелене, но я не сомневался, что очень скоро мы увидим ее вновь.

Родион Романович все еще держал ногу на педали тормоза, и красные задние фонари окрашивали кровью падающий мимо них снег.

Луч находился на пару футов ниже дороги. Мы могли бы объехать Романовича, но опять же рискуя перевернуться.

- Он ждет, чтобы взглянуть на чудовище еще раз, - догадался я. - Будто рехнулся. Нажмите на клаксон.

Брат Костяшки нажал, и тормозные огни вездехода Романовича мигнули. Костяшки еще раз нажал на клаксон, русский тронул вездеход с места, но тут же снова остановил.

Слева на лугу появилось чудовище, прочерчивая полосу на снегу, двигаясь не столь быстро, как прежде, со зловещей целенаправленностью.

Удивление, страх, любопытство, недоверчивость... что бы ни держало Романовича на месте, теперь он вырвался из-под чар. Вездеход покатил вперед.

Но, прежде чем Романович успел набрать скорость, чудовище добралось до дороги, его передняя часть поднялась над землей, отрастила множество лапок с клешнями, схватила вездеход и перевернула набок.


* * *

Глава 39

Вездеход лежал на правом борту, медленно вращающиеся колеса напрасно искали возможности зацепиться за падающий снег.

Русский и восемь монахов могли выбраться только через заднюю дверцу и те боковые, что сейчас смотрели на небо, но не без труда и не так быстро.

Я предположил, что чудовище попытается открыть дверцы и залезть в салон за жертвами или будет хватать их, когда они попытаются вылезти из вездехода. А потом поступит с ними так же, как поступило с братом Тимоти. Я не знал, как это делается, но не сомневался, что оно методично подцепит их всех и подтянет к себе, одного за другим.

А собрав урожай, утащит в градирню, распнет на стене, как брата Тимоти, трансформирует их тела в девять куколок. Или сразу набросится на нас, сидящих во втором вездеходе, и тогда в градирне разом появятся восемнадцать куколок.

Но вместо того, чтобы начать потрошить перевернутый вездеход, существо отступило от него и ждало, а на его теле непрерывной чередой менялись калейдоскопические рисунки.

С апломбом опытного водителя, который в любой ситуации знает, что нужно делать, брат Костяшки пристегнулся ремнем безопасности, оторвал плуг-снегоочиститель от мостовой, включил заднюю передачу, подал вездеход назад.

- Мы не можем оставить их в ловушке, - сказал я, и братья согласно загудели.

- Мы никого не оставляем, - заверил меня Костяшки. - Я только надеюсь, что они достаточно напуганы и не полезут из вездехода.

Как жуткая скульптура, созданная могильными ворами, костяная груда стояла часовым у обочины. Возможно, чудовище ждало, когда же откроются дверцы перевернутого вездехода.

Когда мы отъехали на пятьдесят ярдов, снег затуманил силуэт вездехода и практически полностью скрыл костяного монстра.

Я тоже пристегнул ремень безопасности, услышал, как за моей спиной то же самое проделали все братья. Даже если второй пилот у тебя - Бог, все равно имеет смысл взять с собой парашют.

Брат Костяшки сбросил скорость до нуля. А потом переключил передачу.

В салоне установилась тишина, нарушаемая только дыханием монахов.

- Libera nos a malo, - сказал брат Альфонс. "Убереги нас от зла".

Костяшки перенес ногу с педали тормоза на педаль газа. Двигатель заурчал, цепи заскребли по мостовой, меняя голос по мере того, как мы набирали скорость, катясь вниз по склону, чтобы проскочить мимо перевернутого вездехода и атаковать врага.

Наша цель не замечала нас до момента столкновения, а может быть, просто не ведала страха.

Мы врезались в монстра плугом и мгновенно потеряли большую часть набранной скорости.

Яростный вой ворвался в кабину. Лобовое стекло разлетелось вдребезги, осколки полетели на нас, а вместе с ними - кости, как отдельные, так и соединенные друг с другом.

Такой вот многокостный ошметок приземлился мне на колени, сжимаясь, как изломанный краб. Мой мужской крик нисколько не отличался от крика юной школьницы, которую удивил соученик, незаметно подбросив ей на колени мохнатого паука. Я сшиб эту мерзость на пол.

Ошметок терся о мои ботинки, определенно не собираясь причинять вреда. Так на отрубленной голове продолжают дрожать ресницы. Тем не менее я подтянул ноги на сиденье и плотно подоткнул бы под себя все нижние юбки, если б они на мне были.

Проскочив перевернутый вездеход на десять ярдов, мы остановились, потом задним ходом вернулись. Кости громко трещали под колесами.

Выскочив из кабины, я увидел, что мостовая завалена костями различной формы и размеров. Некоторые костяные системы величиной не уступали пылесосу, другие - электрическому чайнику или тостеру. Все они шевелились, сгибались, разгибались, складывались, раскладывались, словно пытаясь повиноваться приказу невидимого колдуна.

На мостовой валялись и тысячи одиночных костей. Они трепыхались, словно земля под ними дрожала, но я не чувствовал этой дрожи сквозь подошвы лыжных ботинок.

Отбрасывая кости в сторону, я расчистил дорогу к перевернутому вездеходу, забрался на него. Братья широко раскрытыми глазами смотрели на меня через стекла боковых дверец.

Я открыл одну дверцу, брат Руперт залез на вездеход, чтобы помогать мне. Скоро мы вытащили из салона русского и всех братьев.

Кого-то в синяках, всех - потрясенными, но обошлось без серьезных травм.

Осколки костей проткнули все четыре колеса второго вездехода. И теперь он стоял на спущенной резине. Оставшуюся сотню ярдов до школы нам предстояло преодолеть на своих двоих.

Никому не пришлось высказывать мнение, что там, где появилось одно костяное чудище, могли водиться и другие. Собственно, из-за испытанного шока или страха слова произносили по минимуму, да и те очень тихо.

Все принялись торопливо выгружать из вездеходов инструменты и прочие вещи, которые монахи везли с собой, чтобы укрепить оборонительные редуты школы и защищать детей.

Костяной мусор громыхал все тише, некоторые кости стали разваливаться на кубики разных размеров, словно они и не были цельными костями, а состояли из многих соединенных между собой элементов.

Когда мы двинулись к школе, Родион Романович снял ушанку, наклонился и затянутой в перчатку рукой насыпал этих кубиков в "мешок" из медвежьей шкуры.

Поднял голову и увидел, что я наблюдаю за ним. Сжимая ушанку в одной руке, словно кошель, набитый сокровищами, другой подхватил большой ящик с инструментами, по внешнему виду больше напоминающий "дипломат", и двинулся к школе.

Вокруг нас ветер вроде бы что-то говорил, все злее и злее, на каком-то грубом языке, идеальном для проклятий, злословия, богохульства и угроз.

Затянутое облаками небо спустилось вниз, чтобы встретиться с засыпанной снегом землей, и за исчезновением горизонта последовало исчезновение всего созданного человеком и природой. Серый свет дня не оставлял ни единой тени, не освещал, а слепил. В этой белизне сливалось все, кроме того, что находилось непосредственно под ногами, и мы брели, со всех сторон окруженные белым, белым и белым.

С моим психическим магнетизмом я никогда не теряю нужного направления. Но пара-тройка братьев наверняка могли заблудиться и так и бродили бы рядом со школой, если бы не держались друг за друга и не ориентировались на проложенную плугами-снегоочистителями колею, пусть с каждой минутой ее заносило все сильнее.

Другие костяные чудища могли находиться неподалеку, и я подозревал, что вся эта белизна не слепила их так же, как нас. Их органы чувств, похоже, не соответствовали нашим, но, возможно, их превосходили.

За два шага от закатываемых под потолок ворот я увидел их и остановился. Когда все монахи собрались рядом, я быстро пересчитал их по головам, чтобы убедиться, что мы никого не потеряли. Монахов было не шестнадцать, а семнадцать. Русский тоже пришел, но я не включил его в число монахов.

Мимо больших ворот я провел их к маленькой двери. Открыл ее мастер-ключом.

Когда все вошли в гараж, переступил порог, закрыл дверь, запер на врезной замок.

Братья поставили вещи на пол, стряхивали друг с друга снег, стягивали капюшоны.

Семнадцатым монахом оказался брат Леопольд, послушник, который частенько приходил и уходил с ловкостью призрака. Его веснушчатое лицо выглядело не таким уж открытым, как всегда. Куда-то подевалась и обаятельная улыбка.

Леопольд стоял рядом с Родионом Романовичем, и что-то в их позах и фигурах подсказывало мне, что они не просто хорошо знают друг друга, но союзники в каком-то только им известном деле.


* * *

Глава 40

Романович опустился на одно колено и высыпал на бетонный пол гаража содержимое шапки-ушанки: костяные кубики.

У самых больших сторона составляла полтора квадратных дюйма, у маленьких - полдюйма, не больше. Полированные и гладкие, они напоминали игральные кости, только без точечек на сторонах. И выглядели так, словно изготовила их не природа, а машины на заводе.

Они дергались, постукивали друг о друга, будто жизнь еще не полностью их покинула. Возможно, их возбуждала память кости, частью которой они были, согласно заложенной в них программе, они могли восстановить эту кость, но в сложившихся условиях им чего-то для этого не хватало.

Кубики напоминали прыгающую фасоль, семена мексиканского растения, которые перемещались благодаря движениям личинки бабочки, жившей в каждом.

И хотя я не верил, что в кубиках находится что-то живое, скажем, личинка бабочки, у меня не было ни малейшего желания раскусить один из них, чтобы проверить эту версию.

Когда все братья собрались вокруг кубиков, один из самых больших завибрировал еще сильнее... и рассыпался на четыре идентичных кубика, естественно, меньшего размера.

Тут же кубик поменьше перевернулся на другую сторону и тоже разделился на четыре части, еще меньших размеров.

Оторвавшись от делящихся кубиков, Романович встретился взглядом с братом Леопольдом.

- Квантомизация, - сказал послушник.

Русский согласно кивнул.

- Что тут происходит? - спросил я.

Вместо того чтобы ответить мне, Романович вновь уставился на кубики.

- Невероятно, - говорил он, похоже, сам с собой. - Но где тепло?

Брат Леопольд отступил на два шага, словно вопрос этот встревожил его.

- Тебе сейчас хочется быть милях в двадцати отсюда, - кивнул Романович. - Но сам видишь, уже поздно.

- Вы знали друг друга до приезда сюда, - похоже, я не сделал никакого открытия.

Кубики все быстрее и быстрее делились на меньшие.

Посмотрев на братьев, ожидая, что они поддержат мое требование к русскому дать внятный ответ, я обнаружил, что ни Романович, ни Леопольд совершенно их не интересуют. Половина монахов смотрели на меня, остальные - на странные и постоянно уменьшающиеся предметы на полу.

- Одд, - обратился ко мне брат Альфонс, - когда в вездеходе мы увидели эту выходящую из снега тварь, вид ее, похоже, не изумил тебя так же, как нас.

- Я просто... не знал, что и сказать, - ответил я.

- Твой левый глаз это подтверждает, - брат Квентин хмурился, как, должно быть, хмурился, глядя на очередного допрашиваемого преступника в отделе расследования убийств.

Кубики продолжали делиться, число их росло и росло, но общей массе полагалось оставаться неизменной. Возьмите яблоко, взвесьте, порежьте на кубики, опять взвесьте, весы покажут ту же величину. На полу масса кубиков определенно уменьшалась.

Последнее говорило за то, что чудовище все-таки было сверхъестественным и состояло из эктоплазмы, пусть и создавалась полная иллюзия того, что мы имели дело с материальным объектом.

Конечно, эту гипотезу еще требовалось доказать. Во-первых, брат Тимоти погиб, а обычный призрак убить его не мог. Во-вторых, вездеход перевернул не полтергейст.

Судя по мертвенной бледности, которая залила обычно веселое мальчишечье лицо брата Леопольда, ему в голову пришла совсем другая гипотеза, в которой не было ничего сверхъестественного, а потому, возможно, еще более пугающая.

На полу кубики все множились и уменьшались в размерах. Теперь они уже напоминали рассыпанную соль. А потом... на бетонном полу осталась только пыль, словно русский ничего не высыпал из шапки-ушанки.

Кровь начала приливать к лицу брата Леопольда, по телу пробежала дрожь, он облегченно выдохнул.

Мастерски отвлекая от себя внимание братьев, у которых наверняка накопились к нему вопросы, Романович подыграл монахам, которые почему-то решили, что мне о происходящем здесь известно больше, чем им.

- Мистер Томас, что это было за существо?

Все братья смотрели на меня, и я вдруг осознал, что я (с мастер-ключом и иногда странным поведением) всегда был для них фигурой куда более таинственной, чем русский или брат Леопольд.

- Я не знаю, что это было.

- Левый глаз не дергается, - заметил брат Квентин. - Ты научился держать его под контролем или действительно не уходишь от ответа?

Но прежде, чем я успел открыть рот, заговорил аббат Бернар:

- Одд, я бы хотел, чтобы ты рассказал братьям о своих необычных способностях.

Оглядев лица монахов, глаза каждого заблестели от любопытства, я покачал головой.

- Во всем мире о моем секрете знает вполовину меньше людей. А так... он станет достоянием широкой общественности.

- Я приказываю им воспринимать твои признания как исповедь, - сказал аббат. - Как исповедники, они будут хранить их и никогда ни с кем ими не поделятся.

- Не все, - я не стал обвинять брата Леопольда в том, что тот рассказал своему духовнику далеко не все, готовясь к вступлению в религиозный орден, и посмотрел на Романовича.

- Я никуда не уйду, - и, словно подчеркивая свои слова, русский вернул ушанку на голову.

Я знал, что он захочет услышать все мои признания, но предпринял еще одну попытку избавиться от него:

- Разве вам не нужно разукрасить кремом еще парочку отравленных пирогов?

- Нет, мистер Томас, я разукрасил все десять.

Я вновь оглядел ожидающие моего ответа лица монахов.

- Я вижу мертвых.

- Этот парень, возможно, старается уйти от ответа, когда чувствует в этом необходимость, - подал голос брат Костяшки, - но лжет он хуже двухлетнего малыша.

- Спасибо, - выдохнул я.

- В другой жизни, до того, как Господь позвал меня, - продолжил брат Костяшки, - я жил в грязном море лжи и лжецов и плавал там не хуже других. Одд на них не похож, не похож на меня, каким я был. Если на то пошло, не похож ни на кого из знакомых мне людей.

Ободренный такой поддержкой, я рассказал свою историю, достаточно подробно, включая и те годы, что я проработал в тесном контакте с начальником полиции Пико-Мундо, который поручился за меня перед аббатом Бернаром.

Братья слушали с живым интересом, не высказывая сомнений. Хотя ни призраков, ни бодэчей в доктринах их веры не было, эти люди верили, что Вселенная создана Богом и в ней установлен священный вертикальный порядок. Признав существование чудовища-из-бурана (определенно демона), они не стушевались, когда им предложили поверить, что к некоему повару блюд быстрого приготовления приходят мертвые, а он в меру сил старается сделать так, чтобы их смерть не осталась безнаказанной.

Новость о том, что брат Константин не покончил с собой, вызвала бурную реакцию. А вот безлицая фигура Смерти на колокольне скорее заинтриговала их, чем испугала. Они пришли к общему мнению, что традиционный экзорцизм против призрака на колокольне мог бы оказаться более эффективным, чем против Uber-скелета, который перевернул вездеход.

Я не мог сказать, поверили ли мне Родион Романович и брат Леопольд, но не считал необходимым убеждать в чем-либо эту сладкую парочку.

Леопольду я, впрочем, сказал:

- Вы не верите, что экзорцизм сработал бы в любом из этих двух случаев?

Послушник уставился в пол, где недавно лежали кубики. Нервно облизнул губы.

Русский избавил товарища от необходимости отвечать:

- Мистер Томас, я готов поверить, что вы живете на границе между этим миром и последующим, что можете видеть то, чего не видим мы. А теперь вы увидели существа, ранее вам незнакомые?

- Вам они тоже ранее не были знакомы? - спросил я.

- Я - всего лишь библиотекарь, мистер Томас, и у меня нет шестого чувства. Но я человек верующий, независимо от того, верите вы мне или нет, и теперь, услышав вашу историю, тревожусь за детей не меньше вашего. Сколько у нас времени? Если что-то и должно случиться, то когда?

Я покачал головой.

- Утром я видел только семь бодэчей. К часу насилия их должно стать больше.

- Вы их видели утром. Не следует ли вам взглянуть сейчас... в половине второго дня?

- Возьмите с собой инструменты... и оружие, - проинструктировал братьев аббат Бернар.

Снег на моих ботинках таял. Я смахнул его на резиновом коврике, который лежал у двери из гаража в коридор подвала, тогда как остальные, ветераны зимней жизни, да и вообще люди, более предусмотрительные, чем я, снимали расстегнутые резиновые боты и оставляли их на полу.

После ленча большинство детей находилось в классах и комнатах отдыха, в каждую из которых я заглянул в сопровождении аббата и нескольких братьев.

Черные тени, которые в этом мире ничто и никто не отбрасывал, скользили по этим комнатам и коридорам, дрожа от нетерпения, радуясь тому, что столько невинных детей вскорости будут корчиться в ужасе и агонии. Я насчитал семьдесят два бодэча и не сомневался, что другие бродят по второму этажу.

- Скоро, - сказал я аббату. - Скоро это случится.


* * *

Глава 41

Шестнадцать монахов и один сомнительный послушник решали, как защищать две лестницы, ведущие на второй этаж. Сестра Анжела находилась рядом, на случай, если может понадобиться посильная помощь сестер.

Когда я направился к северо-западному сестринскому посту, она пристроилась рядом.

- Одди, я слышала, что-то случилось на обратном пути из аббатства.

- Да, мэм. Точно случилось. У меня нет времени рассказывать об этом, но у вашего страхового агента будет много вопросов.

- Бодэчи здесь есть?

Я заглянул в комнату по правую руку, по левую.

- Это место просто кишит ими, сестра.

Родион Романович последовал за нами с важным видом одного из тех библиотекарей, которые железной рукой наводят порядок за библиотечными столами, жестоко карают любой шум, а уж тех, кто не сдает книги в срок, преследуют с яростью бешеного хорька.

- А чем нам помогает мистер Романович? - спросила сестра Анжела.

- Он не помогает, мэм.

- Тогда что он здесь делает?

- Скорее всего, что-то вынюхивает.

- Так, может, мне вышвырнуть его?

Перед моим мысленным взором тут же прокрутился коротенький фильм: мать-настоятельница подходит к русскому, ловким приемом тхеквондо выкручивает руку за спину, ведет вниз на кухню, усаживает на табуретку в углу и велит до получения нового указания не подниматься с места.

- Если на то пошло, мэм, даже хорошо, что он у меня на виду. Не приходится волноваться, думая, где он и что затевает.

На сестринском посту по-прежнему дежурила сестра Мириам с вечным "Возблагодарим Господа" на губах, вернее, на нижней губе.

- Дорогой, облако загадочности, которое окружает тебя, становится таким темным, что скоро ты совсем пропадешь из виду. И, замечая проходящий мимо кокон черного смога, люди будут говорить: "Это же Одд Томас. Любопытно, как он нынче выглядит?"

- Мэм, мне нужна ваша помощь. Вы знаете Юстину из тридцать второй комнаты?

- Дорогой, я не только знаю каждого находящегося здесь ребенка, но и люблю их всех, как своих собственных, - ответила сестра Мириам.

- Когда ей было четыре года, отец утопил ее в ванне, но не довел дело до конца, убил только мать девочки, но не ее саму. Это так. Я не ошибаюсь?

Ее глаза превратились в щелочки.

- Я не хочу думать о том, в каком месте мучается сейчас его душа, - она посмотрела на мать-настоятельницу, и в ее голосе послышались виноватые нотки. - Если честно, я не только иногда думаю об этом, мне нравится думать об этом.

- Вот что я хочу знать, сестра. Может, он все-таки довел дело до конца и Юстина была мертва пару минут до того, как полиция или медики оживили ее? Могло такое случиться?

- Да, Одди, - ответила сестра Анжела. - Мы можем заглянуть в ее историю болезни, но я уверена, что так оно и было. Ее мозг пострадал в результате длительного кислородного голодания, и она не подавала признаков жизни, когда полиция ворвалась в дом и нашла ее.

Вот почему эта девочка могла служить мостом между нашим миром и последующим. Она уже побывала там, пусть и на короткое время, а потом ее перетянули обратно люди с самыми лучшими намерениями. Сторми смогла связаться со мной через Юстину, потому что к Той стороне девочка принадлежала в большей степени, чем к нашему миру.

- Есть здесь другие дети с нарушениями функций головного мозга, вызванными длительным кислородным голоданием?

- Несколько, - подтвердила сестра Мириам.

- Они... хотя бы некоторые... более подвижны, чем Юстина? Нет, не в этом дело. Они могут говорить? Вот что меня интересует.

Встав рядом с матерью-настоятельницей, Родион Романович мрачно щурился на меня, как могильщик, который в поисках работы вышел на будущего "клиента" и теперь не сомневается, что очень скоро начнет бальзамировать мой труп.

- Да, - ответила сестра Анжела. - Как минимум двое.

- Трое, - поправила ее сестра Мириам.

- Мэм, кто-нибудь из этих троих находился в состоянии клинической смерти, а потом был возвращен к жизни полицией или медиками, как Юстина?

Сестра Мириам повернулась к матери-настоятельнице:

- Вы знаете?

Сестра Анжела покачала головой.

- Полагаю, эти сведения есть в историях болезни.

- Сколько потребуется времени, чтобы просмотреть эти истории, мэм?

- Полчаса, сорок минут... А может, мы найдем то, что нужно, в первой из них.

- Сделайте это, сестра, и как можно быстрее. Мне нужен ребенок, который однажды умер, но может говорить.

Из них троих только сестра Мириам не знала о моем шестом чувстве.

- Дорогой, теперь и ты говоришь загадками.


* * *

Глава 42

В комнате четырнадцать Джейкоб закончил последний портрет матери и напылил на него фиксирующий состав. Тщательно заточил наждачной бумагой все карандаши и теперь смотрел на чистую страницу раскрытого альбома, лежащего на наклонной подставке.

На столе также стоял поднос с пустыми тарелками и грязными столовыми приборами.

Ни одного бодэча я в комнате не видел, хотя темная душа, которая называла себя Родионом Романовичем, стояла в дверях, с пальто на одной руке и по-прежнему в шапке-ушанке на голове. Я запретил ему переступать порог, потому что его габариты и хмурая физиономия могли напугать застенчивого молодого художника.

Если бы русский посмел войти, я бы сорвал с его головы шапку-ушанку, приставил бы к собственному заду и угрозой надушить ее эссенцией "Одд" заставил бы ретироваться. При необходимости я могу быть безжалостным.

Я сел напротив Джейкоба.

- Это опять я. Одд Томас.

В заключительной части нашей предыдущей встречи он откликался на любую мою фразу или вопрос таким молчанием, будто ушел в какое-то внутреннее убежище и не только не слышал ни единого моего слова, но и не замечал моего присутствия.

- Новый портрет твоей матери очень хорош, - я решил, что мы достаточно близко знакомы, чтобы перейти на "ты"34. - Один из твоих лучших.

Я надеялся, что после еды он будет более разговорчивым. Но надежда оказалась ложной.

- Она, должно быть, очень гордилась твоим талантом.

Джейкоб взял из пенала один из карандашей и, держа его на изготовку, вновь перевел взгляд на пустую страницу альбома.

- С тех пор как я побывал здесь последний раз, я съел отличный сэндвич с ветчиной и хрустящий маринованный огурчик, очень хочется надеяться, что не отравленный.

Между губами появился толстый язык, Джейкоб осторожно прикусил его, возможно решая, какими будут первые штрихи.

- Потом один отвратительный тип едва не повесил меня на колокольне, мне пришлось удирать по тоннелю от жуткого чудовища, и я видел, как Элвис Пресли бежит по снегу.

На чистом листе появились первые линии, и я не понимал, что именно он рисует, потому что видел перевернутые зачатки рисунка.

В дверях Романович нетерпеливо вздохнул.

- Сестра Мириам говорит, что ты потерял мать, когда тебе было тринадцать, больше двенадцати лет тому назад.

Он рисовал корабль, как тот выглядел с большой высоты.

- Я не терял матери, в действительности ее у меня, можно сказать, и не было. Но я потерял девушку, которую любил. Она значила для меня все.

Несколько следующих линий показали, что корабль плывет по морю.

- Она была прекрасна, эта девушка, прекрасна сердцем. Добрая и уверенная в себе, нежная и решительная. Умная, умнее меня. И такая забавная.

Джейкоб поднял руку с карандашом, всмотрелся в уже нарисованное.

- Жизнь у этой девушки была тяжелой, Джейкоб, но ее храбрости хватило бы на целую армию.

Язык скрылся из виду, он прикусил нижнюю губу.

- Мы никогда не занимались любовью. Из-за того, что с ней случилось кое-что плохое, когда она была маленькой девочкой, она хотела подождать. Подождать, пока мы сможем позволить себе пожениться.

Он начал наносить штриховку на корпус корабля.

- Иногда я думал, что не смогу больше ждать, но всегда мог. Потому что она давала мне так много другого, и я получил от нее больше, чем мне могут дать тысячи других девушек. Она хотела любви с уважением, уважение было для нее таким важным, и я мог ей это дать. Я не знаю, что она во мне увидела, понимаешь? Но я мог любить и уважать ее.

Карандаш шуршал по бумаге.

- Она получила четыре пули в грудь и живот. Моя милая девушка, которая никогда никого не обижала.

Движущийся карандаш успокаивал Джейкоба. Я видел, что он черпает успокоение в творчестве.

- Я убил человека, который убил ее, Джейкоб. Если бы я добрался туда на две минуты раньше, то, возможно, убил бы его до того, как он убил ее.

Карандаш замер, потом двинулся дальше.

- Нам было суждено навеки быть вместе, моей девушке и мне. Так сказано на карточке, которую мы получили от гадалки. И мы еще будем вместе... навеки. Но здесь, теперь... это всего лишь антракт между первым и вторым действием.

Возможно, Джейкоб верит, что Бог направляет его руку и показывает ему и корабль, и точное место в океане, где звонил колокол, поэтому, когда придет его время уплыть, он это место обязательно узнает.

- Они не развеяли пепел моей девушки в море. Они дали его мне в урне. И сейчас урна эта хранится у моего друга в моем родном городе.

Под шорох карандаша Джейкоб прошептал:

- Она могла петь.

- Если голос у нее был таким же красивым, как лицо, она, должно быть, пела как ангел. Что она пела? - спросил я.

- Так хорошо. Только для меня. Когда приходила темнота.

- Ты засыпал под ее песни.

- Когда я просыпался и темнота еще не уходила, темнота казалась такой большой, она пела так нежно и заставляла темноту вновь стать маленькой.

- Джейкоб, раньше ты говорил мне о человеке, которого называл Кого-не-было.

- Он - Кого-не-было, и нам все равно.

- Ты говорил, что он приходил к тебе, когда ты был "полон черноты".

- Джейкоб был полон черноты, и Кого-не-было сказал: "Пусть он умрет".

- Значит, "полон черноты" означает, что ты болел. Тяжело болел. Этот человек, который сказал, что тебе нужно дать умереть... он был врачом?

- Он был Кого-не-было. Вот кем он был. И нам все равно.

Я наблюдал, как все новые и новые линии появляются от прикосновений к бумаге карандаша, зажатого в широкой руке с короткими пальцами.

- Джейкоб, ты помнишь лицо Кого-не-было?

- Давным-давно, - он покачал головой. - Давным-давно.

Катаракты падающего снега залепили хрусталик окна.

В дверях Романович постучал пальцем по циферблату наручных часов, вскинул брови.

Времени у нас оставалось все меньше, но я не мог найти лучшего места, где его провести. Ведь сюда посредством Юстины меня направили с Той стороны.

Интуиция подсказала мне вопрос, который сразу показался мне чрезвычайно важным.

- Джейкоб, ты знаешь мое имя, мое полное имя?

- Одд Томас.

- Да. Моя фамилия Томас. А ты знаешь свою фамилию?

- Ее фамилия.

- Совершенно верно. Такая же фамилия и у твоей матери.

- Дженнифер.

- Это имя, как Джейкоб.

Карандаш перестал двигаться, словно воспоминания о матери полностью заполнили его разум и сердце и рисовать он больше просто не мог.

- Дженни. Дженни Кальвино.

- Значит, ты - Джейкоб Кальвино.

- Джейкоб Кальвино, - подтвердил он.

Интуиция подсказывала, что имя это должно открыть что-то важное, но для меня оно ровным счетом ничего не значило.

Вновь карандаш двинулся по бумаге, корабль, с которого развеяли пепел Дженни Кальвино, все более явственно проступал из белизны.

Как во время моего первого визита, второй альбом лежал на столе закрытым. С новыми вопросами как-то не получалось, и альбом этот так и приковывал мое внимание.

Если бы я раскрыл его без разрешения, Джейкоб мог воспринять мое любопытство как посягательство на его секреты. Обиженный, он бы опять замкнулся, полностью отгородился бы от меня.

С другой стороны, если бы я попросил разрешения заглянуть в альбом и получил отказ, то никогда бы не узнал, какие там рисунки.

Фамилия Джейкоба ничего мне не открыла, пусть я на это и надеялся, но у меня не возникло и мысли, что интуиция может меня подвести. Второй альбом прямо-таки увеличивался в размерах, словно его приподняло со стола и он приближался к моим глазам. Меня к нему так и тянуло.

Я пододвинул альбом к себе. Джейкоб то ли этого не заметил, то ли его это не трогало.

Открыв обложку, я увидел рисунок окна, единственного окна этой комнаты. К стеклу прижимался калейдоскоп костей, который Джейкоб зарисовал в мельчайших деталях.

Почувствовав, что я нашел что-то тревожное, Романович шагнул в комнату.

Я поднял одну руку, останавливая его. Потом поднял альбом, чтобы показать ему рисунок.

Перевернув страницу, обнаружил то же окно и то же чудовище, правда, калейдоскопическая картинка отличалась от первой.

Третий рисунок изображал фигуру в рясе и капюшоне, с ожерельем из человеческих зубов и костей: Смерть, какой я увидел ее на колокольне. С бледными руками и без лица.

И когда я уже собрался показать этот рисунок Романовичу, в комнату зашли три бодэча. Я закрыл альбом.


* * *

Глава 43

То ли не заинтересованные во мне, то ли притворяющиеся, что я их не интересую, три темных создания сгрудились вокруг Джейкоба.

На их руках нет пальцев, они такие же бесформенные, как лица и фигуры. Однако возникало ощущение, что это не руки, а лапы, пожалуй, перепончатые лапы, словно у земноводных.

Джейкоб работал, не замечая незваных гостей, они же, казалось, гладили его по щекам. Дрожа от возбуждения, ощупывали шею, массивные плечи.

Бодэчи вроде бы воспринимают этот мир если не всеми нашими пятью чувствами, то отдельными из них и, наверное, какими-то свойственными только им, но они не могут влиять на происходящее здесь. Даже если стая из сотни бодэчей пробежит мимо, они не издадут ни звука, не вызовут ни малейшего ветерка.

Они, похоже, балдели от излучения, которое шло от Джейкоба, но оставалось невидимым для меня, может, от излучения его жизненной силы, зная, что скоро излучать ее он перестанет. А когда придет час насилия, жуткого кошмара (приближение этого часа и привело их сюда), вот тогда они смогут попировать вволю, впитывая в себя человеческие страдания.

Ранее у меня были причины подозревать, что они, возможно, не призраки. Я иногда задаюсь вопросом, а вдруг они - путешественники во времени, которые возвращаются в прошлое не физически, а виртуально.

Если наш варварский мир - лишь начало спирали коррупции и насилия, то наши потомки могут стать столь жестокими и так разложиться морально, что будут отправляться в прошлое, чтобы наблюдать за нашими страданиями, наслаждаясь кровавыми банями, из которых выросла их тошнотворная цивилизация.

Эти наши потомки, конечно же, внешне будут выглядеть как мы и легко сошли бы за нас, если бы появились здесь в своем истинном обличье. Таким образом, бодэчи, эти виртуальные тела, могут быть не чем иным, как отражением их извращенных, больных душ.

Один из этой троицы, опустившись на все четыре лапы, пересек комнату, прыгнул на кровать, принялся обнюхивать простыни.

Словно дым, вытянутый сквозняком, еще один появился из щели между порогом и дверью в ванную. Уж не знаю, что он там делал, но точно отправился туда не для того, чтобы отлить.

Они не проходят сквозь стены и закрытые двери, как призраки мертвых. Им нужны щель, дырка, замочная скважина.

Хотя массы у бодэчей нет и сила тяжести на них не действует, летать они не могут. Они поднимаются и спускаются по лестнице, разом перепрыгивая через три или четыре ступеньки, но никогда не скользят по воздуху над ступенями, как призраки в кино. Я видел, что они бегают стаями, быстрые, как пантеры, но всегда траектория их движения следует рельефу местности.

Похоже, они ограничены некоторыми (если не всеми) правилами нашего мира.

Стоя у двери, Романович спросил:

- Что не так?

Я покачал головой и приложил палец к губам.

Этот жест сразу понимал любой настоящий библиотекарь.

И хотя бодэчи вроде бы и не обращали на меня внимания, я сделал вид, будто меня очень интересует новый рисунок Джейкоба: корабль в море.

За всю жизнь я встретил только одного человека, который мог видеть бодэчей, - шестилетнего мальчика-англичанина. Через несколько мгновений после того, как он заговорил вслух об этих черных существах в их присутствии, его убил потерявший управление грузовик.

Согласно заключению коронера Пико-Мундо, у водителя грузовика случился обширный инсульт и он, потеряв сознание, упал на руль.

Да, конечно. И солнце восходит каждое утро благодаря случайности, и только простым совпадением можно объяснить тот факт, что темнота наступает после захода солнца.

После того как бодэчи покинули комнату четырнадцать, я повернулся к Романовичу:

- Мы были не одни.

Я вновь открыл второй альбом на третьей странице и всмотрелся в безлицую Смерть с ожерельем из человеческих зубов. Последующие страницы были пустыми.

Когда я развернул альбом и пододвинул его к Джейкобу, тот даже не взглянул на него, продолжая работать.

- Джейкоб, где ты это видел?

Он не ответил, но я надеялся, что он не отгородился от меня, как в прошлый раз.

- Джейк, я тоже видел это существо. Утром. На вершине колокольни.

- Он приходит сюда, - ответил Джейкоб, меняя карандаши.

- В эту комнату? Когда он сюда приходил?

- Много раз он приходил.

- И что он тут делает?

- Смотрит на Джейкоба.

- Он просто смотрит на тебя?

С карандаша побежали волны. Как-то сразу стало ясно, что они будут тяжелыми и темными.

- Почему он смотрит на тебя? - спросил я.

- Ты знаешь.

- Я? Наверное, я забыл.

- Хочет, чтобы я умер.

- Раньше ты говорил, что Кого-не-было хочет, чтобы ты умер.

- Он и есть Кого-не-было, и нам все равно.

- Этот рисунок, эта фигура в капюшоне и рясе... Он - Кого-не-было?

- Не боюсь его.

- Это он приходил к тебе, когда ты болел, когда ты был полон черноты?

- Кого-не-было сказал: "Пусть он умрет", но она не позволила Джейкобу умереть.

То ли Джейкоб видел призраки, как и я, то ли эта черная фигура была таким же призраком, как и костяные твари.

Чтобы уточнить реальность Кого-не-было, я спросил:

- Твоя мать видела Кого-не-было?

- Она сказала "приходи", и он сразу пришел.

- И где ты был, когда он пришел?

- Там, где все носят белое, скрипят подошвами и вливают в тебя лекарства через иголки.

- Значит, ты был в больнице, и пришел Кого-не-было. Он пришел в черной рясе с капюшоном и с ожерельем из человеческих зубов?

- Нет. Тогда нет, так давно нет, только теперь.

- И тогда у него было лицо, не так ли?

Вокруг корабля море было темным, прямо-таки черным, но вдали подсвечивалось отражением неба.

- Джейкоб, давным-давно у него было лицо?

- Лицо и руки, и она сказала: "Что с тобой не так?", и Кого-не-было сказал: "Что с ним не так", и она сказала: "Господи, Господи, ты боишься прикоснуться к нему", и он сказал: "Зря ты злишься".

Джейкоб оторвал карандаш от бумаги, потому что его рука начала дрожать.

Эмоций в его голосе заметно прибавилось. К концу этого монолога слова стали звучать не так четко.

Испугавшись, что все может закончиться нервным срывом, я дал ему время успокоиться.

И когда его рука перестала дрожать, он вновь взялся за создание моря.

- Ты мне очень помогаешь, Джейк, - продолжил я. - Ты мне настоящий друг, и я знаю, что тебе это нелегко, но я люблю тебя за то, что ты мне - настоящий друг.

Он исподтишка глянул на меня и тут же уставился на раскрытую страницу альбома.

- Джейк, ты можешь нарисовать кое-что лично для меня? Ты можешь нарисовать лицо Кого-не-было, нарисовать, как он выглядел в тот далекий день?

- Не могу, - ответил он.

- Я уверен, что у тебя фотографическая память. Это означает, что ты помнишь все, в мельчайших подробностях, даже то, что было до океана, колокола и уплытия. - Я посмотрел на развешанные по стенам многочисленные портреты его матери. - Как лицо твоей матери. Я прав, Джейк? Ты помнишь все, что произошло в далеком прошлом, так же четко, как и случившееся час тому назад.

- Вызывает боль.

- Что вызывает боль, Джейк?

- Все это, помнить так четко.

- Готов спорить, что вызывает. Знаю, что вызывает. Моя девушка ушла шестнадцать месяцев тому назад, а я с каждым днем вижу ее все отчетливее.

Он рисовал, я ждал. Потом спросил:

- Сколько тебе было лет, когда ты попал в больницу?

- Семь. Мне было семь.

- Ты нарисуешь мне лицо Кого-не-было из того времени, когда ты, семилетний, лежал в больнице?

- Не могу. Глаза были странные. Как залитое дождем окно, через которое ничего не видно.

- В тот день зрение у тебя было затуманено?

- Затуманено.

- Ты хочешь сказать, от болезни. - Надежда лопнула. - Полагаю, такое могло быть.

Я вернулся ко второму рисунку костяного калейдоскопа в окне.

- Как часто ты видел вот это, Джейк?

- Не только это, разное.

- Как часто они появлялись в окне?

- Три раза.

- Только три? Когда?

- Два раза вчера. Потом когда я проснулся.

- Когда ты проснулся этим утром?

- Да.

- Я тоже их видел, - сказал я ему. - Не могу понять, что это такое. Как ты думаешь, Джейк, что это?

- Собаки Кого-не-было, - без запинки ответил он. - Я их не боюсь.

- Собаки? Я не вижу собак.

- Не собаки, но как собаки, - объяснил он. - Как очень плохие собаки, он учит их убивать и посылает их, и они убивают.

- Бойцовые собаки.

- Я их не боюсь и не буду бояться.

- Ты - смелый парень, Джейкоб Кальвино.

- Она сказала... она сказала, не нужно бояться, мы рождены не для того, чтобы все время бояться, мы рождаемся счастливыми, дети смеются, радуясь всему, мы рождаемся счастливыми, чтобы создавать более лучший мир.

- Я сожалею, что не знал твоей матери.

- Она говорила, что во всех... во всех, богатый ты или бедный, кто-то великий или совсем безвестный, во всех есть Божья благодать. - Умиротворенность разлилась по его лицу, когда он произнес два последних слова. - Ты знаешь, что такое Божья благодать?

- Да.

- Благодать мы получаем от Бога, и, используя ее, ты строишь более лучший мир, а если ты не используешь ее, то теряешь.

- Как твое искусство. Как твои прекрасные картины.

- Как твои оладьи, - ответил он.

- Так ты знаешь и о моих оладьях?

- Эти оладьи, они - благодать.

- Спасибо, Джейк. Ты такой добрый. - Я закрыл второй альбом, поднялся. - Мне нужно идти, но я бы хотел вернуться, если ты не против.

- Хорошо.

- С тобой все будет в порядке?

- Да, в порядке, - заверил он меня.

Я обошел стол, положил руку ему на плечо, всмотрелся в его новый рисунок.

Рисовал он здорово, понимал качество света, видел его даже в тени, видел красоту света и его необходимость.

За окном падающий снег затемнял свет, и хотя до сумерек оставалось несколько часов, казалось, что они уже наступили.

Раньше Джейкоб предупреждал меня, что темнота придет с темнотой. Может, не следовало нам рассчитывать, что смерть придет вместе с ночью? Может, и эти ложные сумерки могли показаться ей достаточно темными?


* * *

Глава 44

- Мистер Томас, - обратился ко мне Родион Романович после того, как я вышел из комнаты четырнадцать, пообещав Джейкобу, что вернусь, - этот допрос молодого человека, который вы провели... у меня бы так не вышло.

- Да, сэр, но монахини ввели абсолютный запрет на использование щипцов для выдирания ногтей.

- Даже монахини, знаете ли, не всегда правы. Но я хочу сказать, что вы узнали от него все, что только можно было узнать, и даже больше. Я потрясен.

- Не знаю, сэр. Я уже близок к цели, но еще до нее не добрался. Ключ к разгадке у него. Этим утром меня послали к нему, потому что ключ к разгадке у него.

- Послал кто?

- Кто-то мертвый, который пытался мне помочь через Юстину.

- Через утопленную девочку, о которой вы упоминали раньше, ту, что умерла, но которую потом оживили.

- Да, сэр.

- Насчет вас я не ошибся. - Романович покивал. - Сложный для понимания, многослойный, скрытный.

- Но безвредный, - заверил я его.

Не замечая, что идет сквозь скопище бодэчей, к нам подошла сестра Анжела.

Начала говорить, но я прижал палец к губам. Ее глаза-барвинки превратились в щелочки: насчет бодэчей она все понимала, но не привыкла к тому, что ей затыкали рот.

Когда же черные души-призраки разбежались по комнатам, первым заговорил я:

- Мэм, надеюсь, вы сможете нам помочь. Что вы знаете об отце Джейкоба из комнаты четырнадцать?

- Его отце? Ничего.

- Я думал, у вас есть данные о родителях детей.

- Есть. Но мать Джейкоба не выходила замуж.

- Дженни Кальвино. Так это ее девичья, не по мужу, фамилия?

- Да. До смерти от рака она устроила Джейкоба в интернат при другой церкви.

- Двенадцать лет тому назад.

- Да. У нее не было родственников, которые могли бы его взять, и на всех бланках, где требовалось заполнить графу "Отец", она, как ни печально это говорить, написала: "Неизвестен".

- Я никогда не встречался с этой женщиной, но, судя по той малости, что мне о ней рассказали, не могу поверить, что она была настолько беспутна, чтобы не знать, кто отец ее ребенка.

- Это мир печали, Одди, потому что мы делаем его таковым.

- Я кое-что узнал и о Джейкобе. В семь лет он тяжело болел, не так ли?

Она кивнула.

- Об этом написано в его истории болезни. Не помню, чем именно, но думаю... что-то у него было с кровью. Он едва не умер.

- Из того, что рассказал Джейкоб, следует, что Дженни вызвала его отца в больницу. Теплого воссоединения семьи не получилось. Но фамилия отца... возможно, она - ключ ко всему.

- Джейкоб фамилии не знает?

- Не думаю, что мать когда-нибудь говорила ему. Однако я уверен, что мистер Романович знает.

Сестра Анжела в изумлении перевела взгляд на русского.

- Мистер Романович, вы знаете?

- Если он и знает, то вам не скажет, - добавил я. Она нахмурилась.

- Почему вы не скажете мне фамилию отца Джейкоба, мистер Романович?

- Потому что, - объяснил я, - его бизнес не делиться информацией, а собирать ее.

- Но, мистер Романович, - в очередной раз удивилась сестра Анжела, - распространение информации - фундаментальная составляющая работы библиотекаря.

- Он не библиотекарь, - не унимался я. - Он и дальше будет называть себя библиотекарем, но если вы чуть надавите, то выжмете из него гораздо больше сведений об Индианаполисе, чем хотели бы знать.

- Нет ничего плохого в обретении знаний о моем любимом Индианаполисе, - наконец разлепил губы Романович. - И, если уж на то пошло, вы тоже знаете эту фамилию.

Пребывая уже в постоянном удивлении, сестра Анжела посмотрела на меня.

- Ты знаешь фамилию отца Джейкоба, Одди?

- Он подозревает, что знает, - вставил Романович, - но не хочет поверить тому, что подозревает.

- Это правда, Одди? Почему ты не хочешь поверить?

- Потому что мистер Томас восхищается человеком, которого подозревает. Потому что, если его подозрения обоснованны, ему, возможно, придется столкнуться с силой, которую он не может себе даже представить.

- Одди, есть сила, которую ты не можешь себе даже представить?

- Ох, у меня их целый список, мэм. Дело в том, что я должен получить доказательство своей правоты. И мне нужно понять его мотив, а он для меня пока неясен. Возможно, опасно приближаться к нему, не располагая о нем всеми необходимыми сведениями.

Сестра Анжела перевела взгляд на русского.

- Конечно же, сэр, если вы можете поделиться с Одди именем и мотивом этого человека, вы это сделаете, чтобы защитить детей.

- Я, возможно, и не поверю тому, что он мне скажет, - вставил я. - У нашего друга в меховой ушанке свои задачи. И, подозреваю, ради их выполнения он никого не пожалеет.

- Мистер Романович, - в голосе матери-настоятельницы слышалось осуждение, - вы пришли сюда как простой библиотекарь, стремящийся укрепить свою веру.

- Сестра, я никогда не говорил, что все так просто, - возразил русский. - Но я - верующий, это правда. И разве можно найти человека, кому не нужно укреплять свою веру?

Какое-то время она смотрела на него, потом повернулась ко мне.

- Тот еще тип.

- Да, мэм.

- Я бы выбросила его в снег, не будь этот поступок столь нехристианским... и если бы я верила, что нам удастся вытолкать его за дверь.

- Я не верю, что нам это по силам, сестра.

- Я тоже.

- Если бы вы могли найти ребенка, который однажды был мертвым, но может говорить, - я сменил тему, - то с его помощью мне, возможно, удалось бы получить нужную информацию, не прибегая к услугам мистера Романовича.

Сестра Анжела просияла.

- С этим я к тебе и шла, до того, как мы втянулись в разговор об отце Джейкоба. У нас есть девочка, ее зовут Флосси Боденблатт...

- Не может быть! - вырвалось у Романовича35.

- Флосси пришлось пройти через очень и очень многое, - продолжила сестра Анжела, - но она девочка с характером и долго и упорно работала с логопедами и психологами. Теперь она говорит ясно и четко. Она была в игровой комнате, но мы привели ее наверх. Пойдемте со мной.


* * *

Глава 45

Девятилетняя Флосси уже год находилась в школе Святого Варфоломея. По мнению сестры Анжелы, она относилась к тем немногим, кто обладал потенциальными возможностями покинуть школу и самостоятельно жить в большом мире.

На двери висели таблички с именами "ФЛОССИ" и "ПОЛЕТТ". Флосси ждала их одна.

На половине Полетт хватало кукол, рюшек и оборочек. На кровати лежали розовые подушки, рядом стоял маленький красно-зеленый туалетный столик с зеркалом.

На половине Флосси главенствовали белые и синие тона, царила простота, украшали владения Флосси только открытки и плакаты с собаками.

Для меня фамилия Боденблатт предполагала немецкое или скандинавское36 происхождение, но смуглая кожа, черные волосы и большие черные глаза указывали на то, что корни геральдического древа Флосси следовало искать на берегах Средиземного моря.

Я ни разу не разговаривал с девочкой, а если видел ее, то издали. Грудь у меня сжало. Я сразу понял, что все будет далеко не так просто, как я ожидал.

Когда мы пришли, Флосси сидела на ковре и пролистывала книгу с фотографиями собак.

- Дорогая, это мистер Томас, - представила меня сестра Анжела. - Он хотел с тобой поговорить.

- Привет, мистер Томас.

Я тоже сел на ковер, скрестив ноги по-турецки.

- Рад познакомиться с тобой, Флосси.

Сестра Анжела устроилась на краешке кровати Флосси, а Родион Романович, как большой медведь, встал среди кукол Полетт.

Девочка была в красных брюках и белом свитере с аппликацией, изображающей Санта-Клауса. Нежным личиком, чуть вздернутым носиком и аккуратным подбородком она могла сойти за эльфа.

Правда, веко левого глаза полностью не поднималось, а левый уголок рта оставался опущенным.

Левая скрюченная кисть больше напоминала птичью лапу. Девочка могла прижимать ею книгу к коленям, для других целей рука, пожалуй, не годилась. И страницы она переворачивала правой рукой. Теперь она вскинула глаза на меня. Взгляд у нее был прямой, полный уверенности в себе, выстраданной теми испытаниями, через которые ей пришлось пройти. Такое я уже видел, в глазах, цветом очень похожих на глаза Флосси.

- Ты любишь собак, Флосси?

- Да, но я не люблю мое имя. - Если повреждения мозга раньше и отражались на ее речи, то теперь девочка с этой проблемой справилась.

- Тебе не нравится Флосси? Это красивое имя.

- Это коровье имя, - заявила девочка.

- Да, я слышал, что коров называют Флосси37.

- И оно звучит, как та штуковина, которую используют при чистке зубов38.

- Пожалуй, ты права, хотя у меня такая ассоциация сразу не возникла. И какое ты предпочла бы имя?

- Рождество.

- Ты хочешь изменить свое имя на Рождество?

- Конечно. Все любят Рождество.

- Это точно.

- Ничего плохого не случается на Рождество. Следовательно, ничего плохого не может случиться и с тем, кого зовут Рождество, не так ли?

- Тогда давай начнем снова. Приятно с тобой познакомиться, Рождество Боденблатт.

- Я собираюсь поменять и ф-ф-фамилию.

- А на что ты хочешь поменять Боденблатт?

- На что угодно. Еще не решила. Фамилия должна подходить для работы с собаками.

- Ты хочешь стать ветеринаром, когда вырастешь?

Она кивнула.

- Может, и не получится. - Она указала на голову и добавила с ошеломляющей прямотой: - В тот день потеряла в автомобиле часть ума.

- По-моему, ты очень даже умненькая, - пролепетал я.

- Нет. Не тупая, но и недостаточно умная, чтобы стать ветеринаром. Если я сумею разработать мою руку и мою ногу и они станут л-лучше, я смогу работать с ветеринаром, знаете ли, помогать ему с собаками. Купать с-собак. Расчесывать им шерсть и все такое. Я смогу многое делать с собаками.

- Как я понимаю, ты любишь собак.

- Да, собак я люблю.

Флосси буквально светилась, когда говорила о собаках, и от радости глаза ее уже не казались такими ранимыми.

- У меня была собака, - продолжила она. - Хорошая собака.

Интуиция предупредила, что дальнейшие вопросы о ее собаке приведут нас в те места, куда идти не следует.

- Вы пришли, чтобы поговорить о собаках, мистер Томас?

- Нет, Рождество. Я пришел, чтобы попросить тебя об одолжении.

- Одолжении?

- И знаешь, самое смешное, что я забыл о каком. Сможешь подождать меня здесь, Рождество?

- Конечно. У меня есть книга о собаках.

Я поднялся, повернулся к сестре Анжеле:

- Сестра, можем мы поговорить?

Мать-настоятельница и я отошли в дальний конец комнаты, и русский, уверенный, что нам не хватит сил отогнать его, присоединился к нам.

- Мэм... - прошептал я, - что случилось с девочкой... что ей пришлось пережить?

- Мы ни с кем не обсуждаем прошлое наших детей, - и она многозначительно посмотрела на русского.

- У меня много недостатков, но я не сплетник, - попытался оправдаться Романович.

- И не библиотекарь.

- Мэм, есть шанс, что девочка поможет узнать мне то, за чем я сюда пришел... и спасти нас всех. Но я... боюсь.

- Чего, Одди?

- Того, что пришлось пережить девочке.

Сестра Анжела колебалась лишь несколько мгновений.

- Она жила с родителями, дедушкой и бабушкой. Как-то ночью пришел ее кузен. Девятнадцатилетний. Проблемный мальчик, да еще чем-то закинулся, или обкурился, или обкололся.

Я знал, что женщина она не наивная, но не хотел видеть, как сестра Анжела все это говорит. Закрыл глаза.

- Кузен застрелил их всех. Родителей, дедушку, бабушку. Потом какое-то время... насиловал девочку в задний проход. Ей было семь лет.

Да, мужеству этих монахинь оставалось только изумляться. Все в белом, они шли в грязь этого мира, доставали из грязи то, что еще можно было спасти, а потом отчищали как могли. С чистыми глазами вновь и вновь лезли в грязь этого мира, всегда с надеждой, что кого-то еще можно спасти, а если они и боялись, то никому не показывали своего страха.

- Когда наркотики выветрились, он понял, что его поймают, и поступил как последний трус. В гараже надел шланг на выхлопную трубу, чуть опустил стекло, чтобы вставить шланг в салон. И посадил девочку рядом. Не хотел оставлять ее только изнасилованной, но живой. Попытался взять ее с собой.

Что тут можно сказать? Нет предела человеческой мерзости.

- А потом он струсил, - продолжила сестра Анжела. - Оставил ее одну в машине, пошел в дом и позвонил девять-один-один. Сказал, что попытался покончить с собой и обжег себе легкие. Ему трудно дышать, и он нуждается в помощи. Потом сел и стал ждать "Скорую".

Я открыл глаза, чтобы обрести силу в ее глазах.

- Мэм, однажды прошлой ночью и однажды этим днем кто-то с Той стороны, кто-то, кого я знаю, пытался связаться со мной через Юстину. Я думаю, чтобы предупредить меня о том, что грядет.

- Я понимаю. Думаю, что понимаю. Нет, ладно. Да поможет мне Бог, я это принимаю. Продолжай.

- Я могу проделать один трюк с помощью монетки или медальона на цепочке или чего-то блестящего. Я научился ему у моего приятеля-фокусника. Я могу ввести девочку в легкий транс.

- С какой целью?

- Девочка, которая умерла, а потом ожила, возможно, мостик между этим миром и последующим. Расслабленная, в легком трансе, она может послужить голосом для личности на Той стороне, которая не смогла поговорить со мной через Юстину.

Лицо сестры Анжелы затуманилось.

- Но церковь не поощряет интерес к оккультизму. И насколько травматично будет все это для ребенка?

Я глубоко вдохнул и все выложил:

- Я не собираюсь это делать, сестра. Я просто хотел, чтобы вы поняли: сделав это, я, возможно, смог бы узнать, что грядет, поэтому, пожалуй, мне следовало пойти на такой шаг. Но я слишком слаб. Я испуган и слаб.

- Ты не слабак, Одди. Я в этом уверена, да ты и сам это знаешь.

- Нет, мэм. Здесь я вас подведу. Я не сумею с этим справиться... С Рождеством и всеми этими собаками в ее сердце. Я не справлюсь.

- Чего-то я здесь не понимаю, - сестра Анжела покачала головой. - Что мне неизвестно?

Я покачал головой. Не знал, как объяснить, что со мной происходит.

Взяв с кровати Полетт кожаное пальто с меховыми воротником и манжетами, Романович хрипло прошептал:

- Сестра, вы знаете, что мистер Томас потерял самого дорогого для него человека?

- Да, мистер Романович, знаю.

- В тот день мистер Томас спас много людей, но не смог спасти ее. Девушку с черными волосами и глазами и кожей такой же смуглой, как у этой девочки.

Такие параллели мог проводить только человек, который знал о моей потере гораздо больше, чем писали в прессе.

При этом глаза его оставались бесстрастными, на лице не отражались никакие эмоции.

- Ее звали Бронуэн Ллевеллин, но имя ей не нравилось. Она чувствовала, что "Бронуэн" звучит как "эльф". Она называла себя Сторми.

Он уже не просто удивлял меня. Превратился в человека-тайну.

- Кто вы?

- Она называла себя Сторми, как Флосси зовет себя Рождеством, - продолжал Романович. - Девочкой Сторми растлил ее приемный отец.

- Никто этого не знает, - запротестовал я.

- Знают немногие, мистер Томас. Лишь несколько социальных работников. Сторми не страдала ни физическими, ни умственными недостатками. Но вы сами видите, сестра Анжела, что мистер Томас видит во Флосси маленькую Сторми, и поэтому ему очень трудно подступиться к ней.

Очень трудно, да. Просто невозможно. Настолько трудно, что я даже не мог ничего сказать.

- Говорить с тем, кто потерян, через медиума, который напоминает ему потерю... это чересчур. Чересчур для любого. Он знает, что использование девочки в качестве канала для связи с потусторонним миром может травмировать ее, но говорит себе, что на эту травму можно пойти, если будут спасены жизни множества других детей. Однако он не может из-за того, как эта девочка выглядит и что с ней произошло. Она - невинная, какой была и Сторми, а он не будет использовать невинную.

- Сестра, - я заговорил, глядя на Рождество с ее книгами о собаках, - если я использую ее как мостик между мирами живых и мертвых... вдруг к ней вернется воспоминание о смерти, которую она забыла? Вдруг, когда я закончу разговор с ней, она останется стоять одной ногой в этом мире, а второй - в последующем, не сможет стать единым целым, не сможет обрести здесь покой? Ее однажды уже использовали, словно она - какая-то вещь, использовали и выбросили. Ее нельзя использовать снова, чем бы это ни оправдывалось. Никогда.

Из внутреннего кармана пальто, которое висело у него на руке, Романович достал длинный, вертикально складывающийся бумажник, а из него - ламинированную карточку, но протянул ее мне не сразу.

- Мистер Томас, если бы вы прочитали двадцатистраничный отчет обо мне, подготовленный опытным аналитиком разведывательного ведомства, вы бы узнали все, что стоило обо мне знать, а также много такого, что не заинтересовало даже мою мать, хотя она души во мне не чаяла.

- Ваша мать - наемный убийца.

- Совершенно верно.

- Простите? - переспросила сестра Анжела.

- Мама также была концертирующей пианисткой.

- Наверное, еще и шеф-поваром.

- Если на то пошло, печь пироги я научился у нее. Прочитав ваш двадцатистраничный отчет, мистер Томас, я думал, что знаю о вас все, но, как выяснилось, узнал слишком мало из того, что действительно важно. Я говорю не о вашем... даре. Я говорю о том, что понятия не имел, что вы за человек.

Хотя ранее я не думал, что русский может стать лекарством от меланхолии, внезапно он доказал, что умеет поднимать настроение.

- А чем занимался ваш отец, сэр? - спросил я.

- Он готовил людей к смерти, мистер Томас.

На этот раз сестра Анжела обошлась без вопросов.

- Так это семейный бизнес, сэр. Почему тогда вы так прямо назвали вашу мать наемным убийцей?

- Потому что, видите ли, изначально так называли только тех, кто убивал высокопоставленных политиков39.

- То есть слово "могильщик" не подходит.

- Могильщик не выделяет высокопоставленных политиков среди всех прочих, мистер Томас.

Если сестра Анжела не посещала регулярно теннисные матчи, то в этот день рисковала свернуть шею.

- Сэр, готов спорить, ваш отец отлично играл в шахматы.

- Он только один раз выиграл национальный чемпионат.

- Слишком много времени отнимала карьера могильщика?

- Нет. К сожалению, его посадили на пять лет в тюрьму в тот самый момент, когда он вышел на пик формы.

- Ужасно.

Протягивая мне ламинированную карточку с фотографией и голограммами, которую достал из бумажника, Романович объяснил сестре Анжеле:

- Все это происходило в Советском Союзе, я во всем признался, и меня простили. С тех пор я давно уже на стороне правды и справедливости.

- Агентство национальной безопасности40, - прочитал я на карточке.

- Совершенно верно, мистер Томас. И, понаблюдав за тем, как вы говорили с Джейкобом и этой девочкой, я решил, что вам можно доверять.

- Мы должны быть осторожны, сестра, - предупредил я. - Возможно, он намекает, что мы должны доверять ему.

Она кивнула, но, похоже, по-прежнему пребывала в полном недоумении.

- Хорошо бы нам продолжить разговор в более уединенном месте, - добавил Романович.

Я вернул ему карточку АНБ.

- Мне нужно сказать пару слов девочке.

Как только я сел на пол рядом с Рождеством, она оторвалась от книжки.

- Я люблю и кошек, н-н-но они - не собаки.

- Точно не собаки, - согласился я. - Я никогда не видел, чтобы упряжка кошек тянула на себе сани.

Представив себе кошек, запряженных в сани, девочка засмеялась.

- И ты не заставишь кошку бегать за теннисным мячом.

- Никогда, - согласилась она.

- Рождество, ты действительно хочешь работать с собаками, когда вырастешь?

- Действительно хочу. Я знаю, что смогу много чего делать с собаками.

- Но тебе придется приложить много усилий, чтобы в твои руку и ногу вернулось как можно больше силы.

- Верну ее всю.

- Это правильно.

- И буду тренировать мозг.

- Я буду с тобой на связи, Рождество. И когда ты вырастешь и будешь готова выйти в большой мир, попрошу одного моего друга найти тебе замечательную работу с собаками, если у тебя еще останется такое желание.

Ее глаза широко раскрылись.

- Замечательную работу... какую?

- Это уже решать тебе. Пока ты будешь набираться сил и расти, ты подумаешь о том, какая работа с собаками самая замечательная... и этим и займешься.

- У меня была хорошая собака. Его звали Ф-фарли. Он пытался меня спасти, но Джейсон застрелил и его.

Она говорила об этом кошмаре более бесстрастно, чем смог бы сказать я. Более того, если бы она сказала еще хоть слово, я бы, наверное, заплакал.

- Придет день, когда у тебя будет много собак. Ты будешь жить в море счастливого меха.

Хотя она не могла перейти от Фарли к смеху, ее губы разошлись в улыбке.

- Море счастливого меха, - повторила она, наслаждаясь этими словами, и улыбка осталась у нее на губах.

Я протянул руку:

- Договорились?

Очень серьезно, словно всесторонне обдумав мой вопрос, она кивнула и взяла мою руку.

- Договорились.

- Ты очень жесткая переговорщица, Рождество.

- Я?

- Я выдохся. Ты меня вымотала. Меня качает. Ноги устали, руки устали, даже волосы устали. Мне нужно пойти к себе и поспать часок-другой, но прежде всего я хочу съесть пудинг.

Она засмеялась.

- Пудинг?

- Ты такая жесткая переговорщица, ты так меня вымотала, что я не могу даже жевать. У меня устали зубы. Собственно, мои зубы уже спят. Я могу есть только пудинг.

Рождество улыбнулась.

- Ты глупый.

- Мне это уже говорили, - заверил я ее.

Поскольку нам хотелось поговорить в таком месте, где не было бодэчей, сестра Анжела отвела Романовича и меня в аптеку, где сестра Коррина раскладывала лекарства на вечер в бумажные стаканчики с именами ее пациентов. Она согласилась на несколько минут оставить нас одних.

Едва за сестрой Корриной закрылась дверь, мать-настоятельница повернулась к нам:

- Итак, кто отец Джейкоба и почему он для нас так важен?

Романович и я переглянулись, а потом ответили в унисон:

- Джон Хайнман.

- Брат Джон? - в ее голосе слышалось сомнение. - Наш благодетель? Который пожертвовал нам все свое состояние?

- Вы не видели Uber-скелет, мэм, - ответил я. - Если б вы увидели Uber-скелет, то точно знали бы: без брата Джона здесь обойтись не могло. Он хочет, чтобы его сын умер, и, возможно, хочет, чтобы умерли все дети, которые находятся здесь.


* * *

Глава 46

Я уже в какой-то степени доверял Родиону Романовичу, и благодаря карточке Агентства национальной безопасности, и потому, что он был забавный. Возможно, сработали молекулы транквилизаторов, распыленные в воздухе аптеки, да только с каждой минутой мое доверие к нему только возрастало.

Согласно рассказу этого верзилы, за двадцать пять лет до того, как буран отрезал аббатство и нас всех от остального мира, невеста Джона Хайнмана, Дженнифер Кальвино, родила их сына, Джейкоба. Никто не знал, проходила ли она какие-то обследования, но в любом случае родила в положенный срок.

Двадцатишестилетний Хайнман, который к тому времени уже многого добился, не обрадовался ее беременности, чувствовал, что его этим заманили в западню. А уж когда впервые увидел Джейкоба, отказался от отцовства, отказался жениться, вычеркнул Дженнифер Кальвино из своей жизни, больше не вспоминал о ней, как не вспоминал бы о базалиоме, удаленной с кожи.

Хотя даже в то время Хайнман располагал значительными средствами, Дженнифер ничего у него не попросила. Его враждебность к родившемуся с отклонениями от нормы сыну была столь активной, что Дженнифер решила: Джейкоб будет гораздо счастливее и в большей безопасности, если не узнает о существовании отца.

Матери и сыну выпала нелегкая жизнь, но она любила его всей душой, и, окруженный заботой, он расцветал. Мать Джейкоба умерла, когда ему было тринадцать лет, после того как устроила его в интернат при церкви.

С годами Хайнман стал знаменитым и богатым. Когда его исследования, как широко сообщалось в прессе, привели к выводу, что субатомная структура Вселенной предполагает определенную конфигурацию, он переосмыслил свою жизнь и, словно раскаявшись, пожертвовал все свое состояние церкви и ушел в монастырь.

- Человек полностью изменился, - прокомментировала сестра Анжела. - Искренне раскаявшись за свое поведение по отношению к Дженнифер и Джейкобу, он отдал все, что имел. Конечно же, он не хочет смерти своему сыну. Он основал эту школу для заботы о таких, как Джейкоб. И о самом Джейкобе.

Матери-настоятельнице Романович отвечать не стал.

- Двадцать семь месяцев тому назад Хайнман нарушил долгое молчание и начал обсуждать свои текущие научные исследования с бывшими коллегами по телефону и электронной почте. Его с давних пор занимал тот факт, что под любым хаосом в природе лежит пусть странный, но порядок. Находясь в монастыре, в изоляции от мира, используя компьютерные модели собственной разработки, а работал он на двадцати соединенных между собой суперкомпьютерах "Крей", Хайнман сделал несколько открытий, которые позволили ему, по его словам, доказать существование Бога.

Сестре Анжеле не потребовалось искать ошибку в последнем утверждении.

- Мы можем достигать веры, продвигаясь по тропе разума, но прежде всего в Бога нужно верить. Доказательства нужны для того, что существует в этом мире, во времени. Бог же вне нашего времени и пространства.

- Поскольку некоторые из ученых, с которыми говорил Хайнман, участвовали в проектах программы национальной безопасности и осознали риски, связанные с исследованиями Хайнмана и возможностью их использования для укрепления оборонительной мощи страны, они обратились к нам. С того момента один из наших сотрудников постоянно жил в гостевом крыле аббатства. Я всего лишь последний.

- И по какой-то причине вы встревожились до такой степени, что еще один ваш агент стал кандидатом в послушники, а потом и послушником, - вставил я. - Брат Леопольд.

От осуждения апостольник сестры Анжелы, казалось, закаменел.

- Вы заставили человека принять ложные обеты?

- Мы рассчитывали, сестра, что он будет только кандидатом в послушники и до обетов дело не дойдет. Мы хотели, чтобы он провел в аббатстве несколько недель, имея возможность попадать в места, куда гостям вход закрыт. Но, как выяснилось, этот человек искал новую жизнь, и он ее нашел. Мы его потеряли, потому что он ушел к вам. И теперь может помогать нам лишь в той степени, в какой это дозволяют взятые им обеты.

Вот тут выяснилось, что сестра Анжела может хмуриться под стать русскому.

- А самое главное, мистер Романович, я думаю, что и вы вели двойную игру.

- Вы, безусловно, правы. Так или иначе, нас встревожило самоубийство брата Константина, потому что, как только это случилось, Хайнман перестал и звонить, и рассылать электронные письма бывшим коллегам и с тех пор не контактировал ни с одним человеком за пределами аббатства Святого Варфоломея.

- Может, самоубийство подвигло его отказаться от исследований и посвятить себя молитве? - предположила сестра Анжела.

- Мы думаем, что нет, - сухо ответил Романович.

- И брата Тимоти убили, мэм. В этом уже нет никаких сомнений. Я нашел тело.

Хотя она уже смирилась с фактом убийства брата Тимоти, подтверждение этого факта безмерно огорчило ее.

- Если вам это поможет лучше оценить сложившуюся ситуацию, - вновь заговорил Романович, - мы уверены, что Хайнман, возможно, не до конца осознает, какие он высвободил силы.

- Но, мистер Романович, если двое убиты, а многим грозит опасность, как он может этого не осознавать?

- Как вы помните, бедный доктор Джекиль поначалу не осознавал, что его стремление избавить себя от всех злобных помыслов появилось в процессе создания мистера Хайда, который по природе был чистым злом, безо всякой примеси добра.

Перед моим мысленным взором возник uber-скелет, переворачивающий вездеход.

- Эта тварь в снегу не могла быть темной стороной человеческой личности. В ней вообще не было ничего человеческого.

- Не темная сторона, - согласился Романович. - Но, возможно, что-то созданное темной стороной.

- И что это означает, сэр?

- Полной уверенности у нас нет, мистер Томас. Но я думаю, сейчас самое время это выяснить... и быстро. У вас же есть универсальный ключ.

- Да.

- А почему, мистер Томас?

- Брат Константин остался в этом мире. Мне дали ключ, чтобы я мог быстро найти его в любом месте на территории аббатства, где он устраивал полтергейст. Я пытался... уговорить его уйти в последующий мир.

- Интересная у вас жизнь, мистер Томас.

- Да и вам тоже скучать не приходится, сэр.

- Вам даже разрешен доступ в John's Mew.

- Мы общались, сэр. Он выпекает вкусные пирожные.

- Вы нашли общий язык на почве кулинарии.

- Похоже, мы все, сэр.

Сестра Анжела покачала головой.

- Я не могу приготовить и воду.

Брови Романовича надвинулись на глаза.

- Он знает о вашем даре?

- Нет, сэр.

- Я думаю, вы - его Мэри Райли.

- Вы опять говорите загадками, сэр.

- Мэри Райли была экономкой доктора Джекиля. И хотя он все от нее скрывал, его подсознание надеялось, что она сможет вывести его на чистую воду и остановить.

- Эту Мэри Райли в конце концов убили, сэр?

- Не помню. Но, если вы не вытирали пыль в апартаментах Хайнмана, беспокоиться вам не о чем.

- Что теперь? - спросила сестра Анжела.

- Мистер Томас и я должны живыми попасть в John's Mew.

- И живыми выбраться оттуда, - добавил я.

Романович кивнул.

- Мы, конечно же, попытаемся.


* * *

Глава 47

Число одетых в комбинезоны монахов было на десять больше семи. Только двое или трое посвистывали во время работы. Коротышек среди них не было. Но я ожидал увидеть Белоснежку, которая предлагает им бутылки с водой и для каждого находит доброе слово.

Начали они с юго-восточной и северо-западной лестниц.

По соображениям противопожарной безопасности, двери на лестницу не запирались. На каждом этаже имелась просторная площадка, и дверь открывалась на нее, а не в коридор.

В подвале, на первом и третьем этажах со стороны лестничной площадки монахи у каждой двери просверлили по четыре дыры в дверной коробке, благо толщина позволяла, две - справа, две - слева. В дырки вставили металлические втулки, во втулки - болты диаметром в полдюйма.

Болты на дюйм выступали из втулок, не позволяя двери открыться. Ставилась цель задействовать для поддержки двери не только дверную коробку, но и всю стену.

Поскольку резьбы на втулках не было, да и сами втулки были чуть шире болтов, требовались какие-то секунды на то, чтобы вынуть болты и обеспечить быстрый уход с лестницы.

На втором этаже, где находились жилые комнаты детей, задача решалась обратная: не допустить открытия двери с лестницы, на случай если кто-то проникнет туда с другого этажа, выломав усиленную болтами дверь. Братья как раз рассматривали один из трех предложенных вариантов.

Из тех, кто работал на юго-восточной лестнице, Романович и я выбрали брата Костяшки, а с северозападной сняли брата Максуэлла, с тем чтобы поручить им защиту Джейкоба Кальвино. Каждый взял с собой по две бейсбольные биты, на случай если первая сломается в бою.

Если мистер-хайдовская сторона Джона Хайнмана враждебно относилась ко всем людям с физическими и умственными недостатками, то опасность грозила всем детям, находящимся в школе Святого Варфоломея. Каждого из них могли убить.

Но здравый смысл тем не менее предполагал, что Джейкоб ("Пусть он умрет") оставался главной целью. Скорее всего, он стал бы единственной жертвой или первой из многих.

Когда мы вернулись в комнату Джейкоба, он впервые на моей памяти не рисовал. Сидел на стуле с высокой спинкой, с подушкой на коленях, на которой при необходимости отдыхала рука. Наклонив голову, очень сосредоточенный, ниткой персикового цвета он вышивал цветы на белой материи, вероятно на носовом платке.

Занимался вроде бы странным для мужчины делом, но выказывал удивительное мастерство. Наблюдая, как ловко он управляется с иголкой и ниткой, видя получающийся результат, я понял - эти широкие руки с короткими пальцами вышивают так же здорово, как рисуют.

Не отрывая Джейкоба от его занятия, я отошел к окну, где собрались Романович, Костяшки и брат Максуэлл.

Брат Максуэлл окончил школу журналистики университета Миссури. Семь лет проработал криминальным репортером в Лос-Анджелесе.

Число серьезных преступлений в этом мегаполисе превосходило число репортеров, которые могли о них написать. Каждую неделю десятки трудолюбивых головорезов и мотивированных маньяков совершали чудовищные акты насилия и обнаруживали, к своему разочарованию, что им не уделили даже двух дюймов газетной колонки.

Как-то утром Максуэлл оказался перед нелегким выбором. Он мог написать об убийстве сексуального извращенца, особо кровавом убийстве, совершенном топором, киркой и лопатой, убийстве с элементами каннибализма и о нападении и ритуальном обезображивании четырех пожилых женщин-евреек в интернате.

К собственному удивлению (не говоря уже об удивлении коллег), он забаррикадировался в кафетерии редакции. В торговых автоматах хватало шоколадных батончиков и крекеров с арахисовым маслом, вот Максуэлл и решил, что протянет как минимум месяц, прежде чем у него начнется цинга, вызванная дефицитом витамина С.

Когда к двери кафетерия прибыл на переговоры главный редактор, Максуэлл тоже поставил того перед выбором: или он каждую неделю получает трехлитровую банку апельсинового сока, который доставляют ему по лестнице через окно кафетерия на третьем этаже, или его немедленно увольняют. Обдумав оба, учтя даже привычку вице-президента по персоналу тянуть с увольнением сотрудников, во избежание получения судебного иска, редактор тем не менее уволил Максуэлла.

Торжествуя, Максуэлл покинул кафетерий и только дома, хохоча, как безумный, осознал, что ведь мог просто уволиться. Журналистику он уже воспринимал не как карьеру, а как тюремное заключение.

Закончив смеяться, решил, что его временное помешательство - дар Божий, знак, требующий покинуть Лос-Анджелес и отправиться туда, где больше людей и меньше бандитов. Пятнадцать лет тому назад он стал сначала кандидатом в послушники, потом послушником и, наконец, принял монашеские обеты.

- Когда это здание перестраивали из старого аббатства, - говорил он, оглядывая окно комнаты Джейкоба, - некоторые окна на первом этаже увеличили и заменили. Перемычки между стеклянными панелями там теперь деревянные. Но на этом этаже остались прежние окна. Они меньше, и всё здесь из литой бронзы, в том числе и перемычки.

- Так легко через них не вломиться, - кивнул брат Костяшки.

- И оконные панели - квадраты по десять дюймов, - добавил Романович. - То чудовище, с которым мы столкнулись на дороге, в такую дырку не влезет. Даже если оно высадит окно целиком, все равно в комнате не поместится. Слишком большое.

- В градирне чудовище было меньше того, что перевернуло вездеход, - заметил я. - Через десятидюймовую дырку оно бы не пролезло, но через окно - вполне.

- Окно открывается наружу, - указал Максуэлл. - Даже с разбитыми стеклами внутрь оно не подастся, его придется выбивать вместе с оконной коробкой.

- Прижимаясь к стене здания, - уточнил Романович.

- И на сильном ветру, - напомнил Максуэлл о неблагоприятных погодных условиях.

- Вполне возможно, что чудовищу все это под силу, - ответил я, - да при этом оно еще сможет крутить семь тарелок на семи бамбуковых шестах.

- Нет, - брат Костяшки покачал головой. - Может, три тарелки, но не семь. Ему еще придется иметь дело с нами. А мы ему спуска не дадим.

Я подошел к Джейкобу, присел на корточки.

- Прекрасная вышивка.

- Не теряю времени даром, - он не поднимал головы, не отрывал глаз от работы.

- Это правильно.

- Кто занят - тот счастлив. - Я подозревал, мать при жизни говорила ему, как важно давать миру все то, на что ты способен.

Опять же работа позволяла ему избегать визуального контакта. В свои двадцать пять лет он уже увидел в других глазах слишком много отвращения, презрения, нездорового любопытства. И понял, что лучше не встречаться взглядом ни с кем, кроме монахинь и теми глазами, которые ты рисуешь карандашом, наполняя их нежностью и любовью.

- Все у тебя будет хорошо.

- Он хочет, чтобы я умер.

- Что он хочет и что получит - не одно и то же. Твоя мама дала ему имя Кого-не-было, потому что его никогда не было в те моменты, когда он требовался вам двоим.

- Он - Кого-не-было, и нам все равно.

- Совершенно верно. Он - Кого-не-было, но он также и Кого-не-будет. Он никогда не причинит тебе вреда, никогда не доберется до тебя, пока я здесь, пока здесь хотя бы одна сестра или брат. И они все здесь, Джейкоб, потому что ты - особенный, потому что ты дорог и им, и мне.

Подняв бесформенную голову, он встретился со мной взглядом. Не стал сразу же застенчиво отводить глаза, как бывало.

- Ты в порядке?

- Я в порядке. А ты?

- Да. Я в порядке. А ты в опасности?

Я понимал, что он отличит ложь от правды.

- Может, небольшая опасность и есть.

Взгляд его стал острым, как никогда, а вот голос еще больше смягчился.

- Ты винил себя?

- Да.

- Отпущение грехов?

- Я его получил.

- Когда?

- Вчера.

- Так ты готов?

- Надеюсь, что да, Джейкоб.

Он не только смотрел мне в глаза, но и что-то, похоже, в них отыскивал.

- Я сожалею.

- О чем ты сожалеешь, Джейкоб?

- О твоей девушке.

- Спасибо, Джейк.

- Я знаю, чего ты не знаешь.

- Чего же?

- Я знаю, что она видела в тебе, - и он склонил голову к моему плечу.

Ему удалось то, к чему стремились многие, но редко кто добивался: лишил меня дара речи.

Я обнял его, и мы застыли на добрую минуту. Слов больше не требовалось: у нас все было в порядке, мы были готовы ко всему.


* * *

Глава 48

В единственной комнате, где в настоящий момент не жили дети, Родион Романович положил на одну из кроватей большой "дипломат".

Чемоданчик принадлежал ему. Брат Леопольд ранее поднялся в его комнату в гостевом крыле и перенес чемоданчик в вездеход.

Русский откинул крышку, и я увидел два пистолета, побольше и поменьше, которые лежали в специальных углублениях.

Он достал большой.

- Это "дезерт игл" калибра ноль пятьдесят "магнум"41. Есть еще ноль сорок четыре "магнум" и ноль триста пятьдесят семь "магнум", но ноль пятьдесят - самый громкий из всех. Вам тот грохот точно понравится.

- Сэр, в кактусовой роще вы могли бы устроить очень громкую медитацию.

- Оружие это хорошее, но отдача очень сильная, мистер Томас, поэтому я рекомендую вам взять другой пистолет.

- Благодарю вас, сэр, но нет, благодарю.

- Второй - "СИГ про" калибра ноль триста пятьдесят семь, удобный и надежный.

- Я не люблю пистолеты, сэр.

- Вы же убили тех террористов в торговом центре, мистер Томас.

- Да, сэр, но тогда я впервые в жизни нажал на спусковой крючок, и оружие принадлежало другому человеку.

- И этот пистолет принадлежит другому человеку. Это мой пистолет. Чего там, берите.

- Я обычно беру оружие только в определенных ситуациях.

- Каких ситуациях?

- При самообороне. Если на меня не нападает змея, настоящая или резиновая, я предпочитаю отмахиваться ведром.

- Сегодня я знаю вас лучше, чем вчера, мистер Томас, но, по моему разумению, в некоторых аспектах вы по-прежнему необычный молодой человек.

- Спасибо, сэр.

В "дипломате" лежали и по две снаряженные обоймы для каждого пистолета. Романович загнал по одной в рукоятки пистолетов, а запасные рассовал по карманам брюк.

Нашлось место в "дипломате" и плечевой кобуре, но ее русский брать не стал. Держа по пистолету в каждой руке, сунул их в карманы пальто. Глубокие карманы.

Вытащил руки уже без пистолетов. Карманы его хорошо сшитого пальто даже не оттопыривались.

Романович посмотрел на окно, потом на часы.

- И не подумаешь, что еще только двадцать минут четвертого.

За окном мертвенно-серый день дожидался скорейших похорон.

Закрыв крышку "дипломата", щелкнув замками и убирая чемоданчик под кровать, он добавил:

- Я искренне надеюсь, что он просто пошел не тем путем.

- Кто, сэр?

- Джон Хайнман. Я надеюсь, что он не безумен.

Безумные ученые не только опасны, они - люди скучные, а я терпеть не могу зануд.

Чтобы не отвлекать братьев от их работы, в подвал мы спустились на лифте. Музыки в кабине не было. И это радовало.

Закончив укрепление дверей (детей к тому времени уже развели бы по комнатам), монахи намеревались поднять оба лифта на второй этаж и там их обесточить.

Если бы что-то мерзкое проникло в лифтовую шахту то ли на первом, то ли на третьем этажах, кабина блокировала бы твари доступ на второй.

В кабине каждого лифта имелся аварийный люк. Но братья уже забили эти люки изнутри, так что в кабину через них никто попасть не мог.

Они вроде бы предусмотрели все, но были людьми, а потому по определению все предусмотреть не могли. Если бы мы могли предусмотреть все, то по-прежнему жили бы в раю, ничего не платили бы в круглосуточно работающих в режиме "Все, что можете съесть" салат-барах, да и дневная сетка телепрограмм была бы у нас несравненно лучше.

В подвале мы прошли в бойлерную. Шипел горящий газ, насосы урчали, техника, как и положено созданиям западного технического гения, работала безупречно.

Для того чтобы добраться до подземного убежища брата Джона, мы могли выйти в буран и на своих двоих дошагать до нового аббатства, рискуя вновь встретиться с одним из uber-скелетов. Этот маршрут следовало рекомендовать искателям приключений: экстремальные погодные условия, ужас, мороз, достаточно сильный, чтобы заморозить сопли в ноздрях, и возможность полежать в снегу, оставив после себя картину "Снежный ангел".

Служебные тоннели оберегали от капризов погоды и завывания ветра, который мог замаскировать пронзительные звуки, издаваемые чудовищами. Если эти груды костей бродили вокруг школы, дожидаясь наступления темноты, тогда мы могли безо всяких проблем добраться по тоннелю до подвала нового аббатства.

Я снял с крючка специальный ключ, которым откручивались болты стальной панели, мы присели около нее, прислушались.

- Слышите что-нибудь? - спросил я через полминуты.

- Ничего, - ответил Романович еще через полминуты.

Следующие полминуты мы прислушивались оба, потом я постучал одним пальцем по стальной панели.

И тут же из-за нее донесся перестук костей и знакомые мне пронзительные звуки, которые переполняла дикая ярость.

Закрепив болт, который я уже начал отворачивать, я вернул ключ на прежнее место.

- Сожалею, что здесь нет миссис Романович, - сказал русский, когда мы на лифте поднимались на первый этаж.

- По какой-то причине, сэр, я думал, что никакой миссис Романович нет вообще.

- Есть, мистер Томас. Мы женаты уже двадцать пять лет. У нас много общих интересов. Будь она здесь, ей бы все это очень даже понравилось.


* * *

Глава 49

Если все выходы из школы держались под наблюдением костяными часовыми, они бы, конечно, сосредоточили свое внимание на парадной двери, гаражных воротах и двери черного хода, которая вела в примыкающую к кухне раздевалку.

Романович и я решили покинуть здание через окно в кабинете сестры Анжелы, который находился далеко от всех трех дверей, в наибольшей степени интересовавших наших врагов. Хотя матери-настоятельницы в кабинете не было, на столе горела лампа.

Я указал на постеры Джорджа Вашингтона, Фланнери О'Коннор и Харпер Ли.

- У сестры есть загадка, сэр. Какую наиболее общую восхитительную черту находит она в этих людях?

Он не стал спрашивать, кто эти женщины.

- Мужество, - ответил он. - Вашингтон, несомненно, им обладал. Мисс О'Коннор страдала от волчанки, но не позволяла болезни победить ее. И мисс Ли требовалось мужество, чтобы жить в этой стране в то время, опубликовать ту книгу и иметь дело с фанатиками, которых разозлил нарисованный ею их портрет.

- Две были писательницами, вы воспользовались преимуществом библиотекаря.

Я выключил лампу и раздвинул занавески.

- Там все белым-бело, - покачал головой Романович. - Мы заблудимся, отойдя на десять шагов от школы.

- Мой психический магнетизм выведет нас на цель.

С чувством вины я выдвигал ящики стола сестры Анжелы, пока не нашел ножницы. Отрезал кусок портьерного шнура длиной в шесть футов. Намотал на правую, уже в перчатке, руку.

- Как только мы спустимся на землю, я дам вам конец шнура. Тогда мы не потеряемся, даже если ослепнем от снежной белизны.

- Я не понимаю, мистер Томас. Вы говорите, что этот шнур укажет нам путь к новому аббатству?

- Нет, сэр. Шнур будет нашим связующим звеном. Если я сосредоточусь на человеке, который мне нужен, и буду идти или ехать куда глаза глядят, мой психический магнетизм почти всегда выводит меня на него. Я собираюсь думать о брате Джоне Хайнмане, который находится в своем убежище под новым аббатством.

- Как интересно. Самое интересное для меня это ваше "почти всегда".

- Видите ли, я готов первым признать, что живу не в раю, где нет необходимости платить за аренду квартиры.

- И как нужно понимать ваше признание, мистер Томас?

- Я не есть совершенство, сэр.

Убедившись, что липучки моего капюшона застегнуты под подбородком, я поднял нижнюю половину окна и вылез в ревущий буран и оглядел день в поисках кладбищенских беглецов. Если б увидел эти двигающиеся кости, попал бы в большую беду, потому что разглядеть что-либо я мог лишь на расстоянии вытянутой руки.

Романович последовал за мной и опустил окно. Запереть его мы не могли, но наши монахи-воины и монахини все равно были бы не в силах охранять все здание. Они собирались отступить на второй этаж и уже там занять круговую оборону.

Я наблюдал, как русский привязывает свободный конец шнура к руке. Расстояние между нами теперь не превышало бы четырех с половиной футов.

Отойдя от школы на шесть шагов, я потерял ориентировку. Не знал, в какой стороне находится новое аббатство.

Призвал из памяти образ брата Джона, сидящего в одном из кресел его таинственной подземной гостиной, и зашагал, напоминая себе о том, что должен следить за натяжением шнура.

Житель пустыни, я находил обжигающий холод чуть лучше автоматного огня. Досаждали и рев ветра, и окружавшая со всех сторон белизна. Но ноги делали свое дело, я шел, шел и шел.

Раздражал и еще один момент: из-за царящего вокруг шума я и Романович не могли перемолвиться ни словом. В гостевом крыле, где русский прожил не одну неделю, он производил впечатление молчаливого старого медведя. Но этот день показал, что он довольно-таки разговорчив. Мне нравились наши с ним беседы и когда мы стали союзниками, и когда я видел в нем врага.

Некоторым людям нечего друг другу сказать, после того как, беседуя, они обменялись всеми известными фактами об Индианаполисе, но я не сомневался, что мы с Романовичем без труда нашли бы новые темы.

Я понял, что мы добрались до каменных ступеней к первой из дверей, ведущих в John's Mew, лишь когда споткнулся на них и чуть не упал. Снега навалило и у двери.

Налип снег и на большей части отлитых в бронзе слов "LIBERA NOS A MALO" над дверью. Поэтому вместо "Убереги нас от зла" видимым осталось только последнее слово, "MALO".

Выходило, что за дверью нас ждало зло.

После того как я открыл моим мастер-ключом полутонную дверь, она легко повернулась на петлях-шарнирах, и перед нами предстал залитый светом коридор.

Мы вошли, а когда дверь закрылась, избавились от шнура, который соединял нас по пути к новому аббатству.

- Это впечатляет, мистер Томас.

- Психический магнетизм не приобретенный навык, а плод упорных тренировок. Гордиться им - все равно что гордиться хорошей работой почек.

У стальной двери с выгравированными словами "LUMIN DE LUMINE" я постучал одной ногой об другую, чтобы сбить с ботинок как можно больше снега.

- Свет из света, - перевел Романович слова на двери.

- Пустота и мрак, пустота и мрак. Темнота пропасти. А потом Бог скомандовал: да будет свет! И свет этого мира спускается из Вечного света, который есть Бог.

- Это одна трактовка, - кивнул Романович. - Но, возможно, есть и другая: видимое может родиться из невидимого, материя образоваться из энергии, мысль - это форма энергии, и сама мысль может быть превращена в тот самый объект, который она воображает.

- Сэр, всего три слова, и такое обширное толкование.

- Да уж, - согласился он.

Я приложил ладонь и пальцы правой руки к плазменной панели.

Пневматическая дверь уползла в стену с шипением, призванным напоминать брату Джону, что за каждым человеческим предприятием, с какими бы добрыми намерениями оно ни затевалось, маячит змей. С учетом того, куда, похоже, завела брата Джона его работа, к шипению следовало добавить громкий звон колоколов, мигающие огни и записанный на пленку зловещий голос, раз за разом повторяющий: "Есть такое, чего людям знать не дано".

Мы вошли в желто-восковую, без единого шва кабину, гипсовый сосуд, стенки которого излучали масляный свет. Двери зашипели, закрываясь за нашими спинами, свет потух, нас поглотила темнота.

- У меня нет ощущения движения, - сказал я, - но я уверен, что это кабина лифта и мы опускаемся на несколько этажей.

- Да, - согласился Романович, - и я подозреваю, что вокруг нас огромный свинцовый резервуар, наполненный тяжелой водой.

- Правда? Такая мысль не приходила мне в голову.

- Понимаю, что не приходила.

- Что такое тяжелая вода, сэр, помимо того, что она тяжелее обычной воды?

- Тяжелая вода - это вода, в которой атомы водорода заменены дейтерием.

- Да, разумеется, я забыл. Большинство людей покупают ее в бакалее, а я предпочитаю брать бочками по миллиону галлонов в магазине скидок.

С шипением дверь перед нами открылась, и мы вышли в вестибюль, залитый красным светом.

- Сэр, для чего нужна тяжелая вода?

- Она главным образом используется как охладитель в атомных реакторах, но здесь, полагаю, задачи у нее другие, возможно, второстепенные, скажем, как изолирующий слой от космического излучения, которое может повлиять на эксперименты на субатомном уровне.

В вестибюле мы проигнорировали две гладкие стальные двери по левую и правую руку и направились к центральной, с выгравированными на ней словами: "PER OMNIA SAECULA SAECULORUM".

- Во веки веков, - хмурясь, перевел Романович. - Не нравится мне все это.

Полианна Одд вновь дала о себе знать:

- Но, сэр, это всего лишь хвала Господу. "Ему слава и держава во веки веков, аминь".

- Несомненно, Хайнман так и думал, когда выбирал эти слова. Но нельзя не заподозрить, что подсознательно он гордился собственными достижениями, предполагая, что его работы, завершенные здесь, будут жить вечно, переживут даже конец времени, ничего с ними не случится и после того, как останется только царство Божье.

- Я не думал о таком толковании, сэр.

- Да, вы не думали, мистер Томас. Эти слова могут указывать на гордыню, превосходящую простое высокомерие, на самовосславление человека, которому более не нужны похвалы других.

- Но брат Джон не самовлюбленный эгоист, сэр.

- Я этого и не утверждаю. Более того, он, возможно, искренне верит, что своей работой смиренно ищет путь к Богу.

Уже без шипения дверь с надписью "Во веки веков" скользнула в стену, и мы вошли в помещение диаметром в тридцать футов, по центру которого на персидском ковре цвета красного вина стояли четыре кресла и четыре торшера. На этот раз горели три.

Брат Джон, в рясе и наплечнике, с капюшоном, откинутым с головы, ждал в одном из трех кресел, около которых горели торшеры.


* * *

Глава 50

В уюте медового цвета, окруженные темнотой, укутавшей большую часть круглой комнаты, Романович и я сели в два кресла, которые со всей определенностью предназначались для нас.

Столики у кресел, где обычно стояли красные тарелки с теплыми пирожными, пустовали. Наверное, в силу занятости брат Джон не успел их испечь. Взгляд его фиолетовых, под тяжелыми веками глаз оставался таким же пронзительным, но я не видел в нем ни подозрительности, ни враждебности. И улыбка была теплой, как и голос:

- Сегодня я почему-то очень устал и временами даже испытываю легкую депрессию.

Романович посмотрел на меня.

- Это интересно.

- Я рад, что ты пришел, Одд Томас, - продолжил брат Джон. - Твои визиты взбадривают меня.

- Сэр, иногда мне кажется, что я очень уж назойлив.

Брат Джон кивнул Романовичу.

- И вы, наш гость из Индианаполиса... я видел вас раз или два, на расстоянии, и не имел удовольствия поговорить с вами.

- Теперь имеете, доктор Хайнман.

Брат Джон протестующе поднял руку:

- Мистер Романович, я уже не тот человек. Я всего лишь Джон или брат Джон.

- Вот и я всего лишь агент Романович Агентства национальной безопасности, - и сын наемного убийцы протянул брату Джону идентификационную карточку.

Вместо того чтобы наклониться вперед и взять ее, брат Джон повернулся ко мне:

- Он действительно агент, Одд Томас?

- Судя по всему, в этом больше правды, сэр, чем в утверждении, что он - библиотекарь.

- Мистер Романович, мнению Одда Томаса я доверяю больше, чем любому документу. Чему обязан такой честью?

Романович убрал карточку.

- У вас тут большая лаборатория, брат Джон.

- Скорее нет, чем да. Громадье, которое вы ощущаете, относится к масштабу работ, а не к размерам лаборатории.

- Но для обеспечения ее нормального функционирования вам нужно много людей.

- Только шесть братьев, которые прошли необходимую техническую подготовку. Я же работаю главным образом с компьютерами.

- Но иногда специалисты прилетают из Силиконовой долины на вертолетах.

- Да, мистер Романович. И я несколько удивлен тем, что АНБ интересует работа смиренного монаха, ищущего путь к Богу.

- Я сам - человек верующий, брат Джон. Меня заинтриговало известие о том, что вы разработали компьютерную модель, которая, по вашему убеждению, продемонстрировала вам самые глубокие, самые фундаментальные структуры реальности, находящиеся гораздо глубже слоя квантовой пены.

Брат Джон ответил после паузы:

- Как я понимаю, вам стали известны некоторые разговоры с моими бывшими коллегами, которые я позволил себе пару лет тому назад.

- Совершенно верно, брат Джон.

Монах нахмурился, вздохнул.

- Что ж, не могу их винить. В мире науки, где конкуренция очень сильна, нельзя ожидать, чтобы такая информация осталась в тайне.

- Так вы верите, что создали компьютерную модель, которая продемонстрировала вам самые фундаментальные глубины реальности?

- Я не просто в это верю, мистер Романович. Я знаю: эта модель полностью соответствует действительности.

- Какая, однако, убежденность.

- Чтобы избежать пристрастности, скажу, что не я создал эту модель. Мы ввели в компьютер всю информацию по квантовой теории и доказательства, подтверждающие эту теорию, позволив компьютеру создать модель безо всякого человеческого участия.

- Компьютеры - создания человеческих существ, - напомнил Романович, - поэтому человеческие пристрастия встроены в них.

- Меланхолия, с которой я сегодня борюсь, ни в коей степени не извиняет мои плохие манеры. Хочешь пирожных?

Мне показался существенным тот факт, что пирожные он предлагал только мне.

- Благодарю, сэр, но я оставляю место для двух кусков пирога после обеда.

- Возвращаясь к вашей убежденности, - вновь заговорил Романович, - как вы можете знать, что ваша модель правильная?

Лицо брата Джона просветлело. В голосе появилась благоговейная дрожь.

- Я на практике использовал результаты, полученные на основе моей модели... и сработало.

- И каковы результаты, полученные на основе вашей модели, брат Джон?

Ученый наклонился вперед.

- Под последним слоем очевидного хаоса вновь находится уровень порядка, и этот последний уровень порядка - мысль.

- Мысль?

- Вся материя, когда обнажается до самых корней, произрастает из базовой паутины, которая обладает всеми характеристиками мысленных волн.

Он хлопнул в ладоши, и ранее черные стены осветились. По ним, вокруг нас, от пола до потолка, побежали сложные, переплетающиеся, постоянно меняющиеся линии различного цвета, предполагающие наличие различных слоев, которые накладывались друг на друга, словно термические потоки в глубинах океана. И при всей их сложности рисунки эти отличала структурированность, упорядоченность.

Красота и загадочность "картинки" и зачаровывала меня, и побуждала отвести взгляд. "Картинка" эта вызывала изумление, страх, благоговейный трепет, но и чувство собственной никчемности. Хотелось закрыть глаза и признаться во всех грехах.

- То, что вы видите перед собой, - не мысли Бога, которые лежат в основе всей материи, их нам, разумеется, увидеть не дано, но их компьютерная интерпретация, основанная на упомянутой мною модели.

Он дважды хлопнул в ладоши. Фантастические рисунки поблекли, стены вновь стали черными, словно этот экран управлялся одним из приборов, какими пользуются старики, чтобы включать и выключать в комнате свет, не поднимаясь с постели.

- Это маленькое представление так сильно влияет на людей, - объяснил брат Джон, - и, вероятно, задевает такие глубинные уровни, что его приходится ограничивать одной минутой. Иначе неминуем сильнейший эмоциональный стресс.

Родион Романович выглядел таким же потрясенным, как, должно быть, и я.

- Итак, - заговорил русский, более-менее придя в себя, - ваша модель подтверждает, что Вселенная, все виды материи и энергии поднялись из мысли.

- Бог вообразил этот мир, и мир появился.

- Мы знаем, что материю можно трансформировать в энергию, скажем, горение дерева дает свет и тепло...

- А деление ядер атома дает ядра более легких атомов и высвобождает еще больше энергии, - прервал его брат Джон.

Романовича интересовало другое.

- Но вы говорите, что мысль, во всяком случае Божественная мысль, есть форма энергии, которая может трансформироваться в материю, то есть это процесс обратный расщеплению атома.

- Не обратный, нет. Это не просто слияние атомов. Привычные научные термины тут не годятся. Это... превращение усилием воли воображаемой материи в реальную. А поскольку нам дарованы мысль, воля, воображение, то и мы, на человеческом уровне, тоже обладаем этой способностью создавать.

Романович и я переглянулись, и я спросил:

- Сэр, вы смотрели фильм "Запретная планета"42?

- Нет, мистер Томас, не смотрел.

- Когда все закончится, думаю, нам нужно посмотреть этот фильм вместе.

- Я приготовлю попкорн.

- С солью и щепоткой порошка "чили"?

- Хорошо.

- Ты уверен, что не хочешь съесть пару пирожных, Одд Томас? - спросил брат Джон. - Я знаю, мои пирожные тебе нравятся.

Я ожидал, что он сейчас сделает пару пассов, как истинный волшебник, и на столике у моего кресла материализуется тарелка с шоколадными пирожными.

- Брат Джон, вы ранее сказали, что применили на практике результаты вашей модели, вывод о том, что вся материя возникла из мысли. Вселенная, наш мир, деревья, цветы, животные... все воображаемое стало реальным.

- Да. Видите, моя наука привела меня обратно к вере.

- И как вы применили на практике полученные результаты?

Монах сцепил руки между колен, лицо вдруг помолодело, на нем отразился прямо-таки мальчишечий восторг.

- Я создал жизнь, - благоговейно прошептал он.


* * *

Глава 51

Мы находились в калифорнийских горах Сьерра - не в Карпатах. Снаружи валил снег, а не лил дождь, не гремел гром, не сверкала молния. В этой комнате я не видел ни машин странного вида, с выложенными золотыми пластинами гироскопами, здесь не трещали разряды электрических дуг, не бегали карлики с выпученными глазами. Во времена Карлоффа и Лугоши43 требования мелодрамы понимали куда лучше, чем понимают их безумные ученые наших дней.

С другой стороны, следует признать, что брат Джон Хайнман заблуждался в большей степени, чем был безумен. Увидеть это не составляло труда, но и не вызывало сомнений, что линия между безумием и заблуждением очень уж тонка и перейти ее ничего не стоит.

- Это помещение, - в голосе брата Джона слышались и веселье, и серьезность, - не просто комната, но и единственная в своем роде, не знающая аналогов машина.

- А это всегда беда, - сказал мне Романович.

- Если я представляю себе некий объект и сознательно проецирую образ, - продолжил брат Джон, - машина его получает, опознает, отделяет от остальных мыслей, усиливает мою направленную ментальную энергию в несколько миллионов раз от начальной величины и производит воображенный объект.

- Господи, ваш счет за электричество, должно быть, зашкалил за все мыслимые пределы.

- Счет немаленький, - признал брат Джон, - но все не так уж плохо. Во-первых, повышение напряжения не столь важно, как увеличение силы тока.

- И, полагаю, у вас есть скидка, которая полагается крупным потребителям.

- Это еще не все, Одд Томас, моя лаборатория попадает и под скидки, которые положены религиозным организациям.

- Когда вы представляете себе объект и комната создает его... речь идет в том числе и об упомянутых вами пирожных?

Брат Джон кивнул.

- Разумеется, мистер Романович. Хотите пирожных?

- Пирожные не живые, - русский хмурился. - Вы сказали, что создали жизнь.

Монах стал очень серьезным.

- Да. Вы правы. Давайте не устраивать из этого салонной игры. Речь идет о главном, отношении человека и Бога и смысле существования. Давайте перейдем сразу к главному. Я создам для вас флоппи.

- Что? - переспросил Романович.

- Вы увидите, - пообещал брат Джон и многозначительно улыбнулся.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и нахмурил лоб.

- Вы сейчас это и делаете? - спросил я.

- Да, если мне позволят сосредоточиться.

- Я думал, что вам понадобится какой-то шлем. Со множеством отходящих от него проводов.

- В таком примитиве нет необходимости, Одд Томас. Эта комната точно настроена на частоту биотоков моего мозга. Она - приемник и усилитель, но только моих мыслей, и ничьих больше.

Я искоса глянул на Романовича. Никогда не видел на его лице такого разочарования.

Прошло секунд двадцать, прежде чем воздух стал гуще, будто резко увеличилась влажность, но как раз влаги в нем и не прибавилось. Зато меня сдавило со всех сторон, как если бы мы спускались в океанские глубины.

Еще через мгновение крошечные белые кубики сформировались словно из ничего, как кристаллы сахара формируются на травинке, опущенной в стакан с сильно подслащенной водой. Число крошечных кубиков все увеличивалось, они начали сливаться друг с другом.

Романович и я поднялись, несомненно подумав об одном и том же: а если "флоппи" - ласковое прозвище, которое брат Джон дал ходячим кладбищам?

Волновались мы напрасно. Перед нами сформировалось существо размером с хомяка. Белое, сочетающее в себе черты щенка, котенка, крольчонка. Существо открыло огромные глаза, синие (но не такие хищные), как у Тома Круза, ослепительно мне улыбнулось и что-то промурлыкало.

Открыл глаза и брат Джон, улыбнулся своему созданию, сказал:

- Господа, познакомьтесь с вашим первым флоппи.

* * *

В школе в это время, само собой, я быть не мог, поэтому о событиях, которые происходили там параллельно с откровениями брата Джона, знаю лишь по рассказам очевидцев.

В комнате четырнадцать, где Джейкоб продолжает вышивать, брат Костяшки ставит стул в открытом дверном проеме, садится на него, положив бейсбольную биту на колени, и наблюдает за коридором.

Брат Максуэлл, который пятнадцатью годами раньше поставил крест на журналистской карьере, возможно, надеется, что он прошел столь долгий путь не для того, чтобы вновь столкнуться с бессмысленным насилием, которое мог иметь в любых объемах в Лос-Анджелесе, не давая обета бедности.

Максуэлл сидит на стуле у единственного окна. Падающий снег гипнотизирует его, вот он и не смотрит на уходящий день.

Звук, более резкий, чем завывания ветра, и какие-то постукивания привлекают его внимание к окну. С другой стороны к стеклам прижался меняющийся калейдоскоп костей.

Медленно поднимаясь со стула, словно боясь, что резкое движение разозлит незваного гостя, Максуэлл шепчет:

- Брат Сальваторе.

Сидя в дверном проеме, спиной к комнате, брат Костяшки думает о последней книге своего любимого автора, не о фарфоровом кролике и мыше, спасающем принцессу, но все равно удивительной. Он не слышит брата Максуэлла.

Отступая от окна, брат Максуэлл осознает, что оставил обе бейсбольные биты рядом со стулом, на котором сидел. Вновь зовет брата Сальваторе, но не громче, чем в первый раз.

Рисунки костей за окном постоянно меняются, но неторопливо, даже лениво, создавая ощущение, что существо за окном пребывает в некоем состоянии, похожем на сон.

Заторможенность калейдоскопического движения побуждает брата Максуэлла вернуться к стулу, чтобы взять одну из бит.

Нагнувшись, он берется за оружие, в этот момент слышит, как над ним трескается стеклянная панель, и, начиная разгибаться, кричит:

- Сальваторе!

* * *

Хотя сформировался флоппи из кубиков, он гибкий, округлый и пушистый. Огромные уши упали на мордочку, он откинул их одной лапкой, потом поднялся на задние. Милый такой домашний зверек.

- Всю мою жизнь порядок был для меня навязчивой идеей, - говорил брат Джон, словно зачарованный. - Найти порядок в хаосе. Установить порядок над хаосом. И вот - это маленькое существо, рожденное из хаоса мысли, из пустоты, из ничего.

Романович все еще стоял, но уже не такой настороженный, как в тот момент, когда думал, что перед ним сейчас возникнет одно из костяных чудовищ.

- Конечно же, аббату вы это не показывали.

- Пока нет, - ответил брат Джон. - Собственно, вы - первые, кто увидел это... это первое доказательство существования Бога.

- Аббат знает, что ваши исследования вели... к этому?

Брат Джон покачал головой:

- Он понимает, какую я поставил перед собой задачу: доказать, что на дне физической реальности, под последним слоем очевидного хаоса - упорядоченные мысленные волны, разум Бога. Но я никогда не говорил ему, что собираюсь создать живое доказательство.

- Вы никогда не говорили ему, - в голосе Романовича слышалось изумление.

Брат Джон улыбнулся своему созданию.

- Я хотел его удивить.

- Удивить? - Изумление в голосе русского уступило место недоверию. - Удивить его?

- Да. Доказательством существования Бога.

- Это не доказательство существования Бога, - голос Романовича зазвенел от презрения. - Это святотатство.

Брат Джон дернулся, словно ему отвесили оплеуху, но тут же пришел в себя.

- Боюсь, вы не слушали меня, мистер Романович.

Улыбающийся, переваливающийся с лапы на лапу, большеглазый флоппи поначалу не казался святотатством. Такой пушистый, уютный, восхитительный.

Когда же я опустился на край кресла и наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть флоппи, меня прошиб холодный пот.

Большие глаза флоппи не могли поймать мой взгляд, в них не было любопытства, свойственного глазам щенка или котенка. Они были пустыми, за ними царила пустота.

Мурлыкающие звуки, которые издавал флоппи, ничем не отличались от записанного голоса игрушки, и мне пришлось напомнить себе, что передо мной не игрушка, а живое существо. И теперь я уже слышал не мурлыканье, а бормотание кукол с мертвыми глазами, которых видел в кошмарных снах.

Я поднялся с кресла и отступил на пару шагов от темного чуда брата Джона.

- Доктор Хайнман, - вновь заговорил Романович, - вы не понимаете себя. Вы не понимаете, что сделали.

Враждебность русского определенно ставила брата Джона в тупик.

- У нас могут быть разные точки зрения, это мне ясно, но...

- Двадцать пять лет тому назад вы отвергли своего родившегося с отклонениями от нормы ребенка, отказались от него, бросили.

- Теперь я - другой человек, - ответил брат Джон, шокированный столь быстрым переходом, но явно стыдясь содеянного им.

- Я признаю, что вас мучила совесть, что вы даже раскаялись, и вы проявили удивительное великодушие, отдав церкви все свое состояние, приняли монашеские обеты. Вы изменились, возможно, стали лучше, но вы - не другой человек. Как вы можете убеждать себя в этом, если вы столь хорошо знакомы с теологией вашей веры? Из одного конца вашей жизни в другой вы несете с собой все, что совершили. Отпущение грехов дает вам прощение за содеянное, но не вычеркивает прошлое. Человек, которым вы были, все еще живет в вас, подавленный человеком, которым вы пытались стать.

- Брат Джон, вы видели Фредерика Марча44 в фильме "Доктор Джекиль и мистер Хайд"? - спросил я. - Если мы останемся после всего этого живыми, может, нам стоит посмотреть его вместе.


* * *

Глава 52

Атмосфера в подземной гостиной оставляла желать лучшего. Никому же не хочется оставаться на пикник в конусе спящего вулкана, если под ногами вдруг слышится гудение.

Брат Джон обиделся, осознав, что его творение встречено с куда меньшим энтузиазмом, чем он ожидал. И его разочарование очень уж походило на уязвленное самолюбие, плохо скрываемое негодование, тревожащую детскую злость.

Милый, вызывающий ужас, обаятельный, бездушный флоппи сел на пол, принялся играть лапками, издавая звуки, которые издает существо, очень довольное собой, уверенное в том, что вызывает у окружающих щенячий восторг. Однако в его смехе с каждой секундой слышалось все меньше веселья.

Костяные чудища, фантом на колокольне, а теперь вот эта демоническая игрушка - являли собой тщеславие, которое напрочь отсутствовало в истинно сверхъестественных существах. Эти создания находились вне вертикального священного порядка человеческих существ и призраков. Тщеславие этих созданий отражало тщеславие того, кто их сотворил.

Я подумал о трехголовом койоточеловеке Томми Клаудуокера и отметил для себя еще одно отличие между истинно сверхъестественными существами и этими странными созданиями, с которыми мы сталкивались на протяжении последних двенадцати часов: фундаментально органический характер всего того, что стало сверхъестественным. В принципе, удивляться этому не приходилось, поскольку настоящие призраки ранее существовали во плоти.

Костяные чудовища более всего напоминали машины. Когда Смерть спрыгнула с колокольни, в полете она разлетелась на геометрические фрагменты, как могла бы разлететься сломавшаяся машина. Вот и для флоппи напрашивалось сравнение не с котенком или щенком, а с заводной игрушкой.

Родион Романович стоял, сунув руки в карманы пальто, словно в любой момент мог вытащить "дезерт игл" и разнести флоппи в клочки.

- Доктор Хайнман, то, что вы создали, не жизнь. В смерти она не разлагается. Ваши творения разделяются на составляющие в процессе, похожем на расщепление атома, только при этом не происходит выделение тепла, а после завершения процесса ничего не остается. Вы создали антижизнь.

- Вы просто не способны оценить достигнутое, - ответил брат Джон. На его лице, как на фасаде летнего отеля в межсезонье, погас свет.

- Доктор, я уверен, что вы построили школу, чтобы искупить свою вину, которую испытывали, бросив сына, и я уверен, что вы перевели Джейкоба сюда, потому что полностью раскаялись в содеянном.

Брат Джон мрачно взирал на него.

- Но человек, которым вы были, по-прежнему внутри человека, каким вы стали сейчас, и у него свои мотивы.

Это обвинение подвигло брата Джона на ответ:

- На что вы намекаете?

Родион Романович указал на флоппи.

- Можете вы убрать эту штуковину?

- Мыслью я могу положить конец существованию флоппи с той же легкостью, с какой создал его.

- Тогда, ради любви Господа, сделайте это.

На мгновение челюсть брата Джона закаменела, глаза превратились в щелочки, вроде бы он не собирался выполнить просьбу.

Но русский излучал не только власть сотрудника государственного ведомства, но и моральную власть. Вытащил из кармана пальто левую руку и вертанул ею: мол, поспешите.

Закрыв глаза, наморщив лоб, брат Джон оборвал существование флоппи. Мерзкое хихиканье прекратилось. Создание брата Джона рассыпалось на кубики. Исчезли и они.

- Вы сами отметили, что порядок превратился в навязчивую идею всей вашей жизни, - указал Романович, как только ученый открыл глаза.

- Здравомыслящий человек встает на сторону порядка, а не анархии, порядка, а не хаоса.

- Согласен, доктор Хайнман. Но, будучи молодым, вы были настолько одержимы порядком, что не просто осуждали непорядок, вы отрицали его, воспринимали как личное оскорбление. Он вызывал у вас ужас, вы отшатывались от непорядка. Терпеть не могли тех, кто, по вашему мнению, прибавлял в обществе непорядка. Ирония, конечно, но вам была свойственна не эмоциональная, а интеллектуальная навязчивость, что, конечно же, тоже является отклонением от нормы, то есть непорядком.

- Вы говорили с завистливыми людьми, - изрек брат Джон.

- Когда родился ваш сын, его пороки развития вы восприняли как биологический беспорядок, еще более невыносимый, потому что источником этого беспорядка были ваши чресла. Вы отказались от него. Вы хотели, чтобы он умер.

- Я никогда не хотел его смерти. Это уж чересчур.

Я чувствовал себя предателем, но не смог смолчать.

- Сэр, Джейкоб помнит, как вы приходили к нему в больницу и уговаривали мать позволить инфекции довести дело до конца.

Над угловатым телом круглое лицо начало покачиваться, как воздушный шарик на нитке, и я не мог сказать, то ли он согласно кивает, то ли мотает головой, все отрицая. Может быть, он делал и первое, и второе. Говорить точно не мог.

А Романович задал еще вопрос, причем осуждения в его голосе уже не слышалось:

- Доктор Хайнман, вы знаете, что чудовища, созданные вами, возможно неосознанно, за пределами этой комнаты совершили убийства?

* * *

В школе, в комнате четырнадцать, брат Максуэлл стоит в напряжении, вскинув бейсбольную биту, тогда как брат Костяшки, которому в прошлом доводилось иметь дело со всякими и разными людьми, а только сегодня - раздавить вездеходом uber-скелет, тоже настороже, но нервы у него не натянуты как струны.

Он даже опирается на бейсбольную биту, как на трость, когда говорит:

- Некоторые люди думают, что, уповая на силу, они могут заставить тебя засунуть хвост между ног, но ведь можно нарваться на еще большую силу, и далеко не все они могут держать удар. Особенно под дых.

- Этой твари дышать не нужно, - замечает Максуэлл. - Она целиком из костей.

- Мы все равно разберемся с нею.

Половина треснувшей стеклянной панели вылетает из бронзового переплета, летит на пол, разбивается на еще меньшие осколки.

- Она в окно не пролезет, тем более через такие маленькие квадраты.

Оставшаяся часть стеклянной панели вылетает и разбивается.

- Тебе меня не запугать, - говорит брат Костяшки "собаке" Кого-не-было.

- Меня он пугает, - признается Максуэлл.

- Нет, не пугает, - заверяет его Костяшки. - Ты крепок духом, брат, ты смелый.

Костяной нарост лезет в образовавшуюся дыру.

Вторая панель трескается, третья взрывается, осыпая осколками ботинки обоих монахов.

В дальнем конце комнаты Джейкоб сидит с подушкой на коленях, наклонив голову, вышивает, не выказывает страха, создает идеальный порядок на клочке белой материи с помощью нитки персикового цвета, когда это порождение хаоса вышибает еще две стеклянные панели и прижимается к бронзовым переплетам.

Брат Флетчер заходит в комнату из коридора.

- Представление началось. Вам нужна помощь?

Брат Максуэлл отвечает, что да, но брат Костяшки говорит:

- В Нью-Джерси я видел бандитов и покруче. Ты приглядываешь за лифтом?

- Все под контролем, - заверяет его брат Флетчер.

- Тогда, может, тебе лучше держаться рядом с Джейкобом, чтобы увести его, если этот обрубок ломанется в окно.

- Ты говорил, что он не пролезет, - протестует Максуэлл.

- Конечно, не пролезет, брат, - успокаивает его Костяшки. - Да, эта тварь устраивает нам большое шоу, но на самом деле она нас боится.

Бронзовые переплеты трещат под костяным напором.

* * *

- Чудовища? - Круглое лицо брата Джона наливается кровью. - Созданные неосознанно? Такое невозможно.

- Если такое невозможно, - продолжил Романович, - тогда вы создали их сознательно? Потому что они существуют. Мы их видели.

Я расстегнул куртку, достал сложенный лист, который вырвал из альбома Джейкоба. Развернул его, повернул изображение костяного чудовища, прижавшегося к окну, к брату Джону.

- Ваш сын увидел вот это в окне. Он говорит, что это "собака" Кого-не-было. Дженнифер называла вас Кого-не-было.

Брат Джон взял рисунок, словно зачарованный. Когда он заговорил, сомнение и страх на лице совершенно не соответствовали уверенности, которая звучала в голосе.

- Это бессмыслица. Мальчик умственно отсталый. Это фантазия неполноценного мозга.

- Доктор Хайнман, - в голосе русского не слышалось вопросительных ноток, - двадцать семь месяцев тому назад из того, что вы говорили вашим бывшим коллегам в телефонных разговорах и писали в электронных письмах, они поняли, что вы уже... что-то создали.

- Создал. Да. Я вам показал.

- Это жалкое существо с большими ушами?

В голосе Романовича жалость преобладала над презрением, и брат Джон на вопрос не ответил.

Тщеславие воспринимает жалость точно так же, как оса - угрозу гнезду, и желание ужалить проявилось злобным блеском фиолетовых глаз, прикрытых тяжелыми веками.

- Если за последние двадцать семь месяцев вы не продвинулись дальше в своих исследованиях, - продолжил Романович, - получается, что чуть больше двух лет тому назад что-то случилось. Испугавшись, вы остановили работу и только недавно начали вновь использовать созданную вами машину-бога и "творить".

- Самоубийство брата Константина, - подсказал я.

- Которое самоубийством не было, - уточнил Романович. - Подсознательно вы выпустили в ночь какое-то чудовище, доктор Хайнман, а брат Константин, увидев его, подписал себе смертный приговор.

То ли рисунок так подействовал на монаха-ученого, то ли он не доверял себе, но встретиться с кем-то из нас взглядом брат Джон не пожелал.

- Вы подозревали, что произошло на самом деле, и остановили исследования... но извращенная гордость заставила вас недавно вернуться к ним. Теперь брат Тимоти мертв... и даже сейчас вы преследуете вашего сына с помощью этих чудищ.

Брат Джон смотрел на рисунок, на висках пульсировали жилки.

- Я давно уже признал себя виновным в грехах против моего сына и его матери.

- И я уверен, что ваше раскаяние было искренним, - кивнул Романович.

- Я получил отпущение грехов.

- Вы исповедовались и получили прощение, но какая-то ваша темная часть не исповедовалась и не считает, что нуждается в прощении.

- Сэр, убийство брата Тимоти прошлой ночью было... чудовищным, нечеловеческим. Вы должны помочь нам остановить этот кошмар.

Глаза брата Джона наполнились слезами, которые, однако, так и не пролились, но я подозревал, что оплакивать он собирался не брата Тимоти, а себя.

- Из кандидата в послушники вы стали послушником, потом монахом, - чеканил Романович, - но вы сами сказали, что испугались, когда ваши исследования привели вас к выводу, что Вселенная - чье-то творение, то есть вы пришли к Богу в страхе.

- Мотивация имеет меньшее значение, чем раскаяние, - слова с трудом продирались сквозь зубы брата Джона.

- Возможно, - согласился Романович. - Но большинство приходят к Нему с любовью. А какая-то ваша часть, Другой Джон, не пришла к Нему вовсе.

Внезапно меня осенило.

- Брат Джон, Другой - это рассерженный ребенок.

Наконец-то он оторвался от рисунка и посмотрел мне в глаза.

- Ребенок, который совсем маленьким увидел анархию в этом мире и испугался ее. Ребенок, который вознегодовал из-за того, что его родили в столь беспорядочном мире. Ребенок, который увидел хаос и жаждал найти в нем порядок.

За фиолетовыми окнами Другой разглядывал меня с презрением и эгоизмом ребенка, еще незнакомого с сочувствием и состраданием, ребенка, от которого Лучший Джон отделил себя, но не смог уйти раз и навсегда.

Я вновь привлек его внимание к рисунку:

- Сэр, одержимый порядком ребенок, построивший модель квантовой пены из сорока семи конструкторов "Лего", - тот же самый ребенок, который создал этот сложный механизм из костей и уникальных шарниров.

Глядя на строение костяного чудовища, брат Джон с неохотой признал, что навязчивая идея, стоявшая за моделью из элементов конструктора "Лего", являлась побудительным мотивом и для создания этой странной конструкции.

- Сэр, еще есть время. Время для маленького мальчика перестать злиться и дать боли уйти.

Поверхностного натяжения, которое удерживало слезы, не хватило, две скатились по щекам.

Он посмотрел на меня, голос переполняла грусть, но слышалась в нем и горечь:

- Нет. Слишком поздно.


* * *

Глава 53

Если я правильно все понимаю, Смерть находилась в круглой комнате и в тот момент, когда по стенам побежали цветные рисунки, отображающие мысли Бога, просто постоянно перемещалась и оставалась вне поля нашего зрения. А тут возникла передо мной, словно влетела в комнату, переполненная холодной яростью, схватила меня, подняла, приблизила к своему лицу.

Теперь я разглядел под капюшоном не пустоту, а некое грубое подобие лица брата Джона, угловатое там, где были округлости, лицо смерти, каким представляет его ребенок. Юный гений, который находился в этом мире и боялся его, но не мог привнести в него порядок.

Дыхание Смерти пахло машиной, дымящейся медью, раскаленной сталью.

Она швырнула меня над одним из кресел, словно тряпичную куклу. Я стукнулся о холодную изогнутую стену, вскочил, едва мои ноги коснулись пола.

Следом полетело кресло, я увернулся, стена загудела от удара, словно стеклянный колокол. Кресло осталось там, где упало, я же продолжил движение. И Смерть опять надвинулась на меня.

* * *

В окне бронзовые перемычки трещат, но не поддаются. Пронзительные звуки, которые издает костяное чудище, от раздражения становятся все громче.

- Эта тварь нас не боится, - заявляет брат Максуэлл.

- Испугается до того, как мы с нею покончим, - заверяет его брат Костяшки.

Костяной калейдоскоп отращивает щупальце, которое лезет в одну из дыр, вытягивается на пять футов.

Братья в удивлении отступают.

Щупальце ломается, или материнская масса отделяет его, падает на пол. Мгновенно трансформируется, приобретает форму большого чудовища.

С клешнями, колючками, крюками, размером с пылесос, двигается оно быстро, как таракан, но и брат Костяшки знает свое дело.

Замахивается, как заправский бэттер, и после его молодецкого удара кости летят во все стороны. А Костяшки подступает к маленькому чудищу, которое уже пятится назад, и вторым ударом окончательно разносит его вдребезги.

Через окно лезет второе щупальце, и, как только оно отделяется, брат Максуэлл кричит брату Флет-черу:

- Уводи отсюда Джейкоба!

Брат Флетчер, который, будучи саксофонистом, в далеком прошлом попадал в опасные переделки, знает, как нужно себя вести, если зрители вдруг открывают пальбу, и выводит Джейкоба из комнаты еще до того, как затихает крик Максуэлла. Уже в коридоре слышит предупреждение брата Грегори: что-то находится в лифтовой шахте и пытается добраться до них через крышу заблокированной на втором этаже кабины.

* * *

Когда Смерть второй раз бросилась на меня, Родион Романович бросился на Смерть с бесстрашием прирожденного могильщика и открыл огонь из "дезерт игл".

Он обещал невероятный грохот, и так оно и вышло. Мне показалось, что в подземной гостиной стреляют не из пистолета, а из артиллерийского орудия.

Я не считал выстрелы Романовича, но Смерть рассыпалась на геометрические фрагменты, как это было и в момент прыжка с колокольни.

Только на этот раз фрагменты не исчезли, наоборот, они вновь собрались воедино, и Смерть возродилась.

Когда она повернулась к Романовичу, тот уже вытащил из пистолета пустую обойму и лихорадочно доставал запасную из кармана брюк.

Джон, более не брат, а самодовольный ребенок, стоял, закрыв глаза, вновь мыслью возвращая Смерть в реальный мир, а когда открыл их, они уже не принадлежали человеку.

* * *

Брат Максуэлл угощает второго незваного гостя ударом бейсбольной биты, потом Костяшки вновь бьет первого, который слепляется воедино из осколков, слепляется очень даже быстро.

Третье щупальце превращается в еще одно маленькое чудище, Максуэлл разносит и его, но первое, уничтоженное им, успевает слепиться вновь, нападает на него и вгоняет две костяные спицы в грудь.

Брат Костяшки, обернувшись, видит, к своему ужасу, как спицы эти протыкают Максуэлла и его брат начинает трансформироваться, превращается в калейдоскоп костей и шарниров, которые вылезают из комбинезона, срывают его с себя, словно кокон.

Выскочив из комнаты, Костяшки с грохотом захлопывает за собой дверь и, привалившись к ней, зовет на помощь.

Такое развитие событий предполагалось, потому что подбегают два брата, приносят цепь, петлей накидывают ее на ручку двери, потом привязывают цепь к ручке другой двери, с тем чтобы каждая из дверей удерживала другую.

Шум в лифтовой шахте нарастает, стены дрожат. Кто-то молотит по крыше кабины, тросы скрипят, с трудом выдерживая нагрузку.

Джейкоб в самом безопасном месте, между сестрой Анжелой и сестрой Мириам, а к ним поостережется подходить и сам дьявол.

* * *

Возродившись вновь, Смерть не обращает внимания на меня и направляется к русскому, но тот оказался проворнее костлявой. Загнав вторую обойму в рукоятку "дезерт игл", Романович поднял пистолет и дважды выстрелил в человека, которым я когда-то восхищался.

Пули калибра ноль пятьдесят дюйма сшибли Джона Хайнмана с ног. Упав на пол, он не поднялся. Не мог восстановить себя силой мысли, поскольку, во что бы ни верила темная часть его сознания, Джон Хайнман не был собственным творением.

Смерть добралась до Романовича, положила руку ему на плечо, но не напала на него. Фантом смотрел на Хайнмана, словно громом пораженный, не мог поверить, что его бог умирает, как простой смертный.

На этот раз Смерть развалилась на груду кубиков, которые тут же принялись дробиться, становясь все мельче и мельче, пока не исчезли, разложившись сначала на молекулы, потом - на атомы.


* * *

Глава 54

К одиннадцати вечера, когда буран начал стихать, в монастырь пробился авангард коллег Романовича из Агентства национальной безопасности на мощных гусеничных вездеходах.

С отключенными телефонами я понятия не имел, как он с ними связался, но к тому времени в сравнении с облаками загадочности, которые окутывали его, мои облака загадочности тянули разве что на легкий туман.

Во второй половине пятницы число агентов возросло до пятидесяти, и они взяли под контроль всю территорию аббатства и расположенные на ней здания. Братьев, сестер и одного потрясенного гостя подробно допросили, хотя детей, по настоянию монахинь, вопросами не беспокоили.

АНБ составило "легенды", касающиеся смерти брата Тимоти, брата Максуэлла и Джона Хайнмана. Родственникам Тимоти и Максуэлла сообщили, что они погибли при аварии вездехода и тела слишком изуродованы, чтобы хоронить их в открытых гробах.

По каждому уже отслужили заупокойную мессу. А весной, хотя хоронить было нечего, на кладбище у леса собирались поставить два могильных камня. Чтобы имена братьев остались бы памятью для тех, кто их знал и любил.

Тело Джона Хайнмана, пусть по нему тоже отслужили мессу, положили в холодильник. С тем чтобы через год, когда его смерть уже не смогут связать со смертями Тимоти и Максуэлла, объявить, что он умер от обширного инфаркта.

Родственников у него не было, за исключением сына, которого он так и не признал. Несмотря на ужас и горе, принесенные Хайнманом аббатству Святого Варфоломея, братья и сестры решили похоронить его на своем кладбище, пусть и в стороне от остальных.

Суперкомпьтерами Хайнмана тут же занялось АНБ, с тем чтобы после изучения на месте увезти их из аббатства. Та же судьба ждала и остальное оборудование, особенно из круглой комнаты, служившей машиной творения.

У братьев и сестер (и у вашего покорного слуги) взяли подписку о неразглашении, и нам всем дали понять, какое суровое наказание ждет тех, кто нарушит данное им слово. Я не думаю, что агенты тревожились из-за братьев и сестер, для которых один лишний обет не имел никакого значения, но вот со мной они провели много времени, красочно объясняя все нюансы процесса, который скрывался за словами "гнить в тюрьме".

Я все равно написал эту рукопись, потому что рукописи - моя психотерапия и форма покаяния. Все равно опубликована она будет после того, как я уйду то ли к вечной благодати, то ли к проклятию, а там меня не достать даже АНБ.

Хотя аббат Бернар не нес никакой ответственности за исследования Джона Хайнмана, между Рождеством и Новым годом он настоял на уходе в отставку.

Он называл подземное убежище Джона Хайнмана aditum - "самая священная часть места поклонения Богу, закрытая для простых верующих, святая святых". Он согласился с ложной идеей, будто к Богу можно прийти через науку, и его это мучило, но угрызения совести вызвало прежде всего другое: он не распознал, что побудительным мотивом Джона Хайнмана была не гордость за гениальность, дарованную Богом, а тщеславие и скрываемая ото всех злость, которые перечеркивали все его достижения.

Грусть окутала аббатство и школу Святого Варфоломея, и я сомневался, что она рассеется даже через год. Поскольку костяные чудовища, прорывавшие оборону второго этажа школы, рассыпались на кубики в момент смерти Джона Хайнмана, как и фигура Смерти, в бою погиб только брат Максуэлл. Но скорбь по Максуэллу, Тимоти и Константину оставалась в каждом из дней монастырской жизни, который проходил без них.

В субботу вечером, через три дня после кризиса, Родион Романович пришел в мои апартаменты в гостевом крыле с двумя бутылками хорошего красного вина, свежим хлебом, сыром, ветчиной и различными деликатесами, в которые он не подсыпал яду.

Бу большую часть этого вечера лежал на моих ногах, словно боялся, что они замерзнут.

На какое-то время заглянул Элвис. Я думал, что он уже ушел в следующий мир, как, похоже, сделал Константин, но Король остался. Тревожился обо мне. Но, подозреваю, для своего ухода он выбирал наиболее драматический момент. А умением выбирать такие моменты он славился и при жизни.

Около полуночи, когда мы сидели за маленьким столиком у окна (у этого самого окна несколькими днями раньше я дожидался первого снега), Родион сказал:

- В понедельник ты можешь уйти, если захочешь. Или останешься?

- Я, возможно, еще вернусь сюда, но сейчас это место не для меня.

- Я уверен, что все братья и сестры, без единого исключения, уверены, что это место всегда будет тебе родным домом. Ты спас их всех, сынок.

- Нет, сэр. Не всех.

- Всех детей. И Тимоти убили через час после того, как ты увидел первого бодэча. Для него ты ничего не смог бы сделать. А вина за смерть Максуэлла лежит скорее на мне, чем на тебе. Если бы я разобрался в ситуации и застрелил Хайнмана раньше, Максуэлл мог остаться в живых.

- Сэр, вы удивительно добры для человека, который готовит людей к смерти.

- В некоторых случаях, знаешь ли, смерть - это добро, проявленное не только к человеку, которого отправляют в мир иной, но и по отношению к людям, которых он мог уничтожить. Когда ты уедешь?

- На следующей неделе.

- И куда?

- Домой в Пико-Мундо. А вы? В любимый Индианаполис?

- Вынужден с грустью отметить, что в мое отсутствие Библиотека штата Индиана, расположенная в доме сто сорок по Северной Сенатской авеню, пришла в запустение. Но поеду я в высокогорную пустыню в штате Калифорния, чтобы встретить миссис Романович по ее возвращении из космоса.

Мы выработали определенный ритм нашего разговора, так что я отпил глоток вина и насладился им, прежде чем спросить:

- Из космоса... вы хотите сказать, с Луны, сэр?

- Нет, на этот раз она не летала так далеко. Целый месяц очаровательная миссис Романович работала на благо этой замечательной страны на борту некой орбитальной платформы, о которой я больше не могу сказать ни слова.

- Ее усилиями Америка навечно обретет безопасность, сэр?

- Ничто не вечно, сынок. Но если бы я вверил судьбу нации одной паре рук, думаю, никакие другие, кроме ее, не пользовались бы моим абсолютным доверием.

- Хотелось бы мне с ней встретиться, сэр.

- Может, еще и встретишься.

Элвис отозвал Бу, чтобы почесать ему живот.

- Меня тревожит информация, хранящаяся в компьютерах доктора Хайнмана. Если она попадет не в те руки...

Он наклонился ко мне, перешел на шепот:

- Не волнуйся, мой мальчик. Информация в компьютерах - яблочный сок. Я позаботился об этом перед тем, как позвонить в мою контору.

Я поднял стакан и произнес тост:

- За сыновей наемных убийц и мужей героинь космоса!

- И за твою ушедшую девушку, - он чокнулся со мной, - которая в своем новом мире хранит тебя в сердце, как ты хранишь ее в этом.


* * *

Глава 55

Чистое утреннее небо смотрело на укутанный белым снегом луг. Я попрощался со всеми вечером и решил уйти, когда братья были на мессе. А сестры будили детей.

Дороги очистили от снега, асфальт подсох, так что "Кадиллак", показавшийся вдали, обходился без цепей на колесах. Он подкатил к лестнице, ведущей к двери гостевого крыла.

Я сбежал по ступенькам, предлагая ему не выходить из салона, но он не пожелал оставаться за рулем.

Мой друг и наставник Оззи Бун, знаменитый автор детективов, о котором я так много написал в первых двух рукописях, - толстяк, весящий добрых четыреста фунтов. Он утверждает, что находится в лучшей форме, чем большинство борцов сумо, и, вероятно, так оно и есть, но я тревожусь всякий раз, когда он поднимается со стула, боюсь, его сердце не выдержит такой нагрузки.

- Дорогой Одд, - он заключил меня в медвежьи объятья у распахнутой водительской дверцы. - По-моему, ты похудел. Тебя может унести ветром.

- Нет, сэр. Я вешу столько же, что и в тот день, когда вы привезли меня сюда. Возможно, вам кажется, что я стал меньше, потому что вы сами стали крупнее.

- У меня с собой большущий пакет с шоколадными конфетами. Если ты отдашь ему должное, то сможешь поправиться на пять фунтов, пока мы будем ехать в Пико-Мундо. Позволь мне положить твои вещи в багажник.

- Нет, нет, сэр, я сам.

- Дорогой Одд, ты столько лет дрожал, предчувствуя мою мгновенную смерть, и еще будешь дрожать много лет. Я доставлю слишком много неудобств тем, кто будет нести мое тело, и Бог, в своем милосердии к могильщикам, дарует мне вечную жизнь.

- Сэр, давайте не говорить о смерти. Грядет Рождество. Это время веселья.

- Конечно же, давай поговорим обо всем, что связано с Рождеством.

Пока он наблюдал, несомненно высматривая возможность подхватить один из моих чемоданов и самолично положить его в багажник, я справился с этим делом сам. Захлопнул крышку, оглянулся и увидел, что братья, которым полагалось быть на мессе, собрались на лестнице у двери в гостевое крыло.

Не только братья, но и сестра Анжела и еще дюжина монахинь.

- Одди, могу я тебе кое-что показать? - спросила сестра Анжела.

Я подошел к ней, и она развернула рулон бумаги, который держала в руках. Джейкоб, как всегда превосходно, нарисовал мой портрет.

- Как здорово. Я ему очень благодарен.

- Это не тебе. Я повешу его в своем кабинете.

- Меня будет смущать такая компания, мэм.

- Молодой человек, не тебе решать, на кого я хочу смотреть каждый день. И знаешь, почему там висят все эти портреты?

Я уже пролетел с ответом "мужество", подсказанным Родионом Романовичем и показавшимся мне убедительным.

- Мэм, с головой у меня не очень.

- Ты знаешь, что после окончания войны за освобождение отцы-основатели нашего государства предложили Джорджу Вашингтону стать королем и он отказался?

- Нет, мэм, я этого не знал.

- Ты знаешь, что Фланнери О'Коннор жила так скромно, что большинство жителей ее родного городка не знали, что она - одна из величайших писательниц своего времени?

- Полагаю, причиной этому экстравагантность южанки.

- Это все, что ты полагаешь?

- Наверное, тест по этой теме я бы не сдал. В школе учился не очень-то хорошо.

- Харпер Ли, которой предлагали тысячи почетных докторских степеней и множество премий за ее прекрасную книгу, не приняла ничего. И вежливо указывала на дверь всем репортерам и профессорам, которые приезжали к ней.

- Нельзя ее за это винить, мэм. Незваные гости всегда доставляют лишние хлопоты.

Я не думаю, чтобы глаза-барвинки когда-нибудь сверкали так ярко, как в то утро на лестнице у двери, которая вела в гостевое крыло.

- Dominus vobiscum45, Одди.

- И с вами, сестра.

Раньше меня никогда не целовала монахиня. И я не целовал монахиню. Щека у нее была такой мягкой.

Сев в "Кадиллак", я увидел, что Бу и Элвис уже устроились на заднем сиденье.

Братья и сестры остались на лестнице, мы уехали, и я не раз и не два обернулся, пока дорога не спустилась вниз и аббатство Святого Варфоломея не скрылось из виду.


* * *

Глава 56

Подвеску "Кадиллака" усилили, чтобы она могла выдерживать вес Оззи, а водительское кресло изготовили под его габариты.

"Кадиллак" он ведет так же легко, как пилот - свой болид во время гонки "НАСКАР", так что с гор мы спустились на равнину очень даже быстро.

- Сэр, по всем стандартам вы - богатый человек, - в какой-то момент сказал я ему.

- Я был удачлив и трудолюбив, - согласился он.

- Я хочу попросить вас об одолжении, таком большом, что мне даже стыдно говорить об этом.

Оззи радостно улыбнулся.

- Ты никогда не разрешал мне сделать что-нибудь для тебя. Ты мне как сын. Кому еще я могу оставить все мои деньги? Ужасному Честеру они ни к чему.

Ужасный Честер - кот Оззи, который не родился с такой кличкой, но заслужил ее.

- В школе есть маленькая девочка.

- В школе Святого Варфоломея?

- Да. Ее зовут Флосси Боденблатт.

- Господи.

- Она много страдала, но светится изнутри.

- И что ты для нее хочешь?

- Можете вы учредить для нее фонд на сумму сто тысяч долларов после уплаты налогов?

- Считай, что фонд уже есть.

- Чтобы она могла обеспечить себя после того, как покинет школу. Чтобы во взрослой жизни она могла работать с собаками, как ей того хочется.

- Я скажу адвокату, чтобы он именно так все и написал. И ты хочешь, чтобы я лично, когда придет время, проследил за ее переходом из школы Святого Варфоломея во взрослый мир?

- За это я вам буду вечно признателен, сэр.

- Что ж, - он на мгновение оторвал руки от руля, чтобы потереть их, - это так же легко, как съесть пирог. Для кого еще нужно учредить фонд?

Поврежденный мозг Юстины не мог восстановить ни один фонд. Деньги и красота - защита от печалей этого мира, но прошлое вернуть невозможно. Только время может покорить время. Путь вперед - единственная дорога возвращения к невинности и умиротворению.

Какое-то время мы ехали, говоря о Рождестве, и тут я почувствовал рывок психического магнетизма. Как никогда раньше, резкий и сильный.

- Сэр, не могли бы вы свернуть на обочину?

- Что такое? - на его добродушном полном лице отразилась тревога.

- Не знаю. Может, ничего страшного. Но что-то... важное.

Он свернул на обочину, остановил "Кадиллак" в тени больших сосен, выключил двигатель. - Одди?

- Одну минутку, сэр.

Мы посидели в молчании. Рассеянный солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны сосен, падал на лобовое стекло.

Тяга психического магнетизма оставалась такой сильной, что игнорировать ее я не мог.

Моя жизнь не принадлежит мне. Я с радостью отдал бы ее, чтобы спасти мою девушку, но судьбу такой обмен определенно не устроил. Теперь мне моя жизнь совершенно не нужна, но я знаю, придет день, когда я отдам ее за что-то благое.

- Я должен здесь выйти, сэр.

- Почему? Неважно себя чувствуешь?

- Я прекрасно себя чувствую, сэр. Психический магнетизм. Дальше должен идти пешком.

- Но ты придешь домой на Рождество?

- Я так не думаю.

- Идти пешком? Куда?

- Не знаю, сэр. По пути все выяснится.

Он не остался за рулем, а когда я достал из багажника только один чемодан, удивился:

- Не можешь же ты уйти только с этим.

- Здесь все, что мне нужно, - заверил я его.

- И в какую ты теперь влипнешь передрягу?

- Может, все обойдется без передряги.

- А что еще может быть?

- Может, передряга, может, впереди меня ждут мир и покой. Не могу сказать. Но что-то меня зовет.

Он опечалился.

- Я так ждал, что...

- Я тоже, сэр.

- Тебя не хватает в Пико-Мундо.

- И мне не хватает вас. Но иначе быть не может. Вы знаете, что я не принадлежу себе, сэр.

Я захлопнул багажник.

Оззи не хотел уезжать, оставляя меня одного.

- Со мной Элвис и Бу, - сказал я ему. - Я не один.

Обнять его непросто: человек-гора.

- Вы для меня как отец. Я люблю вас, сэр.

- Сын, - только и смог вымолвить он.

Стоя на обочине, я наблюдал, пока его "Кадиллак" не скрылся из виду.

А потом зашагал вдоль шоссе, ведомый психическим магнетизмом.

Бу трусил рядом. Единственный пес-призрак, которого я видел. Животные всегда уходят в следующий мир. По какой-то причине Бу больше года болтался в аббатстве. Может, ждал меня.

Какое-то время Элвис шел рядом со мной, и вот вдруг прибавил скорости, уходя от меня спиной вперед, широко улыбаясь, словно ему удалось отменно пошутить надо мной и я об этом до сих пор не знал.

- Я думал, ты уйдешь раньше, - сказал я ему. - Ты же знаешь, что уже готов.

Он кивнул, улыбаясь во весь рот.

По-прежнему шагая спиной вперед, Король рок-н-ролла начал махать мне рукой, прощаясь, растворяясь в воздухе, пока наконец не исчез.

Горы остались далеко позади. В этой калифорнийской долине стоял теплый день, деревья тянулись к безоблачным небесам, где летали птички.

Я прошел добрую сотню ярдов после окончательного ухода Элвиса, прежде чем осознал, что рядом кто-то идет.

Удивленный, повернулся к новому спутнику.

- Добрый день, сэр.

Он шагал, перекинув пиджак через плечо, в рубашке с закатанными рукавами. Лицо освещала обаятельная улыбка.

- Я уверен, мне будет с вами интересно, - добавил я, - и я сочту за честь сделать для вас то же самое, что сделал для него.

Он коснулся шляпы, словно благодарил меня, снимать ее и кланяться, правда, не стал, и подмигнул мне.

До Рождества оставались считанные дни, а мы шагали по обочине дороги навстречу неведомому, которое могло поджидать за любым поворотом: я, мой пес Бу и призрак Френка Синатры...


* * *

Примечание

Обе книги, изменившие жизнь брата Костяшки, написаны Кейт Дикамилло. Называются они "Волшебное приключение Эдуарда Талана" и "История Отчаянного". Обе - прекрасны. Как могли они убедить Костяшки бросить преступную жизнь и вернуться в мир добра и надежды за десять лет до публикации, я не знаю. Могу только сказать, что жизнь полна загадок и магия мисс Дикамилло, возможно, как-то с этим связана.

Одд Томас.


К О Н Е Ц


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+