Апокалипсис Томаса (шестая книга цикла "Странный Томас")

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Апокалипсис Томаса

Посвящается Джеффу Залески
с благодарностью за идеи и советы.


Призрак призраку кричит,
Но кого это страшит?
Больше я боюсь теней,
Что от ног моих растут.

Теодор Рётке. "Угрюмый"


Глава 1

Ближе к закату второго полного дня, который я проводил на правах гостя в Роузленде, пересекая огромную лужайку между особняком и эвкалиптовой рощей, я остановился и развернулся, предупрежденный инстинктом. Ко мне мчался черный жеребец, и более могучего коня видеть мне еще не доводилось. Раньше - по справочнику - я определился с его породой: фризская. На нем скакала блондинка в ночной рубашке.

Безмолвная, как и любой призрак, женщина гнала жеребца, понуждая его прибавлять и прибавлять скорость. Копыта не стучали по земле. Жеребец проскочил сквозь меня.

Я обладаю определенными талантами. Во-первых, я не самый плохой повар блюд быстрого приготовления, во-вторых, иногда мне снятся пророческие сны. А когда я бодрствую, мне случается видеть призраки мертвецов, которые по тем или иным причинам не хотят перебираться на Другую сторону.

Эти давно умершие конь и наездница - теперь всего лишь призраки в нашем мире - знали, что никто, кроме меня, не может их увидеть. Дважды явившись мне вчера и еще раз этим утром, но издалека, а сейчас женщина, похоже, решила привлечь мое внимание таким вот агрессивным способом.

Жеребец и наездница обогнули меня по широкой дуге. Я поворачивался, постоянно оставаясь к ним лицом, и они вновь помчались на меня, но в какой-то момент остановились. Жеребец поднялся надо мной на задних ногах, бесшумно рассекая воздух копытами передних, с раздувающимися ноздрями, закатив глаза, существо такой невероятной силы, что я поневоле попятился, хотя и знал, что конь эфемерный, как сон.

Когда я прикасаюсь к призракам, они теплые и плотные, такие же реальные, как любой живой человек. Но я для них только видимость, они не могут взъерошить мне волосы или нанести смертельный удар.

Поскольку шестое чувство усложняет мне жизнь, я пытаюсь максимально упростить ее во всем остальном. Вещей у меня меньше, чем у монаха. У меня нет ни времени, ни покоя, чтобы оставаться поваром или избирать какую-то иную профессию. Я никогда не планирую будущее, просто вхожу в него с улыбкой на лице, с надеждой в сердце и со стоящими дыбом волосами на загривке.

Босоногая красавица сидела на жеребце без седла, в белой шелковой ночной рубашке с белыми кружевами. Я видел красные кровяные полосы на ночной рубашке и на ее светлых волосах, но не рану. Рубашка высоко задралась по бедрам, колени прижимались ко вздымавшимся бокам жеребца. Левой рукой она вцепилась в гриву, потому что даже в смерти ей требовалось держаться за коня, чтобы их призраки оставались вместе.

Если бы возврат дара не воспринимался как неблагодарность, я бы отказался от своих сверхъестественных способностей. С радостью коротал бы дни, сбивая омлеты, от которых вы бы стонали от наслаждения, и жарил оладьи, такие воздушные, что при легком ветерке они грозили улететь с вашей тарелки.

Любой талант не заработан, однако с ним приходит и суровая обязанность использовать его максимально полно и по возможности мудро. Если бы я не верил в то, что талант сродни чуду, и в священный долг обладателя таланта, то уже обезумел бы настолько, что мог рассматриваться кандидатом на самые высокие государственные должности.

Пока жеребец танцевал на задних ногах, женщина вытянула руку и указала на меня, как бы говоря, что я ее вижу и ей об этом известно и что у нее есть для меня послание. Очаровательное лицо стало мрачным от решимости, а васильковые глаза сверкали не от радости жизни - душевной болью.

Спешившись, она не коснулась ногами земли, а поплыла ко мне поверх травы. Кровь поблекла и на волосах, и на ночной рубашке, так что выглядела женщина как в реальной жизни, до нанесения ей смертельных ран, словно она боялась, что кровь отвратит меня. Я почувствовал ее прикосновение, когда она протянула руку к моему лицу, вероятно, она, призрак, не могла поверить в меня даже в большей степени, чем я - в нее.

За спиной женщины солнце таяло в далеком море, и несколько разбросанных по небу облаков напоминали флот древних боевых кораблей с охваченными огнем мачтами и парусами.

Я заговорил, когда душевную боль на ее лице сменила робкая надежда.

- Да, я вас вижу, и если вы мне позволите, помогу вам перебраться на Ту сторону.

Она яростно покачала головой и отступила на шаг, будто прикосновением или заклинанием я мог освободить ее от пребывания в этом мире. Но такими возможностями я не располагаю.

С другой стороны, я понимал ее реакцию.

- Вас убили, и, прежде чем покинуть этот мир, вы бы хотели убедиться, что справедливость восторжествовала.

Она кивнула, но тут же покачала головой, как бы говоря: "Да, но это еще не все".

С усопшими я знаком гораздо больше, чем мне бы того хотелось, и по личному - причем немалому - опыту общения с ними могу вам сказать, что призраки мертвецов, которые задержались в этом мире, не говорят. Почему - не знаю. Даже если они умерли насильственной смертью и очень хотят, чтобы убийцы понесли заслуженное наказание, они не могут сообщить мне критически важную информацию ни по телефону, ни при непосредственном общении. Не могут они посылать сообщения по Интернету. Возможно, причина в том, что они, имея такую возможность, узнали некие подробности о смерти и о потустороннем мире, которые нам, живым, знать не полагается.

В любом случае, общение с мертвыми иной раз раздражает даже больше, чем общение с живыми, что удивительно, если учесть, что Департаментом транспортных средств руководит живой человек.

Не отбрасывая тени в последних прямых лучах заходящего солнца, жеребец стоял с поднятой головой, гордый, как любой патриот при виде обожаемого флага. Но ему флагом служили только золотистые волосы наездницы. В этом месте он пастись больше не мог, нагуливал аппетит для Елисейских Полей.

Вновь приблизившись ко мне, блондинка так пристально всмотрелась в меня, что я почувствовал ее отчаяние. Руками она изобразила люльку и начала покачивать ее из стороны в сторону.

- Младенец? - спросил я.

Да.

- Ваш младенец?

Она кивнула, но тут же покачала головой.

Нахмурившись, кусая нижнюю губу, женщина замялась, прежде чем вытянуть перед собой одну руку, ладонью вниз. От земли ладонь отделяли примерно четыре с половиной фута.

Привыкший разгадывать шарады мертвых, я предположил, что она говорит о нынешнем росте младенца, которого она в свое время родила, уже ребенка девяти или десяти лет.

- Он уже не младенец. Ваш ребенок.

Она энергично кивнула.

- Ваш ребенок по-прежнему жив?

Да.

- Он в Роузленде?

Да, да, да.

Полыхая на западном небосклоне, древние боевые корабли, построенные из облаков, меняли цвет с яростно оранжевого на огненно-красный по мере того, как темнело небо, становясь все более фиолетовым.

Когда я спросил, девочка у нее или мальчик, она дала понять, что последний. Судя по указанному ею росту, я сказал, что ему лет девять или десять, и она подтвердила мою догадку.

Точно зная, что никаких детей в Роузленде нет, я задал, с учетом душевной боли, написанной на лице женщины, самый очевидный вопрос:

- Ваш сын... здесь ему грозит беда?

Да, да, да.

Далеко к востоку от особняка, скрытое раскидистыми дубами, находилось поле для выездки, на котором теперь росли сорняки. Его окружала местами разрушающаяся изгородь.

Конюшня при этом выглядела так, словно построили ее на прошлой неделе. Забавно, но все стойла сияли чистотой, ни единой соломинки, никакого навоза, чего там - ни пылинки, словно в конюшнях все регулярно намывали дочиста. Судя по такому идеальному порядку и воздуху, свежему, как в зимний день после снегопада, лошадей здесь не держали многие десятилетия, то есть женщина в белом умерла давно.

И каким тогда образом у нее мог быть ребенок девяти или десяти лет?

Некоторых призраков продолжительный контакт настолько изматывает, что они тают в воздухе, и проходят долгие часы, а то и дни, прежде чем они могут появиться вновь. Но эта женщина обладала сильной волей, так что внешность ее не менялась. Но внезапно, когда воздух замерцал и странный грязно-желтый свет растекся по земле, она и жеребец - вероятно, его убили одновременно с хозяйкой - исчезли. Не начали таять или становиться прозрачными от краев к центру, как случалось с другими оставшимися в этом мире душами, а просто исчезли в тот самый момент, когда начал меняться свет.

Едва красный диск солнца стал желтым, с запада налетел ветер, нагнул ко мне эвкалипты, которые росли у меня за спиной, зашелестел листвой калифорнийских дубов, росших к югу от меня, бросил волосы мне в глаза.

Я посмотрел на западный горизонт, за который еще не закатилось солнце, словно какой-то небесный хранитель времени перевел космические часы на несколько минут назад.

На этом невероятности не закончились. Желтизна разлилась по всему небу, и - при полном отсутствии облаков - ее прочертили полосы дыма или сажи. Серые потоки с прожилками черного двигались с невероятной скоростью. Они расширялись, сужались, извивались, иногда сливались, но всегда разделялись вновь.

Я не имел ни малейшего понятия, что это за небесные реки, но их вид задел черную струну интуиции. Я заподозрил, что надо мной несутся потоки золы, сажи, пепла, всего того, что осталось от мегаполисов, уничтоженных взрывами невероятной силы, а потом выблеванных высоко в атмосферу, где всю эту грязь удержали и потащили с собой реактивные потоки измененной войной тропосферы.

Грезы наяву случаются у меня даже реже пророческих снов. Когда такое происходит, я знаю, что касается это внутреннего события, не выходящего за границы моего разума. Но разворачивающийся передо мной спектакль ветра, жуткого света и ужасных небесных рек на грезу никак не тянул. Реальностью он соперничал с пинком в промежность.

Сжавшись, словно кулак, мое сердце ускорило бег, когда из желтой хмари вылетела стая тварей, каких видеть мне еще не доводилось. Кто они, сразу понять не удалось. Превосходя размерами орлов, они больше напоминали летучих мышей, и многие их сотни надвигались на меня с северо-запада, снижаясь по мере приближения. Сердце забилось еще сильнее, и тут мое здравомыслие, должно быть, отключилось, позволив безумию этого зрелища проглотить меня с потрохами.

Будьте уверены, я не безумен. С моей головой все в порядке, если сравнивать меня с серийным убийцей или с человеком, который носит шапочку из фольги, чтобы не позволить ЦРУ контролировать его разум. Я терпеть не могу головные уборы, хотя ничего не имею против шапочек из фольги, если они используются должным образом.

И убивать мне приходилось не единожды, но всегда защищая себя или невинных. Такие убийства никак не тянут на преступления. Если вы полагаете, что это преступление, тогда жизнь у вас спокойная и безопасная, и я вам завидую.

Без оружия, в одиночку противостоящий этой огромной стае, не зная, намерены ли эти существа уничтожить меня или не подозревают о моем существовании, я прекрасно понимал, какой способ самозащиты остался в моем распоряжении. Развернулся и побежал вниз по довольно пологому склону к эвкалиптовой роще, в которой находился гостевой домик, где меня поселили.

Невозможность увиденного не позволила задержаться даже на секунду. До двадцати двух лет мне оставалось только два месяца, но большую часть моей жизни я то и дело сталкивался с невозможным и знал, что природа мира еще более странная, чем могло себе это представить чье-то самое изощренное воображение.

Я бежал на восток, потея как от страха, так и от затраченных усилий, а сзади меня догоняли сначала пронзительные крики стаи, а потом и кожаное шуршание крыльев этих существ. Решившись оглянуться, я увидел, что они несутся сквозь ветер, а их глаза такие же ослепительно-желтые, как это отвратительное небо над моей головой. Они нацелились на меня, словно хозяин, подчинивший их себе, пообещал сотворить некую черную версию чуда хлебов и рыб, превратив меня в блюдо, которым могло насытиться все их великое множество.

Когда воздух замерцал, а желтый свет сменился красным, я споткнулся, упал и перекатился на спину. Поднял руки, чтобы эти твари не выклевали мне глаза, и увидел над собой знакомое небо и никого крылатого, если не считать пары чаек вдали над берегом.

Я вернулся в Роузленд, где садилось солнце, небо по большей части стало лилово-фиолетовым, а недавно пылающие воздушные галеоны сгорели до тускло-красных головешек.

Жадно ловя ртом воздух, я поднялся и какое-то время всматривался в небесное море, темнеющее и темнеющее, где последние угли небесных кораблей погружались в загорающиеся звезды.

Ночи я не боюсь, но осторожность подсказывала, что оставаться под открытым небом неблагоразумно. Я продолжил путь к эвкалиптовой роще.

Трансформировавшееся небо и крылатая угроза - плюс призраки женщины и жеребца - давали пищу для размышлений. Учитывая необычность моей жизни, мне не приходилось тревожиться, что меня ждет мысленный голод.


* * *

Глава 2

Женщины, коня и желтого неба вполне хватило для того, чтобы тем вечером не дать мне уснуть. Я лежал при свете настольной лампы, и мысли мои продвигались по очень уж мрачным тропам.

Нас хоронят, когда мы рождаемся. Мир - это кладбище с могилами занятыми и могилами будущими. Жизнь - период ожидания встречи с могильщиком.

И хотя принципиально это правильно, вы не увидите такой надписи на кружке в кофейне "Старбак", как не напишут на ней слов "КОФЕ УБИВАЕТ".

Перед приездом в Роузленд я пребывал в скверном настроении, но не сомневался, что скоро приободрюсь. Так случается со мной всегда. С какими бы ужасами ни приходилось мне сталкиваться, по прошествии какого-то времени я становлюсь веселым, как шарик, надутый гелием.

Я не знаю причины этого веселья. Возможно, я и живу для того, чтобы ее понять. И как только я осознаю, почему могу найти юмор в чернейшей тьме, могильщик тут же позвонит мне, и настанет время подбирать гроб.

Впрочем, я сомневаюсь, что меня похоронят в гробу. Небесная канцелярия планов на жизнь - или как там она называется - вроде бы решила максимально усложнить мое путешествие в этом мире абсурдом и насилием, которое с такой гордостью творят представители рода человеческого. Скорее, злобная толпа демонстрантов, требующая прекратить очередную войну, оторвет мне руки-ноги, а потом побросает и оторванное, и оставшееся в костер. Или меня раздавит "Роллс-Ройс", за рулем которого будет сидеть защитник прав бедняков.

В полной уверенности, что сомкнуть глаз мне не удастся, я уснул.

В четыре часа февральского утра мне снился Освенцим.

Столь характерная для меня веселость еще не вернулась.

Разбудил меня знакомый крик, донесшийся через раскрытое окно моих апартаментов в гостевом домике Роузленда. Серебристый, как звуки волынки в музыке кельтов, крик этот нес печаль и страдания сквозь ночь и леса. Он прозвучал еще раз, уже ближе, потом третий - в отдалении.

Крики эти укладывались в считаные секунды, но так же, как в две предыдущие ночи, услышав их, заснуть я уже не мог. Каждый такой крик напоминал оголенный провод, подключенный к моей крови, передающий заряд по всем артериям и венам. Я никогда не слышал звука, вобравшего в себя столько одиночества, и он вселял в меня ужас, объяснить который я не мог.

В эту ночь крик вырвал меня из нацистского лагеря смерти. Я не еврей, но в кошмарном сне стал евреем и боялся умереть дважды. Во сне представляется вполне логичным умереть дважды, но не в реальной жизни, и этот жуткий ночной крик разом выпустил воздух из яркого сна, оставив после себя темноту.

Нынешний владелец Роузленда и все, кто работает у него, в один голос твердят, что источник этого тревожного крика - гагара. Они не демонстрируют невежество и не лгут.

Я не собираюсь обижать моего хозяина и его подчиненных. В конце концов, я многого не знаю, потому что вынужден ограничивать информационный поток. Все увеличивающееся число людей стремится меня убить, и я вынужден сосредотачиваться на выживании.

Но даже в пустыне, где я родился и вырос, есть пруды и озера, созданные человеком, которые вполне пригодны для жизни гагар. Крики этих птиц меланхоличны, но нет в них такого одиночества, и каким-то странным образом они вселяют надежду, а не отчаяние.

Роузленд - частное поместье, расположенное в миле от калифорнийского побережья. Но гагары - это гагары, где бы они ни гнездились. Их крики не меняются в зависимости от облюбованного ими места. Они птицы - не политики.

Кроме того, гагары не придерживаются какого-то временно?го графика. Эти же крики раздавались между полуночью и зарей, всегда до первых солнечных лучей. Я и раньше отметил, что чем ближе к началу нового дня раздавался первый в ночи крик, тем чаще он повторялся в оставшиеся часы темноты.

Я отбросил одеяло, сел на кровати и произнес: "Убереги меня, чтобы я мог служить Тебе", - утреннюю молитву, которой научила меня бабушка в далеком детстве.

Перл Шугарс профессионально играла в покер и частенько сидела за одним столом с карточными акулами, которые, проигрывая, не улыбались. Они не улыбались и когда выигрывали. Моя бабушка крепко выпивала. В огромных количествах ела свиной жир. В любом виде. Будучи трезвой, бабушка Перл гоняла так быстро, что в некоторых юго-западных штатах копы прозвали ее Перл-Педаль-В-Пол. Однако прожила она долго и умерла во сне.

Я надеялся, что эта молитва сработает для меня так же хорошо, как срабатывала для нее, но в последнее время у меня вошло в привычку к первой просьбе добавлять еще одну. В это утро она прозвучала следующим образом:

- Пожалуйста, не позволяй никому убить меня, засунув мне в горло злобную ящерицу.

Возможно, кому-то такая просьба, обращенная к Господу, покажется странной, но один здоровенный психопат однажды пригрозил, что засунет мне в глотку экзотическую острозубую ящерицу, приведенную в бешенство дозой метамфетамина. И он бы своего добился, если бы мы не находились на стройплощадке и я не додумался использовать в качестве оружия баллон с изоляционной пеной. Он пообещал найти меня, отсидев срок, и покончить со мной, воспользовавшись услугами другой ящерицы.

В иные дни, во всяком случае, в последнее время, я просил Господа избавить меня от смерти в гидравлическом прессе, сминающем на свалке корпуса автомобилей, просил, чтобы убийца не пустил в ход гвоздевой пистолет, просил, чтобы Он никому не позволял привязать меня к мертвецам и бросить в озеро... Просто удивительно, что в прошлом мне удалось выбраться изо всех этих передряг, но я совершенно логично сомневался, что мне бы вновь повезло, окажись я еще раз в аналогичной ситуации.

Меня зовут не Счастливчик Томас. Я Одд Томас.

Это правда. Одд.

Моя прекрасная, но сумасшедшая мать заявляет, что в свидетельстве о рождении они собирались записать меня Тоддом. Мой отец, который бегает за молоденькими девушками и продает недвижимость на Луне - пусть из комфортабельного кабинета на Земле, - иногда говорит, что они и хотели назвать меня Одд.

В этом вопросе я склонен верить моему отцу. Хотя, если он не лжет, ничего правдивее он никогда не говорил.

Душ я принял вчера, перед тем как лечь спать, поэтому оделся без промедления, чтобы быть готовым... к чему угодно.

По мере того как день сменялся днем, у меня крепло ощущение, что Роузленд - ловушка. Я чувствовал скрытые западни, знал, что один неверный шаг - и земля разверзнется, чтобы поглотить меня.

И хотя мне хотелось уйти, мне не оставалось ничего другого, как подавить в себе это желание, будучи в долгу перед леди Колокольчик. Мы вместе пришли сюда из Магик-бича, расположенного севернее, где меня пытались убить несколькими разными способами.

Долг не требует зова, достаточно и шепота. А если ты слышишь зов, что бы ни случилось, у тебя не будет повода для сожалений.

Сторми Ллевеллин, которую я любил и потерял, верила, что этот раздираемый злобой мир - тренировочный лагерь, подготовка к великому приключению, которое ждет нас между нашей первой и вечной жизнями. Она говорила, что мы поступаем неправильно только в одном случае - оставаясь глухи к долгу.

Мы все живем в мире, который по существу зона боевых действий. У нас отберут все, что мы любим, а напоследок - жизнь.

И однако, куда ни посмотри, я нахожу на этом поле битвы великую красоту, и милосердие, и обещание счастья.

Каменную башню в эвкалиптовой роще, где я ныне живу, отличает грубая красота, возможно, причина в контрасте между ее массивностью и утонченностью серебристо-зеленых листочков на ветвях окружающих деревьев.

Квадратная, а не круглая, со стороной в тридцать футов, она поднимается на шестьдесят футов, если считать бронзовый купол, украшенный оригинальным шпилем, который выглядит, как сочетание скипетра, короны и крышки от старых карманных часов.

В поместье эту башню называют гостевым домиком, но для этих целей она использовалась не всегда. Узкие высокие окна открываются внутрь, чтобы обеспечить приток свежего воздуха. Открыться наружу им мешают прутья железных решеток.

Решетки на окнах предполагают, что башня служила тюрьмой или крепостью. В любом случае, у ее владельцев имелись враги.

Входная дверь, обитая железом, сработана так, чтобы выдержать удар тарана, а то и артиллерийского ядра. За ней вестибюль с каменными стенами.

В вестибюле, слева, лестница, ведущая в верхние апартаменты. Там живет Аннамария, леди Колокольчик.

Еще одна дверь в вестибюле, напротив входной, ведет в апартаменты первого этажа, которые Ной Волфлоу, нынешний владелец Роузленда, предоставил в мое распоряжение.

Мои апартаменты состоят из просторной гостиной, спальни размером поменьше - в обеих комнатах стены обшиты панелями красного дерева - и кафельной ванной комнаты. Судя по интерьеру, последняя реконструкция проводилась в 1920-х годах. Декоратор придерживался стиля "искусство и ремесло": массивные деревянные кресла с подушками, столы на козлах, соединения на шипах, декоративные деревянные гвозди.

Я не знаю, от Тиффани ли лампы со стеклянными абажурами, но очень возможно, что так оно и есть. Скорее всего, купили их, когда они еще не были музейными образцами, стоящими бешеных денег, и они так и остались в этой расположенной в глубине поместья башне, потому что всегда здесь находились. Одна из особенностей Роузленда - небрежное отношение к богатству, которое представляет собой поместье.

В гостевые апартаменты входит также маленькая кухня, с кладовой и холодильником, в которых есть все самое необходимое. Я могу сам приготовить себе что-нибудь простенькое или заказать какое-нибудь блюдо у шеф-повара поместья, мистера Шилшома, и еду принесут из особняка.

Завтрак за час до зари меня не прельстил. Я бы почувствовал себя приговоренным к смерти, который в свой последний день пытается наесться до отвала, прежде чем получить инъекцию яда.

Наш хозяин предупреждал, что между полночью и зарей лучше оставаться дома. Он заявлял, что один или несколько кугуаров недавно навели шороха в соседних поместьях, убили двух собак, лошадь, несколько петухов, которых держали как домашних любимцев. Хищники могли осмелеть до такой степени, что сочли бы за добычу гуляющего в темноте гостя Роузленда, если бы вдруг встретили его.

Я достаточно информирован о кугуарах, чтобы знать, что охотятся они как вечером, так и после полуночи, а также, если на то пошло, и днем. Поэтому заподозрил, что цель предупреждения Ноя Волфлоу - убедить меня не искать так называемую гагару и не исследовать другие странности Роузленда под покровом ночи.

В тот февральский понедельник, еще до зари, я вышел из гостевого домика и запер за собой обитую железом дверь.

И мне, и Аннамарии дали ключи и строго наказали всегда запирать дверь башни. Когда я высказался в том смысле, что кугуары не смогут повернуть ручку и открыть дверь, заперта она или нет, мистер Волфлоу заявил, что мы живем в начальный период нового темного века, и огороженные высокой стеной поместья и охраняемые жилища богачей более не обеспечивают надлежащей безопасности, потому что "отчаянные воры, насильники, журналисты, жаждущие крови революционеры и кое-кто и похуже" могут появиться, где угодно.

Его глаза не вращались, словно две юлы, дым не шел из ушей, когда он озвучивал это предупреждение, но мрачное выражение лица и зловещий тон хорошо смотрелись бы в каком-нибудь мультфильме. Я думал, что он шутит, пока не встретился с ним взглядом. В тот момент я понял, что он такой же параноик, как трехлапый кот, окруженный волками.

Не знаю, имелись ли для его паранойи веские основания или нет, но я подозревал, что воры, насильники и революционеры нисколько его не тревожили. Ужас вызывал "кое-кто и похуже".

Выйдя из гостевого домика, я зашагал по вымощенной плиточником дорожке, проложенной по эвкалиптовой роще к границе пологого склона, уходящего к особняку. Огромная, ухоженная, ровно выкошенная лужайка пружинила под ногами, словно ковер.

На полях по всей периферии поместья, где я прогуливался в другие дни, среди великолепных, раскидистых дубов, вроде бы растущих хаотично, но в некоем гармоничном порядке, мне встречались и белая ожика, и канареечник, и пеннисетум.

За свою жизнь я не видел более прекрасного места, чем Роузленд, и нигде не ощущал так много зла.

Некоторые скажут, что место - оно и есть место, не может быть ни добрым, ни злым. Другие станут уверять, что представление о зле, как о реальной силе или существе, безнадежно устарело, а дурные поступки мужчин и женщин можно объяснить той или иной психиатрической теорией.

Этих людей я никогда не слушаю. Если бы послушал, давно бы погиб.

Вне зависимости от погоды, даже под обычным небом, дневной свет в Роузленд, похоже, поступает от другого солнца, отличного от того, что освещает остальной мир. Здесь знакомое кажется чужеродным, и даже самый что ни на есть материальный, самый ярко освещенный предмет выглядит миражом.

И теперь, глубокой ночью, я не чувствовал себя одиноким. Наоборот, не отпускало ощущение, что за мной наблюдают, меня преследуют.

В других случаях я слышал шелест в неподвижном воздухе, который ничем не мог объяснить, одно или два слова, пробормоченные неизвестно кем, торопливые шаги. Мой преследователь, если такой и был, всегда прятался за кустами или в лунных тенях, а то и подглядывал за мной из-за угла.

Желание расследовать убийство вынуждало меня кружить по Роузленду под покровом ночи. Женщина верхом на жеребце, ставшая чьей-то жертвой, не покидала Роузленд в надежде, что совершившие зло по отношению к ней и ее сыну понесут заслуженное наказание.

Роузленд занимает пятьдесят два акра в Монтесито, анклаве для богатых, по соседству с Санта-Барбарой, где тоже обитают далеко не бедняки. Назвать Санта-Барбару городом бедных - все равно что принять "Риц-Карлтон" за мотель "Бейтс" из фильма "Психоз".

И особняк, и остальные пристройки возвели в 1922-м или 1923 году. Тогда поместье принадлежало Константину Клойсу, газетному магнату. Он входил и в число отцов-основателей одной легендарной киностудии. Жил главным образом в Малибу, а Роузленд превратил в особое убежище, где мужчина мог предаться мужским увлечениям: верховой езде, стрельбе по тарелочкам, охоте, покеру на всю ночь, возможно, пьяным загулам.

Клойс интересовался необычным, - сверхъестественным тоже - широким спектром теорий, выдвигаемых разными знаменитостями, начиная от медиумов и мистиков вроде Елены Петровны Блаватской и заканчивая переустроителями мира, такими, как знаменитый изобретатель и физик Никола Тесла.

Некоторые верили, что Клойс в свое время финансировал проведение в Роузленде различных исследований: разработкой лучей смерти, проверкой современных алхимических методов и созданием телефонов, позволяющих говорить с мертвыми. Но есть люди, уверенные в том, что "Сошиэл секьюрити" - название стирального порошка.

С опушки эвкалиптовой рощи я смотрел на длинный пологий склон, который вел к особняку, где Константин Клойс умер во сне в 1948 году в возрасте семидесяти лет. На черепичной крыше под луной светились пятна фосфоресцирующего лишайника.

В том же 1948 году Роузленд со всей обстановкой купил тридцатилетний наследник южноамериканской горнорудной империи и продал поместье опять же со всем, что находилось на территории, сорок лет спустя. Он вел жизнь отшельника, поэтому никто о нем ничего не знал.

В эти предрассветные часы горели только несколько окон на третьем этаже. За ними находилась спальня Ноя Волфлоу, который нажил внушительное состояние будучи основателем и управляющим хеджфонда. Я в достаточной степени уверен, что это как-то связано с Уолл-стрит, но точно знаю, что не имеет никакого отношения к садовым зеленым изгородям1.

Отошедший от дел в пятьдесят лет, мистер Волфлоу заявлял, что из-за травмы центра сна в мозгу он не смыкал глаз последние девять лет.

Я не знаю, правда ли эта абсолютная бессонница или нет, а может, доказательство бредового расстройства.

Он купил поместье у отшельника - наследника горнорудной империи. Реконструировал и расширил особняк, спроектированный одним из представителей архитектурной школы Эддисона Мицнера, эклектическую смесь испанского, мавританского, готического, греческого, римского и ренессансного стилей. Широкие террасы с балюстрадами из светлого известняка выводили к лужайкам и садам.

В этот предрассветный час, когда я шел по аккуратно подстриженному газону лужайки, койоты более не выли высоко в горах, потому что наелись дикими кроликами и улеглись спать. Лягушки после долгих часов пения так устали, что уже не могли и квакать, а цикад пожрали те же лягушки. Мир, пусть и временно, но замер в тишине и покое.

Я намеревался посидеть в шезлонге на южной террасе, пока на кухне не зажгутся огни. Шеф, мистер Шилшом, всегда начинал рабочий день до зари.

Оба утра в Роузленде я начинал с шеф-поваром не только благодаря его фантастическим булочкам. Я еще и надеялся, что он случайно проговорится и даст мне ниточку к загадке Роузленда. Но он без труда блокировал мое любопытство, изображая кулинарного аналога рассеянного профессора. Я, однако, не сомневался, что его притворство рано или поздно даст слабину.

В качестве гостя меня радушно встречали на первом этаже особняка: на кухне, в дневной гостиной, в библиотеке, в бильярдной, везде. Мистер Волфлоу и обслуживающий персонал, постоянно проживающий в поместье, изо всех сил стремились показать, что они - обычные люди, которым нечего скрывать, а Роузленд - рай на земле без единого секрета.

Я точно знал, что это не так, благодаря своему дару, интуиции и встроенному детектору лжи... а теперь и потому, что вчерашние предвечерние сумерки на минутку показали мне цель, которая находилась, если сесть на экспресс "Торнадо лайн", через сотню остановок после Страны Оз.

Говоря, что Роузленд - сосредоточение зла, я не подразумеваю, что все обитатели поместья - тоже зло, или хотя бы один из них. Люди здесь жили, конечно, эксцентричные, но эксцентричность, по большей части, сродни добродетели или, по меньше мере, свидетельствует об отсутствии злых намерений.

Дьявол и все его демоны занудны и предсказуемы, потому что бунтуют против истины. Само преступление - в отличие от его разгадки - скучно для утонченного разума, но всегда зачаровывает простаков. Один фильм про Ганнибала Лектера захватывает, но второй вызывает зевоту. Мы любим серийного героя, но серийный злодей быстро надоедает, потому что очень стремится шокировать нас. У добродетели богатое воображение, зло - повторяется.

В Роузленде хранили секреты. Для хранения секретов причин много, и только малая их часть обусловлена злом.

Я устраивался на шезлонге, чтобы дождаться, когда мистер Шилшом включит свет на кухне, и тут ночь заинтриговала меня. Я не говорю - удивила, потому что у меня вошло в привычку ожидать чего угодно.

К югу от террасы широкая дуга ступеней поднималась к круглому фонтану, у которого высились шесть больших ваз эпохи итальянского Ренессанса. За фонтаном еще одна дуга ступеней вела к травяному склону между двумя зелеными изгородями. С другой стороны изгородей журчали водяные каскады, на которые падали тени высоких кипарисов. Вся эта красота вела к очередной террасе на вершине холма, сотней ярдов выше, где стоял украшенный резьбой, без единого окна мавзолей из того же известняка, куб со стороной в сорок футов.

Построили мавзолей в 1922 году, когда закон еще не запрещал захоронения близких на территории собственного поместья. Но в этой великолепной могиле не лежали разлагающиеся трупы. Для урн с прахом предусмотрели ниши в стенах. Там и нашли последнее пристанище Константин Клойс, его жена Марта и их единственный ребенок, который умер молодым.

Внезапно мавзолей начал светиться, будто огромное сооружение построили из стекла, а внутри запульсировала золотистым светом невероятных размеров масляная лампа. Финиковые пальмы, растущие за мавзолеем, отражали это сияние, их ветви превратились в оперенные хвосты фейерверков.

Стая ворон, слишком потрясенных, чтобы каркать, сорвалась с пальм с хлопаньем крыльев. Птицы тут же растаяли в темном небе.

В тревоге я вскочил, как делаю всегда, если здание неожиданно для меня начинает светиться.

Я не помнил, как поднялся по ближайшей дуге ступеней, как миновал фонтан и поднялся по второй дуге. Пришел в себя на пологом травяном склоне, на полпути к мавзолею.

Ранее я посещал эту могилу. Знал, что мавзолей прочностью и толщиной стен не уступает пороховому погребу.

Теперь мавзолей выглядел стеклянной клеткой, в которой жили светящиеся феи.

Хотя этот неестественный свет не сопровождался звуком, возникало ощущение, что распространяющиеся от мавзолея волны давления ударяются об меня, проходят насквозь, будто я испытываю приступ синестезии, ощущаю звук тишины.

Именно эти волны сдернули меня с шезлонга, заставили подниматься сначала по ступеням, потом по траве. Они вихрем проносились сквозь мое тело, и этот водоворот вогнал меня в некое подобие транса. Когда до меня это дошло, я обнаружил, что более не стою на месте, а вновь поднимаюсь по склону. Я воспротивился стремлению подойти к мавзолею... и мне удалось побороть силу, которая тащила меня вперед и вверх. Остановился и более не сдвигался с места.

Однако волны не унимались, наполняли меня желанием обрести что-то мне еще неведомое, ценный приз, который мог бы стать моим, если бы я приблизился к мавзолею, пока этот странный свет лучился через его стены. Но я продолжал сопротивляться силе, тянувшей меня к мавзолею, и она начала слабеть, так же, как свечение.

У меня за спиной раздался строгий мужской голос, заговорил с акцентом, который я не смог определить:

- Я тебя видел...

Изумленный, я резко обернулся и разглядел только пустой склон, уходящий к бурлящему фонтану.

А мужчина продолжил, опять сзади, чуть мягче, причем создавалось полное ощущение, что губы, с которых слетают эти слова, находятся в считаных дюймах от моего левого уха:

- ...там, где ты еще не побывал.

Я вновь развернулся на сто восемьдесят градусов. Никого.

Когда свечение уходило из мавзолея на вершине холма, голос затих до шепота: "Я надеюсь на тебя".

Каждое слово звучало тише предыдущего. Полная тишина вернулась, едва лишь золотистое сияние ушло в новые известняковые стены мавзолея.

"Я тебя видел, где ты еще не побывал. Я надеюсь на тебя".

Если кто и говорил со мной, то не призрак. Я вижу задержавшиеся в этом мире души мертвых, но этот мужчина оставался невидимым. Кроме того, мертвые не говорят.

Иногда душа усопшего пытается общаться, не просто кивая или жестами, но посредством искусства пантомимы, что может очень раздражать. Как любого психически здорового человека, меня охватывает неодолимое желание задушить мима, если я оказываюсь на его представлении, но уже мертвого мима такой угрозой не испугать.

Развернувшись на триста шестьдесят градусов, в полнейшей тишине, я, тем не менее, поздоровался: "Привет?"

Ответил мне стрекот одинокой цикады, которой удалось спастись от хищных лягушек.


* * *

Глава 3

Кухня особняка не столь огромна, чтобы играть здесь в теннис, но столы посреди нее величиной вполне сгодились бы для пинг-понга.

Столешницы кое-где из черного гранита, кое-где - из нержавеющей стали. Шкафчики из красного дерева. Пол - белый кафель.

Ни один угол не украшали банками для печенья в виде медвежат, или керамическими фруктами, или яркими полотенцами.

Теплый воздух благоухал рогаликами на завтрак и дневным хлебом, тогда как лицо и фигура шефа Шилшома предполагали, что единственный его грех - несдержанность в еде. Его маленькие, в белых кроссовках, достойные балерины стопы переходили в массивные ноги борца сумо. От монументального торса лестница подбородков вела к веселому лицу, на котором рот напоминал лук, а нос - колокол, и глаза синевой соперничали с глазами Санта-Клауса.

Как только я сел на высокий табурет у одного из столов, шеф запер дверь, через которую впустил меня на кухню, на два врезных замка. Днем двери оставались незапертыми, но с сумерек до зари Волфлоу и его слуги жили под замком, как, по его настоянию, и мы с Аннамарией.

С несомненной гордостью мистер Шилшом поставил передо мной маленькую тарелку с первым пышным рогаликом, который достал из печи. Поднимающиеся ароматы печенья и теплого марципана казались благовониями, курящимися в честь бога чревоугодия.

Наслаждаясь запахами, я счел необходимым отблагодарить повара комплиментом:

- Я управляюсь лишь с грилем и лопаткой. А от всего этого просто в восторге.

- Я пробовал твои оладьи и жареный картофель. И печь ты можешь так же хорошо, как жаришь.

- Только не я, сэр. Если нет необходимости использовать лопатку, приготовление такого блюда мне не по зубам.

Несмотря на внушительные габариты, двигался шеф Шилшом с грациозностью танцора, а руки у него ловкие, будто у хирурга. Этим он напоминал мне моего друга и наставника Оззи Буна, который весил четыреста фунтов, писал детективы и жил в нескольких сотнях миль от этого поместья, в моем родном городе Пико Мундо.

В остальном толстый шеф не имел ничего общего с Оззи. Вышеуказанный мистер Бун отличался красноречием, знал очень и очень многое, его интересовало все и вся. Оззи писал книги, вкушал пищу, вел разговор с той неуемной энергией, с какой Дэвид Бекхэм играл в соккер, хотя потел он гораздо меньше Бекхэма.

А шеф Шилшом обожал только печь и готовить. Работая, он если участвовал в нашем диалоге, то очень уж отвлеченно - то ли действительно не слушал меня, то ли делал вид, что не слышит, - и очень часто его ответы не имели никакой связи с моими комментариями или вопросами.

Я приходил на кухню в надежде выудить жемчужину информации, ниточку к истинной сущности Роузленда, да так, чтобы шеф-повар даже не догадался, что я вскрыл его раковину.

Сначала я съел половину этого божественного рогалика, но только половину. Сдерживаясь, я доказывал себе, что могу проявить силу воли, несмотря на все трудности и волнения, которые выпадали на мою долю. Потом я съел вторую половину.

Невероятно острым ножом шеф резал курагу на мелкие кусочки, когда я наконец перестал облизывать губы и перешел к разговору.

- Окна здесь без решеток, в отличие от гостевого домика.

- Особняк перестраивали.

- То есть раньше решетки здесь были?

- Возможно. До моего приезда.

- Когда особняк перестраивали?

- Тогда, возможно.

- Это когда?

- М-м-м-м.

- Как давно вы здесь работаете?

- Вечность.

- У вас отличная память.

- М-м-м-м.

Большего по части решеток на окнах Роузленда мне выяснить не удалось. Шеф так сконцентрировался на резке кураги, что создавалось впечатление, будто он обезвреживал бомбу.

- Мистер Волфлоу не держит лошадей, правда? - спросил я.

Увлеченный курагой, шеф ответил:

- Никаких лошадей.

- Поле для выездки заросло сорняками.

- Сорняками, - согласился шеф.

- Но, сэр, конюшни в идеальном состоянии.

- Идеальном.

- Стойла чистые, словно операционная.

- Чистые, очень чистые.

- Да, но кто чистит стойла?

- Кто-то.

- Все свежевыкрашено и вымыто.

- Вымыто.

- Но почему... если нет лошадей?

- Действительно, почему? - спросил шеф.

- Может, он собирается завести лошадей?

- Такие дела.

- Так он собирается завести лошадей?

- М-м-м-м.

Шилшом собрал кучкой нарезанную курагу и отправил в миску для смешивания.

Из мешочка высыпал на разделочную доску половинки ореха пекан.

- Сколько прошло времени с той поры, когда в Роузленде были лошади?

- Много, очень много.

- Наверное, лошадь, которую я иногда вижу на территории поместья, принадлежит соседу.

- Возможно, - он начал рубить пополам половинки ореха.

- Сэр, вы видели лошадь? - спросил я.

- Давно, очень давно.

- Громадного черного жеребца высотой больше шестнадцати ладоней2.

- М-м-м-м.

- В библиотеке много книг о лошадях.

- Да, в библиотеке.

- Я нашел ту лошадь. Думаю, она фризской породы.

- Такие дела.

- Сэр, чуть раньше вы заметили странный свет за окнами?

- Заметил?

- Я про мавзолей.

- М-м-м-м.

- Золотистый свет.

- М-м-м-м.

- М-м-м-м? - спросил я.

- М-м-м-м.

Если по справедливости, свет, о котором я упомянул, мог видеть только человек, обладающий моим шестым чувством. Однако я подозревал, что от шефа Шилшома мне не услышать ничего, кроме лжи.

Шеф нагнулся над разделочной доской, так пристально всматриваясь в орехи, что напоминал мистера Магу3, пытающегося прочитать надпись мелким шрифтом на пузырьке с таблетками.

Чтобы проверить мою версию, я спросил:

- Около холодильника мышь?

- Такие дела.

- Нет. Извините. Это большая старая крыса.

- М-м-м-м.

Он тянул на отменного актера, если только работа действительно не увлекала его.

Я соскочил с высокого табурета.

- Не знаю почему, но я собираюсь поджечь свои волосы.

- Действительно, почему?

Повернувшись спиной к шефу, я направился к двери на террасу.

- Может, они станут гуще, если время от времени сжигать их.

- М-м-м-м.

Резкие звуки, сопровождающие рассечение пополам половинок ореха пекан, внезапно смолкли. В одной из четырех стеклянных панелей верхней половины двери на кухню я видел отражение мистера Шилшома. Он наблюдал за мной, его лунообразное лицо белизной не сильно отличалось от униформы.

Я открыл дверь.

- Заря еще не пришла. Возможно, здесь бродит какой-нибудь кугуар, пытающийся найти незапертую дверь.

- М-м-м-м, - ответил шеф, прикидываясь, что слишком занят работой, чтобы обращать на меня внимание.

Я переступил порог, потянул за собой дверь, закрывая ее, пересек террасу, направившись к первой дуге ступеней. Постоял там, глядя на мавзолей, пока не услышал, как шеф запер дверь на оба замка.

Когда до зари оставалось лишь несколько минут, вновь из дальнего угла большого поместья раздался крик негагары, последний в эту ночь.

Печальный звук напомнил мне часть сна об Освенциме, из которого меня вырвал первый в этой ночи крик: "Я голодный, исхудавший, рою землю лопатой, боюсь умереть дважды, что бы это ни значило. Землю я рою не так быстро, как хотелось бы охраннику, он вышибает лопату из моих рук, стальной мысок его сапога рвет мне кожу на правой руке, но из раны не бежит кровь, к моему ужасу, из нее сыплется серый пепел, ни единого уголька, только холодный серый пепел сыплется, сыплется, сыплется..."

Я уже шагал к эвкалиптовой роще, когда небо начало светлеть на востоке, проглатывая звезды.

Аннамария, леди Колокольчик, так же, как я, находилась в гостевом домике Роузленда три ночи и два дня, и я подозревал, что наше время в этом гостеприимном поместье быстро подходит к концу. Чувствовал, что третий день закончится насилием.


* * *

Глава 4

Между рождением и похоронами мы живем в комедии тайн.

Если вы не думаете, что жизнь загадочна, если верите, что все предопределено, тогда вы не обращаете внимания на происходящее вокруг или делаете себе наркоз спиртным, наркотиками, подбадривающей идеологией.

А если вы не думаете, что жизнь - комедия... что ж, дорогой мой человек, вам лучше поспешить на собственные похороны. Остальным нужны люди, с которыми мы можем посмеяться.

В гостевом домике - заря уже расцвела - я поднялся по спиральной каменной лестнице на второй этаж, где жила Аннамария.

У леди Колокольчик юмор суховат, но загадочности в ней больше, чем комедии.

Едва я постучал по двери в ее апартаменты, как дверь распахнулось, будто легкого прикосновения костяшек пальцев к дереву хватило, чтобы сдвинуть задвижку и привести петли в движение.

Два узких окна, далеко отнесенные от наружной поверхности башни, выглядели прямо-таки средневековыми. Казалось, что Рапунцель свешивала через них свои длинные волосы, и ранним утром они пропускали в комнату малую толику солнечного света.

Аннамария сидела за небольшим обеденным столом, сжимая миниатюрными ручками кружку. Бронзовый торшер с абажуром из разноцветного стекла окрашивал Аннамарию в желто-розовый цвет.

Она указала на вторую кружку, над которой вился парок.

- Я налила чай и тебе, Одди, - как будто точно знала, когда я приду, хотя я в самый последний момент решил, что поднимусь к ней.

Ной Волфлоу утверждал, что не спит девять лет, но, скорее всего, лгал. За четыре дня моего знакомства с Аннамарией она всегда бодрствовала. Когда мне требовалось поговорить с ней.

На диване сидели две собаки, в том числе и золотистый ретривер, которого я назвал Рафаэлем. Этот отличный пес прибился ко мне в Магик-Бич.

Бу, помесь немецкой овчарки с белоснежной шерстью, пес-призрак, единственная собачья душа, задержавшаяся в этом мире, которую я когда-либо видел. Он прибился ко мне еще в аббатстве Святого Варфоломея, где я провел некоторое время, прежде чем направиться в Магик-Бич.

Для молодого парня, который любил родной город так, как я любил Пико Мундо, который ценил простоту и неизменность во всем, который дорожил друзьями, с которыми вырос, я бродяжничаю слишком уж много.

Выбор не мой. События сделали его за меня.

Я на ощупь прокладываю путь к тому, что может оказаться смыслом жизни, учусь, направляясь, куда должен, с теми спутниками, которых мне дарит судьба.

Во всяком случае, так я сам себе говорю. И в достаточной степени уверен, что не пытаюсь оправдать этим свое нежелание учиться в колледже.

В этом неопределенном мире с уверенностью у меня не очень, но я знаю, что Бу остается со мной не из боязни того, что следует за этой жизнью (как некоторые человеческие души), а совсем по другой причине: он понадобится мне в какой-то критический момент моей жизни. Я не зайду так далеко, чтобы сказать, что он мой ангел-хранитель или что-то в этом роде, но его присутствие подбадривает меня.

Собаки завиляли хвостами, увидев меня, но по дивану застучал только хвост Рафаэля.

В прошлом Бу обычно сопровождал меня, но в Роузленде оба пса держались рядом с этой женщиной, словно тревожились о ее безопасности.

Рафаэль знает о присутствии Бу, а Бу иной раз видит недоступное мне. Это указывает, что собакам, в их невинности, открыто то, чего нам лицезреть не дано.

Я сидел напротив Аннамарии и пил чай, подслащенный персиковым сиропом.

- Шеф Шилшом - темная лошадка, - поделился я своими наблюдениями.

- Он хороший шеф, - ответила она.

- Он прекрасный шеф, но далеко не такой белый и пушистый, каким прикидывается.

- Белых и пушистых нет, - она так тонко и значимо улыбнулась, что улыбка Моны Лизы в сравнении выглядела бы ухмылкой.

С того самого момента, как я встретился с Аннамарией на пирсе в Магик-Бич, я знал, что ей нужен друг, а она чем-то отличается от других людей, не пророческими снами и способностью видеть призраков, как я, но по-своему.

Я практически ничего не узнал об этой женщине. Когда спросил, откуда она, получил ответ, что "издалека". Ее тон и нежно-веселое выражение лица указывали, что слово это все объясняет.

При этом она многое знала обо мне. Знала, что я вижу души, которые не пожелали покинуть этот мир, хотя об этом моем таланте я рассказывал только своим самым близким друзьям.

Но теперь я понимал, что она не просто отличалась от других людей. Она являла собой такую трудную загадку, что мне никогда бы не удалось разгадать ее секреты, если бы она сама не решила дать мне ключ от ларца, в котором они хранились.

Ей восемнадцать, и она, похоже, на седьмом месяце беременности. Пока мы не объединили силы, она какое-то время оставалась одна в этом мире, но волнения и заботы, свойственные женщинам в аналогичном положении, обходили ее стороной.

Хотя вещей у нее нет, она в них и не нуждается. По ее словам, люди дают ей все, в чем у нее возникает потребность, - деньги, крышу над головой, хотя она ни о чем не просит. И Аннамария говорит правду, я могу это подтвердить.

Мы приехали из Магик-Бич на "Мерседесе", который одолжил нам Лоренс Хатчинсон, знаменитый киноактер сорока годами раньше, а теперь, в восемьдесят восемь, детский писатель. Какое-то время я работал у него поваром и компаньоном, до того, как в Магик-Бич слишком запахло жареным. Я договорился с Хатчем, что оставлю "Мерседес" у его внучатого племянника, Гроувера, адвоката в Санта-Барбаре.

В приемной офиса Гроувера мы столкнулись с Ноем Волфлоу, клиентом адвоката. Тот как раз уходил, но его очень заинтересовала Аннамария, и после короткого разговора с ней он пригласил нас в Роузленд.

Ее мощное воздействие на людей не имеет никакого отношения к сексу. Она не красавица и не уродина, но и простушкой ее не назовешь. Миниатюрная, но не хрупкая, с гладкой белоснежной кожей, она влечет к себе людей. Причины я пытаюсь понять, но они по-прежнему ускользают от меня.

Какими бы ни были наши отношения, романтичности в них нет. Она вызывает во мне - и в других людях тоже - не желание, а необъяснимое смирение.

Столетием раньше ей бы подошло определение "харизматичная". Но теперь харизмой наделяют пустоголовых кинозвезд и последнюю поросль участников реалити-шоу, и слово это больше ничего не значит.

В любом случае, Аннамария никого не просит следовать за ней, как создатель какого-нибудь культа. Вместо этого она вызывает у людей желание защитить ее.

Она говорила, что у нее нет фамилии, и я верю ей, пусть и не понимаю, как Аннамарии удалось ее не получить. Во многом она непостижима, однако, если человек во что-то верит, доказательства ему особо и не нужны, а я верю, что Аннамария никогда не лгала.

- Думаю, нам надо немедленно покинуть Роузленд, - твердо заявил я.

- Нельзя даже допить чай? Я должна прямо сейчас вскочить и бежать к воротам?

- Я серьезно. Здесь что-то очень не так.

- Везде, куда мы приходим, что-то не так.

- Но не в такой степени, как здесь.

- И куда мы пойдем?

- Куда угодно.

Ее мягкий голос никак не вязался с педантичным тоном, хотя не раз и не два она озвучивала подробные инструкции или что-то терпеливо объясняла.

- Куда угодно включает и Роузленд. Если не имеет значения, куда идти, тогда нет смысла трогаться с места.

Глаза у нее такие темные, что я не могу различить границы между зрачком и радужкой.

- В любой момент времени ты можешь находиться только в одном месте, странный ты мой. Поэтому главное - быть в нужном месте в нужное время. Если на то есть причина.

До Аннамарии только Сторми Ллевеллин называла меня "странный ты мой".

- У меня постоянно возникает ощущение, что ты специально говоришь со мной загадками.

Взгляд ее темных глаз не отрывался от меня.

- Моя миссия и твое шестое чувство привели нас сюда. Роузленд для нас, что магнит. Мы не могли пойти куда-то еще.

- Твоя миссия. И какая у тебя миссия?

- В свое время ты узнаешь.

- Завтра? Через неделю? Через двадцать лет?

- Как получится.

Я вдохнул персиковый аромат, выдохнул.

- В тот день, когда мы встретились в Магик-Бич, ты сказала, что бессчетное количество людей хотят тебя убить.

- Они сосчитаны, но их так много, что точное их число знать нет нужды, как нет нужды знать, сколько у тебя волос, когда ты хочешь их расчесать.

Она была в кроссовках, брюках цвета хаки и мешковатом свитере со слишком длинными для нее рукавами. Широкий свитер в сочетании с закатанными концами рукавов подчеркивали изящество ее запястий.

Аннамария покинула Магик-Бич лишь в одежде, которая была на ней, но в первый же день ее пребывания в Роузленде главная домоправительница, миссис Теймид, купила чемодан, наполнила его несколькими сменами одежды и принесла в гостевой домик, хотя Аннамария ни о чем не просила.

Я тоже пришел в Роузленд лишь в одежде, которая была на мне. Но никто не принес мне даже носки. Пришлось покинуть поместье на пару часов, пойти в город и купить джинсы, свитера, нижнее белье.

- Четыре дня тому назад ты спросила меня, сумею ли я уберечь тебя от смерти. Ты только усложняешь работу, за которую я взялся.

- В Роузленде никто не хочет меня убить.

- С чего такая уверенность?

- Они не понимают, кто я. Если мне и суждено умереть насильственной смертью, моими убийцами могут быть только люди, которые знают, кто я.

- И кто ты? - спросил я.

- Сердцем ты знаешь.

- А когда это узнает мой разум?

- Ты знал это с того момента, когда увидел меня на том пирсе.

- Может, я не так умен, как ты думаешь.

- Ты не просто умен, Одди. Ты мудр. Но еще и боишься меня.

- Я боюсь многого, но не тебя, - в удивлении ответил я.

Она улыбалась нежно, без пренебрежения.

- Со временем, молодой человек, ты осознаешь свой страх, а потом поймешь, кто я.

В свои восемнадцать она иногда называла меня "молодой человек", хотя мне почти двадцать два. Вроде бы должно звучать странно, но мне так не казалось.

- Пока я в Роузленде в безопасности, но смертельная угроза нависла над кем-то еще, и этот кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи, - продолжила она.

- Кто?

- Вера в свой дар приведет тебя к нему.

- Ты помнишь женщину на лошади, о которой я тебе рассказывал? Сегодня я снова встретился с ней лицом к лицу. Она сумела сказать мне, что здесь ее сын. Девяти или десяти лет. И он в опасности, хотя я не знаю, что ему грозит или почему. Именно он ждет от меня помощи?

Она пожала плечами:

- Всего я не знаю.

Я допил чай.

- Я не верю, что ты когда-либо лгала, но каким-то образом ты постоянно уходишь от прямого ответа.

- Если слишком долго смотреть на солнце, ослепнешь.

- Еще одна загадка.

- Это не загадка. Метафора. Я говорю тебе правду, пусть и не в лоб, потому что правда, высказанная в лоб, может причинить непоправимый вред, точно так же, как солнце может выжечь глаза.

Я отодвинул стул.

- Я очень надеюсь, что ты не окажешься еще одной нью-эйджской пустоголовкой.

В сравнении с серебристостью ее смеха моя последняя фраза выглядела очень уж грубой.

- Я не собирался тебя обидеть.

- Я и не обиделась. Ты всегда говоришь от чистого сердца, а в этом нет ничего плохого.

Когда я поднялся со стула, собаки завиляли хвостами, но ни одна не шевельнулась, чтобы сопроводить меня.

- Между прочим, тебе незачем бояться умереть дважды, - вдруг добавила Аннамария.

Если она говорила не о моем кошмаре, забросившем меня в Освенцим, совпадение выглядело бы сверхъестественным.

- Откуда тебе известно о моих снах? - спросил я.

- Страх умереть дважды преследует тебя во сне? - ответила она вопросом, опять уйдя от прямого ответа. - Если так, не обращай внимания.

- Что это вообще значит... умереть дважды?

- Со временем ты поймешь. Но из всех, кто живет в Роузленде, в этом городе, в этом штате и стране, ты, возможно, последний, кому нужно бояться умереть дважды. Ты умрешь один и единственный раз, и смерть эта не будет иметь никакого значения.

- Любая смерть имеет значение.

- Только для живых.

Видите, почему я стремлюсь максимально упростить свою жизнь? Будь я бухгалтером, мою голову занимали бы подробности финансовых обстоятельств моих клиентов, а если бы я еще видел души людей, задержавшиеся в этом мире, или пытался найти здравый смысл в словах Аннамарии, моя бедная голова точно бы лопнула.

Свет напольной лампы, пройдя через стеклянный абажур, окрашивал ее лицо в цвет лепестков желтой розы.

- Только для живых, - повторила она.

Иногда, если я встречался с ней взглядом, что-то заставляло меня отводить глаза, а мое сердце трепетало от страха. Боялся я не ее. Боялся... чего-то такого, что не мог определить. И чувствовал, как сосет под ложечкой.

Теперь мой взгляд сместился с Аннамарии на собак, устроившихся на диване.

- Сейчас я в безопасности, - продолжила она, - а ты - нет. Если ты усомнишься в справедливости своих действий, то умрешь в Роузленде, одной и единственной смертью.

Подсознательно я поднял руку к груди, чтобы пощупать медальон-колокольчик, который носил под свитером.

Когда мы впервые встретились на пирсе в Магик-Бич, Аннамария носила этот искусно сработанный серебряный колокольчик, размером с наперсток, висевший на серебряной цепочке. Единственное светлое пятнышко в тот хмурый, с затянутым облаками небом день.

В один момент, даже более странный, чем все время, проведенное мной с этой женщиной, за четыре дня до нашего появления в Роузленде, она сняла цепочку с колокольчиком с шеи и протянула мне со словами: "Ты умрешь за меня?"

Что еще более странно, я, хотя едва ее знал, ответил "да" и взял медальон.

Более чем семнадцать месяцев тому назад, в Пико Мундо, я бы с радостью отдал жизнь, чтобы спасти мою девушку, Сторми Ллевеллин, без колебания подставился бы под пули, которые попали в нее, но судьба не предоставила мне шанса принести себя в жертву.

С тех пор я часто мечтал о том, чтобы умереть вместе с ней.

Я люблю жизнь, люблю красоту этого мира, но без Сторми мир со всеми его чудесами всегда будет ущербным.

Однако я никогда не совершу самоубийство и сознательно не окажусь там, где меня могут убить, потому что самоуничтожение - это отказ от дара жизни, чудовищная неблагодарность.

Благодаря годам, которые мы со Сторми провели вместе, я обожаю жизнь. И не перестаю надеяться, что мы с ней обязательно встретимся, если я и дальше буду жить так, чтобы она ни в чем не смогла упрекнуть меня.

Наверно, именно по этой причине я с такой готовностью согласился защищать Аннамарию от ее все еще неизвестных мне врагов. С каждой спасенной мною жизнью я, возможно, уберегаю от смерти человека, который кому-то так же дорог, как мне была дорога Сторми.

Собаки переглянулись, потом посмотрели на меня, словно им стало стыдно от того, что я не смог выдержать взгляда Аннамарии.

Собравшись с духом, я вновь поднял на нее глаза и услышал:

- Грядущие часы станут проверкой твоей воли или разобьют тебе сердце.

Хотя эта женщина вызывала во мне - и других - желание защитить ее, я иногда думал, что это именно она предлагала защиту. Миниатюрная, чуть ли не хрупкая, Аннамария, несмотря на последнюю треть беременности, создавала образ ранимости, чтобы вызвать сочувствие и привести меня к ней, а уж она могла обеспечить мне безопасность под своим крылом.

- Ты чувствуешь, молодой человек, как он несется к тебе, апокалипсис, апокалипсис Роузленда.

- Да, - ответил я, крепко прижимая колокольчик к груди.


* * *

Глава 5

Если кто-то в Роузленде находился в опасности и отчаянно нуждался в моей помощи, как говорила Аннамария, речь, возможно, шла о сыне давно умершей женщины, скакавшей на жеребце. Он, естественно, никак не мог быть юнцом, каким его показала мне мать-призрак. Но я, тем не менее, подозревал, что опасность все-таки грозит кому-то из ее родственников. Интуиция подсказывала: ее убийство, будучи раскрытым, могло стать ниточкой, потянув за которую я мог бы размотать весь клубок тайн Роузленда. А если ее убийца по прошествии стольких лет жив, то человек, которому требовалась моя помощь, мог оказаться его следующей жертвой.

Обе конюшни размерами и роскошью не могли соперничать с конюшней Версаля и не настолько бросались в глаза, чтобы побудить революционеров оторваться от повторных показов "Танцев со звездами" и с энтузиазмом расчленить всех обитателей Роузленда, но до дощатых стен и дранки на крыше дело не дошло. Оба здания построили из кирпича, под черепичной крышей, с каменными резными наличниками и оконными стеклами в свинцовой оправе. То есть предназначались они для породистых лошадей.

Стойла не открывались снаружи. С двух сторон каждого здания имелась большая бронзовая дверь, которая сдвигалась в стену на заглубленных в пол и потолок направляющих. Двери, наверное, весили по две тонны каждая, но их идеально сбалансировали при установке, колесики хорошо смазали, так что требовалось минимальное усилие, чтобы открыть или закрыть такую дверь.

Каждую из них украшали барельефы трех мчащихся лошадей, выполненные в стиле арт-дето. Под лошадьми выгравировали одно слово - "РОУЗЛЕНД".

Сорняки высотой по пояс становились ниже по мере приближения к конюшням. В десяти футах от первого здания они исчезли вовсе.

Я мог и не почувствовать, что здесь что-то не так, если б находился среди сорняков, а не на голой земле. Но что-то показалось мне странным, и я остановился в шести футах от бронзовой двери.

До того, как крик негагары разорвал тишину моей первой ночи в Роузленде, до того, как я увидел лошадь-призрак и ее прекрасную наездницу, задолго до того, как я увидел жутких существ, летящих ко мне под желтым небом, поместье Роузленд поразило меня тем, что здесь все не так. Великолепное, но не благородное. Купающееся в роскоши, но неуютное. Элегантное, но в своей избыточности не утонченное.

Каждый великолепный фасад, казалось, скрывал тлен и гниение, которые я буквально видел. Поместье и его обитатели утверждали, что в Роузленде нет ничего необычного, но за каждым углом и при каждой встрече я ощущал обман, уродство и странности, которые ждали, когда же их явят миру.

На этой полоске голой земли перед дверью конюшни мне в глаза бросилось еще одно доказательство неестественности Роузленда. Солнце лишь полчаса как поднялось на восточном небосводе слева от меня, а потому моя утренняя тень длинным силуэтом протянулась направо, указывая на запад. Но конюшня отбрасывала две тени. Первую - в сторону запада, но не такую темную, как моя, серую, а не черную. Вторая тень от здания, покороче, но черная, как моя, ложилась на восток, словно солнце прошло зенит, как бывает, скажем, в час пополудни.

Лежащие на пыльной земле камень и смятая банка из-под колы отбрасывали тени только на запад, как я.

Между двух конюшен находилась тренировочная площадка шириной в сорок футов, заросшая побуревшими за осень сорняками. Я прошел ко второму зданию и увидел, что оно тоже отбрасывало две тени: более длинную и светлую - на запад, короткую и черную - на восток, точь-в-точь, как первая конюшня.

Я мог представить себе только одну причину для того, чтобы здание отбрасывало две тени, одну из них более светлую: для этого на небе должны светить два солнца, менее яркое, только что поднявшееся, и более яркое, прошедшее зенит и покатившееся к западному горизонту.

Но над головой, естественно, сияло только одно солнце.

Посреди тренировочной площадки росла магнолия высотой в шестьдесят футов, в это время года без единого листочка. Ветви дерева отбрасывали сеть черных теней на запад, на стену и крышу первой конюшни, в полном соответствии со временем дня.

Два солнца, то, что я видел в небе, и фантомное, светили только на конюшни.

Во время моих прежних прогулок по Роузленду я уже приходил сюда дважды. И нисколько не сомневался, что не проглядел бы этот феномен, если бы он имел место быть. Две тени появились только сейчас.

Если конюшни так удивили меня снаружи, оставалось только гадать, какие сюрпризы могут поджидать меня внутри. В моей необычной жизни сюрпризы редко сродни выигрышу в лотерею. Обычно они с острыми зубами, как в прямом, так и в переносном смысле.

Тем не менее я откатил дверь достаточно далеко, чтобы протиснуться в щель. И сразу шагнул влево, спиной к бронзе. Не хотелось, чтобы солнце подсвечивало меня сзади.

Пять просторных стойл выстроились вдоль восточной стены, пять - вдоль западной, с низкими дверками из красного дерева или тика. Центральный проход шириной в двенадцать футов, так же, как пол в стойлах, вымостили брусчаткой.

В дальнем конце слева находилась комната для упряжи, справа - кладовая для фуража, обе давно уже пустовали.

В конюшнях, где мне ранее довелось побывать, полы были земляными, но не только брусчатка вызывала мое любопытство.

Куда больше заинтересовали меня окна в дальней стене каждого стойла. Размером три на четыре фута, они состояли по большей части из квадратных, со стороной в три дюйма, стеклянных панелей, за исключением тех, которые окружали центральную овальную панель. В нее вплавили шнур из переплетенных медных проволочек, в форме лежащей на боку восьмерки.

Из-за медного отлива самого стекла солнечный свет казался рубиновым. У кого-то могло возникнуть ощущение, что благодаря этим викторианским окнам конюшня становилась такой же уютной, как кресло у камина, но мне вдруг вспомнился капитан Немо, а конюшня превратилась в "Наутилус", плывущий в океане крови и огня. Но я - это я, и от этого никуда не деться.

Я не сразу включил внутреннее освещение, бронзовые канделябры по обе стороны каждой двери. Вместо этого постоял среди медного света и свинцово-черных теней, ожидая и прислушиваясь, уж не знаю, к чему.

Через минуту решил, что здание, несмотря на двойную тень, такое же, как прежде. Температура составляла комфортные шестьдесят пять градусов4, что - я в этом не сомневался - подтвердил бы большой термометр на двери в комнату для упряжи. Воздух оставался чистым и свежим, каким бывает после снегопада. Тишина казалась сверхъестественной: ни потрескивания усадки здания, ни шуршания мыши, ни единого звука, словно за стенами конюшни лежал пустынный, лишенный атмосферы мир.

Я щелкнул настенным выключателем, и канделябры зажглись. В конюшне царила идеальная чистота, на что уже указал мне лишенный каких-либо запахов воздух.

Хотя с трудом верилось, что здесь когда-либо держали лошадей, кое-где в коридорах особняка висели фотографии и картины любимцев Константина Клойса. Мистер Волфлоу полагал их важной частью истории Роузленда.

Пока я нигде не видел фотографии или портрета залитой кровью женщины в белой ночной рубашке. Мне представлялось, что для истории поместья она по важности как минимум не уступает лошадям, но не все воспринимают убийство так же серьезно, как я.

Разумеется, когда-нибудь я могу оказаться в коридоре, увешанном портретами молодых окровавленных женщин в самой различной одежде, демонстрирующих свои смертельные раны. Учитывая, что пока я не нашел в Роузленде ни одного куста роз5, возможно, эта часть названия поместья подразумевала цветущих женщин, которых убивали и хоронили здесь.

Тут волосы на моем загривке встали дыбом.

Так же, как в прошлые посещения конюшни, я шел к противоположной двери, всматриваясь в медные диски диаметром в дюйм, встроенные между булыжными камнями. Они образовывали сверкающие синусоиды, которые тянулись по всей длине здания. В зависимости от угла, под которым смотрел на них человек, на каждом диске он видел цифру "8", нормальную или улегшуюся набок, точно так же, как в центральных оконных панелях.

Я не мог представить себе предназначения этих медных дисков, но я находил маловероятным, что газетный барон и киномагнат, имеющий возможность не считать деньги вроде ныне покойного Константина Клойса, распорядился разместить их на полу конюшни исключительно для красоты.

- Ты кто такой?

Вздрогнув, я повернулся, чтобы удивиться еще раз. Передо мной стоял гигант с выбритой головой, одним шрамом от правого уха до уголка рта, вторым - через лоб до переносицы, с такими кривыми и желтыми зубами, что ему никогда бы не предложили место ведущего выпуска вечерних новостей любого из центральных каналов, с герпесной язвой на верхней губе, с револьвером в кобуре на одном бедре и пистолетом в кобуре на другом, а также с компактным автоматическим карабином, возможно, "узи", в руках.

Ростом в шесть футов и пять дюймов, весом в двести пятьдесят фунтов, он выглядел, как живая реклама компании, торгующей стероидами. Белые буквы на черной футболке складывались в два слова: "СМЕРТЬ ИЗЛЕЧИВАЕТ".

Его брюки цвета хаки сверкали "молниями" многочисленных карманов и уходили в красно-черные, расшитые ковбойские сапоги, но эти модные навороты стильности ему не добавляли. Талию перепоясывал кожаный ремень, похожий на полицейский, на котором висело множество подсумков с запасными патронами, обоймами, рожками. Некоторые из закрытых на "молнию" карманов бугрились, возможно, от гранат или добытых боевых трофеев, скажем, человеческих ушей и носов.

- Отличная погода для февраля, - ответил я.

В "Отелло" ревность названа "зеленоглазым монстром". Шекспир был, как минимум, в тысячу раз умнее меня. Я никогда не ставил под сомнение его удивительно образные выражения. Но этот зеленоглазый монстр, похоже, знать не знал такой мелочовки, как ревность и доброта. Ненависть, ярость и жажда крови на корню затоптали все прочие эмоции. Мне он показался слишком злобным даже для роли Макбета.

Он приблизился еще на шаг, нацелив "узи" на меня.

- "Отличная погода для февраля". И что это должно означать? - прежде чем я успел ответить, добавил: - Что... - последовало нехорошее слово, - ...это должно означать, придурок?

- Ничего это не означает. Фраза эта служит для налаживания отношений. Вы понимаете, чтобы завязать разговор.

Хмурости в его лице прибавилось, брови сошлись у переносицы, ликвидировав зазор в четверть дюйма между ними.

- Ты тупой или как?

Иногда, в сложной ситуации, я нахожу, что это мудрое решение - прикинуться умственно отсталым. Во-первых, эффективный прием для того, чтобы выиграть время. Во-вторых, у меня получается весьма естественно.

Я уже собрался изобразить тупицу, раз он того хотел, но прежде чем успел преобразиться в Ленни из повести "О мышах и людях", он прорычал:

- Проблема этого мира в том, что он полон глупых... - последовало еще одно нехорошее слово, - которые все портят для остальных. Если перебить всех глупцов, мир станет куда как лучше.

Я, конечно, тут же постарался дать ему понять, что миру никак не прожить без такого умника, как я:

- В драме Шекспира "Король Генрих VI" во втором действии мятежник Дик говорит: "Давайте начнем с того, что перебьем всех адвокатов".

Брови сошлись еще, хотя казалось, что ближе некуда, зеленые глаза полыхнули жаром, вспыхнув, как метановые горелки.

- Ты кто, какой-то остряк?

Сблизившись со мной вплотную и уперев мне в грудь дуло "узи", здоровяк прорычал:

- Назови мне хоть одну причину, которая убедит меня не превратить тебя в решето, остряк, вторгшийся в чужие владения.


* * *

Глава 6

Если у человека есть оружие, а у меня нет, и он просит назвать причину, по которой ему нет нужды убить меня, я делаю вывод, что разнести мне голову не входит в его намерения, иначе он давно бы это сделал. Он или ищет причину отстать от меня, или настолько лишен воображения, что имитирует увиденное в кино или по телевизору.

Но эти видавшие виды зеленые глаза подсказывали мне, что передо мной бандит совсем другого калибра. Его поведение однозначно указывало, что для убийства причина ему вовсе и не нужна - хватало и желания, а внешность говорила за то, что ему вполне хватает воображения для того, чтобы убить меня добрым десятком способов, один кровавее другого.

Я очень остро ощутил, как далеко находятся конюшни от обитаемых зданий Роузленда.

Надеясь, что в девяти словах он не найдет повода нажать на спусковой крючок, я ответил:

- Сэр, я приглашенный гость, а не нарушитель права владения.

По его лицу чувствовалось, что я его не убедил.

- Приглашенный гость? С каких это пор они пропускают через ворота сладкозадых панков?

Я решил не обижаться на столь оскорбительную характеристику.

- Я живу в башне в эвкалиптовой роще. Нахожусь здесь три ночи и два дня.

Он сильнее вдавил дуло "узи" мне в грудь.

- Три дня, и мне никто не сказал? Думаешь, я такой тупой, что буду есть говно на гренке?

- Нет, сэр. На гренке - нет.

Его ноздри так широко раздулись, что я испугался, а не вывалятся ли мозги через одну или другую ноздрю.

- И что это значит, сладкозадый?

- Это означает, что вы гораздо умнее меня, иначе я бы не оказался с этой стороны автомата. Но я говорю правду. Я здесь третий день. Разумеется, пригласили нас не за мое обаяние. За это я должен благодарить девушку, с которой я приехал сюда. Ей никто отказать не может.

Я уверен, что при упоминании девушки выражение его лица чуть смягчилось. Может, он подумал, что я говорил про ребенка. Даже некоторые склонные к насилию наркоманы не трогают детей.

- Теперь ты говоришь дело. Привел сюда сексапильную, темпераментную деваху, и никто не хочет, чтобы Кенни об этом знал.

Вместо того чтобы надавить на железу сострадания, я возбудил другие его железы, которые лучше бы не трогать вовсе.

- Нет, сэр, нет. Нет, тут совсем другое.

- Что - другое?

- Она очень милая, очень обаятельная, но совсем не сексапильная, скорее, наоборот, она на седьмом месяце беременности, смотреть не на что, но все ее любят, знаете ли, поэтому история такая грустная, девушка одинокая, у нее никого и ничего нет, и скоро родится ребеночек, обычно такое берет за душу.

Кенни смотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на иностранном языке. И звук этого иностранного языка до такой степени оскорблял его слух, что он мог пристрелить меня только для того, чтобы я замолчал.

Чтобы сменить тему, я приложил палец к моей верхней губе. В том месте, где у Кенни пылала герпесная язва.

- Наверное, болит.

Я не думал, что он может разозлиться еще сильнее, но его буквально раздуло от ярости.

- Ты говоришь, что я болен?

- Нет. Отнюдь. Вы здоровы, как бык. Любой бык будет счастлив, если сможет похвастаться таким же здоровьем. Я просто говорю про это маленькое пятнышко на вашей губе. Оно, должно быть, болит.

Он чуть расслабился.

- Чертовски болит.

- А как вы его лечите?

- Ничего нельзя сделать с этим чертовым стоматитом. Он должен пройти сам.

- Это не стоматит. Это герпес.

- Все говорят, что это стоматит.

- При стоматите язвы во рту. Они и выглядят по-другому. Давно она у вас?

- Шесть дней. Иногда так болит, что хочется кричать.

Я содрогнулся, чтобы выразить сочувствие.

- Сначала вы почувствовали зуд в губе, а уж потом появилась язва?

- Именно так, - глаза Кенни раскрылись, словно он понял, что перед ним ясновидящий. - Зуд.

Небрежно оттолкнув ствол "узи", чтобы он более не смотрел мне в грудь, я задал еще один вопрос:

- А за двадцать четыре часа до появления зуда вы находились под очень жарким солнцем или на холодном ветру?

- Ветру. Неделей раньше у нас сильно похолодало. С северо-запада задул чертовски холодный и сильный ветер.

- Вы получили ветровой ожог. Слишком жаркое солнце или холодный ветер могут вызвать такую язву. А теперь, раз уж она у вас появилась, мажьте ее вазелином и старайтесь не бывать ни на солнце, ни на ветру. Если ее не раздражать, она заживет достаточно быстро.

Кенни коснулся язвы языком, заметил мой осуждающий взгляд, спросил:

- Ты что, врач?

- Нет, но я достаточно хорошо знаю пару врачей. Вы, как я понимаю, из службы безопасности.

- Я выгляжу устроителем вечеринок?

Я воспользовался возможностью показать, что мы уже подружились, рассмеявшись и ответив: "Подозреваю, после нескольких кружек пива вы становитесь душой компании".

Битком набитая кривыми желтыми зубами, его улыбка - не забудьте про язву на верхней губе - выглядела такой же обаятельной, как опоссум, раздавленный восемнадцатиколесным трейлером.

- Все говорят, что Кенни - отличный парень, после того как вольешь в него немного пива. Проблема в том, что после десяти кружек я завязываю с весельем и начинаю все крушить.

- Я тоже, - поддакнул я, хотя в один день никогда не выпивал больше двух кружек. - Но должен отметить, не без сожаления, я сомневаюсь, что сумею разнести какое-нибудь заведение так же, как вы.

Он раздулся от гордости.

- Да, по этой части мне есть, что вспомнить, это точно, - и его жуткие шрамы на лице стали ярко-красными, словно воспоминания о прошлых погромах в барах и пивных подняли температуру его самоуважения.

Постепенно я начал осознавать, что освещенность в конюшне меняется. Посмотрев направо, увидел, что на восточные окна по-прежнему падает утренний свет, который становится красным, благодаря медному отливу стекол, но не таким ярким, как раньше.

Нацелив "узи" в пол, а может, мне в ноги, Кенни спросил:

- Так как, парень, тебя зовут?

Я чуть напрягся и полностью сосредоточил внимание на гиганте, доверие которого мне пока удалось завоевать лишь частично.

- Послушайте, только не надо думать, будто я вешаю вам лапшу на уши или что-то в этом роде. Это действительно мое имя, пусть и звучит оно необычно. Меня зовут Одд. Одд Томас.

- С Томасом все нормально.

- Благодарю вас, сэр.

- И знаешь, Одд - не самое плохое, что родители делают с детьми. Родители могут основательно изгадить ребенку жизнь. Мои родители были самые мерзкие... - вспомните несколько слов, которые никогда не произносят в добропорядочной компании, предполагающие кровосмесительство, самоудовлетворение, нарушение законов, защищающих животных от извращенных желаний человеческих существ, эротические навязчивости. Связанные с продукцией ведущей компании по производству сухих завтраков, и самое странное использование языка, какое только можно себе представить...

С другой стороны, забудьте об этом. Характеристика Кенни, которую он дал своим родителям, уникальна. Таких нехороших слов и их сочетаний вам нигде и никогда не услышать. И как бы долго вы ни разгадывали этот ребус, предложенное вами решение потянет лишь на бледное отражение сказанного им.

Потом он продолжил:

- Моя исходная фамилия - Кайстер. Ты знаешь, что означает слово "Keister"?

Хотя мы уже заложили основу дружеских отношений, я подозревал, что в мгновение ока могу перейти из списка лучших друзей в список заклятых врагов. Признанием, что значение слова "Keister" для меня не секрет, я мог подписать себе смертный приговор.

Но он спросил, и я ответил:

- Да, сэр, это сленговое слово, и некоторые люди используют его, чтобы обозначить зад человека. Вы понимаете, то, на чем сидят, скажем, часть брюк или иногда ягодицы.

- Жопа, - объявил он, одновременно прошипев и прорычав это слово, да так громко, что в конюшне задребезжали окна. - Keister - это жопа.

Я рискнул бросить взгляд влево и увидел, что западные окна пропускают больше рубинового света, который еще и прибавляет в насыщенности, чем несколькими минутами раньше.

- Ты знаешь, какое имя мне дали при рождении? - спросил Кенни таким тоном, что отказ от ответа определенно карался смертью.

Встретившись с ним взглядом и обнаружив, что дружелюбия в его глазах не прибавилось, я решился на ответ:

- Догадываюсь, что не Кенни.

Он закрыл глаза и шумно втянул в себя воздух, его лицо скривилось. Будто он собирался сделать трудное признание.

В тот момент у меня возникло желание метнуться к ближайшей двери, но я боялся, что мой побег Кенни расценит как предательство его дружбы и без сожаления расстреляет мою спину.

Хотя остальных обитателей Роузленда в той или иной степени отличала эксцентричность, все они пытались изображать из себя нормальных людей. Этот живописный гигант, этот ходячий арсенал с вытатуированными на могучих бицепсах хохочущими гиенами не прилагал к этому никаких усилий. Я понял, что невозможно даже представить себе, как он работает в единой команде с остальными сотрудниками службы безопасности, которых мне уже довелось встретить. Напрашивалось другое предположение: Кенни никакой не охранник Роузленда, и доверять ему нельзя ни при каких обстоятельствах.

Он еще раз глубоко вдохнул, выдохнул, открыл глаза.

- При рождении меня назвали Джеком6. Они назвали меня Джеком Кайстером.

- Это было жестоко, сэр.

- Сучьи ублюдки, - кивнул он, отозвавшись о своих родителях уже не столь яростно. - Меня начали дразнить еще в детском саду, эти говнюки даже не дождались первого класса. В тот самый день, когда мне исполнилось восемнадцать, я пошел в суд, чтобы поменять имя.

Я едва не спросил: "На Кенни Кайстера?", - но вовремя придержал язык.

- Теперь я Кеннет Рэндолф Фитцджеральд Маунтбаттен, - и имена, и фамилию он произносил с дикцией величайших английских актеров.

- Впечатляет, - прокомментировал я, - и, должен отметить, идеально вам подходит.

Он даже покраснел от удовольствия.

- Я всегда любил эти имена, вот и собрал их воедино.

К сожалению, я не мог придумать, что сказать еще. Если только Кенни Маунтбаттен не показал бы себя более одаренным рассказчиком, а надеяться на это, судя по первому впечатлению, не следовало, получалось, что разговор наш подошел к концу.

И меня бы не удивило, если бы он подчеркнул последнюю фразу нашего диалога очередью, выпущенной мне в живот.

Вместо этого он посмотрел направо, налево, внезапно осознав быстрое изменение освещенности. И такая тревога отразилась на его лице, что теперь я видел перед собой затравленного маленького мальчика, каким он когда-то был, несмотря на страшные шрамы, отвратительные зубы и крокодильи глаза.

- Я опаздываю, - прошептал он с дрожью в голосе, - опаздываю, опаздываю, опаздываю.

Он отвернулся от меня и побежал к двери, через которую вошел. Продолжая повторять последнее слово, выскочил из конюшни, уже не Терминатор, а Белый Кролик, трясущийся при мысли о наказании, которое он мог получить, опоздав на чай к Безумному Шляпнику.

Окна восточной стены конюшни теперь пропускали гораздо меньше света, чем полагалось пропускать ранним утром в безоблачный день. Каждая стеклянная панель западных окон светилась, как яркий рубин.

Быстро надвигающийся грозовой фронт мог послужить объяснением тусклости восточных окон, но никак не яростного сияния западных. Я подумал о лесном пожаре: облака черного дыма на востоке, ревущее пламя на западе, но запаха дыма не чувствовалось, да и ни один поджигатель не мог в считаные минуты создать стену огня.

Я не испытывал желания наступать на пятки Кенни, предпочел бы, чтобы он поскорее забыл обо мне, и не сразу направился к двери, через которую он удалился. Она оставалась открытой где-то на три фута.

На пороге я замер, потому что окружающий мир выглядел не таким, как прежде.

За дверью меня ждала все та же полоска голой земли шириной в десять футов, хотя камень и смятая банка из-под колы исчезли. За полоской земли росли сорняки, вдали калифорнийские дубы раскинули черные ветви.

Но все это купалось в зловещем свете, из которого вылетали дьявольские летучие мыши, размером превосходившие орлов. Прямо над головой и на западе по желтому небу на большой высоте струились реки из пепла и сажи. Восточный небосвод цветом напоминал темно-желтую горчицу и чернел на глазах. Ночь, уже накрывшая горы и предгорья, катилась ко мне, и в этой ночи звездному свету не удалось бы пробить апокалиптическую мантию, которая легла на мир.

Несколькими минутами раньше я радовался солнечному утру, а теперь день медленно полз к своей кровати к Тихом океане. Тайна двух теней этого здания оставалась неразгаданной, но я не считал себя достаточно хорошим детективом, чтобы понять их значение или предсказать, во что выльется столь быстрый приход ночи.

Интуиция, однако, предупреждала меня, что выходить в этот желтый сумеречный свет опасно, если не самоубийственно. За дверью лежал Роузленд, но совсем не то поместье, которое я знал. И какой бы ни была природа этого изменения, едва ли оно могло быть мирным. Иначе в Роузленде действительно росли бы розы.

Я задвинул бронзовую дверь, но не смог ее запереть. Лошадей не запирали, возможно, опасаясь пожара. И с тех лет, когда построили Роузленд - в двадцатые годы двадцатого века, - в Калифорнии не орудовали банды, воровавшие лошадей, то есть замки и не требовались.

Я отошел от двери и миновал половину центрального прохода, когда лампы бронзовых канделябров начали тускнеть. Потом разом погасли.


* * *

Глава 7

Ночь приближалась к восточным окнам, а каждая стеклянная панель западных предлагала заглянуть в топку. В конюшне все стало угольно-черным, за исключением красно-оранжевых отблесков на столбах и дверцах стойл.

В сумраке я не мог определить, выполняется в здании закон природы и каждый объект отбрасывает только одну тень, или, наоборот, тени падают во все стороны и в большом количестве.

Если до этого момента в конюшне не ощущалось никаких запахов, то теперь определенно пахло озоном. Этот запах, как известно, молнии вышибают из воздуха, и иногда он остается через несколько часов после того, как отгремел последний громовой раскат и прекратилась гроза. Но в этот день дождь не лил, даже тучи не собирались.

Я не знал, чего ждать, но не сомневался, что если кто и нанесет мне визит, то не дама из "Вэлкам вэгон"7 с подарками от местных торговцев. Теперь слова Кенни: "Опаздываю, опаздываю, опаздываю", - с которыми он ретировался из конюшни, воспринимались мной иначе: их произносил человек, который не спешил на какую-то встречу, а до смерти боявшийся остаться здесь после прихода ночи. Мускулистый, крепкий, вооруженный до зубов. Перепуганный, как маленький мальчик.

Эти непредвиденные сумерки, наступившие чуть ли не сразу после зари, могли означать столь многое, что сердце у меня сжалось. При этом билось, словно у кролика, когда этот мирный зверек вдруг видит в ночи сверкающие глаза вышедшего на охоту волка.

Ужас пьянит быстрее виски. Вероятно, меня ждала двойная порция, и поэтому следовало приложить немало усилий, что оставаться трезвым и быстро соображать.

За восточными окнами теперь царствовала ночь - за исключением ленивых, улегшихся на бок восьмерок по центру каждого окна. Эти медные фигуры светились внутри темного стекла, ничего не освещая вокруг, и я не думал, что их яркость обусловливал отраженный красный - и темнеющий на глазах - свет, которым горели западные окна.

После торопливого ухода Кенни в конюшне поначалу воцарилась тишина, но внезапно я услышал какие-то мягкие постукивания, доносящиеся снаружи, у западной стены. Не в одном месте - в нескольких. В различных точках, разнесенных вдоль здания.

Фигура появилась в красном окне, но никаких подробностей я разглядеть не мог, только силуэт, подсвеченный заходящим солнцем. Вроде бы увидел голову, движущуюся руку, хватающие пальцы.

Первым делом предположил, что это человек. Хотя голова, рука и кисть выглядели бесформенными, причиной искажений могли послужить необычный угол, с которого светило солнце, и дефекты толстого стекла.

По мере того, как красный закат лиловел, новые тени появились в других окнах, менее далекие, более бесформенные, возможно, полдесятка каких-то существ. И с каждой секундой уходила уверенность в том, что вдоль стены конюшни, постукивая и скребясь, движутся люди.

Во-первых, их нисколько не тревожил вызванный ими шум, но при этом они не разговаривали. Даже с намерением соблюдать тишину люди редко воздерживаются от коротких комментариев или сдавленных ругательств. Что-что, а поболтать мы любим.

Далее, находящиеся за стеной не проверяли ее прочность и не объявляли о своем прибытии. Они просто нащупывали путь вдоль нее, несомненно, искали дверь, но не так, как это делал бы обычный человек. Надвигающаяся ночь еще не полностью вступила в свои права. Наружного света хватало, чтобы человек быстро нашел дверь. Медленное, с остановками продвижение этих существ предполагало, что они или слепцы, или калеки, а может, и первое, и второе.

Я не верил, что легион слепых калек пересек лужайки Роузленда, чтобы обследовать конюшню или встретиться со мной, - с какой стати? - раз уж я в ней оказался.

Кем бы ни были существа, отбрасывающие искаженные тени на окна и постукивающие по стене, я бы предпочел не встречаться с ними. Что бы они ни хотели от меня получить, я бы предпочел им этого не давать.

Первый из них обогнул угол и нашел северную дверь, через которую недавно убежал Кенни. Принялся стучать по бронзе, но не из вежливости, желая, чтобы его впустили, а определяя характер препятствия. Помимо стука я слышал и другие звуки, указывающие на поиск дверной ручки.

Впервые задумавшись над тем, а каким образом у Кенни появились эти шрамы на лице, я поспешил от середины конюшни к южной двери.

Мне не хотелось рисковать, выходя в эту гоблиновскую ночь, чтобы проделать путь до гостевого домика в эвкалиптовой роще. Но еще меньше меня привлекала перспектива остаться в конюшне и встретиться с этими незваными гостями, которые неизвестно что задумали.

Когда я уже подходил к южной двери, большущая бронзовая панель затряслась под ударами того, кто хотел войти в конюшню. Будучи обычным поваром блюд быстрого приготовления, способным видеть призраков, я, однако, не обладал даром телепортации, а потому не мог перенестись в какое-то другое место.

Расположенная по мою левую руку комната для упряжи не запиралась. Никакую мебель в ней нынче не держали, и забаррикадироваться там я не мог. Десять пустых стойл тоже не могли послужить укрытием. По правую руку находилась кладовая для фуража, квадратное помещение со стороной примерно в двенадцать футов. В силу отсутствия окон темное, как подземелье.

Побывав в конюшне в прошлый раз, я заглянул и в кладовую. Знал, что вдоль правой стены пустые полки, а у левой - два ларя, каждый длиной в пять футов, глубиной в четыре с половиной и высотой в четыре.

Ближайший к двери ларь делился на три отделения, в каждое из которых вела своя крышка, крепившаяся на петлях с дальней от прохода стороны. В одно отделение я целиком бы не поместился. Для этого пришлось бы предварительно разложить руки-ноги по соседним.

Второй ларь имел две крышки, которые вели в одно большое отделение. Изготовили его из толстых деревянных брусков, а изнутри еще и обили листовой нержавеющей сталью. Фигурная фаска крышки плотно входила в канавку, вырезанную в ларе, чтобы обеспечить плотное соединение, вероятно, служившее защитой от мышей.

Будь у меня выбор, я бы никогда не полез в этот пустой ларь, который, насколько я помнил, очень уж напоминал гроб. Но если настойчивые гости, которые теперь барабанили по обеим дверям, пришли не с миром, альтернативой ларю являлась смерть в комнате для упряжи, или в проходе между стойлами, или в одном из стойл, и ни один из вариантов не казался мне привлекательным.

Каким бы ни было зрение моих неизвестных противников, я перестал отличаться от слепого, едва закрыл за собой дверь в кладовую - само собой, никаких замков - и на ощупь двинулся ко второму ларю. Поднял одну из крышек и толкал от себя, пока не щелкнул стопор, удерживающий ее в вертикальном положении.

Мне не требовалось соблюдать тишину, забираясь в ларь, потому что те, кто хотел войти в конюшню, с такой силой лупили по бронзовым дверям, что они грохотали, словно колокола.

На внутренней поверхности крышки имелась шестидюймовая рукоятка с кнопкой на конце. Если человек стоял перед ларем, то нажатием кнопки он снимал крышку со стопора и мог опустить ее на ларь.

Услышав, что колесики северной двери покатились по направляющим, я забрался в это не самое укромное из убежищ и опустил крышку, спрятавшись в ларе для фуража, в надежде, что на этот раз его содержимое не будет использовано для кормежки, как, несомненно, случалось раньше.

Сидя на полу ларя, спиной к дальней стенке, я обеими руками держался за рукоятки, приваренные к крышкам, надеясь удержать их на месте, если кто-то войдет в кладовую и попытается их открыть. Возможно, этот кто-то подумает, что от времени крышки деформировались, их заклинило и теперь нет никакой возможности оторвать хоть одну от ларя.

Южная дверь откатилась с особенно сильным грохотом, потому что ниша в стене находилась рядом с кладовой.

После того как гости получили возможности войти в конюшню, шум прекратился полностью, будто они все зашли в проход между стойлами и замерли. И почему?

Они, вероятно, прислушивались к звукам, которые мог издавать я, точно так же, как я вслушивался в их звуки. Но гости превосходили меня численностью и могли вести поиск более уверенно, более агрессивно.

Прошла еще минута. Я задался вопросом, а вошли ли они в конюшню, откатив двери, или по-прежнему находятся у порога, снаружи.

Я мог бы подумать, что ларь блокирует идущие из конюшни звуки, но в его переднем торце проделали два ряда отверстий, один на фут выше другого. Каждое - диаметром четыре дюйма - закрывал сетчатый экран. Вероятно, отверстия служили для проветривания зерна и препятствовали образованию плесени. Так что я мог уловить шум от любого, самого скрытного движения.

Напоминающий хлор запах озона усилился до такой степени, что я начал тревожиться, как бы мне не чихнуть.

Если не верить, что ты хозяин своей судьбы, человеческий разум становится генератором тревог, динамо-машиной негативных ожиданий. А поскольку свою жизнь человек формирует сам, руководствуясь свободной волей, если тревожиться слишком о многом, если не верить в провидение, тогда многие страхи обращаются в реальность. Зачастую мы сами источники наших бед, от какой-нибудь ерунды до катастрофы, потому что очень много рассуждаем об их возможности, и в результате возможное становится неизбежным.

Поэтому я приказал себе не тревожиться из-за чиха и ввериться в руки провидения. Здесь и теперь, да и всегда, если ничего не усложнять (как сказал поэт), надежда и вера, скорее всего, удержат человека на плаву, тогда как страх точно утащит его на дно.

Тишина накладывалась на тишину... и только я успел подумать, что гости ушли, как дверь кладовой открылась.

Тот, кто вошел, фонариком не воспользовался. Вероятно, ночь полностью поглотила день, потому что сквозь закрытые сеткой дыры я не увидел даже отблесков последнего зарева заката, которое могло просочиться в окна.

По меньшей мере, один гость переступил порог. Крупный, тяжелый, но не высокий, что чувствовалось по неуклюжести движений.

Первая крышка ближнего к двери ларя поднялась в тихом скрипе петель, с грохотом захлопнулась. Потом вторая крышка. Третья.

В темной комнате гость заглядывал в три чернильно-черные отделения ларя и обнаруживал, что в них пусто. Если этот индивидуум не использовал очки ночного видения последнего поколения, тогда от природы он мог видеть в темноте, как любой кот.

Крепко вцепившись в рукоятки, я намеревался удерживать крышки на месте, готовясь к тому, что сейчас их попытаются поднять.

Гость, шаркая, подошел ко второму ларю, но не стал сразу открывать его. Вместо этого ощупал пару вентиляционных отверстий перед моим лицом.

Если темнота, в отличие от меня, не полностью ослепила охотника, сетка с крошечной ячейкой, конечно же, не позволила бы ему меня разглядеть. Тем не менее я занервничал, думая, что сейчас мы, возможно, смотрим друг другу в глаза.

Но отвлекаться опасно. Мне следовало полностью сосредоточиться на том, чтобы изо всей силы тянуть рукоятки вниз. Только тогда при внезапном рывке крышки бы не поднялись, и незваный гость мог решить, что их заклинило от времени.

Новое ощупывание сетчатых экранов последовало вроде бы с тем, чтобы пощекотать мне нервы. Будто охотник знал, где я, и решил подсолить мою плоть потом страха, чтобы сделать ее вкуснее.

Потом он принюхался. Принюхался к отверстиям, словно гончая, ищущая запах дичи.

Мне оставалось только радоваться, что воздух благоухал озоном, который, конечно же, забивал все прочие запахи и усложнял поиск.

Принюхивание завершилось громким фырканьем, невероятно шумным, свойственным не человеку и не собаке, а какому-нибудь хищнику.

Озон пощипывал носовые пазухи, но я верил, что провидение не даст мне чихнуть, отказывался тревожиться, отказывался размышлять о негативных ожиданиях, и я не чихал, не чихал, по-прежнему не чихал и вдруг издал не очень-то приличный звук.


* * *

Глава 8

В пустом, обшитом стальным листом ларе "взрыв" прозвучал так громко, что мне, конечно, от стыда захотелось бы провалиться сквозь землю, если бы меня прежде всего волновали приличия. Но в тот момент на первом плане стояло выживание. Я даже не ощутил смущения, потому что меня охватил ужас.

В этом веке самовлюбленности нарциссы окружают нас со всех сторон, что меня крайне удивляет, поскольку многое в жизни толкает нас к смирению. Каждый из нас потенциальный источник глупости, каждому из нас приходится сталкиваться с последствиями глупости других, а кроме этого природа частенько тычет нас носом в нашу абсурдность, тем самым напоминая нам, что никакие мы не владыки вселенной, хотя нам нравится примерять на себя эту роль.

Даже до того, как я выдал свои присутствие столь непристойным звуком, - и, чтобы расставить все точки над "i", только звуком - я знал, что никакой я не владыка вселенной. Я лишь надеялся, что окажусь владыкой фуражного ларя, фактически тайным владыкой.

Но и это скромное честолюбивое желание теперь реализоваться не могло, потому что неведомое мне существо принялось скрести по ларю, пытаясь оторвать одну крышку, вторую, обе сразу.

В отчаянной решимости я крепко держался за рукоятки, и мне было гораздо проще, чем моему сопернику, который никак не мог ухватиться за край крышки, пока фаска оставалась в соответствующей канавке.

В желании добраться до меня существо не только фыркало, но и рычало, и ревело, и даже визжало, подталкивая меня к выводу, что моя первоначальная догадка верна и я имею дело не с людьми, ибо характерное "сукин сын" не прозвучало ни разу.

Сородичи существа тоже набились в кладовую. Злобный хор звериных звуков усилился, их голоса ничем не напоминали голоса обезьян, но какофония не отличалась от той, которую можно услышать в обезьяннике во время грозы.

Тот, кто вошел в кладовую первым, продолжал отчаянные попытки поднять крышки, тогда как все остальные принялись лупить по ним и стенкам ларя. Они раскачивали мое убежище, хотя в таком маленьком помещении не могли развернуть его и поставить на боковину.

Я чувствовал себя мышью, оказавшейся в жестянке, которую пинками пасуют друг другу жестокие мальчишки.

Поскольку мои годы заполняли борьба, преследование и бегство от преследователей, чаще на своих двоих, чем на автомобиле, и потому что жареное я ем гораздо реже, чем готовлю для других, я нахожусь в приличной физической форме. Но руки уже начали болеть от напряжения: я прилагал все силы, чтобы удержать крышки в закрытом положении.

И мыслить позитивно с каждой минутой становилось все сложнее.

Один или несколько членов этой голодной толпы - если их привело сюда желание плотно закусить, а не что-то совсем уж немыслимое - принялись яростно скрести по сетчатым экранам, которые закрывали вентиляционные отверстия, а потом не только скрести. Тонкая сетка рвалась со звуком, который издает бегунок, разделяющий зубцы миниатюрной молнии, указывая, что существа, которые пытались добраться до меня, или вооружены ножами, или у них невероятно острые когти.

Им бы не удалось схватить меня через отверстия, диаметр которых составлял лишь четыре дюйма, но они могли истыкать меня ножами или палками, и я ожидал, что такое сейчас и произойдет. Если они видели в темноте, а они, судя по всему, видели, без вентиляционных экранов, маскировавших меня, они бы знали, куда колоть, чтобы добиться максимального эффекта.

Я вглядывался в темноту перед собой, пытаясь увидеть хотя бы отблеск звериного глаза, но тщетно. Если бы не их крики злобы и голода, я бы подумал, что с другой стороны ларя роботы-убийцы, чьи взгляды мертвенно-черные, поскольку глаза - камеры, вбирающие в себя весь световой диапазон, но ничего не выдающие.

Ладони стали скользкими от пота, моя хватка за одну рукоятку чуть ослабла. Мой главный противник отреагировал мгновенно, принялся с большей силой наверх тянуть именно эту крышку.

Мое сердце стучало так сильно, что каждый удар громом отдавался в висках, и даже в хаосе нападения на ларь для фуража я слышал свое хриплое дыхание.

С тех пор, как я потерял Сторми, жизнь мне не в радость. Свой уход я приму с готовностью, как божественный акт милосердия, если это будет смерть в результате несчастного случая или церебральной эмболии. Но так же, как большинство людей, которые видели последний ремейк фильма "Техасская резня бензопилой" или открыли роман Стига Ларссона на неудачной странице, я боюсь умереть мучительно и кроваво, то ли под пытками, то ли поедаемым заживо.

Теперь, когда я уже мог не волноваться, что выдам свое местонахождение чихом, едкий запах озона чуть ослабел, и внезапно я ощутил запах орды зомби, или стаи бешеных бурых медведей, или кого-то еще, кем бы они ни были. Назвать их вонь "запахом тела" не поворачивался язык. Никто же не скажет, что гниющая капуста "чуть менее ароматна, чем роза".

Я начал задыхаться, а вонь достигла такой плотности, что я, наверное, мог и попробовать ее на вкус. Если бы меня начало рвать, то судороги, сотрясающие тело при тошноте, не позволили бы мне удержать крышки на месте и не подпустить к себе чудовищ. Мысль о рвоте вызвала рвоту. Горькая масса поднялась к горлу, мне удалось загнать ее обратно, но я знал, что повторить этот подвиг не получится.

Внезапно все, кто находился в кладовой, затихли и перестали терзать ларь. Их вонь мягко пошла на убыль, исчезла совсем, так же, как запах озона.

Через сорванные сетчатые экраны я увидел свет канделябров, - а может, и дневной свет, который проникал в темную кладовую через распахнутую дверь, но казался он не настоящим дневным светом, а ледяным, фосфоресцирующим выдохом, который ложился бледно-серым конденсатом на дощатые стены.

Я привык к тому, что подвергаюсь насилию. Но не знаком с плохишами, которые прекращают атаку, когда до полной победы остается совсем ничего, разом становятся мирными и добропорядочными гражданами и уходят медитировать.

Кем бы они ни были, мотивом для отступления не мог послужить приступ угрызений совести или вдруг проснувшееся желание совершить акт милосердия.

Некоторые люди не понимают зла и верят, что оно может раскаяться, их напрасные надежды вдохновляют темные сердца на еще более темные грезы, и по существу они и являются отцами и матерями всех войн. Зло не раскаивается - его надо победить. Даже когда зло побеждено, вырвано с корнями и очищено огнем, оно всегда оставляет семечко, которое в какой-то момент прорастает, начинает пышно цвести, и его сущности опять не понимают.

Я никого не победил. И я не позволял себе поверить, что мои загадочные противники больше не вернутся. Не сомневался, что вернутся, не знал только одного - когда?

Крепко держась за рукоятки, приваренные к крышкам с внутренней стороны, я прислушивался, но слышал только свое уже не столь испуганное дыхание да позвякивание стального листа, который прогибался подо мной, если я вдруг менял положение тела.

Еще через минуту-другую бледный свет, отсутствие запаха озона и тишина привели меня к выводу, что озверевшая банда покинула конюшню не по своей воле. Ее как ветром сдуло, когда преждевременные сумерки начали таять и день вернулся в положенное этому часу утро.

Я не знал, каким образом ночь могла наступить чуть ли не сразу после зари или что заставило ее отступить, словно время - не река с заданным направлением движения, а переменный ветер, который дует то в одну сторону, то в другую.

Моя необычная жизнь заполнена сверхъестественным событиями, но никогда раньше я ни с чем подобным не сталкивался.

Можно, конечно, сказать, что многие странности, которые мне доводилось увидеть и испытать на себе, столь же естественны, как солнце и луна, а пять органов чувств, которые есть у каждого человека, еще не полностью адаптировались к реальности этого мира.

Эта гипотеза предполагает, что я - особенный, лучше других, но я знаю, что это не так. Несмотря на мой дар, я ничем не лучше любой другой души, которая ищет искупления, точно так же, как про хорошего музыканта нельзя сказать, что он лучше человека, начисто лишенного музыкального слуха. И, если на то пошло, я хуже многих.

Готовый рассмотреть вероятность того, что меня не разорвут в клочья и не сожрут, если я попытаюсь выбраться из ларя, я отпустил одну рукоятку и толкал вверх вторую, пока не закрепил крышку стопором. После этого вылез в кладовую.

Теперь я точно знал, что чувствует лобстер, плавающий в аквариуме у стойки метрдотеля в ресторане, когда голодные люди, ожидающие, пока их проведут к столику, постукивают по стеклу и обмениваются впечатлениями о его размерах и вкусовых качествах.

Выйдя из кладовой, я обнаружил, что южная дверь закрыта, а северную откатили ровно на три фута, как было в тот момент, когда я подходил к ней после бегства Кенни. Все канделябры, разом потухшие, теперь горели. И окна выглядели, как днем раньше: пропускающие достаточно света, с восточной стороны более яркого, чем с западной.

Я осторожно двинулся к открытой двери, но не столкнулся ни с одной угрозой, явной или скрытой.

Когда выключил свет и переступил порог, меня встретило ясное, теплое утро. Яркая кисть единственного солнца окрашивала деревья, траву и пологий склон, постепенно подбираясь к далекому океану, пока еще серому. Конюшня отбрасывала одну-единственную тень, на запад, так же, как я. Вновь появились камень и смятая банка из-под колы. Их тени, и тени других предметов, тянулись на запад, как и в любой другой солнечный день.

На какое-то время неведомая сила внесла хаос в обычное течение дня, но теперь она взяла передышку. Это мир мужчин и женщин из плоти и крови, которые зачастую враждовали друг с другом, предпочитая воспринимать свободу как поддающейся контролю хаос. Но хаос, который открылся моим глазам, мог вырваться из-под контроля. И тогда передышка получилась бы короткой.

Что бы ни происходило в Роузленде, за этим стояли люди, жаждущие власти, потому что жажда власти, в той или иной степени, лежит в основе каждого человеческого желания. Я чувствовал, что не только земля полого понижалась с востока на запад. На территории этого обнесенного стеной поместья реальность тоже отклонилась от нормы, и угол наклона увеличивался и увеличивался, пока Роузленд не превратился бы в руины, здравомыслие не уступило место безумию, а все живое не нашло свою смерть.

Солнце едва поднялось, но время стремительно истекало.


* * *

Глава 9

Если другие обитатели Роузленда и заметили, что после восхода солнца едва ли не сразу наступила ночь, а потом вновь вернулся день, то на них это не произвело никакого впечатления. Пересекая поместье, я надеялся увидеть на лужайках или террасах одного или двух человек, с удивлением, если не в ужасе взирающих на небо, но мои надежды не оправдались. И хотя я не мог представить себе, как такой удивительный космологический феномен мог проявиться только в конюшне, и никто, кроме меня, ничего не засвидетельствовал.

Я вижу задержавшиеся в этом мире души мертвых, но галлюцинаций у меня нет. И я не верил, что шеф Шилшом сдобрил мой миндальный рогалик пейотом. Если бы охранник у въездных ворот, куда я направлялся, не упомянул бы о солнечном затмении, тогда получалось, что переход дня в ночь и его возвращение странным образом локализировались в конюшне.

Окружающая пятьдесят два акра Роузленда стена высотой в девять и толщиной в три фута построена из камней, собранных на территории и скрепленных цементом. Единственная брешь - впечатляющие ворота, перегораживающие въездную дорогу, сработанные не из штакетника или стальных стержней, позволяющих заглянуть внутрь через щели, а в виде двух толстых бронзовых панелей, украшенных теми же медными дисками, что и пол в конюшне.

Сторожку сложили из таких же камней. С узкими, забранными решеткой окнами, как в гостевом домике в эвкалиптовой роще. Дубовая, обитая железом дверь могла выдержать натиск варваров.

Квадратная, со стороной в четырнадцать футов, сторожка включала кабинет, кухоньку и ванную комнату. На второй день нашего пребывания в поместье я мельком заглянул внутрь через открытую дверь, но от меня не укрылась стойка с оружием у дальней стены кабинета: два помповика, один с пистолетной рукояткой, и две автоматические винтовки.

Вероятно, охранники хотели, чтобы их слова, что проезд запрещен, воспринимались заезжими коммивояжерами со всей серьезностью.

С северной стороны сторожки, выходящей к дороге, крышу продлили, закрепив еще на четырех столбах, и создали площадку шириной в шесть футов, чтобы в плохую погоду охранник, разговаривая с приезжими, не стоял под дождем.

Сейчас Генри Лоулэм сидел там на стуле с подлокотниками и мягким сиденьем, в тени, справа от двери.

Лет тридцати, симпатичный, без единой морщины на лице, с невинным ртом ребенка, который еще ни разу не выругался, с розовыми щеками, каким иной раз завидуют персики, он выглядел так, словно все сложности этого мира обходили его стороной, и он плыл по жизни, как подвешенное на парашюте семечко одуванчика, влекомое самым нежным и теплым ветерком, какой только можно себе представить.

В двух случаях, когда мне доводилось общаться с Генри, он читал поэзию. И сейчас на маленьком столике рядом со стулом лежали томики Эмерсона, Уитмена и Уоллеса Стивенса, опасная команда, если пускать ее в голову.

Некоторые скептически отнесутся к тому, что сотрудник службы безопасности - "арендованный коп" на нынешнем голливудском птичьем языке - может интересоваться поэзией. Про уникальность каждой души наша теперешняя культура старается забывать, увлеченная групповой идентификацией. Но Генри не старался быть, как все, имел на этот счет собственное мнение и, судя по тому, как он воспринимал поэзию, искал в ней что-то важное, задевающее глубинные струны его души.

Пока он дочитывал стихотворение, я стоял, привалившись к столбу, и ждал. По отношению ко мне он не проявлял грубость или пренебрежение, просто увлекся.

Я пришел, чтобы спросить его о Кенни Рэндолфе Фицджеральде Маунтбаттене, который заявлял, что является сотрудником службы безопасности Роузленда, хотя и не носил униформу: серые брюки, белая рубашка, синий блейзер. Именно так одевались другие сотрудники, но Кенни, конечно же, выглядел куда живописнее Генри и его коллег.

Ожидая, я наблюдал за полетом, судя по всему, сапсана, если судить по размаху огромных крыльев и рисунку на их нижней поверхности. Эти соколы обычно охотятся на птиц меньших размеров, а не на грызунов, при необходимости резко маневрируют и хватают добычу на лету.

Когда Генри закрыл книгу и поднял голову, отсутствующее выражение глаз говорило о том, что он, похоже, не знает, ни кто я, ни где он.

- Извините, что помешал, сэр, - подал я голос.

Его замешательство длилось считаные мгновения, окончившись появлением улыбки на гладком, как персик, лице. Выглядел он совсем мальчишкой, прямо-таки подростком с картины Нормана Рокуэлла, если не хотелось увидеть в его глазах что-то помимо их зеленого цвета.

- Нет, нет, мне нравятся наши разговоры. Присядь, присядь.

Слева от двери он поставил второй стул, вероятно, ожидая моего появления здесь. Я пододвинул стул, сел, решив, что спрашивать о затмении смысла нет.

- Я освежал в памяти историю НЛО.

Его интересовали сообщения о похищениях землян инопланетянами и об их базах на обратной стороне Луны. Хотя я не мог сказать, на основании чего сделан такой вывод, я подозревал, что в уфологии он искал то же самое, что и в поэзии.

Осознавая иронию ситуации: видящий призраков отрицает возможность появления на Земле гостей из дальнего космоса, я, тем не менее, ответил:

- Извините, сэр, я просто не могу поверить в летающие тарелки и все такое.

- Несколько похищенных прошли проверку на детекторе лжи. Это строго задокументировано.

- Видите ли, у меня не укладывается в голове, что представители сверхразумной цивилизации могут пролететь полгалактики для того, чтобы похищать людей и вставлять им зонд в прямую кишку.

- Их эксперименты этим не ограничиваются.

- Но с этого они начинают, будто нет ничего важнее.

- Ты не думаешь, что время от времени следует делать колоноскопию?

- Для этого я могу обратиться к врачу.

- Но инопланетяне получат более точные результаты.

- Сэр, почему инопланетян должно интересовать, есть у меня рак толстой кишки или нет?

- Может, потому что они заботятся о людях.

Я уже знал, что до того, как перейти к интересующей меня теме, необходимо отдать должное странной увлеченности Генри проктологами с других миров. Ублажая его в этом, я, тем не менее, оставался скептиком.

- Мне представляется, они очень заботятся, - настаивал Генри.

- Пролететь пятьдесят световых лет, чтобы сделать мне колоноскопию? Странная какая-то забота. От нее становится не по себе.

- Знаешь, Одд, возможно, для них пятьдесят световых лет то же самое, что для нас пятьдесят миль.

- Даже пройти пятьдесят миль для того, чтобы насильно вставить мне в зад зонд, не получив на то моего разрешения... я считаю, подобное может сделать только извращенец.

Лицо Генри вспыхнуло изумлением от такой характеристики инопланетян, а потом он весело улыбнулся. Как улыбнулся бы любой озорной мальчишка, получив законный повод поговорить о задах и тому подобном.

- Они, вероятно, берут и образцы ДНК.

Я пожал плечами.

- Так я дам им прядь волос.

Мечтательно улыбаясь, Генри при этом вертел в руках томик поэзии, словно от волнения.

- Некоторые уфологии думают, что инопланетяне победили смерть и хотят подарить нам бессмертие.

- Подарить всем?

- Они такие сострадательные.

- Леди Гага, конечно, клевая. Но тысячу лет спустя я определенно не захочу слушать ее семисотый альбом.

- Все будет не так скучно. Став бессмертным, ты сможешь менять карьеру. Стать певцом, как Леди Гага, а она станет поваром блюд быстрого приготовления.

Я скорчил гримасу.

- Я не умею петь, и почему-то есть у меня уверенность, что она не умеет готовить.

Он большим пальцем пролистывал страницы, не заглядывая в книгу. По звуку словно тасовал карты.

- С помощью инопланетной науки мы все сможем сделать идеально.

- А зачем вообще что-нибудь делать?

- В смысле?

- Если учиться будет нечему, потому что мы все будем знать, в чем вызов, ради чего прилагать какие-то усилия, какой смысл?

Какие-то мгновения он продолжал пролистывать страницы, но потом руки застыли, а улыбка поблекла.

Я ждал его ответа, но не получил. После долгой паузы он заговорил о другом:

- Сейчас я должен быть в отпуске. Восемь недель на Гавайях.

По моему разумению, Ной Волфлоу никак не тянул на Санта-Клауса для сотрудников своего поместья, но я ничего не стал говорить о его щедрости.

Генри теперь смотрел на лениво кружащего сокола, который терпеливо дожидался появления добычи. На юношеском лице охранника отражалось столь нехарактерное для него отчаяние, и я заподозрил, что Генри переживает какой-то эмоциональный кризис и, если я буду молчать, может сказать что-то полезное для меня, приоткрывающее завесу тайны, связанной с Роузлендом.

- Я провел на Гавайях две недели, но больше не выдержал. На неделю полетел в Сан-Франциско, но нашел, что там ничуть не лучше.

Сапсан бесшумно скользил в вышине, и я тоже чувствовал себя соколом. Мой разум кружил вокруг охранника, терпеливо ожидая, когда он произнесет слова, которые могли стать для меня поживой.

- Речь не об этих конкретных местах, - продолжил Генри. - Куда бы ты ни пошел в эти дни, все вызывает недоумение, правда? Я не знаю, в чем причина, но так оно и есть.

Я не верил, что Генри ждал от меня каких-то комментариев. Он определенно размышлял вслух.

- Люди теперь совсем не такие, как были раньше. Перемены произошли слишком быстро. Открылось бесконечное число возможностей.

Опасаясь, что он начнет говорить так же заумно, как Аннамария, я попытался внести ясность:

- Вы про Интернет, научные достижения и все такое?

- Научные достижения ничего не меняют. Люди оставались людьми как до, так и после изобретения парового двигателя, как до, так и после изобретения самолета. Но... теперь почти все - иное. Стены. Вот в чем дело. Проблема - стены.

Я ждал, но больше он ничего не сказал, и наконец, от раздражения, которым я не могу гордиться, я первым нарушил паузу:

- Стены. Да. До чего правильно. Мы должны иметь стены, так? А может, не должны? Ты начинаешь со стен, а потом тебе требуется потолок. И пол. И двери. И конца нет. Палатка. Вот, наверное, ответ.

Если он и услышал мои слова, то сарказма не уловил.

- У меня оставалось пять недель отпуска, но я не мог находиться где-то еще. Я ненавижу стену вокруг Роузленда, но ворота в ней - это ворота в никуда.

Поскольку он не продолжил, я попытался побудить его к этому, сказав:

- Видите ли, эти ворота - ворота ко всему. За ними целый мир.

Я думал, он размышляет над моим глубокомысленным комментарием, но, как выяснилось, его мысли уже перескочили на другое.

- "Распалось все, держать не может центр".

Узнав эту строку, я не смог сразу вспомнить, чье стихотворение он процитировал.

Прежде чем успел спросить, Генри продолжил:

- "За кругом круг - вращение все шире/Хозяина уже не слышит сокол;/Распалось все, держать не может центр".

- Йейтс, - назвал я поэта и похвалил бы себя, если б понимал, о чем говорит Генри.

- Мне здесь тошно, в этом Роузленде без роз, но, по крайней мере, здесь есть стена, а со стеной центр сможет и удержаться.

Он не впал в истерику, просто говорил загадками, но мне действительно хотелось отвесить ему оплеуху, чтобы он вспомнил о здравом смысле, как в фильмах герой отвешивает оплеуху актеру или актрисе, бьющейся по роли в истерике. Но, как бы меня это ни раздражало, я никогда не поднимаю руку на человека, который носит пистолет в плечевой кобуре под блейзером, сшитым так, чтобы позволить максимально быстро выхватить оружие.

Генри перевел взгляд с сапсана на меня. На его лице Гека Финна глаза унынием напоминали Гамлета.

Его ранимость не могла быть более очевидной. Я чувствовал, что легкость, с какой он мне открылся, свидетельствовала об одном: друзей у него нет, он их ищет и ради этого пойдет на то, чтобы открыть мне секреты Роузленда, вызнав которые, я смогу понять, почему я здесь и что должен делать.

Настоящая дружба, однако, отношения святые, даже если не произносится официальная клятва. Друзья, которые появились у меня и в Пико Мундо, и в тех местах, куда меня заносила судьба после того, как я покинул дом, удержали от отчаяния, помогли сохранить надежду. Я понимал, что вызнать секреты можно, лишь манипулируя Генри. Нет ничего зазорного в манипулировании плохими людьми, если только так можно добиться правды, но я не считал Генри Лоулэма плохишом или заслуживающим такого манипулирования. Притворяясь другом, я сводил на нет отношения с настоящими друзьями.

Пока я колебался, момент для активных действий миновал, и Генри переключился на новую тему.

- Гости в Роузленде редки.

- Эта дама, с которой я путешествую, она, похоже... очаровала мистера Волфлоу.

- Она не в его вкусе. Не показушная, не бросающаяся в глаза и не дешевка.

Негативное отношение Генри к работодателю возродило у меня надежду, что он все-таки поделится со мной секретами, не принуждая изображать дружбу.

Молчание служило моим интересам, и через какое-то время Генри добавил:

- Ты не ее любовник.

- Нет.

- И кто ты ей?

- Друг. Она одинока. Нуждается в защите.

Он встретился со мной взглядом, словно хотел подчеркнуть значимость следующих своих слов:

- Ему она не нужна. Может, ребенок?

- Мистеру Волфлоу? Зачем ему ее ребенок?

Затронув тему, он отказался ее развивать.

- Кто знает? Может, ему нужно... что-нибудь новенькое.

Я понимал, что речь идет не о чем-то невинном.

- Новенькое? В каком смысле?

- Ощущения, - он перевел взгляд на охотника в высоком синем небе. - Еще не испробованные.

Эти слова включали в себя столь широкий спектр ужасного, что я решил вытянуть из него объяснение. Но не успел произнести и слова, как он остановил меня, подняв руку.

- Я сказал слишком много и недостаточно. Если ты хочешь уберечь ее, вам надо уйти. Здесь... плохое место.

Я не мог сказать ему, что мой сверхъестественный дар и миссия Аннамарии - какой бы она ни была - привели нас сюда. Рассказать о моем шестом чувстве я мог только близкому другу, иначе возникали серьезные проблемы.

По мнению Аннамарии, кому-то в Роузленде грозила смертельная опасность, возможно, мальчику, из-за которого тревожилась блондинка. Я не чувствовал, что опасность грозит Генри. Мне еще предстояло найти того, кто нуждался в моей помощи.

- Мы не можем уйти сегодня, - ответил я. - Но, надеюсь, скоро уйдем.

- Если причина в деньгах, я могу дать их тебе.

- Вы очень добры, сэр. Но дело не в деньгах.

- Я говорю тебе, что это плохое место, а ты не удивлен.

- Немного удивлен.

- Совсем не удивлен. Хотелось бы знать, кто ты?

- Всего лишь повар блюд быстрого приготовления.

- Но работы у тебя нет.

Я пожал плечами:

- Экономика в скверном состоянии.

Он отвел от меня взгляд и покачал головой.

Словно ангел, внезапно сброшенный с небес и лишь в самый последний момент вспомнивший про крылья, сапсан камнем упал вниз, его страшные когти схватили маленькую птичку в полете, потом он взмыл вверх и улетел, возможно, к дереву, на которое мог опуститься, а уж потом полакомиться насмерть перепуганной добычей.

Генри многозначительно глянул на меня, как бы спрашивая, понял ли я, что этот сокол - божий знак, предсказывающий мою судьбу, если я надолго задержусь в Роузленде.

- Я знаю, что ты далеко не глуп, Одд Томас. Но ты дурак?

- В меньшей степени, чем некоторые, сэр, в большей - чем другие.

- Конечно же, ты боишься смерти.

- Не совсем. Не смерти. Того, как это случится. Скажем, боюсь оказаться взаперти в гараже с голодным крокодилом, который сожрет меня заживо. Боюсь оказаться прикованным к мертвецам и сброшенным в озеро. Боюсь, что мне просверлят дырку в черепе и запустят в нее красных муравьев, чтобы они выели мой мозг.

Я не знал, характерны ли для Генри долгие паузы по ходу разговора или я вызывал у него такую реакцию.

Он ерзал на стуле и оглядывал небо, словно надеялся углядеть еще один знак, который помог бы убедить меня покинуть Роузленд.

Наконец я решил озвучить причину, которая привела меня к нему.

- Сэр, есть в службе безопасности человек, которого зовут Кенни?

- Нет у нас никакого Кенни.

- Высокий, мускулистый парень с ужасными шрамами на лице, который носит футболку с надписью "Смерть излечивает".

Медленный поворот головы Генри, долгий взгляд, предшествующий ответу, подсказал мне, что Кенни здесь знают, пусть и не по имени.

- Тебя предупредили оставаться в доме, заперев двери, от сумерек до зари.

- Да, сэр, но меня предупреждали о кугуарах, и больше ни о ком. В любом случае, я наткнулся на него не ночью. Этим утром.

- Но до восхода солнца.

- На полчаса позже. В конюшне. Кто он, если не охранник?

Генри поднялся со стула, подошел к двери сторожки, открыл ее, посмотрел на меня.

- Забирай ее и уходи. Ты не знаешь, что это за место.

Он вошел в сторожку и закрыл за собой дверь.

Через окно я видел, как он разговаривает по телефону.

Если бы я пришел в Роузленд один, то, скорее всего, тут же ушел, как советовал Генри. Но Аннамария, с ее загадочной миссией, не составила бы мне компанию, а я не мог оставить ее на милость... уж не знаю, кого.


* * *

Глава 10

Сопровождаемый жужжащими шмелями, звонко поющими шустрыми вьюнками и яркими бабочками, которые словно задержались здесь с лета, а какое-то время и парой перепрыгивающих с ветки на ветку белок, я чувствовал себя персонажем диснеевского фильма и даже ожидал, что в какой-то момент белки заговорят, как только я, продвигаясь на юг вдоль стены, достаточно далеко отойду от сторожки.

Такое окружение меня не успокаивало. В некоторых диснеевских фильмах с хорошими, добрыми животными случалось и плохое. Вспомните мать Бэмби или Старого Брехуна8. Первую застрелили на глазах ребенка, а второго, заболевшего бешенством, с пеной на морде, убил мальчик, который его любил. И людям в этих фильмах тоже достается. Даже самых красивых принцесс колдуньи травят ядом. Было что-то в дядюшке Уолтере от Квентина Тарантино.

Генри Лоулэм сказал, что ненавидит Роузленд, но, тем не менее, вернулся сюда, исходя из того, что "центр может и удержаться". Я знал, что поэт Йейтс вкладывал в эти строки, но понятия не имел, о чем толковал охранник.

Высокое, широкое сооружение вызывало мысли об укреплениях, но, в конце концов, Роузленд окружала не Великая китайская стена. Она не устояла бы перед ордами монголов или кем-то сравнимым с ними. Решительный человек мог с легкостью перебраться через нее, чтобы попасть в поместье или выбраться из него.

Даже в начале 1920-х годов такой серьезный строительный проект стоил огромных денег. Подоходный налог тогда только ввели, не такой уж и большой, а Константин Клойс был невероятно богат. Но, если бы он хотел просто огородить свои пятьдесят два акра, вполне хватило бы стены на треть ниже и в два раза тоньше, причем обошлась бы она ему в куда меньшую сумму.

До этого момента я не задумывался о предназначении этого внушительного сооружения, но разговор с Генри разжег мое любопытство.

Продвигаясь по периметру поместья, я никоим образом не выказывал своего интереса к стене. В Роузленде я постоянно чувствовал, что за мной наблюдают, а сейчас это чувство еще и усилилось. Конечно же, Генри поглядывал на меня из сторожки. Раньше он желал мне добра, возможно, желал бы и теперь. Но его отношение ко мне изменилось, едва я упомянул гиганта со шрамами.

В сотне ярдов от сторожки выкошенная лужайка сменилась густой травой, а еще через двести небольшой пологий подъем привел меня в рощу калифорнийских дубов, высотой от шестидесяти до девяноста футов. Живность покинула меня, за исключением поползней, посвистывание которых доносилось из переплетения черных ветвей.

Надежно укрытый стволами дубов от любопытных глаз, как в сторожке, так и в особняке, я подошел к стене. Выпирающие из нее камни позволяли и поставить ногу, и схватиться рукой. Подъем на девять футов много времени у меня не занял.

Забравшись на стену, стоя на четвереньках, я обнаружил то, что, возможно, подсознательно и ожидал. Среди черных камней змеились линии ярких медных кружков, каждый из которых украшала чуть вытянутая восьмерка, которая мне уже неоднократно встречалась.

Испещренная пятнами света и тенями от дубовых ветвей, верхняя поверхность стены не отличалась от боковой: те же камни, залитые бетоном. Прижав к камням ладони, я ощутил едва заметную вибрацию, словно в этой массивной стене работала какая-то машина.

Наклонившись, я прижался к камню левым ухом, но не услышал никакого шума, идущего из стены.

Если эти быстрые, с малой амплитудой вибрации и сопровождались звуком, но не тяжелыми ритмичными ударами, а высокочастотным гудением, а может, даже воем.

Чем больше я думал об этих вибрациях, тем сильнее крепло убеждение, что их источник - не работающая механическая машина, а что-то электронное.

Я поднялся на колени, сунул руку в карман джинсов, вытащил перочинный ножик, который приобрел, когда ходил в город за одеждой. Ножик я достал, с тем чтобы выковырять из бетона один из медных дисков, хотя я и не пытался проделать такое в конюшне или мавзолее, - там они тоже украшали пол, - предположив, что я стану первым подозреваемым, если кто-то заметит этот акт вандализма.

И, что более важно, они бы поняли, что кража диска - не просто вандализм, но свидетельство ведущегося расследования. Если местные заподозрили бы, что я не просто гость, наслаждающийся благами Роузленда, меня могли очень быстро познакомить с секретами поместья, и, боюсь, мне бы это ничего хорошего не принесло.

А в девяти футах над землей, на вершине стены, пропажу медного диска так быстро бы не обнаружили. Принявшись за работу и расковыривая бетон вокруг диска, я обнаружил, что диск не желает покидать насиженное место. В тот момент, когда я углубился где-то на дюйм, лезвие перочинного ножа сломалось. Я уже осознал, что диски не такие тонкие, как монеты. Более того, это вовсе не диски, а торцы медных стержней диаметром в дюйм. Вполне возможно, они тянулись на всю высоту стены и уходили в бетонное основание.

Медь слишком мягкий и дорогой металл, чтобы служить арматурой. Для этого используются стальные стержни. Медные выполняли какую-то другую функцию. Учитывая стоимость встраивания такого большого количества стержней в каменно-бетонную стену, я мог предположить, что они важны не только для того, чтобы обеспечивать структурную жесткость стены, но и для чего-то другого. Собственно, вся стена, похоже, служила для реализации этой неведомой мне цели, а не только отгораживала поместье от остального мира.

Я забросил перочинный ножик и отломившуюся часть лезвия в высокую траву у внешней стороны стены и пополз на четвереньках, пока не выбрался из-под ветвей дубов. Поднялся и зашагал по стене шириной в ярд, словно вновь превратился в мальчишку (или не переставал им быть), ищущего приключений.

Подъем земли скрывал от меня далекий особняк и другие постройки... и, соответственно, меня от них.

Пройдя пятьдесят футов, я наткнулся на перевернутую полую чашу, диаметром в фут, размещенную по центру стены. Снова опустившись на колени, увидел, что "чаша" закреплена на стальных штырях длиной в четыре дюйма и служит дождевым отражателем, установленным над вентиляционной решеткой.

Я сунул руку под "чашу" и почувствовал пальцами и ладонью слабый ток теплого воздуха. Когда наклонил голову к отражателю, уловил запах, напомнивший мне запахи только что пробившейся весенней травки, сочной летней травы и земляники, хотя этот, определенно уникальный, отличался от перечисленных мною. Внезапно теплый воздух сменился холодным, и хотя он тоже отличался уникальным запахом, ассоциации вызвал совсем с другим: с сухими опавшими листьями, влажными, тронутыми плесенью, и трескающимся льдом.

Холодный поток сменялся теплым, а теплый - холодным каждые двадцать секунд, по какой причине и с какой целью, я, конечно, сказать не мог. Понятия не имел, почему стену надо вентилировать или почему температура и запах выходящего воздуха изменяются.

Я поднялся и прошел еще порядка четырехсот футов, прежде чем добрался до еще одного отражателя и вентиляционной шахты. И здесь температура и запах воздуха изменялись каждые двадцать секунд.

Сразу за отражателем у стены росла еще одна роща дубов, некоторые ветви раскинулись над самой стеной. Я подумал о том, чтобы спрыгнуть вниз, но в высокой траве меня могла поджидать яма или камень, а ломать ногу очень уж не хотелось. Поэтому я осторожно сполз вниз, повис на руках и спрыгнул менее чем с трех футов.

Попятился от стены, пытаясь увидеть снизу дождевой отражатель над вентиляционной решеткой. Но он находился высоко над моей головой, только чуть поднимался над стеной и пока оставался невидимым снизу. Когда же я отошел достаточно далеко, чтобы увидеть отражатель, он казался естественной частью стены, не вызывающей никакого интереса.

Поставленный в тупик моими открытиями, я отвернулся от стены и увидел пистолет, нацеленный мне в левый глаз.


* * *

Глава 11

Держала пистолет рука с длинными, тупыми пальцами и жесткими черными волосами, растущими между костяшками. Лицо человека, которому принадлежала рука, чем-то напоминало последнюю: суровые, каменные черты и пробивающаяся сквозь кожу борода, которую полностью не сбрить даже топором.

Паули Семпитерно возглавлял службу безопасности Роузленда, но даже в серых брюках, белой рубашке и синем блейзере выглядел так, будто проводил все свое время в темных проулках, где разбивал людям колени бейсбольной битой и разукрашивал их лица кастетом.

- Ты мне не нравишься, красавчик, - и испуганные его грубым голосом поползни, сидевшие на ветвях дубов у него за спиной, перестали посвистывать.

Хотя я видел Семпитерно лишь однажды и не делал ничего такого, чтобы обидеть его, я поверил, что говорит он искренне и действительно сильно меня не любит. Даже если бы он не произнес ни слова, я бы понял его отношение ко мне по толстым пурпурным губам, которые чуть разошлись, открывая зубы, которые могли грызть не только мясо, но и кости. Да и пистолет, нацеленный мне в лицо, не сулил ничего хорошего.

- Волфлоу безмозглый идиот, он всегда был идиотом, но такого я не ожидал, даже от него. Пригласить гостей! И не на одну ночь! О чем он думал? Чего на этом останавливаться? Почему теперь не сыграть твою свадьбу с этой брюхатой милашкой? Позвать сотню ваших тупоумных родственников, нанять оркестр, предложить губернатору прекратить брать взятки на время поездки из Сакраменто сюда и обратно, чтобы он смог вас расписать.

Невысокий, с грудью колесом, с толстой шеей, грубый, Семпитерно смотрелся классическим мафиози, только в отличие от последнего очень уж много говорил. Но он был в бешенстве, хотел, чтобы я знал, что он в бешенстве, но, очевидно, считал, что я слабоумный и не смогу понять его состояния, пока он не произнесет тысячу слов, чтобы мне все разъяснить.

- В любом случае, ты не просто наш гость, красавчик. Ходишь здесь, ходишь там, вынюхиваешь, обследуешь конюшни, говоришь с Шилшомом о лошади, когда нет здесь никакой лошади, давным-давно не было никаких лошадей, а теперь еще ходишь по стене. Кто, черт побери, ходит по стене высотой в девять футов? Никто не ходит. За исключением тебя. Какого черта ты ходишь по стене?

Тут он сделал паузу на быстрый вздох, и я решил, что от меня ждут ответа.

- Видите ли, сэр, сверху открывается очень красивый вид. Такая панорама.

Придвинув пистолет к моему левому глазу, на случай, что я о нем забыл, начальник службы безопасности продолжил:

- И как панорама? Тебе понравилась панорама? Красивее Большого Каньона. Я не знаю, что у тебя на уме, стеноходец, но ты определенно что-то задумал. Я не люблю людей, которые что-то задумывают. Ты знаешь, сколько я готов терпеть людей, которые что-то задумывают?

- Нисколько? - догадался я, уверенный, что этим ответом выиграл приз, если таковой полагался.

- Меньше, чем нисколько. Так что у тебя на уме?

- Ничего, сэр. Если откровенно, я здесь случайно. Мистера Волфлоу очаровала девушка, с которой я путешествую, и меня пригласили сюда за компанию. Не могли бы вы убрать пистолет? Я никакой угрозы не представляю. Это правда.

Он уставился на меня. От такого взгляда у полярного медведя растаяли бы яйца.

Будь у него на губе герпесная язва, мы бы уже стали друзьями.

- Я знаю, что ты еще обернешься для нас серьезной проблемой. Мне очень хочется пустить пулю тебе в лицо.

- Да, сэр. Я знаю, что хочется. Понимаю вас. Но у вас нет причины пустить пулю мне в лицо.

- Причина в том, что мне все это не нравится.

- Кроме того, если вы убьете меня, девушка, которая со мной, расстроится, и мистер Волфлоу, который ею очарован, тоже расстроится, и вы останетесь без работы. Не говоря уже о тюрьме, групповом изнасиловании и потере избирательных прав.

Но даже перспектива лишиться возможности отдать голос за своего кандидата не испугала его.

- Девушка не в его вкусе. Она ни в чьем вкусе. От этой суки у меня по коже бегут мурашки.

- Ох, сэр, это уж очень грубо. Она, конечно, не манекенщица, но по-своему мила.

- Я говорю не о том, как эта девица выглядит. Или ты думаешь, что с таким лицом я буду высмеивать внешность других людей?

- Логично.

Наконец он опустил пистолет.

- Дело в том, как посмотрела на меня она при нашей первой встрече. Словно читала мысли, и история моей жизни оказалась не длиннее перечня ингредиентов на коробке с сухим завтраком.

Я кивнул.

- Она заглядывает прямо в сердце.

- Это тебе не сцена из любовного романа, - покачал головой Семпитерно. - Я словно вошел через пост безопасности в аэропорту и через девять секунд вышел просвеченный, ощупанный и голый.

Если вы любите улыбаться, улыбка может найти вас в самый неподходящий момент.

- Мне нравится, как вы это описываете, сэр.

Вновь он одарил меня замораживающим арктическим взглядом.

- И что, черт побери, это должно означать?

- Ничего. Просто мне нравится, как вы описали свои чувства.

- Да, я говорю то, что чувствую. И мне без разницы, что ты об этом подумаешь, - он сунул пистолет в кобуру. - Если Ной Волфлоу, этот идиот, хочет, чтобы ты находился здесь, я не могу заставить тебя уйти. Но тебе лучше понять, красавчик, он не любит девушку, и ему не нравишься ты, а интересует его только он сам. И чего бы он ни хотел от вас двоих... когда он это возьмет, ты горько пожалеешь о том, что не послушал меня и не ушел гораздо раньше.

Он уже отворачивался от меня, когда я решил его порадовать.

- Наверное, мы уйдем завтра утром.

Отойдя на два шага, он остановился, повернулся ко мне:

- Уйдите сегодня. Не оставайтесь на ночь. Уйдите сейчас.

- Может, после ленча.

Он бросил на меня яростный взгляд, а после паузы процедил:

- Возможно, я знаю, почему ты нужен Волфлоу здесь.

- Почему?

Вместо ответа я услышал:

- Если ты что-то ищешь в Роузленде, то обязательно найдешь противоположное. Если хочешь выжить, поищи свою смерть.

Он вновь повернулся и зашагал в дубовую рощу. При его приближении насвистывающие на ветвях поползни опять замолчали. Когда он ступил в тень деревьев, стая сорвалась с ветвей, устремилась в небо, забыв про существование сапсанов.

Среди деревьев я увидел мини-пикап с электродвигателем, какие часто используются ландшафтными специалистами. Побольше тележки для гольфа, но меньше пикапа, без крыши, с двумя сиденьями и открытым кузовом. Этот оснастили большущими шинами низкого давления, придававшими ему сходство с вездеходом.

Паули Семпитерно уселся за руль. Мягко урча, мини-пикап, казалось, поплыл среди деревьев, выкатился на золотистый луг и взял курс на подъем, за которым находился особняк.

Я не обижаюсь на грубые слова, которыми меня обзывают. От "красавчика" только погрустнел, потому что внешность у меня самая ординарная, словно у любого актера, который играет в фильме напарника Тома Круза, и задача у него - своей ординарностью добавить экстраординарности звезде, чтобы в фильме тот выглядел даже лучше, чем в жизни.

Когда мистер Семпитерно выплюнул это слово, он не насмехался надо мной: удачная насмешка отталкивается от толики правды. Нельзя насмехаться над собакой, потому что она собака, и тот, кто пытается это сделать, сам становится смешным. Начальник службы безопасности полагал меня "красавчиком" в сравнении с собой, показывая, что он очень уж низко оценивает собственную внешность, и это вызывало грусть.

В его случае термин "красавчик" мог означать и что-то еще. Люди иной раз говорят кодовыми словами, не замечая, что это делают, и для них это такая же загадка, как для остальных. Учитывая, что внешность у меня ничем не примечательная, возможно, я обладал какими-то другими достоинствами, которые мистер Семпитерно разглядел во мне. Сам он ими не обладал - и завидовал. Если бы я мог определить, о чем он вел речь, возможно, я бы смог ухватиться за ниточку и, потянув за нее, распутал бы клубок тайн Роузленда.

Когда начальник службы безопасности проехал половину луга, я решил продолжить поход по периметру, а также целиком и полностью сдаться третьей и последней составляющей моего сверхъестественного шестого чувства.

В дополнение к изредка случающимся пророческим снам и способности видеть задержавшиеся в этом мире души мертвых, я обладаю, по терминологии Сторми Ллевеллин, "психическим магнетизмом". Если мне надо найти человека, местонахождения которого я не знаю, я сосредотачиваюсь на его имени или лице и, полагаясь на интуицию, иду или еду вроде бы наугад, - на своих двоих, на скейтборде, на автомобиле, все равно на чем, - пока не нахожу нужного мне человека. Крайне редко на это уходит более получаса.

Поиск обычно заканчивается успешно, - обломы, правда, случаются, - но я не могу контролировать или предвидеть, где и когда эта встреча произойдет. Если бы паранормальные способности продавались в магазине, то в моем случае покупка делалась в "Доллар-март"9, а не в "Тиффани".

В данном случае я не мог сконцентрироваться ни на имени, ни на лице. Оставалось только позволить словам Аннамарии снова и снова прокручиваться в памяти: "Здесь смертельная угроза нависла над кем-то еще, и этот кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи", - и надеяться, что рано или поздно я выйду на этого индивидуума.

Когда все горячо рекомендуют мне покинуть поместье и дают такой необычный совет: искать смерть, чтобы выжить, поневоле в голову приходит мысль, что оставшееся в моем распоряжении время уходит, как песок из разбитой колбы песочных часов. В прошлом я подводил людей, включая ту, кого любил больше жизни. Каждая неудача еще больше опустошает мое сердце, и никакой успех не может заполнить собой эту пустоту. Едва ли я умру от рук какого-нибудь злодея. Скорее, стенки моего сердца сложатся в пустоту, которую они окружают. Наверное, еще одной неудачи я бы не пережил. И если время убегало, мне не оставалось ничего другого, как бежать быстрее времени.

"...здесь смертельная угроза нависла над кем-то еще, и этот кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи..."

Я вернулся к стене, двинулся туда, где над ней нависали ветви дубов.

Из теней, отбрасываемых деревьями, внезапно вырвался черный жеребец, поднялся на задние ноги, молотя по воздуху передними.

Сидящая на коне босоногая блондинка указала на меня, как это было и в прошлый вечер. Только на ее лице теперь не отражалась душевная боль - его перекосило от страха.

Как бы она ни боялась уйти на Другую сторону, в этом мире ей ничего не грозило. Поэтому я понял, что боится она за меня и пришла, с тем чтобы предупредить о нависшей надо мной угрозе, куда более конкретной и близкой, чем та, о которой говорили Генри Лоулэм и Паули Семпитерно.

Иссиня-черный жеребец опустился на все четыре ноги и беззвучно замахал хвостом, взгляд женщины сместился куда-то мне за спину. Ее лицо перекосило еще больше, теперь уже от отвращения, а не от страха, рот открылся в молчаливом крике ужаса.

Я оглянулся, но увидел только сухую, высотой по колено, траву, позолоченную утренним солнцем: цветом она теперь не отличалась от волос женщины, склон, полого спускающийся к северу, и первую дубовую рощу, в которой я забирался на стену.

Но я ощутил какое-то неприятное чувство, сродни тому, которое испытывает каждый из нас, обнаруживая в утренней почте письмо из департамента налогов и сборов. Возникла стопроцентная уверенность, что я увидел бы то, что видела женщина-призрак, если склонил голову под определенным углом, или надел очки с правильно подобранными линзами, или, всматриваясь в солнечный свет, сумел бы разглядеть сумерки, до которых оставались еще долгие часы.

Когда я повернулся к лошади и наезднице, они уже не возвышались надо мной. Находились в двадцати футах, на опушке рощи. Женщина смотрела на меня, подзывала взмахами правой руки, ее жесты и поза говорили о том, что времени терять нельзя.

Никто не знает лучше меня, что реальность куда более сложная, чем описывается нашими пятью чувствами. Наш мир, со всеми его тайнами, всего лишь луна в сравнении с куда большим и более загадочным невидимым миром, вращающаяся так близко к планете, что иногда они сталкиваются, не причиняя вреда друг другу, но вызывая странные эффекты.

Не решаясь тратить время на оглядывание, я побежал к жеребцу и наезднице.


* * *

Глава 12

Высокий потолок этого дубового кафедрального собора напоминал церковные окна, только с меньшим количеством цветного стекла и более темные, а солнечно-золотые и лиственно-зеленые свет и тени могли отдаленно напоминать райский пейзаж.

Петляя между высокими деревьями, черный жеребец практически растворялся в темноте, открывая свое местонахождение, лишь когда на него падал солнечный луч. Мне ориентиром служила наездница, которую я мог разглядеть без труда. Ее шелковая белая ночная рубашка ярко сверкала под солнцем и мягко светилась в темноте.

Я не знаю, почему тень и свет проявляются на призраках, соответственно, затемняя и открывая их, точно так же, как на живых людях и всех объектах этого мира. У призраков нет субстанции, чтобы отражать свет и создавать поверхность, на которую может упасть тень.

Психиатр скажет, что эта особенность призраков доказывает, что они не из Другого мира. Он может даже предположить, что эти призраки - психологический обман, и мне просто не хватает воображения, чтобы представить их нечувствительными к свету и тени, какими должны быть настоящие призраки, при условии, что они существуют.

Я иногда задаюсь вопросом, почему те, кто строит гипотезы о человеческом разуме, столь легко верят в существование того, что нельзя увидеть, измерить или надежным способом подтвердить их реальность, призраков, - это я об эго, бессознательном "я" - но, тем не менее, обзывают суеверными тех, кто верит, что у тела есть душа.

Женщина остановила жеребца под деревом. Когда я догнал ее, указала наверх, на разлапистые ветви дуба, определенно предлагая мне залезть на него.

Страх на ее лице - страх за меня - я отчетливо видел и здесь, в царстве переплетения света и теней.

Хотя в прошлом мне приходилось встречаться со злобными душами, которые иногда устраивали для меня полтергейст, швыряясь всем, от мебели до замороженных индеек, я не могу припомнить ни одной души, задержавшейся в этом мире после смерти тела, пытавшейся обмануть меня. Обман - эта та особенность человека, которая, похоже, остается с телом.

Убежденный, что женщина знает об ужасной угрозе, которая вот-вот обрушится на меня, я полез на дерево. Сначала по стволу до первой ветви, потом от ветви к ветви, так и поднялся до первой развилки в четырнадцати футах над землей.

Когда посмотрел вниз, увидел сквозь ветви и листву то место, где стояли жеребец и наездница. Они исчезли.

Разумеется, призраки свободны в выборе: могут оставаться, а могут и исчезнуть, и поскольку ни жеребец, ни женщина не говорили, они никак не могли сообщить о своих намерениях.

Сидя на первой развилке, я скоро начал ощущать себя дураком. Я - типичный представитель человечества, а потому кладезь глупости во мне бездонный, и меня постоянно тянет испить из него. Да, я еще не встречал душу, которая бы обманула меня, но это не означало, что таких душ нет и до конца моих дней ни одна из них так меня и не обманет.

Души мертвых, отказывающиеся покинуть этот мир, обычно не склонны к путешествиям, практически всегда остаются в том месте, где умерли. Они не могут отправиться в мультикомплекс, чтобы посмотреть последнюю голливудскую комедию дурных манер и насладиться тридцатидолларовым ведерком попкорна, поджаренным на рыбьем жире, соответствующем всем установленным государством стандартам. После долгих лет постоянного волнения о том, что их ждет на Другой стороне, после долгих лет цепляния за этот мир в надежде увидеть, как их убийцы понесут заслуженное наказание, они имеют право немного поразвлечься.

Я мог представить себе, как эти две души, женщины и коня, мчатся по Роузленду и весело смеются - пусть и беззвучно, - радуясь тому, как легко им удалось убедить простодушного Одда Томаса забраться на дерево и дрожать в ожидании появления несуществующего страшилы, тогда как на самом деле грозило мне только одно: птичка с верхней ветви могла накакать на меня.

А потом страшила появился.

Много страшил.

Первым признаком того, что я не жертва розыгрыша призраков, стал слабый, едкий запах, пробивающийся сквозь листву, добавившийся к ароматам коры, зеленых листьев и желудей, которые все еще висели на дереве.

Хотя не такой насыщенный, как в конюшне, запах озона казался здесь совершенно неуместным. Разумеется, на открытом воздухе им не могло пахнуть так же сильно, как в закрытом помещении. Но так же, как раньше, я не испытывал никаких сомнений в том, что запах этот - предвестник появления чего-то более странного и опасного, чем души мертвых.

Начавшееся изменение освещенности подтвердило мое предположение, что мне предстоит еще одна встреча с теми вонючими тварями, которые могли видеть в темноте. Золотистый утренний свет, сверкающий в зазорах между листьями, стал желто-оранжевым, словно его источник заметно сместился с востока на запад.

Я могу не понимать загадочных фраз, которые слышу от половины встреченных мною людей, но мне по силам достаточно точно определить, когда действительно грядет беда. Если бы я смог найти национальный чемпионат параноиков, то без труда бы выиграл первый приз и удалился на покой.

С лежащим на земле ковром маленьких, овальных, сухих листьев дубовая роща не позволяла живому существу передвигаться бесшумно. Но в любом случае компанию, которая пыталась извлечь меня из ларя для фуража, ни в коей мере не заботила скрытность. Они явились шумною толпой, топая среди деревьев, и сухой треск листьев маскировал разве что их рычание и фырканье.

Я пристально всматривался сквозь листву, но на тех участках земли, которые оказывались в моем поле зрения, не видел ничего путного. Тени от дубовых крон заметно потемнели, все более смещающийся к оранжевому свет не пробивал листву с легкостью лучей утреннего солнца, а просачивался сквозь него, слабый и тусклый, словно отблески пламени, которого я не видел.

Так что пришельцев я разглядеть не мог, передо мной были только бесформенные тени. Некоторые передвигались быстро, другие - неуклюже, но чувствовалось, что все возбуждены и что-то ищут. И, скорее всего, искали они не девственниц с хорошей репутацией, чтобы жениться на них и нарожать детей, которые потом проводили бы с ними вечера, играя на флейтах и скрипках на семейных концертах.

И проворные, и неуклюжие метались среди дубов, словно безумные, вместе бросаясь то на восток, то на север, то на юг. Проследить за их хаотическими перемещениями не составляло труда по треску сухих дубовых листьев.

Всякий раз, когда они подходили ближе, я вновь слышал их хрипы и рычание, совсем как в конюшне. Но теперь, когда я сидел над ними, эти горловые звуки воспринимались совсем не так, как в прошлый раз, когда доносились до меня через вентиляционные отверстия, забранные сетчатыми экранами.

Они по-прежнему звучали, будто их издавали животные, но только не те, которые встречаются в природе. Я подумал, что порою слышу в этих восклицаниях человеческие интонации: бессловесное выражение отчаяния, печальный вой озабоченности, какой подсознательно мог издать и я в момент серьезной опасности, сдавленный вскрик злости, выражающий не чисто животную ярость, а горькое негодование, то есть эмоции, на которые способно только разумное существо.

Холоднее не стало. Мой легкий свитер и джинсы соответствовали температуре воздуха этого дня. И, тем не менее, меня начал бить озноб.

Тех, кто находился внизу, я, похоже, мог называть как стаей, так и толпой.

Звериная стая - группа индивидуумов, относящихся к одному виду, действующих исходя из инстинктов и привычек, свойственных этому виду.

С другой стороны, людская толпа беспорядочна и беззаконна. На пик возбуждения ее выводит не охота, как это бывает у животных, не вполне достойное стремление добыть пропитание, а идея, которая может оказаться как правдивой, так и лживой... и последнее случается немного чаще. Когда это злая идея, а ложь - всегда зло, те, кто ею захвачен, куда более опасны, чем любое животное, когда-либо жившее на земле за всю историю планеты. Люди, объединившиеся в движимой ложью толпе, дикие, жестокие и способны на такое насилие, что лев в ужасе убежит от них, а злобный крокодил будет искать спасения в болоте.

Судя по звукам, доносившимся снизу, тварей этих собралось больше, чем в конюшне, возможно, двадцать, может, и чуть ли не сорок.

По их действиям чувствовалось, что они очень спешат. К этому времени звуки, которые твари издавали, свидетельствовали о том, что разъярены они сверх всякой меры и успокоить их может только кровь, много крови.

Три раза они пробегали мимо дерева, на котором я спрятался, и их обоняние - или тот орган чувств, который служил им лучше остальных - пока им не помогло. Когда пронеслись в четвертый раз, я по-прежнему видел только их тени, которые говорили разве что о бесформенности моих врагов. Они сталкивались друг с другом, спеша отыскать меня.

Желто-оранжевый солнечный свет уже переходил в темно-оранжевый. И я, конечно, не мог получше разглядеть этих тварей, пока они не сменили бы вектор поиска на вертикальный и не оказались бы со мной лицом к лицу в моем дубовом укрытии.

Если мы чего-то очень боимся, то зачастую накликиваем это на себя.

Они уже убегали на север рощи, но внезапно повернули назад. Все тени, все мрачные темные формы накатили на дерево, как морской прилив на одиноко стоящую скалу.

Последний присоединился к остальным, и треск листьев прекратился. Они молчали, как те монстры, которые прячутся под детской кроваткой, и их молчание искушало почувствовать себя в полной безопасности, высунуться из-под одеяла, перегнуться через край кровати, заглянуть под нее.

Но я не чувствовал себя в безопасности. Они меня нашли.


* * *

Глава 13

Сидеть на дереве намного лучше, чем в ларе для фуража. Ситуация не такая и безнадежная. Раз уж мне удалось выбраться живым из ларя, я полагал, что сумею пережить и эту осаду.

Я не работаю с того самого дня, как покинул Пико Мундо, а в последнее время вообще стал перекати-поле. У меня нет медицинской страховки. Поэтому я должен не просто жить, но и избегать серьезных травм, которые меня изуродуют. У штата, и без того банкрота, денег на мое лечение нет, а потому, изуродованному, мне придется поселиться в полуподвале оперного театра. Я никогда не любил оперу, но в джаз-клубах нет полуподвалов.

На свежем воздухе совокупная вонь собравшейся внизу толпы не вызывала такой тошноты, как в конюшне, но я все равно зажал нос и дышал через рот. Мерзостью поднимающийся от земли запах превосходил вонь и грязных носков, и гнилых зубов. Я подумал, что у этих тварей железы скунса, да только скунсы более сострадательны, потому что у них воняет только секрет, который они разбрызгивают в случае необходимости, тогда как эти твари источали вонь каждой порой.

Даже прищурившись, я не мог разглядеть ни формы этих существ, ни их морды, хотя они собрались внизу и точно таращились на меня. И все потому, что сгустились сумерки, опять слишком рано, задолго до полудня. Проникающий сквозь листву свет стал красно-оранжевым. Его отблески не показывали тех, кто собрался у подножия дуба, словно я смотрел на них через очки ночного видения, у которых сел аккумулятор.

По мере того, как сгущалась темнота, начали блестеть их глаза. Поначалу розовые и чуть ли не красивые, напоминающие маленькие волшебные огоньки. Но потом они быстро поменяли цвет на красный, став, по моему разумению, такими же, что и у волков, хотя эти существа не располагали к себе, как волки.

В прошлом мне приходилось схватываться с убийцами, маньяками, наркодилерами, продажными копами, сошедшим с пути истинного миллиардером, а потом монахом, похитителями, террористами и прочими плохишами, которые в какой-то момент жизни сознательно или под чьим-то влиянием оказывались на темной стороне. Я не сражался с вампирами и оборотнями по той простой причине, что их не существует.

Тем не менее, глядя вниз сквозь ветви и листву на красноглазую толпу, я пытался нарисовать себе несколько десятков беглецов из романа для молодежи, ищущих крови и новых подружек. Кем бы они ни были, я чувствовал, что внешность у них не очень, поэтому едва ли они могли найти себе пару для танцев.

Я надеялся, что эти чудовища не умеют лазать по деревьям. Кугуарам такое по силам, койотам - нет. Медведи могут забраться на дерево, волки - нет. У белок это получается отлично, кролики не будут и пытаться. Мне оставалось только пересидеть наверху, пока эти странные сумерки не рассеются, как это произошло ранее.

Один из них полез на дерево.

Покинув первую развилку, я рванул выше, словно мальчишка, играющий в обезьяну.

Посмотрев вниз, порадовался тому, что мой преследователь - смутный силуэт - лезет очень и очень тяжело. Чувствовалось, что его тело не приспособлено для лазания. Судя по рычанию и взвизгам ярости, а также по ударам по стволу и ветвям, тварь рассматривала дерево как своего противника, который сознательно мешал ему продвигаться вверх, вот и лупила его, сотрясая ветви и срывая листья.

По мере подъема между мной и небом оставалось все меньше листвы, вокруг становилось светлее. Но это солнце спешило утонуть в море, как горящий корабль, получивший несколько пробоин ниже ватерлинии.

Через пару минут грозила наступить полная ночь. Пробираться в темноте наверх сквозь лабиринт ветвей высоко над землей смахивало на один из способов поиска смерти, не так уж отличающийся от любого другого.

Но мой подъем закончился еще до того, как свет окончательно исчез. Ближе к верхушке ветви толщиной значительно уступали нижним и предательски гнулись под моим весом. Ноги часто соскальзывали, руки болели от того, что я очень уж крепко вцеплялся в каждую из ветвей.

Я остановился и сел спиной к заметно уменьшившемуся в диаметре стволу. Да и ветка, которую я оседлал, не предлагала крепкой опоры. Покачнувшись, я вполне мог слететь вниз, вопя не своим голосом.

Мое хриплое дыхание не заглушало рев и удары разъяренного существа, которое поднималось, избивая дуб, чтобы добиться его повиновения. Меня порадовало, что его ай-кью, без сомнения, достаточно высокий, чтобы позволить ему баллотироваться на выборную должность, составлял лишь малую часть моего.

Запах озона никуда не делся и на такой высоте, слабый, но безошибочно узнаваемый. Зато вонь толпы, от которой меня отделяли шестьдесят футов, до моего носа не долетала.

Минутой или двумя позже вонь вернулась, и я понял, что мой преследователь все-таки приближается.

Темнота целиком и полностью захватила небо над головой, и теперь я мог находить черные ветви дуба только на ощупь, не видя их.

Исчезновение света не заставило чудовище, которое карабкалось на дерево, остановиться. Оно продолжало яростно прорываться сквозь сопротивляющееся дерево, ломая ветви, нанося урон листьям, сопоставимый с ураганом. Удовлетворенное рычание говорило о том, что найдена надежная опора для ноги, раздраженные взвизги отмечали моменты, когда дальнейшее продвижение не представлялось очевидным или легким. Дважды отвратительное чавканье показывало, что эту тварь радует перспектива сорвать с меня лицо. Положить на кусок хлеба с горчицей и сожрать.

По мере того, как вонь существа усиливалась, я начал ощущать себя Жаном Вальжаном из "Отверженных", только преследовал меня не безжалостный инспектор Жавер, а красноглазый демонический мутант.

Абсолютную тьму теперь разбавлял свет поднимающейся желтоватой луны. Вновь появился окружающий меня дуб, чуть размазанный, напоминая дерево из сна. Но я по-прежнему не мог разглядеть поднимающееся ко мне существо.

Не мог и ждать, пока закончится эта внеплановая ночь и заберет с собой всех загадочных существ, как это уже случилось в конюшне. Нынешний приход ночи длился уже дольше первого, и я не мог рассчитывать, что через минуту эта странность исчезнет, а я окажусь в более светлом и дружественном Роузленде.

По мере усиления вони я осторожно поднялся, прижимаясь спиной к стволу, и ухватился за ветвь надо мной сначала одной рукой, потом второй. Повернулся, чтобы посмотреть вниз, на ту сторону ствола огромного дуба, по которой карабкалось существо.

В результате действия, которое я намеревался предпринять, я мог потерять опору для ног, мои руки могли сорваться с ветви, и тогда я полетел бы вниз, ломая руки, ноги и ветви. С криком не столь триумфальным, как был у покорителя джунглей Тарзана. Но пока я ничего не видел, так что оставалось лишь ждать появления чудовища, чтобы при попытке подняться на мой уровень пинать и пинать его в морду, пока оно не потеряет хватку... или не откусит мне ногу.

Иногда я сожалею, что не люблю оружие.

Мне приходилось за него браться, но всегда я делал это с неохотой. Ужасающие игры с пистолетом моей матери, которые я видел в детстве, закрепили у меня стойкое отвращение к стрелковому оружию. С тех пор я предпочитал оружие попроще - в данном случае, свою ногу, - и рано или поздно мне предстояло заплатить за это жизнью.

Вонь стала такой густой, что у меня начали слезиться глаза, древолаз все не появлялся, хотя шум его подъема слышался совсем близко.

И только когда что-то уцепилось с другой стороны ствола за мою ветвь, сзади и чуть левее, я осознал, что компанию той твари, за которой я следил, составляет еще, по меньшей мере, одна. Она схватила меня за правое плечо грубой рукой (или лапой), и я понял, что за этим последует или укус, или удар.

Но прежде чем зубы или когти пустили кровь, я всем телом подался назад. Ноги соскользнули с опоры и рассекали воздух. Я висел только на руках, но это неожиданное движение оторвало напавшего на меня от дерева. Теперь он не падал только потому, что вцепился в мое плечо. Под его огромным весом возникло ощущение, что руку сейчас вывернет из плечевого сустава. Боль выстрелом передалась через предплечье в правую кисть, и пальцы разжались.

Теперь я висел только на левой руке, но резкое и неожиданное изменение положения тела привело к тому, что рука существа - мне показалось, не столь подвижная, как человеческая - соскользнула с моего плеча. С воем тварь полетела вниз, но вой этот быстро прекратился от ударов по ветвям. Потом это чудовище, которое я так и не сумел разглядеть, свалилось на толпу у основания дуба, что привело к воплям боли и ярости, взлетевшим к небу.

Когда эти крики начали утихать, послышался шорох тысячи длинных, кожистых крыльев, гулко отдающийся от стволов и крон, окутанных темнотой леса. Стая, похожая на ту, которая прошлым вечером приближалась ко мне с северо-востока, теперь лавировала среди деревьев, атакуя чудовищ, собравшихся на земле у моего дуба. Они выли от боли и ярости.

Тем временем я схватился за ветвь второй рукой и осторожно раскачивался, пытаясь найти опору для ног. Старался не думать о том, что одна из этих гигантских летучих мышей появится среди ветвей и на лету походя вырвет часть моей щеки. А если вкус ей понравится, криками созовет остальных, и они всласть попируют телом Одда.

Ноги мои нашли опору, но я сомневался, что мне удастся на ней удержаться. Однако я, дрожа всем телом, прислушивался к вою и воплям, доносящимся снизу, в надежде, что добычи на земле окажется более чем достаточно и хищные летучие мыши насытятся тем, что найдут на уровне земли.

Из документального фильма, увиденного по телику, я знал, что есть разновидность летучей мыши с зубами, острыми как бритва, а еще одна - с такими же острыми когтями, да еще и загнутыми, чтобы она могла выхватить рыбу из воды и улететь с ней. Фильмы о природе вызывают ничуть не меньше кошмаров, чем самые кровавые фильмы про монстров.

Внезапно темнота начала уходить, и утренний свет вновь залил небо над головой и лес под ногами. Световой прилив смыл существ, которых неестественная ночь привела с собой, будто их и не существовало. Насколько я видел, ничего мертвого или живого не осталось на усыпанной сухими листьями земле.


* * *

Глава 14

Весь в белом и огромный, похожий на туго надутые паруса, грот, марсель и стаксель, вместе взятые, мистер Шилшом, казалось, мог уплыть, поднимись ветер. Но, разумеется, никакой ветер не допускался на порог кухни, и шеф-повар сосредоточенно добавлял все новые и новые глазки к кучке, лежащей на разделочной доске, вырезая их из нескольких фунтов картофеля до того, как начать его чистить.

Это утро вымотало меня донельзя, учитывая, что съел я один миндальный рогалик, и мне требовалось заправить топливный бак.

- Сэр, я не хотел вас тревожить, но сегодня мне пришлось растратить чуть ли не весь запас энергии. Мне не повредила бы порция белков.

- М-м-м-м, - и он указал на полочку, где лежал свежеиспеченный, еще теплый творожный пирог с лимонной глазурью.

Как гость, обладающий определенными кухонными привилегиями, я мог сделать себе сандвич с ветчиной или позаимствовать из холодильника остатки куриной грудки. Вместо этого отрезал по куску киша10 и творожного пирога и налил стакан молока.

Насчет холестерина я не волнуюсь. Учитывая мой дар и ограниченную продолжительность жизни, которую он практически гарантирует, когда я умру, мои артерии будут чисты, словно у новорожденного, даже если за каждой трапезой я буду есть мороженое.

Сидя на высоком табурете у центральной стойки неподалеку от шефа, я наблюдал, как ловко он вырезает картофельные глазки. Его сосредоточенность даже пугала. Кончик языка торчал между зубами, щеки порозовели больше обычного, глаза превратились в щелочки, на лбу выступил пот. Создавалось полное впечатление, что глазки он вырезает из чего-то более опасного, чем обычный картофель.

С момента приезда в Роузленд я пытался выудить информацию из шефа Шилшома исключительно так, чтобы он не догадался о моих намерениях. Такая стратегия результата не дала. Чуть раньше, съев рогалик, я проявил больше настойчивости, и хотя он не поделился со мной ни одним секретом, я подвигнул его на проявление скрытной враждебности. По его отражению в зеркале я заметил, с каким выражением лица он смотрел мне вслед, когда я уходил.

Умяв половину киша, я спросил:

- Сэр, вы помните, что я спрашивал вас о лошади, которую видел?

- М-м-м-м.

- Черной лошади. Фризской породы.

- Если ты так говоришь.

- Поскольку мистер Волфлоу не держит лошадей, я подумал, что она могла принадлежать соседу, и вы сказали, что такое возможно.

- Такие дела.

- Но вот что я подумал, сэр. Как такая лошадь могла миновать въездные ворота, учитывая, что там охранник и все такое?

- Действительно, как?

- Может, перебралась через стену, окружающую поместье?

Такое абсурдное предположение заставило шефа отреагировать. Брошенный на меня взгляд показал, что он бы лучше побеседовал с картофелинами, из которых вырезал глазки.

- В поместье уже много лет нет лошадей.

- Тогда что же я видел?

- И меня это интересует.

Я добил киш.

- Сэр, чуть раньше вы не заметили солнечного затмения?

Он уже чистил картофель.

- Солнечного затмения?

- День, превращающийся в ночь. Несколько тысяч лет тому назад люди думали, что Бог выключает солнце в наказание за их грехи, сходили с ума от страха, рвали на себе волосы, приносили в жертву младенцев, секли себя плетью и обещали никогда больше не прелюбодействовать. Все от невежества, хотя нельзя сказать, что вина лежала на них. Ведь тогда они не могли смотреть Исторический канал или "Нэшнл Джеографик", да и погуглить "солнца нет" им бы не удалось, потому что эти технологии появились гораздо позже.

Продолжая чистить картофель, шеф Шилшом признался:

- Я не понимаю тебя.

- Не вы первый, - заверил я его.

Попробовал творожный пирог. Он просто таял во рту.

- Сэр, - продолжил я, - давайте забудем на какое-то время о загадочной лошади. Скажите мне, вам известно о странных животных, обитающих в этих краях? Они размером с человека, может, и больше, с красными глазами, которые светятся в темноте, и невероятно противным запахом?

Шеф срезал шкурку с картофеля одной длинной лентой, словно собирал срезанное, как некоторые собирают леску, мотая ее в огромные клубки, размером с автомобиль. Но в какой-то момент, возможно, под воздействием моего вопроса, его рука дрогнула, и обрезанная шкурка упала в раковину.

Я сомневаюсь, что Шерлок Холмс приходится мне прадедушкой, но сделал логичный вывод: инцидент с обрезанной шкуркой указывает, что шефу Шилшому известно об упомянутых мною вонючих животных. Его встревожили мои слова, и он пытался скрыть свою тревогу.

Он вновь принялся за чистку картофелины, но очень уж долго решал, как мне ответить, и это свидетельствовало, что его тревога только усиливается. Наконец он переспросил:

- С ужасным запахом?

- Отвратительным, сэр.

- Большие, как люди?

- Да, сэр. Может, и больше.

- И как же они выглядели?

- Я сталкивался с ними только в темноте.

- Но что-то вы смогли разглядеть.

- Ничего, сэр. Было очень темно.

Он чуть расслабился.

- В наших краях такие большие животные не водятся.

- А медведи?

- Медведи?

- Калифорнийские бурые медведи.

- М-м-м-м.

- Возможно, медведи перебрались через стену, окружающую поместье, и сожрали всех кугуаров.

Скользкая картофелина выскочила из руки шефа и запрыгала по раковине из нержавеющей стали.

- Могли это быть медведи? - настаивал я, прекрасно зная, что охотиться за мной могли кто угодно, но только не бурые медведи.

Достав из раковины картофелину, шеф вновь принялся ее чистить, но сосредоточенность, с которой он прежде занимался этим делом, испарилась как дым. Теперь он чистил картофелину так неуклюже, что мне стало за него стыдно.

- Может, ночами тебе стоило оставаться дома?

Дочистив картофелину крайне неловкими движениями, шеф бросил ее в большую кастрюлю, наполовину наполненную водой.

- Впервые я столкнулся с ними в конюшне, этим утром, через полчаса после рассвета, - пояснил я.

Он взял следующую картофелину и начал чистить ее с таким видом, будто ненавидит все, что произрастает в Айдахо11, но особенно картофель.

- Во второй раз это случилось двадцать минут тому назад, в дубовой роще, где стало так темно, что я подумал о солнечном затмении.

- Это какой-то бред.

- Для меня тоже.

- Не было никакого солнечного затмения.

- Нет, сэр, наверное, не было. Но что-то было.

Наблюдая за ним, я доел кусок творожного пирога.

Бросив вторую картофелину в кастрюлю, положив на разделочную доску нож, шеф Шилшом сказал:

- Мое лекарство.

- Сэр?

- Я забыл его принять, - и он покинул кухню через дверь в коридор.

Во второй раковине я ополоснул тарелку, вилку и стакан. Поставил их в посудомоечную машину.

Съеденное тяжелым камнем лежало в желудке, и я чувствовал себя так, будто поесть мне удалось в последний раз.

"...и этот кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи".

Мысленно повторяя слова Аннамарии, надеясь задействовать свой психический магнетизм, как пытался в тот момент, когда безмолвная наездница на жеребце-призраке спасла мне жизнь, загнав на дерево, я вышел из кухни через одну из вращающихся дверей в буфетную.

Потом миновал столовую, уютную дневную гостиную, размерами уступающую большой гостиной, прошел коридором, обшитым деревянными панелями, мимо дверей, открыть которые желания у меня не возникло. За прошедшие пару дней планировка особняка не раз и не два сбивала меня с толку, не только размерами помещений, но и потому, что архитектор, похоже, изобрел новую геометрию прежде никому не известным измерением, и я ничего не мог запомнить. Комнаты соединялись необычным образом, постоянно удивляя меня.

К тому времени, когда я прибыл в библиотеку, маршрутом, который, по моему разумению, никак не мог привести меня туда, меня поразили два момента: глубокая тишина, царившая в особняке, и отсутствие обслуги. В дальней комнате не гудел пылесос. Никто не разговаривал. Никто не мыл выложенные каменными плитами полы и не натирал паркет. Никто не стирал пыль с мебели.

Вчера я впервые воспользовалс я предложением считать первый этаж особняка своим домом и провел какое-то время в комнате для игры в карты и в полностью оборудованном тренажерном зале. Столкнулся только с домоправительницей, миссис Теймид, и горничной, Викторией Морс.

Теперь, стоя на пороге библиотеки, гадая, с чего это в доме так тихо, я осознал, что ни домоправительница, ни горничная не занимались каким-то конкретным делом, когда я на них набрел. Они стояли в комнате для игры в карты и о чем-то увлеченно говорили. Хотя я извинился за то, что помешал им, и собрался уйти, они заверили меня, что здесь уже все сделали и у них дела в другом месте. Они тут же ушли, но до меня только сейчас дошло, что ни одна не держала в руках даже тряпки для стирания пыли, не говоря уже о каких-то более сложных приспособлениях для уборки.

В таком большом доме - лепнина, резные мраморные камины, различные архитектурные детали - миссис Теймид и полудесятку горничных следовало жужжать с утра и до позднего вечера. Я набрел только на двоих и не увидел их за работой.

Переступая порог, я нашел библиотеку пустой. Вдоль стен большой прямоугольной комнаты стояли высокие стеллажи. Несколько окон закрывали тяжелые парчовые портьеры. Я не задержался, чтобы прочитать название хотя бы одной из тысяч книг, не уселся в кресло. Направляемый психическим магнетизмом, пошел к спиральной лестнице, занимавшей середину библиотеки.

Пол и потолок из красного дерева разделяли двадцать футов. Мезонин шириной в пять футов тянулся по периметру на высоте двенадцати футов.

Стойки перил бронзовой спиральной лестницы выковали в виде лиан с золотистыми листьями. Возможно, каждая являла собой древо знаний.

Верхняя лестничная площадка мостиком соединялась с двумя длинными сторонами мезонина. Без колебания я повернул на левую часть мостика. Пройдя его, повернул направо.

В юго-восточном углу мезонина, под углом между книжными полками, увидел тяжелую деревянную дверь, расположенную под сандриком12, украшенным бронзовым факелом с золотистым пламенем. Через дверь я вышел в пересечение двух коридоров второго этажа.

Приглашение наслаждаться радостями первого этажа не включало второй этаж особняка. Я решил не обращать на это внимания. Не ощутил ни малейшего колебания. Не думаю, что я плохой человек, но признаю, что иной раз могу проявить своеволие.

Помня о том, что совсем недавно начальник службы безопасности, Паули Семпитерно, высказал желание пустить мне пулю в лицо, нарушение мною покоя мистера Волфлоу могло привести к чему-то и похуже, чем к строгой лекции о соблюдении правил приличия. Так что не следовало забывать про осторожность.

Словно сама мысль о Семпитерно призвала его, грубый голос начальника службы безопасности послышался из-за одной из дверей западного крыла по правую руку от меня.

Другой голос, более озабоченный и менее злой, безусловно, принадлежал шефу Шилшому. Все-таки он покинул кухню не для того, чтобы взять забытое лекарство в своей маленькой квартирке на первом этаже.

Третий голос, скорее всего, Ноя Волфлоу, - его спальня находилась в западном крыле, - определенно их успокаивал.

Я смог услышать лишь несколько слов, но интонации подсказывали, что все трое о чем-то спорили. Я представил себе, что Семпитерно предлагает пропустить меня через дробилку для щепы, Шилшом хочет поджарить меня с луком и морковкой, прежде чем передать в знак вечной дружбы тем красноглазым животным, что бродили по Роузленду, но Волфлоу не соглашается ни на первое, ни на второе, потому что по-прежнему зачарован Аннамарией по причинам, которые даже сам не может объяснить.

Несмотря на искушение подслушать под дверью продолжение разговора, благоразумие и психический магнетизм заставили меня отвернуться от голосов. Я двинулся по южному коридору, в первой половине которого двери встречались мне по правую руку. Не сходя с ковровой дорожки, продвигаясь бесшумно, я радовался тому, что сила, которая направляла мои ноги, никогда не заставляла их пуститься в пляс.

Перед тем как южное крыло встретилось с южным концом восточного крыла, меня потянуло к двери по правую руку. Я взялся за дверную ручку, прислушался, но за дверью не раздавалось ни звука.

Войдя, оказался в гостиной, которая примыкала к спальне. На стуле с деревянной спинкой сидел мальчик с широко раскрытыми, белыми глазами, похоже, ослепленный толстыми катарактами.


* * *

Глава 15

Ребенок никоим образом на меня не отреагировал, поэтому я тихонько закрыл дверь в коридор и прошел в комнату.

Его руки лежали на коленях, ладонями вверх. Губы чуть разошлись. Недвижный, молчаливый, он то ли умер, то ли впал в кому.

Гостиная и спальня, которую я видел через открытую дверь, совершенно не соответствовали ни вкусам, ни потребностям мальчика восьми или девяти лет. Лепные медальоны на потолке топорщились стрелами, на стенах висели гобелены с изображениями охоты на оленей, мебель, несомненно, сработали в Англии, правда, период я определить не мог, на столах и тумбочках стояли многочисленные бронзовые статуэтки охотничьих собак, на полу лежал золотисто-красно-коричневый персидский ковер. В таких апартаментах пристало жить мужчине, который не один десяток лет отдавал свободное время охоте, но не столь юному мальчику.

Окна закрывали портьеры, освещали гостиную настольная лампа у дивана и торшер у кресла, с шелковыми, в складках, абажурами. Углы прятались в тенях, но я не сомневался, что в комнате, кроме мальчика, никого нет.

Я подошел к нему. Он по-прежнему не реагировал на мое появление, и какое-то время я постоял, глядя на него, гадая о его состоянии.

Эти ужасные белые глаза говорили о том, что катаракты полностью скрывали и радужные оболочки, и зрачки, то есть мальчик ничего не видел.

Хотя я не слышал вдохов и выдохов, грудь у него чуть поднималась и опускалась: он дышал, пусть медленно и неглубоко.

Если не считать этих жутких глаз, выглядел он очень даже ничего: чистая белая кожа, правильные черты лица, говорившие о том, что с годами он вырастет в красавца, густые черные волосы. Для своего возраста ему, возможно, не хватало росточка; а может, стул зрительно уменьшал его рост: ноги не доставали до пола.

Я подумал, что лицом он немного похож на призрачную наездницу, но утверждать бы не стал.

"...смертельная угроза нависла над кем-то еще, и этот кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи...".

Я понял, что нашел человека, о котором говорила Аннамария. Но не знал, ни какая ему грозит опасность, ни что я могу для него сделать.

Его левая рука, лежащая ладонью вверх на колене, дернулась, каблук левой туфли дважды ударился о стул, словно доктор стукнул молоточком по коленной чашечке, проверяя рефлексы.

- Ты меня слышишь? - спросил я.

Он не ответил, и я присел на скамеечку перед стулом. Понаблюдав за ним какое-то время, протянул руку к правому запястью мальчика, чтобы послушать пульс.

Хотя он не двигался и дышал спокойно, сердце мчалось: сто десять ударов в минуту. Но равномерных, не чувствовалось, что он чем-то взволнован или встревожен.

Кожа на ощупь была такой холодной, что я зажал его правую руку в своих.

Поначалу он не отреагировал, но неожиданно его пальцы шевельнулись и крепко сжали мои. Легкий вздох сорвался с губ, по телу пробежала дрожь.

Как выяснилось, никаких катаракт и не было. Просто глаза закатились очень уж далеко. Я и представить себе не мог, что такое возможно. Появились радужки, рыжевато-карие и чистые.

Первые мгновения он смотрел словно сквозь меня, на что-то находящееся за пределами комнаты. Потом сфокусировал взгляд на мне, и удивления в его взгляде я не заметил. Он смотрел на меня с таким видом, будто мы давно знали друг друга, а может, так, словно, при всей молодости и неопытности мальчика, в этом мире его ничего удивить не могло.

Пальцы мальчика разжались, он отдернул руку. Его морозно-белая кожа чуть порозовела, будто в отблесках огня, но ближайший камин стоял темным и холодным.

- С тобой все в порядке? - спросил я.

Он несколько раз моргнул и оглядел комнату, словно напоминая себе, где находится.

- Меня зовут Одд Томас. Я живу в гостевом домике.

Он вновь обратил внимание на меня. Смотрел прямо, не отводя глаз, дети так обычно не смотрят.

- Я знаю.

- Как тебя зовут?

Вместо ответа услышал:

- Мне говорили, что я должен оставаться в своих комнатах, пока ты здесь.

- Кто говорил?

- Они все.

- Почему?

Он поднялся со стула, я - со скамеечки. Мальчик подошел к камину. Посмотрел на поленья, лежащие на бронзовой подставке для дров.

Решив, что он может больше ничего не сказать, я повторил вопрос:

- Как тебя зовут?

- Их лица тают, обнажая черепа. И их черепа становятся черными, когда воздух прикасается к ним, и все их кости чернеют. А потом черное уносится, как сажа, и ничего не остается от них.

Говорил он голосом мальчика, и едва ли когда мне доводилось слышать, чтобы ребенок говорил с такой серьезностью. Но еще больше, чем серьезность, меня поразил смысл его слов, грусть, звучащая в них, даже отчаяние.

- Может, двадцать девочек в форме и гольфах, - продолжил он, - идущих в школу. Секунда, и одежда их в огне, и их волосы, а когда они пытаются закричать, пламя вырывается из ртов.

Я подошел к нему, положил руку на худенькое плечо.

- Кошмарный сон, да?

Глядя в камин, словно видя там горящих школьниц, а не поленья на подставке, он покачал головой:

- Нет.

- Кинофильм, книга, - я пытался его понять.

Он посмотрел на меня темными и блестящими глазами, в которых стояла та же боль, какую я видел в глазах призрачной наездницы, восседающий на жеребце-призраке.

- Тебе лучше спрятаться.

- О чем ты?

- Почти девять часов. Она приходит в это время.

- Кто?

- Миссис Теймид. Она приходит в девять часов, чтобы забрать мой поднос с завтраком.

Повернув голову в сторону двери, я услышал шум в коридоре.

- Тебе лучше спрятаться, - повторил мальчик. - Они тебя убьют, если узнают, что ты видел меня.


* * *

Глава 16

Паули Семпитерно говорил, что хочет пустить мне пулю в лицо, так оно ему не понравилось. Я достаточно часто смотрелся в зеркало, чтобы понять его мотив. Но я не мог представить себе, почему мне должны вынести смертный приговор за встречу с этим мальчиком на втором этаже особняка. Ребенок, конечно, показался мне странным, но я поверил его зловещему предупреждению.

Метнувшись из гостиной в следующую комнату, увидел, что кровать заправлена, и решил, что миссис Теймид идти сюда незачем. Потом заметил поднос для завтрака на маленьком столике, рядом со стопкой книг.

Через другую дверь заглянул в ванную комнату. Окошки там обычно малы для побега, так же, как сливное отверстие в самой ванне.

И стенной шкаф-гардеробная показался мне столь же небезопасным, как ванная комната. Но я услышал, как миссис Теймид спрашивает мальчика в гостиной, позавтракал ли он, и вошел в стенной шкаф, это последнее убежище. Дверцу закрыл не полностью, оставил щелочку в дюйм.

В "Ребекке", и в книге, и в фильме, старшая домоправительница, миссис Дэнверс, выведена ходячим топором в длинном черном платье, и с первой встречи с ней понятно, что она или кого-то зарубит, или подожжет дом.

Миссис Теймид не заканчивала школу угрюмых и скрытных слуг. Шести футов роста, блондинка, в теле, но не жирная, с достаточно сильными руками, чтобы массировать бычков, откормленных зерном и пивом, она обладала обаятельной улыбкой и открытым скандинавским лицом, казалось бы, просто неспособным на обман. Никто бы не принял ее за женщину, хранящую ужасные тайны, но не составляло труда увидеть в ней что-то от амазонки. Взяв в руки кинжал и меч, она бы точно знала, как нужно их использовать.

В спальне мальчика она величественно, расправив плечи и гордо вскинув голову, направилась к столику, на котором стоял поднос, словно выполняла не рутинное, а очень важное дело.

В дверном проеме появился мальчик.

- Я хочу поговорить с ним о дополнительных привилегиях.

- Сейчас он не в том настроении, чтобы разговаривать с тобой, - ответила миссис Теймид, холодно, твердо, без тени почтительности, словно в социальной структуре Роузленда ребенок стоял на более низкой ступени.

Нежный голос ребенка произнес слова, которые больше соответствовали умудренному опытом мужчине:

- У него есть обязательства, ответственность. Он думает, что никакие правила не применимы к нему, но никому не дано быть выше всего.

Домоправительница ответила, держа поднос в руках:

- Послушай себя, и ты поймешь, почему он не будет говорить с тобой.

- Он привез меня сюда. Если он больше не хочет говорить со мной, он должен отвезти меня обратно.

- Ты знаешь, что значит отвезти тебя обратно. Ты этого не захочешь.

- Может, и захочу. Почему нет?

- Если ты хочешь поговорить с ним, тебе надо найти к нему подход. У него и в мыслях нет, что ты хочешь вернуться.

Она направилась к двери, мальчик подался назад, и они исчезли в гостиной.

Сильнее приоткрыв дверь стенного шкафа, я услышал ее наказ:

- Держи портьеры задернутыми и не подходи к окнам.

- Что случится, если этот гость увидит меня?

- Возможно, ничего, но мы не можем рисковать. Ты говоришь об ответственности. Если нам придется убить его и эту женщину, ответственность за их смерть ляжет на тебя.

- Что мне до этого? - раздраженно ответил мальчик, теперь уже совсем как ребенок.

- Ничего. Ты должен быть выше того, чтобы волноваться из-за таких, как эти двое. В отличие от нас. Может, ты и не выше. Но ты... особенный, в конце концов.

- Если приглашать их сюда такой риск, зачем он это сделал? - спросил мальчик, и я понял, что речь идет о Ное Волфлоу.

- Если бы я знала, - ответила миссис Теймид. - Никто из нас этого не понимает. Он говорит, что женщина интересует его.

- И что он хочет с ней делать? - и похотливый намек, послышавшийся в его голосе, говорил о том, что для своего возраста мальчик слишком много знает.

- Я не знаю, что он собирается с ней делать, - ответила миссис Теймид. - Но он может сделать с этой сучкой все, что ему вздумается, как могу я, как может любой из нас, и тебя это не касается, коротышка.

- Вы всегда были такой змеей или постепенно превратились в нее? - спросил ребенок.

- Маленький говнюк. Если будешь так говорить со мной, я ночью выведу тебя в поле и оставлю уродам. Пусть делают с тобой все, что пожелают.

Угроза заставила мальчика замолчать, и я предположил, что уроды - те самые существа, которые магическим образом превращали день в ночь там, где появлялись.

Названная змеей домоправительница, уходя, напоследок еще брызнула ядом:

- Может, уроды вдуют тебе несколько раз перед тем, как сожрут твое лицо.

Если существовал мистер Теймид и характером соответствовал своей жене, я мог представить себе, что любви в их семейной жизни было не больше, чем на ринге для собачьих боев.

Перед самым уходом миссис Теймид ужалила еще раз, более загадочно, чем раньше:

- Ты всего лишь мертвый мальчик. Ты не один из нас и никогда им не станешь, мертвый мальчик.

Дверь из гостиной в коридор закрылась с многозначительным хлопком, но я не сразу вышел из стенного шкафа. Ждал, пока мальчик скажет мне, что миссис Теймид отбыла.

Через пару минут я все-таки осторожно вернулся в гостиную, хотя он не произнес ни слова.

Вопреки приказу домоправительницы, он отодвинул портьеру и смотрел на южную часть поместья: сады, фонтаны, водные каскады, мавзолей на вершине холма. Мальчик не отреагировал на мое возвращение. Розовость ушла с его лица, таким же бледным оно было, когда я впервые увидел его, впавшим в какой-то транс, с закатившимися глазами.

- Что она имела в виду... мертвый мальчик?

Он не ответил.

- Это угроза? Они собираются убить тебя?

- Нет, такая она по натуре. Это ничего не значит.

- Я думаю, что значит. И я думаю, ты знаешь, что значит. Я здесь, чтобы помочь тебе. Как тебя зовут?

Он покачал головой.

- Я могу тебе помочь.

- Никто не может.

- Ты хочешь выйти отсюда.

Он лишь смотрел на далекий мавзолей.

- Я выведу тебя из Роузленда, к властям.

- Невозможно.

- Через стену. Это просто.

Он повернул голову ко мне. Печаль не просто наполняла его глаза, они ею светились, и, встретившись с ним взглядом, я почувствовал, как на сердце лег камень.

- Они всегда знают, где я, - мальчик потянул вверх левый рукав свитера, и я увидел некий предмет, больше похожий на наручник, чем на часы.

Подойдя, чтобы внимательно его рассмотреть, я увидел, что он заперт на замок, а замочная скважина, как на настоящих наручниках. Массивностью предмет превосходил часы. С учетом миниатюрности запястья мальчика казался очень уж тяжелым, но ни потертости кожи, ни ссадин я не заметил.

- Это Джи-пи-эс-транспондер, - пояснил мальчик. - Если я выйду из своих апартаментов, по дому разнесется сигнал тревоги. Раздастся он и в сторожке у ворот, и в рациях охранников. Если я покину второй этаж, сигнал изменится. Третий сигнал зазвучит, если я выйду из дома.

- Почему они держат тебя здесь?

Вместо ответа он продолжил объяснять работу монитора:

- Они могут следить за моими передвижениями по дому и поместью на карте, которая высвечивается на дисплеях их мобильников. Как только я покидаю второй этаж, кто-нибудь подходит и постоянно держится рядом.

Я пристальнее присмотрелся к следящему устройству.

- Да, похоже, замок здесь, как в наручниках. Я кое-что о них знаю. Наверное, смогу открыть скрепкой для бумаг.

- Если попытаешься, зазвучит сигнал тревоги, как и в том случае, если я выйду из апартаментов.

Когда он поднял на меня глаза, в них стояли слезы.

- Я тебя не подведу, - заверил его я, но обещание отдавало наглостью, напоминая вызов судьбе, и я подумал, что подвести его мне будет куда проще, чем освободить.


* * *

Глава 17

Я полагал, что освобождение ребенка усложнится, если кто-то заметит, что он нарушает указания домоправительницы, и задвинул портьеру.

- Нам даже не придется уходить из Роузленда. Мы вызовем сюда полицию. Они могут подумать, что я чокнутый, но у меня есть настоящий друг, начальник полиции в Пико Мундо. Он мне поверит и привлечет внимание местных властей.

- Нет. Только не копы. Это будет... концом всего. Ты не понимаешь, кто я.

- Так скажи мне.

- Если ты узнаешь... эти люди... они убьют тебя так, что ты станешь мертвее мертвого.

- Справиться со мной труднее, чем может показаться на первый взгляд.

Может, он хотел рассмеяться мне в лицо, но вместо этого вернулся к стулу, на котором сидел, когда я вошел в его апартаменты.

Я вновь устроился на скамеечке.

- Ты сказал миссис Теймид, что он привез тебя сюда и должен, как минимум, отвезти обратно. О ком ты говорил?

- О нем? О ком еще, как не о нем? Все это из-за него.

- Ноя Волфлоу?

- Волфлоу, - повторил он с горечью, которая копилась долгую жизнь и никак не могла звучать в устах такого мальчика.

- Он привез тебя сюда. Ты хочешь сказать, похитил?

- Хуже, чем похитил.

В его лице я встретил достойного ученика Аннамарии.

Прекрасно зная глубины зла, на которые могут опускаться люди, я внутренне сжался, готовясь к ответу на мой следующий вопрос:

- Почему ты нужен Волфлоу здесь? Чего он... хочет от тебя?

- Я его игрушка. Все для него игрушки, - голос мальчика задрожал, и под презрением, которым сочились его слова, ощущалась какая-то другая эмоция, более близкая к грусти, чем к злости, чувство трагической утраты.

Я вспомнил разговор с Генри Лоулэмом у сторожки, когда он предположил, что Аннамария нужна Ною Волфлоу для новых ощущений.

У меня сжало грудь, перехватило дыхание. Меня душило негодование. Я полагал, что говорит мальчик об извращениях.

- Я знаю, что такое ад, - он, казалось, вжался в спинку стула. - Ад - это Роузленд.

После паузы я спросил:

- Он... трогает тебя?

- Нет. Он хочет от меня другого.

Я почувствовал облегчение: хоть об этом можно не волноваться, но теперь выходило, что мальчику грозило что-то более страшное.

- Я здесь, потому что в какой-то момент он ощутил угрызения совести, - добавил мальчик.

И эта фраза выглядела странной в устах ребенка. Еще и загадочной.

Исходя из того, как протекал наш разговор, я сомневался, что мне удастся выжать из него пояснение.

Но прежде чем я успел предпринять такую попытку, мальчик заговорил вновь:

- Теперь он держит меня здесь, как доказательство того, что пределов доступного для него нет.

Раздраженный и ограничениями, наложенными на мальчика, - и на меня - Джи-пи-эс-транспондер на левом запястье, и нежеланием поделиться со мной тем, что знает, я сказал:

- Я только хочу тебе помочь.

- Я буду только рад, если ты сможешь.

- Тогда помоги мне помочь тебе. Откуда он тебя забрал? Как долго ты здесь? Как тебя зовут? Ты помнишь своих родителей, их фамилии, адрес твоего дома?

В этот момент его имбирно-карие глаза вдруг обрели невероятную глубину, - раньше такого не было, собственно, такого я не видел ни в чьих глазах, - бездонную глубину одиночества, и, заглянув в них, я мог узреть никем не виданное отчаяние, которое, как лицо Горгоны, обратило бы мое сердце в камень.

- У тебя темные волосы, но твоя мать блондинка.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал.

- У нее большой черный жеребец фризской породы, которого она обожает. И она скачет на нем.

- Кем бы ты ни был, ты уже слишком много знаешь, - мальчик, похоже, подтвердил то, что пыталась сказать мне призрачная наездница. - Тебе бы лучше ни с кем из них о ней не говорить. Уходи, пока они еще могут выпустить тебя. Времени осталось немного. Если ты думаешь, что тебе не грозит опасность... пойди в мавзолей. На мозаике нажми на щит, который ангел-хранитель держит над собой.

Его глаза закатились под лоб, и между веками остались белки, словно у статуи из белого мрамора. Руки соскользнули с подлокотников стула на колени, повернулись ладонями вверх.

Возможно, он впал в транс по собственной воле, а может, это состояние наступало самопроизвольно, как случается приступ у эпилептика, не принимающего необходимые лекарства. Я, однако, заподозрил, что в себя он ушел осознанно, словно хотел разобраться, а что там творится, тем самым указывая мне на дверь.

Какое-то время я наблюдал за ним, но он не менял принятого решения, и я понял, что нет смысла выводить его из транса и пытаться заставить сотрудничать со мной.

Я даже представить не мог, что человек, отчаянно нуждающийся в моей помощи, откажется иметь со мной дело после того, как мне удалось его найти.

Прежде чем уйти, я более внимательно осмотрел спальню: когда убежал туда, чтобы спрятаться от миссис Теймид, сделать этого не успел. Так же, как в гостиной, все говорило о том, что живет здесь взрослый мужчина. Преобладали темы охоты и собак. Никаких игрушек. Никаких комиксов. Никаких постеров. Никакой игровой приставки. Никакого телевизора.

Книги в переплете лежали не только на столе для завтрака, с которого домоправительница забрала поднос, но и на прикроватном столике, и на комоде. Авторы этих книг писали определенно не для девятилетнего мальчика: Фолкнер, Бальзак, Диккенс, Хемингуэй, Грэм Грин, Сомерсет Моэм...

Я заподозрил, что это не личные апартаменты ребенка и он живет здесь с кем-то еще. Но в стенном шкафу висела только детская одежда, а в ванной я увидел только одну зубную щетку и никаких бритвенных принадлежностей, без которых редко обходится взрослый мужчина.

Вернувшись в гостиную, я постоял, глядя на мальчика, не только в тревоге, но и в недоумении. Он выглядел таким ранимым, и я знал, что должен ему помочь, но он так же ревностно оберегал свои секреты, как все остальные обитатели Роузленда.

Чтобы подтолкнуть меня и Аннамарию к более раннему уходу из Роузленда, он предложил мне заглянуть в мавзолей.

Внезапно я вспомнил, что сказал мне Паули Семпитерно после того, как решил не стрелять мне в лицо: "Если ты что-то ищешь в Роузленде, то обязательно найдешь противоположное. Если хочешь выжить, поищи свою смерть".

И я направился в мавзолей, где мог найти только пепел мертвых, аккуратно упакованный в урны. Так я, во всяком случае, думал.


* * *

Глава 18

Осторожно, чуть ли не цыпочках, я двинулся в обратный путь на кухню, но, наверное, ничего бы не изменилось, если бы я пел и танцевал, потому что особняк, похоже, пустовал. Шеф Шилшом еще не вернулся к недочищенной картошке, и я задался вопросом, а не продолжается ли конференция в апартаментах Волфлоу.

Выйдя из кухни и пересекая южную террасу, чтобы по лестнице подняться к фонтану, я увидел главного садовника, мистера Джэма Дью, который стоял на склоне, среди водных каскадов. Невысокий, широкоплечий, с гладким, доброжелательным лицом Будды, он, возможно, родился во Вьетнаме, но точно я не знал, потому что разговаривали мы лишь однажды и коротко. Я похвалил его за ухоженность ландшафта, он меня - за тонкий вкус, позволяющий оценить его совершенную работу.

Среди обитателей Роузленда чувством юмора обладал, наверное, только мистер Дью, и если сложившаяся в поместье ситуация продолжала бы ухудшаться, - иначе, похоже, быть и не могло, - я мог бы даже специально найти его в надежде услышать что-то веселое.

В тот момент он не катил тачку и не держал в руках никаких садовых инструментов. Просто внимательно рассматривал неотличимый от ковра мягкий газон, должно быть, выискивал пробравшийся в его владения ползучий сорняк, чтобы тут же его уничтожить.

Я имел полное право заглянуть в мавзолей и уже успел там побывать, но мне бы не хотелось, чтобы мистер Дью заговорил со мной и, возможно, составил бы мне компанию. В его присутствии я бы не решился нажимать на щит ангела, изображенного на стеклянно-керамическом панно, как предложил мне мальчик.

Покинув террасу, я двинулся на восток, с тем чтобы изменить курс, выйдя из поля зрения садовника и особняка, и подойти к мавзолею уже с юга.

Как только они оба скрылись из виду, я вдруг остановился как вкопанный, осознав, что за два предыдущих дня, да и сегодня, ни разу не видел мистера Дью за работой. Не видел работающим ни одного из его подчиненных, хотя по моим прикидкам для поддержания должного порядка на такой территории требовалась команда из шести или семи человек.

Ни разу я не слышал гудения газонокосилки. Или пылесоса для листьев.

Я вспомнил идеальные чистоту и порядок в доме, который обеспечивали только миссис Теймид и Виктория Морс. Застать их за работой мне тоже не удалось.

Связь этих фактов не вызывала сомнений. Что-то она да значила. Но на текущий момент суть этого являлась для меня такой же тайной, как содержимое документа, написанного алфавитом Брайля.

Передо мной, окруженная с трех сторон калифорнийскими дубами, протянулась длинная лужайка. Посреди нее стояла большая свинцовая скульптура Энцелада, одного из титанов классической мифологии. Он смотрел в небо и воинственно вздымал кулак.

Титаны воевали с богами. Их раздавили те самые камни, из которых они строили гору, чтобы добраться до небес.

Честолюбие и глупость - опасное сочетание.

Что-то в Энцеладе показалось мне странным. Приблизившись, я понял, что он отбрасывает две тени, одну более темную и короткую, чем другую.

Ничего хорошего это не сулило. Такое же необъяснимое явление я уже видел, в конюшне, и закончилось все внезапным наступлением неизвестно откуда взявшейся ночи, которая принесла с собой толпу существ, названных миссис Теймид уродами.

Галеоны темных облаков наплывали с севера, но небо по большей части еще оставалось чистым. Солнце приближалось к зениту.

Я прикрыл глаза рукой, разглядывая тени окружающих лужайку деревьев, ожидая увидеть под ними злобных существ с враждебными намерениями. Как это было здесь постоянно, я чувствовал, что за мной наблюдают. Но эти наблюдатели, при условии, что они существовали, маскировались отлично.

У меня на глазах вторая тень, падавшая на восток, уползла обратно в титана. Осталась только более короткая и темная тень. Начав отступать от заведенного порядка, природа неожиданно решила вернуться в привычные рамки.

Я могу существовать с призраками мертвых, при условии, что они оставляют меня в покое, когда я в ванной. Меня больше тревожит иной раз случающееся и, несомненно, сверхъестественное событие, выходящее за пределы моего понимания, потому что я опасаюсь, как бы оно не стало частью моей жизни. Если восход и закат не будут следовать друг за другом, если все и везде начнет отбрасывать две тени, тогда, возможно, уже завтра птицы примутся лаять, собаки - летать, а через неделю я превращусь в совершенно рехнувшегося повара блюд быстрого приготовления, разговаривающего с оладьями на сковороде и ожидающего от них ответа.

Оставив Энцелада, которого по пути на небеса размазало по земле, как сурка - на асфальте автострады, я продолжил путь к дальнему краю этой тупиковой лужайки.

Прежде чем войти под деревья, огляделся, в надежде, что появится призрачная всадница, чтобы заверить меня, что жизнь моя вне опасности, или порекомендует ретироваться. Но, к сожалению, на блондинку я не мог положиться, как на Тонто, и мне недоставало приковывающего взгляд наряда и сексуальной маски Одинокого рейнджера13.

Я шел среди дубов, высящихся так близко друг от друга, что под тенью их крон не росли ни трава, ни подлесок. Золотые монеты солнечного света лежали тут и там на черной земле, голой, без единого камня, и ступал я по ней бесшумно, как вор.

Тишина пугала меня. Голая земля ставила в тупик. Дублоны света вынудили задаться вопросом, а куда подевалась опавшая листва.

Я вспомнил, как трещала и хрустела она под ногами толпы уродов, которая мчалась то в одну сторону, то в другую в такой же дубовой роще.

Калифорнийские дубы вечнозеленые, но они круглый год сбрасывают маленькие овальные листья, причем в большом количестве. Даже если мистер Дью и команда трудолюбивых эльфов все утро сгребала, собирала в мешки и увозила ранее опавшие листья, землю тут и там обязательно усеяли бы новые, но ни один не хрустнул у меня под ногой. Не видел я и эльфов. Что же касается мистера Дью, главного садовника поместья, с учетом того, что я знал о здешних работниках, возникали большие сомнения, что он когда-нибудь заглядывал в эту рощу, чтобы собрать опавшую листву.

Роща эта составляла неотъемлемую часть Роузленда, вместе с другой рощей, расположенной у самой стены. На пару они занимали чуть меньше двадцати акров из пятидесяти двух, составляющих всю площадь поместья, и объяснить наличие опавшей листвы в одной роще и полное отсутствие в другой я пока мог только тем, что вторая находилась в непосредственной близости от особняка.

Каким образом главному садовнику удавалось столь эффективно убирать листья в этой роще, меня особо не занимало, в отличие от другого вопроса: почему он считал необходимым их убирать? Возможно, это имело какое-то отношение к мальчику, которого держали взаперти.

Миновав рощу, я вышел на луг, где траву уже не косили, и местами она доходила до пояса. После жаркого лета зеленый цвет она сменила на бело-золотой. Сезон дождей еще не наступил, и ветер не прибил ее к земле. Новая, зеленая, пока не росла.

На вершине холма я остановился, глядя на юго-запад, в сторону мавзолея, который возвышался в нескольких сотнях ярдов от меня. После минутного отдыха я направился бы к нему, если бы краем глаза не уловил какое-то движение.

Земля с гребня этого холма уходила вниз, но пологий спуск переходил в подъем следующего холма, не столь высокого, далее виднелся третий и четвертый, словно золотистое луговое море в какой-то момент застыло чередой катящихся друг за другом волн, с глубокими впадинами между ними.

Наполовину скрытые высокой травой, уменьшившиеся в размерах благодаря углу, с которого я на них смотрел, одетые в грязно-белое, сливающееся с бело-золотым травяным фоном, они шли по гребню третьей от меня волны. Числом не меньше двадцати, но не больше тридцати, легкой, но неуклюжей походкой.

Некоторые горбатые, с наклоненной вперед и, несомненно, деформированной головой, хотя с такого расстояния я не мог сказать, действительно ли у них асимметричные черепа или все дело в игре света и теней. Суставы рук, похоже, отличались от человеческих, они дергались в высокой траве, напоминая передние конечности возбужденных орангутангов.

Многих из них отличала прямая спина, без горба между плечами, и шли они с высоко поднятой головой более правильной формы, чем у их неудачливых собратьев. Эти могли бы идти легче и быстрее, если бы их не тормозили горбуны.

У большинства рост составлял примерно шесть футов - кто-то чуть выше, кто-то ниже, - с такого расстояния все они выглядели крепкими, мускулистыми, жестокими, и я не сколько не сомневался, такие враги смертельно опасны.

На этот раз они не притащили с собой сумерки, но, похоже, при солнечном свете они видели так же хорошо, как в кромешной тьме. Я точно знал, что это те самые существа, от которых я прятался в ларе для фуража и высоко на дубе. С такого расстояния я их не слышал, но они выглядели так, что вполне могли рычать, фыркать и пищать.

С гребня они спустились в лощину, и я облегченно выдохнул, благодаря судьбу за то, что они меня не заметили. Мне бы следовало уйти с самого высокого холма, но я застыл, как зачарованный, в надежде увидеть их вновь.

Страх ледяной струйкой заскользил по спине. Разум, изумленный увиденным, казалось, не мог связать двух мыслей.

Они появились на следующем подъеме, направляясь к гребню очередного холма. С такого расстояния они могли показаться миражом, если не растаять в воздухе, то раствориться среди высокой травы.

Хотя я не видел их достаточно близко, чтобы с уверенностью говорить об их внешности, у меня сложились определенные впечатления, на которые я мог опираться. Длинные плоские головы переходили в тупорылые, мясистые морды. Руки я видел, кисти - нет. Они шли, выпрямившись, даже бежали, но я не мог отнести их к животным, которые способны бегать менее чем на четырех лапах. Только приматы могут стоять на задних конечностях: люди, гориллы, гиббоны, мартышки... Эти существа не относились к приматам. Мне также показалось, что я видел короткие, заостренные клыки, темнеющие на фоне бледных лиц, клыки, которые могут ранить и рвать. Они заставили меня подумать о диких кабанах. Кабаны, хряки, свиньи, их тела грубо отлиты в приматовские формы, морды перекошены от злобы. Деформированные и горбатые индивидуумы не воспринимаются как изгои, потому что все члены этого племени, с дефектами или без оных, уроды.

Они не появились на дальнем холме, словно дематериализовались, как принято у духов. Но я мог поклясться, что они не призраки, не плод моего воображения. Родились они в Роузленде или прибыли сюда погостить через некий портал между мирами, об этом я не имел ни малейшего представления. Понимал только одно - встречи с ними надо избегать любым способом. Они, похоже, пребывали в непрерывном движении, подобно акулам, постоянно кормились, наверное, могли учуять кровь, даже когда она еще циркулировала в венах их добычи.


* * *

Глава 19

Я решил, что с посещением мавзолея можно повременить. Спустился по склону, пересек дубовую рощу - на земле так и не появилось ни одного листочка, потом длинную лужайку, на которой застыл свинцовый Энцелад, все еще не раздавленный богами.

Если мне предстояло умереть в этот день, а все к этому шло, в спальне у меня осталась одна вещь, которую я хотел бы унести с собой в смерть.

В эвкалиптовой роще я торопливо прошел по вымощенной каменными плитами дорожке и оказался перед дверью башни в тот самый момент, когда Ной Волфлоу выходил из нее. Не могу сказать, кто из нас выглядел более встревоженным, но только он держал в руках помповик.

В обычные времена, если такие выпадали в Роузленде, Волфлоу - гора Везувий в состоянии покоя, невозмутимый, как гранитный пик, упирающийся вершиной в облака. Но вы чувствуете его мощь, вулканическую и всегда кипящую энергию, которая превратила его в такого успешного и богатого человека.

Высокий, ширококостный, с литыми мышцами, напоминающими броню, он производил впечатление даже без короткоствольного, с пистолетной рукояткой, помповика двенадцатого калибра. Решительное лицо, серые глаза, глубоко посаженные в идеальных эллиптических глазницах, прямой нос, крепкий, раздвоенный подбородок, к которому сбегали челюстные кости. Грива густых черных волос, которой позавидовали бы и жеребец, и лев. Только рот, с полными губами, размером вроде бы меньше, чем следовало, наводил на мысль, что внутри этого сильного человека мог прятаться слабый.

- Томас! - воскликнул он, увидев меня.

Он обращался ко мне так не потому, что демонстративно отказывался величать меня мистером. Просто находил мое имя таким необычным, что чувствовал бы себя не в своей тарелке, если бы пришлось его произносить. В день нашей встречи он сообщил мне, что будет использовать мою фамилию как имя, потому что "когда я произношу "Одд", у меня возникает ощущение, будто я на тебя плюю". Мне не показалось, что Волфлоу настолько щепетильный человек, чтобы смущаться из-за моего имени, но, возможно, он решил показать себя предельно галантным и вежливым, находясь в компании Аннамарии, которая очаровывала всех, кто встречался ей на пути.

Помповик в руках Волфлоу обеспокоил меня ничуть не меньше, чем встреча с двуногими свиньями, но он не угрожал мне помповиком, хотя у меня и возникло ощущение, что будет. Вместо этого он спросил:

- Каким образом она это делает? И зачем она это делает? Я всегда говорю с ней с ясными намерениями, и она всегда отвечает очень вежливо, а в итоге я оказываюсь в полном недоумении, то ли забыв, то ли отказавшись от моих намерений.

Он, разумеется, говорил об Аннамарии.

- Да, сэр, я вам сочувствую. Но у меня всегда есть ощущение, что все, сказанное ею, правда, и со временем я пойму, о чем речь. Может, не завтра, может, не в следующем месяце, может, даже не в следующем году, но пойму.

- Она благородна, как Грейс Келли, но Грейс еще была и красавицей. Ты так молод, что, наверное, и не слышал о Грейс Келли.

- Она была актрисой. "В случае убийства набирайте "М"", "Окно во двор", "Поймать вора". Она вышла замуж за князя Монако.

- А ты не такой пустомеля, как думают некоторые.

Так он говорил со мной - да и со всеми, - когда Аннамария его не слышала.

- Благодарю вас, сэр.

По ходу разговора он подозрительно оглядывал эвкалиптовую рощу. Свет и тени действительно могли замаскировать любого, кто попытался бы приблизиться к нам, шныряя между деревьями.

- Я пришел сказать ей, что вы двое должны уехать. Сегодня. В течение часа. Тотчас. Знаешь, что она мне ответила?

- Я уверен, что-то запоминающееся.

Его серые глаза могли превращаться в клинки из нержавеющей стали, без труда рубящие кость.

- По ее словам, то, что мне хочется увидеть, не случится, если вы двое уйдете прямо сейчас, но вы уйдете завтра ранним утром, когда будет достигнута цель, ради реализации которой я позвал вас сюда.

- Да, в этом она вся.

- Ни один мой гость не отказывался уехать, если я просил его об этом, - от злости его лоб пошел морщинами, а когда он наклонился ко мне, луч света, пробившийся сквозь листву эвкалиптов, еще больше заострил его стальной взгляд. Голос зловеще звенел, он и не пытался скрыть угрозу. - Если вы считаете себя вправе объявлять хозяину дома, когда уйдете, возможно, уйти вам не удастся вовсе.

Он определенно не боялся того, что мы до скончания веков поселимся в гостевом домике. Его слова обещали урну и нишу в мавзолее.

Я никак не ожидал услышать от него такое. В Везувии нарастало давление.

- Да за кого она себя принимает?! - возмущенно произнес он.

- Вы не спросили ее, сэр? - я позволил себе ответить вопросом на вопрос, потому что ее ответ интересовал и меня.

Стальной блеск ушел из глаз, угроза - из голоса, он вновь оглядел растущие вокруг эвкалипты, уже не боясь, что к нам приближается стая мутантов-свиней. Просто не мог вспомнить, как он здесь оказался.

- Нет. Она проделала этот фокус с цветком, словно иллюзионист в Вегасе или что-то такое, - похоже, он до сих пор не мог очухаться, испытав на себе ее магию. - Ты видел, как проделывает она этот фокус с цветком?

И продолжил, прежде чем я успел ответить:

- Внезапно я услышал, как говорю ей, что она, разумеется, может остаться, вы двое можете оставаться, сколько пожелаете, если она того хочет. Я сказал, что тревожусь исключительно о вашем благополучии, вы понимаете, раз уж по моему поместью бродит кугуар. И я извинился за проявленную бестактность. Думаю, я даже поцеловал ей руку. Я никогда в жизни не целовал женщине руку. С какой стати мне целовать женщине руку?

Он глубоко вдохнул, потом раздраженно выдохнул и покачал головой, словно пораженный собственным поведением.

- Тут она и говорит, что вы оба уйдете, когда случится то, что мне хочется увидеть, когда моя цель, ради реализации которой я вас сюда позвал, будет достигнута... и о какой чертовой цели она говорит?

- Вашей цели, сэр.

- Не умничай, Томас.

- У меня и в мыслях такого нет, сэр.

- Я не знаю, почему привез ее сюда. Какое-то безумие. Дурь. Я ее не хочу. Я сказал Паули, что, возможно, захочу, чтобы отделаться от него, потому что сам не знаю, как это объяснить, но я знаю, что она не в моем вкусе.

- Мистер Семпитерно такой проницательный.

- Заткнись.

- Да, сэр. Мы уйдем завтра, - пообещал я.

Теперь он, скорее, говорил сам с собой, чем обращался ко мне:

- Я ее не хочу. Она мерзкая, отвратительная, накачанная и раздувшаяся, будто корова. Нет в ней ничего такого, чтобы зажечь мужчину. Я не хочу с ней ничего делать и никогда не захочу.

- Мы уйдем завтра, - повторил я.

Он вновь обратил на меня внимание, и его маленький рот негодующе изогнулся, словно я в его представлении напоминал то самое, что прилипает к подошве, а потому говорить со мной ниже его достоинства.

- Ты сказал Генри Лоулэму, что встретил человека, который называет себя Кенни. Никто не видел его долгие годы. Ты сказал шефу Шилшому, что видел бурых медведей с красными глазами.

- Может, не бурых медведей, сэр. Может, что-то другое.

Он вновь оглядел рощу. Даже с каменным, но красивым лицом и стальными глазами он не выглядел таким сильным, как раньше, потому что чуть задрожали губы.

- Ты видел их при свете дня?

- Нет, сэр, - солгал я.

- Ночь - это одно, день - совсем другая история, - его взгляд вернулся ко мне. - Ты всегда расспрашиваешь людей, Томас, стараешься выудить у них информацию, расспрашиваешь и расспрашиваешь?

- Я просто любопытный, сэр. Всегда был таким.

- Заткнись.

- Да, сэр.

- Здесь тебя ничего не касается. Слышишь меня, Томас?

- Да, сэр. Извините. Я злоупотребил вашим гостеприимством.

Угрюмость его лица впечатляла даже сильнее стального взгляда.

- Ты шутишь?

- Нет, сэр. Насколько мне известно, если уж я шучу, собеседнику обычно не удается удержаться от смеха.

- Если я говорю - заткнись, значит, я хочу, чтобы ты заткнулся. Заткнись.

- Да, сэр.

- До вашего завтрашнего ухода оставайтесь в гостевой башне.

Приняв во внимание помповик, я кивнул.

Заметив, что я смотрю на помповик, Волфлоу вдруг понял, что должен объяснить, откуда он взялся.

- Я подумал, что захочу пострелять по тарелочкам.

Протиснувшись мимо меня, он зашагал по выложенной каменными плитами тропинке, а я шагнул к двери башни.

- И вот что еще.

Повернувшись к нему, я порадовался, увидев, что помповик лежит на сгибе руки и по-прежнему направлен в землю.

- В твоих комнатах телефонов нет, но у тебя наверняка есть мобильник. Я хочу, чтобы ты понимал: здесь нет ничего, что могло бы заинтересовать полицию. Ты понимаешь?

Я кивнул. Мобильника у меня нет, потому что у меня никогда не возникало желания играть в видеоигры, бродить по Сети или обмениваться фотоснимками обнаженной натуры с конгрессменом.

- У меня отличные связи с местными властями, - продолжил Волфлоу. - Получше, чем у тебя с твоим крантиком. Среди копов есть люди, которые раньше работали здесь охранниками. Я многое для них сделал. Я сделал для них больше, чем ты сможешь себе представить, и могу гарантировать, что им не понравится никчемный бродяга, льющий на меня грязь. Это ясно?

Я кивнул.

- Ты вдруг онемел или как?

- Я понимаю, сэр. Насчет копов. Оставаться в башне, запереть дверь, запереть окна, задернуть шторы, не звонить копам и даже в пожарную команду, если что-то здесь вспыхнет, ждать до утра, а потом, с восходом солнца, направиться к выездным воротам.

Он злобно смотрел на меня, его девичий рот изогнулся в презрительной ухмылке, и я решил, что скоро он уже не будет чувствовать себя не в своей тарелке, называя меня Оддом вместо Томаса, потому что он выплюнул:

- Ты действительно идиот.

- Да, сэр. Я передам Аннамарии ваши слова.

Мы смотрели друг на друга, он - зло, я - с любопытством, пока он не прервал затянувшуюся паузу:

- Слушай... я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

- Не делал что?

- Я бы предпочел, чтобы ты не передавал ей мои слова. Я не знаю, что со мной. Может, это безумие. Она гипнотизирует меня или что? Почему меня должно волновать, скажешь ты ей или нет, что я обозвал тебя идиотом?

- Тогда я ей скажу.

- Не надо, - тут же возразил он. - Мне все равно, что она обо мне думает, она для меня никто, она интересует меня, как пончик без сахарной пудры. Я не хочу иметь ничего общего с такой женщиной, но я бы предпочел, чтобы ты не говорил ей, что я обозвал тебя идиотом.

- Она так странно воздействует на людей.

- Более чем странно.

- Я ей не скажу.

- Спасибо тебе.

- Всегда рад услужить.

Я наблюдал, как он идет среди эвкалиптов, а потом по залитой солнцем лужайке к особняку. Даже на открытой местности, где никто не мог подкрасться к нему, Волфлоу нервно поглядывал направо и налево, то и дело оборачивался. Вероятно, остерегался нападения кугуара, прислушивался к крику гагары, опасался, что внезапно может оказаться лицом к лицу с Бармаглотом, сверкающим огненными глазами, и злопастным Брандашмыгом.


* * *

Глава 20

В шестнадцатилетнем возрасте мы со Сторми Ллевеллин провели вечер на ярмарке. В одном павильоне набрели на предсказывающую будущее машину размером с телефонную будку высотой в семь футов. Нижние три занимало закрытое основание, на которое поставили стеклянный ящик. На табличке мы прочитали, что в ящике находятся мумифицированные останки цыганки, карлицы, известной своими точными предсказаниями.

Ссохшуюся, пугающую фигуру, - скорее, мы видели перед собой куклу, слепленную из гипса, бумаги, воска и резины, а не мумифицированный труп, - нарядили в яркие цыганские одежды. За четвертак машина выдавала прямоугольник бумаги с напечатанным на нем ответом на ваш вопрос. Четвертак - не такие уж большие деньги за изменяющее жизнь предсказание, но мертвые могут брать по минимуму, потому что им нет нужды покупать еду и подписку на кабельное телевидение.

Молодая пара, подошедшая к машине раньше нас, спросила, ждет ли их долгая и счастливая семейная жизнь. И хотя они скормили "Мумии цыганки" восемь четвертаков, им ни разу не удалось получить ясный и четкий ответ. Мы со Сторми слышали, как потенциальный новобрачный, Джонни, зачитывал все ответы своей девушке, и хотя предсказательница отвечала расплывчато, их смысл не укрылся от нас. Один из ответов гласил: "Во фруктовом саду, где растут больные деревья, созревают ядовитые фрукты". Остальные тоже не вселяли особой надежды.

После того как Джонни с подругой отбыли в тягостном раздумье, мы задали "Мумии цыганки" тот же вопрос, что и предыдущая пара. На медный поднос выпала карточка с надписью: "ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ".

Сторми вставила ее в рамочку под стекло и повесила над своей кроватью, где она оставалась несколько лет. Теперь, в рамочке поменьше, табличка стояла на прикроватном столике в моей спальне гостевой башни.

После гибели Сторми у меня и в мыслях не было в злобе уничтожить карточку. Злобы я не испытывал. Никогда не проклинал человека или Бога за случившееся. Печаль - мой удел с того самого дня, так же, как смиренное осознание собственных недостатков, которым несть числа.

Чтобы не позволить печали сокрушить меня, я стараюсь сосредоточиться на красоте мира, которая проявляется везде в своем бесконечном разнообразии, от крошечных диких цветов и переливающихся всеми цветами радуги колибри, которые пьют их нектар до ночного неба, высвеченного мириадами звезд.

Поскольку мне дано видеть души мертвых, задержавшихся в нашем мире, я знаю, что за его пределами лежит что-то еще, место, которому они принадлежат, и куда я уйду в положенный мне день. Таким образом, нельзя сказать, что предсказание мумии цыганки лживое. Оно еще, возможно, исполнится, и я держу печаль в узде, рассчитывая, что так и будет.

Покинув Пико Мундо, я постоянно носил карточку предсказательницы при себе. Она побывала во всех местах, куда направляла меня моя интуиция. Но из страха потерять ее в момент каких-то отчаянных действий я не держу ее при себе постоянно, изо дня в день.

Недавние события убедили меня, что обитающее в Роузленде зло не знает аналогов. Аннамария мне только помощник, но не щит, и шансы дожить до завтрашнего утра не представлялись мне высокими. Я не вбил себе в голову глупую идею, будто эта карточка "Мумии цыганки" с пятью словами, находясь при мне, сделает меня неуязвимым. Но я чувствовал, - может, это идея не менее глупая, - что властям на Другой стороне, куда я попаду, если умру и покину наш мир, придется отвести меня к Сторми, поскольку я предъявлю доказательство того, что нам обещана вечная жизнь вместе.

Если кто-то считает меня глупцом, я возражать не стану. Дурости во мне столько же, что и у любого, больше, чем у некоторых. Я постоянно помню об этом и не нахальничаю. Нахальство зачастую приводит к смерти.

Я отогнул скобки на задней стороне рамки, убрал картонный прямоугольник, достал карточку. Сунул под одно из пластиковых окошек бумажника.

Другие окошки пусты. Я не ношу с собой фотографию Сторми, потому что не нуждаюсь в ней. Ее лицо, улыбка, фигура, красота изящных рук, голос хранятся в моей памяти. В памяти она живет, двигается, смеется, тогда как фотография может предложить лишь застывший момент жизни.

Поверх свитера я надел пиджак спортивного покроя, который приобрел, когда отправился за покупками в город. Я не старался поменять мой имидж. В пиджаке имелись карманы, и он позволял что-то под него спрятать.

В соответствии с указаниями Ноя Волфлоу, я закрыл на защелку узкие, забранные решеткой окна и задернул шторы. Включил все лампы, чтобы позже, после наступления темноты, свет, проникающий в щели между шторами, предполагал, что я дома.

Заперев дверь своих апартаментов, я поднялся по каменной винтовой лестнице в вестибюль второго этажа. Костяшки моих пальцев только приближались к двери, когда она распахнулась, так что постучать я и не успел.

Рафаэль, золотистый ретривер, которого мы спасли в Магик-Бич, лежал на полу, держа передними лапами косточку "найлабоун"14, и энергично ее жевал. Завилял хвостом, приветствуя меня, но "найлабоун" прочно приковывал его внимание, и он не желал отвлекаться на почесывание груди или живота.

Бу находился в другой комнате или отправился обследовать Роузленд. Собака-призрак, он мог проходить через стены, если возникало такое желание, и проделывать все, присущее призракам. Но я и раньше замечал, что его, так же как любого живого пса, отличает здоровое любопытство и он обожает исследовать новые места.

Портьеры Аннамария не раздвигала, так что освещение обеспечивалось, как прежде, двумя лампами с абажурами из цветного стекла. Аннамария сидела за тем же маленьким обеденным столом. Только ни для нее, ни для меня не дымились кружки с чаем.

Вместо них на столе стояла неглубокая синяя миска диаметром в восемнадцать дюймов, наполненная водой, в которой плавали три огромных белых цветка. Чем-то похожие на цветы магнолии, но размером побольше, никак не меньше канталуп, с лепестками такими толстыми, что они казались искусственными, сделанными из воска.

Мне уже доводилось видеть эти цветы на большущем дереве, растущем рядом с домом, в котором она некоторое время жила в Магик-Бич. Однажды мы вместе ели за столом, на котором три цветка плавали в такой же неглубокой миске.

Знать названия того, что окружает нас, - один из способов отдавать дань уважения красоте этого мира, которая поддерживает меня и помогает не поддаться печали. Я знаю название многих деревьев, но не того, на котором растут такие цветы.

- Где ты их взяла? - спросил я, подходя к столу.

Свет лампы падал на цветы, вощеные лепестки отражали его на Аннамарию, и этот отблеск обманывал глаз, создавал впечатление, что ее лицо светится изнутри.

Она улыбнулась.

- Я сорвала их с дерева.

- Это дерево растет в Магик-Бич.

- Это дерево здесь, Одди.

Я лишь однажды видел дерево с такими цветами, то самое безымянное в Магик-Бич, с широко раскинутыми черными ветвями и восьмидольчатыми листьями.

- Здесь, в Роузленде? Я облазил все поместье. Не видел ни одного дерева с такими цветами.

- Оно здесь, точно так же, как ты.

Менее чем неделю тому назад она проделала фокус с одним таким цветком. Мою подругу, женщину по имени Блоссом, которая при этом присутствовала, фокус этот потряс до глубины души. Теперь, похоже, она потрясла и Ноя Волфлоу, хотя созданная ею иллюзия подействовала на него наверняка не так, как на Блоссом.

- В Магик-Бич ты обещала мне что-то показать посредством такого цветка.

- И покажу. Ты запомнишь это на всю жизнь.

Я отодвинул стул, на котором раньше сидел.

Прежде чем уселся, она подняла руку, останавливая меня.

- Не сейчас.

- Когда?

- Всему свое время, странный ты мой.

- Ты это уже говорила.

- И говорю снова. Как я понимаю, сейчас у тебя неотложное дело.

- Да. Я нашел того, кому я нужен. Мальчика, который не называет мне своего имени. Я думаю, он действительно ее сын... если в этом может быть хоть какой-то смысл.

Отражения лепестков цветов, которые плавали в миске, подсвечивали ее большие темные глаза.

- У тебя нет времени на объяснения, да они мне и не нужны. Делай, что должен.

Что-то ткнулось мне в руку. Посмотрев вниз, я увидел материализовавшегося Бу. По ощущениям он ничем не отличался от настоящего пса, все признаки под моим прикосновением приобретают плоть. Его теплый язык лизнул мои пальцы, но мокрыми они не стали.

- И помни, что я говорила тебе раньше, - добавила Аннамария. - Если ты усомнишься в справедливости своих действий, ты умрешь в Роузленде. Не ставь под сомнение благородство своего сердца.

Я понимал, почему она напутствовала меня такими словами. Не так уж и давно в Магик-Бич произошли некие события, по ходу которых мне пришлось убить пять человек, замешанных в террористическом заговоре, в том числе красивую молодую женщину с большими чистыми глазами. Если бы я не убил их, они убили бы сотни тысяч людей, возможно, миллионы, и они убили бы меня. Но убийство, особенно женщины, даже при самозащите, опустошает меня, я ужасаюсь самому себе.

Потому-то я в самом начале сказал вам, что в последнее время я пребывал не в лучшем расположении духа и не мог найти что-нибудь веселое в любой ситуации, как это обычно случалось раньше. По этой же причине мне снился Освенцим, и я боялся умереть дважды.

- Ты нужен мальчику, - напомнила Аннамария.

Еще раз взглянув на цветы, я направился к двери.

- Молодой человек, - я взглянул на нее, - верь в справедливость своих действий и возвращайся ко мне. Ты мой защитник.

Ретривер и белая овчарка смотрели на меня. Ни один не вилял хвостом. Генри Уорд Бичер15 в свое время сказал: "Собака создана специально для детей. Она - бог веселья". Я с этим согласен. Но собаки иной раз могут посмотреть так серьезно, как удастся далеко не всякому человеку. Словно они могут видеть будущее и ужасаются тому, что тебя ждет.

Я покинул апартаменты Аннамарии, плотно закрыл за собой дверь, нашел в кармане ключ и запер ее.


* * *

Глава 21

Выйдя из гостевой башни, я вдруг осознал, что среди эвкалиптов и в дубовой роще около лужайки Энцелада нет ни одного опавшего листка, ни на участках голой земли, ни на травке, ни на каменных плитах дорожки.

Размышляя над этим и над многим другим, я кружным путем направился к домику главного садовника, с тем чтобы никто не увидел меня из окон особняка. По лужайкам, полям, под прикрытием деревьев я продвигался к северному концу огромного поместья, оглядываясь в поисках загадочных свиней, если я имел дело со свиньями, и жеребца с его наездницей.

Свиньи пугали меня, но единственная лошадь в Роузленде была призраком, и это радовало. Я нахожу лошадей прекрасными, благородными и все такое, но... однажды ночью, несколькими годами раньше, три женщины на лошадях охотились за мной в пустыне, окружающей Пико Мундо. Они хотели раскроить мне череп и забрать мозг. И их жеребцы пугали меня ничуть не меньше, чем они сами.

Я наткнулся на них во время обряда, который не положено видеть мужчинам. Я думал, они викканы16, но они презирали викканов, как презирали здравомыслие. Викканов они полагали ведьмами с придурью.

Их обряд выглядел невероятно скучным, чтобы его посмотреть, никто бы не заплатил и цента, и, конечно, он не стоил моей жизни. Событие напоминало собрание Женского общества университета, с зачитыванием повестки дня и отчетом казначея, разве что эти трое разделись догола, сварили магический грибной чай, а потом принесли в жертву трех жирных голубей. Бедные птички никому ничего не сделали, но они являли собой символ мира, а сама идея мира этих женщин просто бесила.

Троица попалась отвратительная. А их лошади, похоже, выслеживали меня по запаху, словно кому-то пришла в голову безумная мысль спарить аппалузу17 с гончей. Раздувающиеся ноздри, черные губы, оттянутые с больших квадратных зубов, сверкающие глаза. И такие фильмы, как "Фаворит" или "Черный красавец"18, пугают меня больше "Молчания ягнят".

Домик садовника - внушительное двухэтажное каменное здание, расположенное в живописной лощине. Средняя его часть открыта солнцу, тогда как с боков здание затеняют кроны перечных деревьев. Их маленькие листочки чуть подрагивали от легкого, как дыхание младенца, ветерка.

На первом этаже окна оказались побольше, чем в гостевой башне, но их тоже забрали решетками. За тремя гаражными воротами, вероятно, находились транспортные средства, которыми пользовались садовники. Но я ни разу не видел, чтобы Джэм Дью или кто-то из его подчиненных на чем-то куда-то ехал. В один из моих визитов к главным воротам я узнал от Генри Лоулэма, что главный садовник занимает квартиру на втором этаже, но на первом этаже также есть комнаты для проживания членов его команды, хотя Генри не подтвердил, что главному садовнику есть кем командовать.

Предположение, что Джэм Дью сейчас что-то сажает около дома или охотится за одуванчиком, который может уничтожить совершенство Роузленда, грозило немалой опасностью, но я позволил себе оттолкнуться именно от него и попытался открыть парадную дверь. Заперта. Гаражные ворота, похоже, сдвигались с помощью электромоторов. Никаких приспособлений для того, чтобы открыть их снаружи и вручную, я не обнаружил.

С задней стороны здания я нашел две двери и несколько окон с решетками. Вышибить дверь - задача не из легких, если она заперта на врезной замок.

Кроме того, в тот день я надел "рокпорты" на резиновой подошве. Если уж вы собираетесь вышибать двери, надевать надо сапоги с крепкими каблуками или что-то подобное. Иначе все закончится тем, что вы будете лежать на земле с переломом пяточной кости, рыдая, как ребенок.

Мэтт Деймон, Том Круз, Лайм Нисон, Брюс Уиллис и им подобные вышибли множество дверей без всякого ущерба для calcaneous, что в переводе с латинского и означает пяточную кость. Иногда они проделывали это босиком. Но я не отношу себя к таким крутым парням, как эти экранные герои, да и нет у меня медицинской страховки того уровня, какая положена членам Гильдии киноактеров.

На окольном пути к домику главного садовника я думал о недоумении Волфлоу, вызванном тем, что он пригласил Аннамарию в гости... и вспомнил, что над этой же загадкой ломали голову Генри Лоулэм и Паули Семпитерно. Если эти люди хранили секреты, которые могли их уничтожить, приглашать незнакомцев погостить в Роузленде выглядело самоубийством.

Аннамария обладала харизмой, в прямом смысле этого слова, и вызывала у людей желание ей помочь, но она не была жрицей вуду, не творила заклинания, позволяющие попасть в любое нужное ей место. Она сказала Вулфлоу, что тот пригласил ее и меня в Роузленд ради какой-то цели, и Аннамария вроде бы имела общее представление, что это за цель, пусть даже она никогда не делилась своими догадками, оставаясь со мной такой же таинственной, как с другими.

Расследуя убийства с Уайаттом Портером, начальником полиции Пико Мундо, который относился ко мне, словно отец, я узнал, что некоторые преступники, раз за разом творящие насилие, особенно извращенцы, хотят, чтобы их поймали. Не все. Наверное, даже не большинство. Но некоторые. Они могут не отдавать себе отчета в том, что им хочется, чтобы их поймали, но подсознательно они оставляют следы, позволяющие связать их преступления, наводят полицию на след, идут на все больший риск и рано или поздно неизбежно оказываются за решеткой.

Какими бы странными делами ни занимался здесь Волфлоу, на каком-то уровне подсознания он понимал, что устал от всего этого, чувствовал, что попал в западню, и хотел положить этому конец. Но так же, как с любой укоренившейся вредной привычкой, требовалось положить немало усилий, чтобы остановить это безумие.

Стоя перед дверью черного хода домика главного садовника и гадая, пытаться мне вышибить ее или нет, я внезапно задался вопросом, а вдруг Волфлоу, с его подсознательным желанием положить конец ужасам, творящимся в Роузленде, в прямом смысле слова дал мне ключ для решения этой проблемы.

Я вставил в замочную скважину ключ от гостевой башни, и он повернулся. В обоих зданиях использовались одинаковые замки.

На первом этаже находился гараж. Из трех стояночных мест два занимали автомобили, которыми обычно пользуются ландшафтные специалисты. С кабиной без крыши, с открытым кузовом, но эти тянули на раритеты, так давно сошли с конвейера: полированные бронзовые элементы отделки, большущие круглые фары, колеса со спицами, какие давно уже не используются в автомобилях такого типа. Но не вызывало сомнений, что оба автомобиля на ходу.

К гаражу примыкала инструментальная зона, предлагавшая лопаты, грабли, кирки и серпы, развешанные по стене. Чистотой все они напоминали хирургические инструменты.

По центру инструментальной зоны стояли стеллажи. Я их обошел по кругу. Все полки пустые, ни единой пылинки.

В бетонном полу обнаружилось множество торцов медных стержней с удлиненной восьмеркой на каждом.

Я не нашел ни мешков с удобрениями, ни канистр с инсектицидами, ни бутылок с фунгицидами, ни каких-то других веществ, которые обычно используются садовниками.

Заглянул во все ящики со всевозможным ручным инструментом. Нашел ножовку, которую взял, прихватил и упаковку сменных лезвий. Ее я засунул во внутренний карман пиджака.

Взял я и отвертку. Не нож, конечно, но тоже могла нанести рану. Ручку изготовили из дерева - не из пластмассы.

Хотя хороший Одд Томас возмущался даже мыслью о том, что придется ударить кого-то отверткой или другим оружием, я знал по жизненному опыту, что, загнанный в угол и в отчаянном положении, я мог сделать с плохими мужчинами то же самое, что они хотели бы сделать со мной. И с плохими женщинами - тоже. Во мне была темная сторона, и, если ей бросали вызов, она поднималась и давала отпор. Я действую так, спасая невинных, но иногда задаю себе вопрос: останусь ли я невинным сердцем или хотя бы достойным отпущения грехов, когда пройду весь отведенный мне, такой странный, путь.

На первом этаже также находился кабинет мистера Джэма Дью. В ящиках стола и бюро царствовала пустота. На бетонном полу сверкали медные кругляши.

Внутренняя лестница отсутствовала, поэтому я воспользовался наружной, на восточной стене здания, чтобы подняться на второй этаж. В коридор, который тянулся на две трети дома, выходили двери пяти жилых комнат и одной ванной. Возможно, они предназначались для садовников, но сейчас пустовали. Меня встретили голые пол и стены.

Дверь в конце коридора вела в небольшую квартиру Джэма Дью. Она сияла чистотой, но богатством обстановки могла соперничать с келью буддистского монаха.

Телевизора Джэм Дью не держал, зато установил первоклассную стереосистему. Хотя мир предпочитает скачивать гремящую музыку через Интернет, Джэм Дью держался за свои компакт-диски. Его коллекция практически целиком состояла из классики, исполняемой пианистами и симфоническими оркестрами, хотя я заметил один альбом Слима Уитмана19, вероятно, подарок от какой-то заблудшей души.

В спальне, как, впрочем, и следовало ожидать от истинного ценителя музыки, я нашел помповик "Беретта" и автоматическую винтовку, которые висели на стене, на пружинных скобах, позволяющих снять оружие в мгновение ока. Я обратил внимание на то, что и помповик, и винтовка заряжены. На открытых полках лежали патроны, как для помповика и винтовки, которые я видел на стене, так и для личного стрелкового оружия.

Вероятно, мистера Джэма Дью тревожило что-то более агрессивное, чем растительная тля и жучки-короеды.

Пистолеты и револьверы я нашел в двух нижних ящиках комода. Решил, что отвертка мне больше не нужна. Положил ее к дальней стенке самого нижнего ящика. Из шести пистолетов и револьверов остановил свой выбор на "Беретте РХ4 Штурм". Калибра 9 мм с укороченным - четыре дюйма - стволом. И обоймой на семнадцать патронов.

Джэм Дью прикупил и запасную обойму. Я заполнил ее патронами с низкой отдачей и пулями с медной оболочкой. Тут перед моим мысленным взором возникли свиноприматы в высокой траве, и я положил в один из карманов пиджака коробку с двадцатью патронами.

В ящиках лежали сделанные на заказ кобуры из толстой кожи класса "премиум", с ушком под ремень, для каждого пистолета или револьвера, все с карманчиком под запасную обойму. Мой ремень легко вошел в ушко, так что через какие-то две минуты у меня на бедре, скрытый полой пиджака, висел заряженный пистолет калибра 9 мм.

Итак, скоро что-то могло начаться. Я надеялся, что стрелять мне придется исключительно в свиней - и в данном случае под свиньей подразумевался биологический вид.

Чистое постельное белье и полотенца лежали в стенном шкафу спальни. Я взял банное полотенце и наволочку. Завернул ножовку в полотенце и положил в наволочку, которая послужила мешком.

Я собирался приложить все силы, чтобы никому не попасться на глаза, но, если бы такое случилось, намеревался сказать, что собрался устроить пикник на лугу, а в мешке у меня еда: едва ли мне удалось бы объяснить наличие ножовки.

Я рассчитывал, что при удаче наткнусь на кого-либо уже после того, как придумаю хорошую отговорку, совсем не про идиотский пикник.

В гостиной, перед тем как покинуть домик садовника, я просмотрел пятьдесят или чуть больше книг, которые стояли в книжном шкафу. Главным образом увесистые философские тома и четыре альбома для фотографий, слишком высокие, чтобы встать на полку, а потому положенные один на другой.

С фотографиями Гонконга в каждом из них. Начиная с того, как выглядел город в конце девятнадцатого столетия и до наших дней.

Джэм Дью показался мне вьетнамцем, но я всего лишь повар блюд быстро приготовления, обладающий шестым чувством, и о том, люди каких национальностей живут в Азии, мне известно ничуть не больше, чем о молекулярной биологии.

Гонконг, в свое время английская колония, ныне стал китайской провинцией. Главный садовник говорил на английском без азиатского или британского акцента.

Скорее всего, звали его не Джэм Дью. Собственно, в Роузленде, где обман сидел на обмане и обманом же погонял, он мог зваться, скорее, Микки Маусом, чем Джэмом Дью. Так или иначе, его не отпускала тоска по Гонконгу.

Я вышел из домика садовника, заперев дверь на замок, и вернулся под прикрытие деревьев.

Теперь, вооружившись, я мог бы почувствовать себя в большей безопасности, но я не поддался этому искушению. Личный опыт научил меня, что излишняя уверенность - прекрасный повод для судеб вывести на сцену двух или трех крепких парней в шляпах с плоской низкой тульей и узкими, загнутыми кверху полями, которые захотят запереть меня в большой морозильной камере, чтобы превратить в глыбу льда, или бросить в гигантский вращающийся барабан бетономешалки, а потом, перемешанного с бетоном, вылить в фундамент строящегося завода по переработке канализационных стоков.

Мне доподлинно известно, что парни в шляпах с плоской низкой тульей и узкими, загнутыми кверху полями всегда плохиши... и им это нравится. Наверное, так и останется загадкой, то ли такие шляпы превращают ранее мирных людей в социопатов, то ли социопаты тяготеют к таким шляпам, но министерству юстиции следовало бы провести соответствующие научные исследования.

Я продвигался на юго-юго-восток, с севера наползали облака, но впереди небо оставалось чистым, а землю заливали солнечные лучи. При других обстоятельствах я мог бы радостно гулять по лугу, напевая "Звуки музыки".

Разумеется, пусть "Звуки музыки"20 едва ли не лучший фильм-мюзикл всех времен и народов, в нем полным-полно нацистов.


* * *

Глава 22

С ножовкой, замаскированной под ленч и лежащей в наволочке, я приближался к мавзолею с юга, сначала по высокой траве, потом пересек сорок или пятьдесят футов лужайки, безупречно выкошенной и пружинящей под ногами, словно перенесшейся в Роузленд из эротической грезы о поле для гольфа.

Квадрат со стороной в сорок футов, без единого окна, сложенная из светлого известняка мегамогила, радовал глаз замысловатым карнизом и барельефами, изображающими стилизованные восходы и райские пейзажи. Вход - оребренная бронзовая дверь между массивными колоннами - располагался не с северной стороны мавзолея, обращенной к особняку, а с южной.

Согласно миссис Теймид, местоположение двери определили суеверия. Первоначальный владелец поместья полагал, что не будет ему удачи, если он, выглянув из любого окна своего дома, увидит вход в дом мертвых.

Тяжеленная бронзовая дверь-плита легко и бесшумно распахнулась на шарикоподшипниковых петлях. Мягко закрыв ее за собой, я включил свет: три люстры с золочеными листьями и множество бра.

Это огромное пустое помещение идеально подходило для крутой вечеринки на Хэллоуин. Потом я представил себе людей в арлекинских масках, танцующих с красноглазыми свиноприматами, и решил, что лучше проведу этот праздничный вечер дома, заперев двери и задернув шторы, спокойно обгрызая ногти.

Выложенные на стенах мозаичные, из стекла и керамики, панно воспроизводили знаменитые картины с библейскими сюжетами. Между панно располагались ниши для урн с прахом.

Все они, кроме трех, пустовали. После смерти основателя Роузленда, Константина Клойса, и его семьи последующие владельцы не хотели оставаться в поместье на веки вечные и выбирали для захоронения своих останков другое место.

Мальчик, не назвавший мне своего имени, предложил заглянуть сюда. Я подумал, что следует послушаться его совета перед тем, как возвращаться в особняк и освобождать беднягу.

Он предложил мне нажать "на щит, который ангел-хранитель держит над собой" на одном из мозаичных панно. Ранее я и не осознавал, что их четырнадцать и на каждом среди прочих изображен ангел-хранитель.

Названия картин отсутствовали, но под каждым панно выложили фамилию художника: Доминикино, Франки, Бономи, Берреттини, Цукки...

К счастью, не все ангелы вооружились щитом. И только один, на картине Франки, поднимал его над головой, защищая ребенка не от демонов, а от божественного сияния.

Красновато-коричневый щит украшало множество кусочков цветного стекла. После короткой заминки я провел рукой по щиту. Ничего не произошло.

Потом постучал костяшками пальцев тут и там, прислушиваясь, но никаких полостей не обнаружил.

И уже начал думать, что ошибся с выбором мозаичного панно, когда обратил внимание, что один из больших элементов мозаики, площадью примерно в квадратный дюйм, не соединен с соседними. Надавил только на него и почувствовал, что он подается, надавил сильнее, и со щелчком он ушел вглубь на дюйм.

Что-то зашипело, потом заурчало, и целая секция стены, высотой в семь футов и шириной в четыре, на которой и находилось панно, отъехала от меня. Остановилась в трех с половиной футах.

Между стеной толщиной в восемнадцать дюймов и замершей в глубине секцией с каждой стороны образовался зазор шириной в два фута. Узкие лестницы уходили вниз справа и слева.

Мне следовало предполагать, что я обязательно окажусь на месте Индианы Джонса, если моя полная приключений жизнь не оборвется раньше.

Решив, что обе лестницы ведут в одно место, я выбрал правую. Она круто уходила вниз. Я крепко держался за перила, понимая иронию ситуации: пережить нападения многочисленных социопатов, жаждавших убить все живое, и сломать шею, споткнувшись.

И действительно, обе лестницы вели в подземное помещение той же площади, что и мавзолей наверху, с потолком, отстоящим от пола на девять футов, и самой удивительной машиной, которую мне доводилось видеть.

Середину подземелья занимали семь сфер, каждая диаметром футов в шесть, соединенных с полом и потолком трехдюймовыми стержнями или трубами. Трубы-стержни оставались неподвижными, а вот гигантские сферы вращались так быстро, что их поверхности расплывались перед глазами, и хотя я понимал, что они изготовлены из металла, пусть и полые, выглядели они сверкающими пузырями, которые могут улететь в любой момент.

Вдоль северной стены, за исключением выходов с лестниц, и всей южной ряд за рядом располагались яркие маховики нескольких размеров, от маленьких, с компакт-диск, до больших, с канализационный люк... они крепились над корпусами в форме колокола и соединялись с ними посредством сверкающих шатунов, шкивов, поршней. Цапфы соединяли поршни с кривошипно-шатунными механизмами, и маховые колеса вращались, вращались, вращались, одни быстро, другие еще быстрее, какие-то по часовой стрелке, какие-то - против, создавая ощущение сложной синхронизации.

Время от времени с наружной поверхности то одного, то другого маховика к потолку взлетали снопы золотых искр. Нет, не искр, чего-то иного, мне неведомого. Импульсы золотистого света, формой напоминающие дождевые капли, не выстреливались, как настоящие искры, а скользили к потолку, где поглощались сеткой из медной проволоки, сложное плетение которой напоминало персидский ковер.

Если не считать медного потолка и бетонных стен, на все в этом бункере, на все видимые части этих сложных механизмов перед сборкой, похоже, нанесли покрытие из драгоценного металла, золота или серебра. Бункер напоминал мне шкатулку с драгоценностями: вокруг все сверкало, сияло, блестело.

Я и представить себе не мог, для чего создали все это великолепие, но больше всего меня поразило следующее: все двигалось совершенно бесшумно, я не слышал ни жужжания или гудения, ни треска или пощелкивания. Тишину нарушал лишь шепот воздуха, который отбрасывался маховиками в сторону больших сфер. Они словно всасывали его, чтобы он вращался вместе с ними.

Никакие движущиеся части не могли проектироваться и изготавливаться с точностью, полностью исключающей трение, не существовало смазок, обеспечивающих такой эффект. Но я не видел на полу капель смазочных материалов, не чувствовал их запаха, ничто не указывало на присутствие смазки, а от механизмов не шло тепло, выделяющееся при трении.

Неестественность этого странного движения, происходящего в полной тишине, поражала. Я словно оказался в некоем машинном зале, расположенном между нашей и соседней реальностями, где космический механизм, поддерживающий порядок во вселенной, нес вечную службу, не требуя ни регулировки, ни ремонта.

Тем не менее у меня не возникло ощущения, что я перенесся в будущее. Некоторые конструктивные элементы показались мне викторианскими, другие несли отпечаток арт-деко. Ничто не указывало, что это механизм следующего тысячелетия, скорее, он казался антикварным, даже не антикварным, а вневременным, словно существовал всегда.

Чувство, что за мной наблюдают, которое не покидало меня в Роузленде, теперь многократно усилилось.

Со сверкающих ободов вращающихся маховиков, как маленькие шарики, надутые гелием, срывались все новые и новые капли света и поднимались к медной проволочной сетке на потолке. Их подъем резко контрастировал с вращением всех движущихся частей, и внезапно меня охватило ощущение легкости, будто сейчас и я оторвусь от пола и... полечу.

Низкий, с акцентом, бесплотный голос, который я уже слышал до прихода зари, когда подходил к мавзолею, светящемуся, как лампа, произнес у меня за спиной:

- Я тебя видел...

Повернувшись, я никого не заметил.

- ...там, где ты еще не побывал, - прошептал голос.

Повернувшись вновь, я увидел усатого мужчину, который стоял в дальнем конце прохода между сферами и маховыми колесами. Высокого, худого, в темном костюме, который болтался на нем, как на вешалке. С такой внешностью и серьезностью он напоминал мне гробовщика.

Голос зазвучал громче:

- Я надеюсь на тебя, - и вдоль дальней стены он двинулся в следующему проходу, исчезнув за сферами.

Я поспешил за ним, повернул направо, всмотрелся в другой проход. Мужчина исчез. Я обошел бункер по периметру, но он, похоже, ушел сквозь стену.

Призраки не говорят. Живые люди не дематериализуются, как призраки.

Подумав о призраках и повернувшись в очередной раз, я оказался лицом к лицу с женщиной в белом. Ее длинные светлые волосы пятнала свежая кровь, и они переплелись, словно после долгой ночной прогулки верхом.

Кровь струилась и по ее ночной рубашке, и впервые она продемонстрировала мне три раны в груди. Одна пуля вошла над сердцем, еще одна - чуть ниже, и оба раза в нее стреляли в упор, потому что материя вокруг ран обуглилась. Еще одну пулю, тоже попавшую в грудь, выпустили с большего расстояния. Вероятно, она попала в женщину первой и, скорее всего, убила ее на месте. Два последующих выстрела, которые убийца произвел в упор, свидетельствовали о распирающей его ярости.

Стреляли, конечно, из винтовки большого калибра. Пули пробили грудь насквозь.

Как только она увидела, что совершенное над ней насилие опечалило меня, раны и кровь поблекли, и теперь она выглядела, как до роковых выстрелов. То есть очаровательной. В ее позе и выражении лица чувствовались сильная воля.

Она пристально всмотрелась в меня, повернулась, пошла по проходу. Через три шага остановилась, чтобы через плечо бросить на меня взгляд.

Осознав, что она хочет куда-то меня отвести, я последовал за красавицей. В углу винтовая лестница вела к еще одному уровню мавзолея, расположенному под этим бункером.

Она хотела, чтобы я спустился туда.


* * *

Глава 23

Металлическая спираль ввинчивалась в темноту, и говорю я не об отсутствии света, а об отсутствии надежды, потому что в подвале горел тот же золотистый свет, что и в бункере со сферами и маховыми колесами.

Мне приснился Освенцим, и в том сне я боялся умереть дважды. Аннамария заверила меня, что я умру один раз и только один и "смерть эта не будет иметь никакого значения".

В нашей жизни много дней, когда мы чуть-чуть умираем, нас тяжело ранит утрата или неудача, или страх, или страдания других, которым мы можем предложить только жалость, или кому не можем предложить помощь, потому что для них уже ничего нельзя сделать.

Спиральные ступени, словно бур, ввинчивались в землю под Роузлендом. Когда землю или скалу бурят в поисках воды, на поверхность иной раз поднимают окаменелости или их части. Среди них попадаются странные существа с глазами на ножках, и острыми хвостами, и многосуставными лапками, существа, которые ползали по дну древних, давно исчезнувших морей. Их вид, запечатленный в камне, позволяет чуть расширить наши знания о Земле, но при этом вызывает внезапное подозрение, а не чужаки ли мы в чужой стране. Спускаясь по железным ступеням из бункера в подвал, я слышал только звуки собственных шагов, а в подвале меня ждал ужас, которого я бы не увидел и на планете, вращающейся вокруг далекой звезды.

Здесь потолок от пола отделяли добрых одиннадцать футов.

Позже я заметил параллельные ряды покрытых золотом шестерен в трех футах под потолком, установленных в покрытые серебром верхнюю и нижнюю направляющие. Шестерни не закреплялись в них, не передавали силу или момент движения, но сами пересекали подвал, появляясь из дыры в одной стене и исчезая в дыре в противоположной стене. Первый, третий и пятый ряды двигались с востока на запад; второй, четвертый и шестой - с запада на восток. Зубцы входили во впадины, словно кусая друг друга, сверкающие шестерни вращались так же неумолимо и бесшумно, как маховики в бункере. Я не понимал, для чего это делается, и что эти шестерни могут передвигать, если они и передвигали что-либо, помимо себя.

Но загадка шестерен меркла в сравнении с мертвыми женщинами, которые сидели на полу, спиной к стене.

Я уже говорил, как минимум, в одном из томов этих мемуаров, что не буду рассказывать обо всем, с чем сталкивался. Увиденное в подвале воспринималось не только ужасным, но и верхом неприличия. Невинно убиенные имеют право сохранить достоинство.

Число убитых не определяло степень совершенного злодейства, ибо каждая из этих женщин обладала уникальной душой, как любой родившийся в этом мире. Совершенное с каждой - несправедливость и зло, столь чудовищное, что разум протестует, а сердце щемит от содеянного. Даже одной такой жертвы достаточно, чтобы требовать смертной казни для того, кто так с ней обошелся. Потом, когда я сосчитал всех, выяснилось, что в подвале их тридцать четыре.

И при этом никакого запаха я не ощущал так же, как не слышал ни звука... и это ставило в тупик.

Все обнаженные, они сидели бок о бок на полу, привалившись спинами к бетонным стенам. Хотя душа каждого человека уникальна, внешне все эти женщины относились к одному типу. Блондинки того или иного оттенка, некоторые с короткими волосами, в большинстве - с длинными, до плеч и длиннее. Некоторые выглядели лет на шестнадцать, ни одна - на тридцать и старше. Все с голубыми, или голубовато-серыми, или голубовато-зелеными глазами, широко раскрытыми. Одних так застала смерть. Другим специальные распорки не давали векам закрыться.

Призрак наездницы в ночной рубашке вел меня по подвалу, под бесшумно вращающимися в двух футах над головой золотистыми шестернями, и сходство между наездницей и убитыми женщинами проявлялось все отчетливее.

Я сразу предположил, что она - первая жертва, и убийца не удовлетворился тем, чтобы убить ее один раз. Вновь и вновь он находил похожих на нее женщин и, убивая их, снова убивал ее.

Вероятно, ни одна из мертвых женщин не цеплялась за этот мир, потому что других призраков я в Роузленде не видел, только наездницу и ее верного жеребца. Я мог только поблагодарить их за своевременный уход на Другую сторону. Если бы подвал заполняли их призраки, с перекошенными болью лицами и жаждущие отмщения, я бы, наверное, не выдержал.

Хотя практически всех так или иначе пытали, я не буду говорить, как именно и какими инструментами. У одних этого дикаря привлекли руки, у других - ноги, еще у кого-то - грудь. Но если не считать распорок для век, которые, несомненно, установили после смерти, лица всех остались нетронутыми.

Убийца хотел видеть лицо наездницы в каждой из своих жертв. Может, он приходил сюда, чтобы осматривать свою коллекцию, чувствовать на себе их взгляды, показывать им, что он живет, прекрасно себя чувствует, и никто не покарал его за их страдания и смерть.

Отсутствие запаха разложения в подвале, полном трупов, удивляло меня меньше, чем состояние тридцати четырех женщин. Выглядели они так, будто их всех убили этим самым утром.


* * *

Глава 24

Такая идеальная сохранность казалась невероятной. Этих женщин не бальзамировали, их тела не мумифицировались. У мумий не бывает ни гладкой кожи, ни шелковистости волос, ни ярких глаз. И даже набальзамированные тела разлагаются.

Я предположил, что их всех убил Ной Волфлоу. В 1988 году, двадцатью четырьмя годами раньше, он купил Роузленд у второго владельца поместья, наследника южноамериканской горнорудной империи, который жил здесь отшельником. Если бы эта коллекция трупов досталась Волфлоу вместе со всем остальным, он бы вызвал полицию, стремясь избавиться от подобного соседства.

Учитывая, что поле для выездки и тренировочная площадка уже много лет зарастали сорняками, учитывая идеальное состояние конюшен, свидетельствующее о том, что в последние несколько десятилетий лошадей там не держали, получалось, что босоногую наездницу и ее жеребца убили задолго до того, как Волфлоу приобрел Роузленд. Шеф Шилшом вроде бы подтвердил многолетнее отсутствие лошадей в поместье.

Но когда призрак наездницы, обойдя подвал по кругу, подвел меня к последнему из тридцати четырех тел - и, скорее всего, именно эту женщину убили первой, - выяснилось, что тело принадлежит ей. Состояние трупа свидетельствовало о том, что душа покинула плоть часом ранее. Если это сделал Волфлоу, выходило, что на момент покупки поместья в конюшне находился, как минимум, один жеребец.

Шок от этого открытия медленно уходил, но ужас нарастал с каждой секундой. За свою короткую жизнь я повидал немало омерзительного, и порою мне приходилось делать то, что потом долго вызывало отвращение, но все это не шло ни в какое сравнение с впечатлением, которое произвело на меня увиденное в подвале мавзолея.

На какое-то время мне пришлось закрыть глаза, чтобы не видеть все эти доказательства сотворенного зла. Я словно боялся, что зло это может оказаться заразным.

Ноги вдруг стали ватными. Я закачался, сжал колени, чтобы не упасть, собрал волю в кулак.

Успокаивающая рука, которая легла мне на плечо, могла принадлежать только призрачной наезднице. Я чувствую прикосновения призраков, хотя обычно они не пытаются подбодрить меня.

Богатством воображения я мог похвастаться с рождения, а жизнь, проведенная во встречах со сверхъестественным, только добавила ему новых красок. Рука наездницы пролежала на моем плече считаные секунды, а у меня не осталось никаких сомнений в том, что принадлежит она не ей, а кому-то или чему-то еще, и находится на моем плече не для того, чтобы выразить сочувствие.

Открыв глаза, я обнаружил, что это все-таки рука моей призрачной спутницы. С мгновение смотрел ей в глаза, а потом перевел взгляд на ее сидящий у стены труп.

Остается только изумляться, что выдаются ночи, когда я крепко сплю.

Пулевые ранения в грудь выглядели ужасно. Я не хочу их расписывать.

Тем не менее после короткого колебания я опустился на колени и прикоснулся к залитой кровью ночной рубашке, чтобы подтвердить зародившуюся у меня догадку. Кровь, пропитавшая материю, все еще прилипала к пальцам и в ранах выглядела влажной и жидкой, что противоречило здравому смыслу.

Убийца расположил жертвы, как экспонаты жуткой коллекции. Они напоминали кукол, с которыми он поиграл, а потом выбросил, потому что они ему надоели. Они сидели, раскинув ноги, тонкие руки свисали вдоль боков, кисти лежали на полу ладонями вверх.

За исключением женщины в ночной рубашке, подол которой задрался выше колен, остальным куклам из одежды достались только средства их уничтожения. Некоторых задушили галстуками, и ткань так глубоко впилась в их плоть, словно убийца не просто был в ярости, но в него вселился сам дьявол и не давал остановиться, даже когда жертва давно уже перестала дышать. Кого-то убили двумя или тремя ударами ножа, другим нанесли гораздо больше ударов, но всякий раз нож оставался в последней ране. Между раздвинутыми ногами каждой из тридцати трех обнаженных женщин лежал белый прямоугольник из плотной бумаги - картотечная карточка с надписью от руки, вероятно, для того, чтобы убийце не пришлось напрягать память. Как маленькая девочка дает имена своим куклам, так и каждая жертва этого больного человека получила имя, и я предположил, что именно так их всех звали при жизни.

С неохотой я опустился на колено перед вторым трупом, стараясь не смотреть на женщину, сосредоточиться только на картотечной карточке. Убийца написал "ТЭММИ ВАНАЛЕТТИ" и рядом поставил четыре аккуратных маленьких звездочки, возможно, говорящих о том, как ему понравилось проведенное с ней время.

Мое отвращение не угасало, так же, как печаль, но теперь к ним прибавился темный туман злости, что случалось со мной нечасто, он словно вырвался из глубин сознания и заполнил все мое нутро.

Каждая из этих женщин была чьей-то дочерью, чьей-то сестрой, чьей-то подругой, возможно, даже чьей-то матерью. Они не были игрушками. Содеянное с ними не могло считаться спортивным результатом, ранжируемым некоей системой звездочек. Каждая жизнь дорога сама по себе, и жизни этих женщин были кому-то дороги точно так же, как мне была дорога жизнь Сторми.

Злость - эмоция неистовая, мстительная, опасная как и для того, кто ею руководствуется, так и для того, против кого она направлена. Если злость личная и эгоистичная - обычно так и бывает, - она туманит разум и подвергает риску. Чтобы идти дальше, мне требовалась ясная голова. Я понимал, что впутывать Сторми Ллевеллин в эту историю никак нельзя, зверства, которые я видел перед собой, не следовало принимать так близко к сердцу, от меня требовалось сменить злость на праведное негодование, которое не приемлет злые деяния только потому, что они злые. Злость - красный туман, через который ты видишь мир, а гнев сохраняет ясность видения. Обозленный человек часто стреляет от бедра и промахивается или попадает не в того, тогда как человек в гневе продвигается к цели без злости, но во имя справедливости.

Под именем и фамилией значилась дата. Она не могла быть днем рождения Тэмми Ваналетти, потому что отстояла от этого дня лишь на восемь лет, а выглядела женщина на двадцать с небольшим. Логика подсказывала, что на картотечной карточке указан день убийства.

Тэмми несколько раз ударили ножом. Кровь на ранах выглядела свежей.

Я представить себе не мог, как такое могло быть через восемь лет после ее убийства, но чувствовал, что та часть моего мозга, которая никогда не спала и не отдыхала, вбирает в себя любую информацию, связанную с Роузлендом, чтобы, в конце концов, сложить все в единую картину.

Я переходил от трупа к трупу, читая надписи на карточках, но не прикасаясь к ним. С каждым трупом дата смерти приближалась к сегодняшней. После убийства Джинджер Харкин, последней жертвы, не прошло и месяца.

Все тридцать три даты смерти укладывались в последние восемь лет. Совершались убийства с периодичностью в три месяца или чуть меньше. Четыре жертвы в год, год за годом, иногда пять.

Такие убийства не тянули на импульсивные, не указывали на психическое расстройство. Этот человек делал все планомерно, словно выполнял работу, реализовывал свое призвание.

Вновь повернувшись к безымянному призраку, я спросил:

- Вас убил Ной Волфлоу?

После короткого колебания она кивнула:

"Да".

- Вы были его любовницей?

Опять заминка.

"Да".

Прежде чем я успел задать третий вопрос, она подняла руку, чтобы показать мне обручальное и свадебное кольца, разумеется, не настоящие, а призрачные. Настоящие она носила до смерти.

- Его женой?

"Да".

- Вы хотите, чтобы он понес заслуженное наказание?

Она энергично кивнула и прижала обе руки к сердцу, как бы говоря, что только об этом и мечтает.

- Я посажу его на скамью обвиняемых. Остаток жизни он проведет в тюрьме.

Она покачала головой и провела указательным пальцем по шее. Этот жест всегда и везде трактовался одинаково: "Убей его".

- Скорее всего, мне придется, - ответил я. - Добровольно он не сдастся.


* * *

Глава 25

Задержавшиеся в этом мире души не всегда становятся источником важной информации. Даже тем, кто хочет мне помочь, мешает их психология как в смерти, так и в жизни. По причине того, что они потерялись между этим миром и последующим, здравомыслие призраков зачастую страдает из-за страха, замешательства, а возможно, и эмоций, которые я не могу себе даже представить. В результате иной раз они ведут себя иррационально, мешают мне, хотя пытаются помочь, отворачиваются от меня, когда мне особенно нужна их помощь.

Стремясь вытащить из убитой жены Волфлоу как можно больше информации, пока она настроена на сотрудничество, я продолжил:

- В доме есть мальчик. Как вы и говорили.

Она энергично кивнула. Глаза наполнились слезами, потому что даже призраки могут плакать, пусть их слезы ничего не намочат в этом мире.

Поскольку мальчик говорил, что его откуда-то привезли и он хотел туда вернуться, ранее я предположил, что он не родственник Ноя Волфлоу и никак не связан с Роузлендом. Но слезы женщины заставили меня отказаться от первоначального допущения.

- Ваш сын.

"Да".

- Ной Волфлоу - его отец?

После паузы она раздраженно глянула на меня и ответила утвердительно:

"Да".

- Я полагаю, вы знаете обо мне только одно, - я могу видеть вас и тех, кто не ушел из этого мира. Но я хочу, чтобы вы знали, что я оказался здесь из-за вашего сына. Мой дар привел меня сюда, чтобы помочь ему, и я сделаю все, что в моих силах.

Кроме надежды на ее лице отразилась неуверенность. Материнская озабоченность ушла с ней даже в смерть. Конечно же, я чувствовал, какая она несчастная.

- Он говорит, что хочет вернуться туда, где был, но я не знаю, откуда он сюда попал. Он какое-то время жил где-то еще, может, у бабушки и дедушки?

"Нет".

- У тети и дяди?

"Нет".

- Обещаю вам. Я отправлю его туда, где он находился раньше.

К моему удивлению, она испугалась, отчаянно замотала головой.

"Нет, нет, нет".

- Но он хочет вернуться, очень хочет, и ему придется куда-то уехать, когда все закончится.

Явно расстроенная, умершая миссис Волфлоу прижала руки к голове, словно та разболелась от одной мысли о том, что ее ребенка куда-то увезут.

- Серийные убийства - это не вся история Роузленда. Здесь творится что-то чертовски странное. Роузленд не останется прежним, он обретет известность, превратится в магнит для морально деградировавших, психически неустойчивых, последователей разных культов, уродов всех мастей. Мальчику придется вернуться туда, где он раньше жил, тем более, что он сам этого хочет.

Страх перекосил ее очаровательное лицо, а злость заставила замахнуться на меня кулаком.

Задержавшиеся в этом мире души мертвых могут прикоснуться ко мне, - и я их почувствую - если намерения у них мирные. Когда же они хотя причинить вред, удары проходят сквозь меня, подтверждая бестелесность призраков.

Почему так, я не имею ни малейшего понятия. Не я устанавливал правила, а если бы мне позволили их переписать, я бы внес кое-какие изменения.

Я даже не знаю, почему я не такой, как все.

Вновь миссис Волфлоу попыталась ударить меня, потом третий раз. Ничего не получилось, на ее лице отразилось отчаяние, она издала вопль, который я, конечно же, не услышал.

Я видел, что она не только злится, но еще испугана и раздражена. Впрочем, я не думал, что она может дойти до белого каления, разъяриться до такой степени, чтобы устроить полтергейст и начать швыряться трупами.

Моя догадка оказалась правильной. Она отвернулась от меня, пробежала мимо мертвых женщин и исчезла, поравнявшись со своим пробитым пулями телом.

Иногда мне кажется, что я сплю, когда на самом деле бодрствую. Моя реальность столь же нереальна, как земли, по которым я брожу во сне.

Одинокий, если не считать за компанию мертвых женщин, я посмотрел вверх на шесть рядов позолоченных шестерен. Сверкающие зубцы цеплялись друг за друга, кусали, не откусывая, жевали, не проглатывая, шестерни беззвучно вращались, продвигаясь через подвал от одной стены к другой, словно какие-то часы в аду, по которым дьявол отмерял продвижение к вечности.


* * *

Глава 26

В подвале с адскими часами застывшие во времени мертвые женщины давали безмолвные показания о том, сколько зла может сотворить человек. Если бы я встретился взглядом с их невидящими глазами, то обязательно бы заплакал. Но не было у меня времени ни на слезы, ни на смех, поэтому я направился к спиральной лестнице, разгневанный, но без злости.

Оззи Бун, автор детективов-бестселлеров, который живет в Пико Мундо, мой четырехсотфунтовый наставник, друг, суррогатный отец. Он появлялся в нескольких томах моих мемуаров, а его советы по части писательства использованы во всех.

Он посоветовал излагать все легким тоном, потому что материал очень уж мрачный. Если не освежить его юмором, говорит Оззи, читать мои книги будет маленькая аудитория из озлобленных нигилистов и убежденных нытиков, и я не достучусь до сердец читателей, которых может вдохновить надежда, живущая в моей истории.

Моя рукопись не будет опубликована при моей жизни, хотя бы потому, что меня начнут осаждать люди, которые придут к ошибочному выводу, будто я могу контролировать мое шестое чувство. Им захочется, чтобы я выполнял роль медиума между ними и их близкими на Другой стороне. Некоторые могут совсем уж неправильно истолковать мой дар и придут ко мне с просьбой излечить их от всего, начиная от рака и заканчивая обжорством.

Здесь, далеко от Пико Мундо, я должен учитывать настрой полиции и судов, где мне едва ли удастся найти человека, который с пониманием воспримет мою историю о мире, являющемся невидимой частью привычного ему мира, о более сложной реальности, чем та, что ограничивается материальными объектами. Меня могут признать виновным, а тех, на кого я обратил свой гнев, защищая невинных, как раз и назовут невинными жертвами. В лучшем случае я попаду в тюрьму или, скорее всего, в сумасшедший дом, и все годы ожидания решения суда я не смогу использовать свой дар, чтобы кому-то помочь, потому что адвокатская паутина обездвижит меня.

Уже на ступенях я вспомнил о том, что видел, но чему не придал значения: о двери в дальней стене. Эта лестница вела в бункер, где я уже побывал, но дверь могла привести к чему-то новому.

Новое - не значит лучшее. Айфоны лучше телефонных аппаратов с наборным диском, но не так уж и много лет тому назад каких-то маньяков осенила новая идея - они могут выразить свое недовольство, направив самолеты в небоскребы.

Тем не менее, держа в руке наволочку с лежащей в ней ножовкой, я направился к двери и открыл ее. За ней лежал наклонный, чуть уходящий вниз коридор шириной в шесть и высотой в семь футов.

Поскольку дверь находилась в северной части мавзолея, а особняк располагался к северу от него, я предположил, что тоннель проходит под водяными каскадами, лужайкой и террасой, заканчиваясь в подвале особняка.

Покинув гостевую башню, я ставил перед собой задачу проникнуть незамеченным в особняк, а потом сделать все необходимое, чтобы раскрыть тайны Роузленда и освободить мальчика. Тоннель предлагал самый удобный маршрут, при условии, что в нем я не столкнусь с Волфлоу, или с Семпитерно, или с мутировавшей свиньей, научившейся ходить, как человек.

Тоннель не просто служил проходом. Не вызывало сомнений, что он использовался для какой-то другой цели, являлся частью механизма, обнаруженного мной в бункере и подвале мавзолея.

Пол, стены и потолок выложили медными плитами, прямоугольные лампы над головой не оставляли и тоннеле даже намека на тень. Вдоль каждой стены тянулась трубка из прозрачного стекла, в которой пульсировали медленно движущиеся вспышки, напомнившие мне о золотистых каплях, которые срывались с маховых колес и поднимались к потолку.

В какой-то момент вспышки двигались к особняку, в следующий - от него. Когда я попытался задержать на них взгляд, мне стало как-то не по себе, и возникло странное, сбивающее с толку ощущение, будто я здесь и не здесь, существую и нет, приближаюсь к особняку и одновременно удаляюсь от него.

Я дал себе зарок больше не смотреть на трубки. Так и прошел несколько сот футов, не отрывая глаз от пола.

В конце тоннеля открыл обитую медью дверь и поискал выключатель. За дверью находился винный погреб с каменными стенами, бетонным полом, декорированным медными кругляшами, и пара тысяч бутылок вина на полках из красного дерева.

Естественное для обычного винного погреба здесь казалось анормальным. Человек мучает и убивает женщин, держит под замком собственного сына, он сам и его подчиненные вооружены для Армагеддона, дом, а может быть, и все поместье являет собой некую машину, по территории бродит орда свиноприматов, а он вечерком садится с бутылкой отменного "Каберне-Совиньона" и тарелкой хорошего сыра и... что? - слушает мелодии бродвейских мюзиклов?

Роузленд никак не вязался с чем-то нормальным вроде мелодий бродвейских мюзклов, или сыра, или вина. Может, когда-то это был ординарный особняк для типичного миллионера с обычными причудами, но те времена давно ушли.

Я едва подавил искушение открыть бутылку, чтобы убедиться, что в ней не кровь, а изысканное калифорнийское вино.

За одной из двух дубовых дверей находилась узкая лестница. Я предположил, что она ведет на кухню.

У шефа Шилшома я выведал все, что он собирался мне сказать по своей воле. Новую информацию я мог получить, лишь прикрепив электроды к его гениталиям. Электрические разряды обычно помогают развязывать язык, но это не мой стиль. А кроме того, сама мысль о том, что придется увидеть гениталии шефа, вызывала у меня желание закричать, как закричала бы маленькая девочка, обнаружившая тарантула на своем плече.

Учитывая обилие дел, которые мне предстояло довести до конца, при дефиците отведенного на них времени, я направился ко второй двери и осторожно открыл ее. Увидел длинный коридор с закрытыми дверьми в стенах и в дальнем конце.

Прислушался, остановившись у первой двери слева, прежде чем открыть ее. Обнаружил большое помещение с железными топочными котлами и массивными бойлерами, похоже, стоявшими здесь с двадцатых годов прошлого столетия. Выглядели они так, словно их только что привезли с завода, и я не мог сказать, по-прежнему ли их можно использовать, но на тот момент в них ничего не горело и не нагревалось.

Первая дверь справа привела меня в кладовую, где ничего не хранилось, а за второй дверью слева я нашел Викторию Морс, подчиненную миссис Теймид, которая готовилась к стирке.

Стиральные машины и сушилки выглядели более новыми в сравнении и с топочными котлами и с бойлерами, но так же, как в случае с винным погребом, ординарность только подчеркивала их неуместность в странном и гротескном мире, существующем в Роузленде.

Виктория Морс сортировала носильные вещи и постельное белье и перекладывала их с тележки, на которой привезла грязное, в стиральные машины. Ни одна еще не работала, потому я и не услышал их мерного гудения, которое могло бы предупредить меня, что за дверью кто-то есть.

Она изумилась, увидев меня, ничуть не меньше, чем я, увидев ее. Какое-то время мы стояли, не шевелясь, глядя друг на друга, разинув рты, словно пара фигур на швейцарских часах, которые остановила открывшаяся дверь.

Как Генри Лоулэм и Паули Семпитерно, Виктория наверняка думала, что Ной Волфлоу проявил необъяснимую опрометчивость, пригласив в Роузленд меня и Аннамарию. Пока я искал подходящие слова, она - и я это видел - решала, поднимать ли ей тревогу, потому что меня допускали только на первый этаж особняка.

Но прежде чем она успела закричать, я вошел в комнату-прачечную с ослепительно тупой улыбкой повара блюд быстрого приготовления и поднял наволочку, в которой лежала завернутая в полотенце ножовка.

- Я хотел кое-что простирнуть, и мне сказали, что надо спуститься к вам.


* * *

Глава 27

Стройная, ростом в пять футов и два дюйма, Виктория Морс носила черные слаксы и простую белую блузку, которые служили униформой как для нее, так и для миссис Теймид. Хотя ей было под тридцать, я воспринимал ее скорее девушкой, чем женщиной. На симпатичном личике эльфа выделялись большие глаза цвета вылинявшей джинсы. Рыжеватые волосы она зачесывала назад и удерживала заколками, но теперь - и всякий раз, когда мне доводилось ее увидеть, пара прядок выскальзывала из-под заколок и ниспадала по сторонам лица, отчего, вкупе с розовыми щечками, она выглядела как ребенок, только что напрыгавшийся в классики или через скакалку. Хотя ее телу могла бы позавидовать балерина, иной раз она двигалась с очаровательной, кокетливой неуклюжестью. На меня она обычно смотрела, чуть склонив и опустив голову, из-под ресниц, что могло восприниматься как девичья застенчивость, но больше тянуло на подозрительность.

Здесь, в комнате-прачечной, она смотрела на меня прямо, и ее большие светло-синие глаза широко раскрылись в тревоге, словно над моей головой зависла летучая мышь-вампир, о чем я даже не подозревал.

- Ой, ну зачем вы сами принесли грязное, мистер Одд, - промурлыкала она. - Я бы сходила за ним в гостевую башню.

- Да, мэм, я знаю, но я надеялся избавить вас от лишних хлопот. Я представляю себе, как сложно вам и миссис Теймид поддерживать порядок в таком большом доме. Подметать, стирать пыль, полировать мебель, и это только малая часть вашей работы. Хотя, полагаю, в доме есть еще несколько служанок, которых я пока не видел.

- Не видели? - переспросила она, и по интонациям создавалось впечатление, что девушка она красивая, но туповатая и ей сложно поддерживать разговор, если собеседник произносит зараз больше шести слов.

- Вы давно работаете в Роузленде?

- Я рада, что меня взяли на эту работу.

- Да кто бы не радовался?

- Мы здесь как семья.

- Я чувствую теплоту.

- И место такое красивое.

- Волшебное, - согласился я.

- Прекрасные сады, прекрасные старые дубы.

- Я забирался на один, провел на нем целую, пусть и короткую, ночь.

Она моргнула.

- Вы - что?

- Забирался на один прекрасный старый дуб. До самой прекрасной вершины, пока ветви выдерживали вес моего тела.

Моя последняя реплика далеко вышла за пределы шести слов, а потому вызвала замешательство.

- Почему вы это сделали?

- Мне пришлось.

- Лазать по деревьям опасно.

- Не лазать не менее опасно.

- Я никогда не делаю ничего опасного.

- Иногда опасно даже вылезать из постели.

Она решила больше не смотреть на меня. Вернулась к сортировке грязного, раскладывая привезенное в тележке в две стиральные машины.

- Вы можете оставить ваши вещи, мистер Одд. Я ими займусь.

- Мои вещи? - переспросил я, потому что могу сыграть под дурачка не хуже любого.

- Те, что вы хотели постирать.

Я еще не решил, хочу я, чтобы она накрахмалила ножовку или нет, поэтому пока оставил наволочку при себе.

- Мистер Волфлоу предъявляет к прислуге очень высокие требования. В доме так чисто.

- Это прекрасный дом. Он заслуживает того, чтобы в нем поддерживался идеальный порядок.

- Мистер Волфлоу тиран?

Не прерывая своего занятия, Виктория искоса глянула на меня, а в ее голосе послышалась обида за своего босса.

- Откуда вы это взяли?

- Богатые люди иногда очень требовательны.

- Он замечательный работодатель, - заявила она, осуждая меня за то, что я позволил себе усомниться в достоинствах хозяина Роузленда. - Я не захочу никакого другого, - и с нежностью влюбленной школьницы добавила: - Никогда не захочу.

- Так я и подумал. И мне он представляется святым.

Она нахмурилась.

- Так почему вы спросили, не тиран ли он?

- Из осторожности. Я хочу получить здесь работу.

Она вновь встретилась со мной взглядом, потом покачала головой.

- Вакансий нет.

- Мне кажется, что охранников маловато.

- Двое сейчас в отпуске.

- И Генри Лоулэм говорит, что отпуск у него восемь недель. Это великолепно.

- Но вакансий нет.

- Генри отгулял только три недели из восьми. Говорит, что мир за этими стенами изменяется слишком быстро. И только здесь он чувствует себя в безопасности.

- Разумеется, здесь он чувствует себя в безопасности. Кто здесь не будет чувствовать себя в безопасности?

Я предположил, что тридцать четыре мертвые женщины в подвале мавзолея в какой-то момент определенно почувствовали, что пребывание в Роузленде для них очень даже опасно, но не стал касаться этой темы, чтобы Виктория не приняла меня за какого-нибудь зануду.

Если мне когда-нибудь и захотелось бы стать следователем ЦРУ, я быстро потерял бы интерес к этой работе, узнав, что вытаскивать информацию из террористов дозволяется, лишь предлагая им конфетку. Но меня радовало, что я могу получать весьма любопытные ответы от служанки, даже не переодеваясь в одного из трех мушкетеров.

Теперь, когда я изменил тактику и начал чуть подкалывать ее, в нашем разговоре могли появиться враждебные нотки, а в этом случае мне пришлось бы принимать определенные меры, чтобы помешать ей сообщить кому-либо о моем присутствии в доме.

К сожалению, я еще не решил, что же мне с ней делать. Во всяком случае, мне очень не хотелось пристрелить ее.

Она практически закончила раскладывать грязное по стиральным машинам.

- Генри Лоулэм сказал мне, что Роузленд нехорошее место, но я решил, что он шутит, учитывая, что он не может подолгу находиться вдали от него.

- Генри читает слишком много поэзии, слишком много думает и слишком много говорит, - теперь голосом Виктория Морс совсем не напоминала школьницу.

- Ух ты! Вы действительно одна семья.

На мгновение сверкнувшая в ее глазах ярость подсказала мне, что она с радостью откусила бы мне нос, а потом передала Паули Семпитерно, чтобы он пустил пулю мне в лицо.

Но Виктория Морс умела маскировать свои истинные чувства. Едва я опустил на пол наволочку с ножовкой, она спрятала клыки, сморгнула яд из глаз, уксус в ее голосе сменился медом, и она заговорила, как полный обаяния ребенок, защищающий честь ее любимого отца:

- Извините, мистер Одд.

- Да ладно.

- Пожалуйста, простите меня.

- Уже простил.

- Видите ли, просто терпеть не могу, когда кто-то несправедлив к мистеру Волфлоу, потому что он действительно... он потрясающий.

- Я понимаю. Меня тоже выводит из себя, если кто-то плохо отзывается о Владимире Путине.

- О ком?

- Не важно.

Виктория покончила с бельем и заломила руки, словно провела немало времени, изучая драматические жесты героинь мелодрам эпохи немого кино.

- Просто бедный Генри... он хороший человек, мне он как брат, но он один из тех людей... вы можете подарить ему целый мир, но он все равно будет несчастлив, потому что в придачу вы ему Луну не подарили.

- Он хочет, чтобы прилетели инопланетяне и сделали его бессмертным.

- Что с ним не так? Почему он не может быть счастливым с тем, что у него есть?

- Действительно, почему? - вопросил я, словно Генри достал и меня.

- Ной - умнейший человек, один из величайших людей, когда-либо живших на этой Земле.

- Я думал, он возглавлял хедж-фонд.

Едва я произнес эти слова, как дверь комнаты-прачечной открылась и вошел высокий, тощий, усатый мужчина в черном костюме, тот самый, который сказал мне, что видел меня там, где я еще не успел побывать, и что он надеется на меня. Как выяснилось, его глубоко посаженные глаза тоже темные, и горели они очень ярко. Ни у кого я не видел более пронзительного взгляда, и ничуть не удивился бы, если от него у меня закипели мозги.

Он направился ко мне, умоляюще протянул костлявую руку.

- Я ничего такого не планировал.

Вместо того чтобы пожать мою руку, которую я машинально протянул ему, мужчина прошел сквозь меня, словно призрак. На короткие мгновения, когда мы занимали один и тот же объем, электрические разряды, казалось, ударили из каждой поры моего тела, не вызвав ни боли, ни удовольствия, но заставив меня почувствовать все нервные пути, по которым передавались эти боль и удовольствие, ощущения холодного и горячего, гладкого и шершавого, а также звук и вид, запах и вкус. Пути эти, проложенные в моем теле, мысленным взором я видел так же ясно, как дороги - на любой карте. Ни один призрак не мог добиться такого эффекта.

Пройдя сквозь меня, он сделал еще два шага и растворился в воздухе. Но пусть он исчез, до меня донеслись произнесенные им, с явно выраженным акцентом, слова: "Отключите главный рубильник".

Виктория Морс повернула голову, наблюдая за исчезновением призрака. Потом встретилась со мной взглядом.

Ни один из нас не произнес ни слова, но ей не пришлось ничего говорить, поскольку я и так понимал, что эта ее встреча с высоким худым мужчиной не первая, и мне ничего не пришлось говорить, чтобы она осознала, что поскольку происшедшее нисколько не удивило меня, я уже знаю о Роузленде достаточно много, так много, что представляю для них всех смертельную угрозу.

Апперкот правой пришелся ей в подбородок, удар левой - в правый висок, и она упала, как сетка с грязным бельем.


* * *

Глава 28

Я не гордился собой, не испытывал и стыда, но признаю, меня порадовало отсутствие в комнате-прачечной зеркала.

Никогда раньше я не бил женщину. Мало того что женщину, так еще и меньше меня ростом. Она не только была женщиной меньше меня ростом, но и очень походила на эльфа, то есть я чувствовал, будто ударил Динь-Динь. Да, я знаю, Динь-Динь - фея, не эльф, но я ничего не мог поделать со своими ощущениями.

Утешало меня лишь одно: я верил, что ей известны все черные секреты Роузленда, а потому она - плохая женщина. Она не могла работать здесь и не знать о страшной коллекции мертвых женщин в подвале под мавзолеем, куда вел тоннель из подвала особняка.

Хуже того, она, похоже, любила Ноя Волфлоу или, по меньшей мере, восхищалась им. И что за человек, прачка или нет, мог испытывать нежные чувства к мучителю и убийце женщин?

Я открыл ей рот, чтобы убедиться, что она не прикусила язык, когда я врезал ей в подбородок, но крови не обнаружил. Последствия моего удара ограничивались большим синяком и сильной головной болью. Я сожалел об этом, но не так, чтобы очень.

В углу комнаты-прачечной размещался швейный уголок. В ящике я нашел ножницы.

Порывшись в одежде, которую Виктория сунула в барабан одной стиральной машины, еще не включив подачу воды, я отобрал несколько предметов - ничего такого, о чем нельзя упоминать, - и разрезал на полосы, чтобы использовать их вместо веревок и для кляпа.

Работая быстро, тревожась, что она придет в сознание и начнет честить меня последними словами, я связал ей запястья, оставив руки впереди, а потом и лодыжки. Соединил эти путы между собой, чтобы она не смогла подняться на ноги.

Открыв дверь и выглянув в коридор, я поднял горничную на руки и перенес в помещение с котлами, расположенное по соседству, на той же стороне коридора. При всей ее стройности весила она куда больше Динь-Динь.

Я уложил Викторию в углу. От двери ее увидеть не могли, потому что обзору мешал бойлер, огромный, как третья разгонная ступень ракеты. Направившись к двери, я услышал, как Виктория начала что-то бормотать, словно спящий в тревожном сне.

Вернувшись в комнату-прачечную, я положил ножницы на место. Подобрал с пола нарезанные куски. Бросил ненужное в барабан стиральной машины. Захватил также наволочку с ножовкой.

Когда подошел к Виктории Морс, она стонала, но еще не пришла в себя. Я усадил ее спиной к стене, примерно так же, как сидели тридцать четыре женщины в подвале мавзолея, только она оставалась одетой, не подвергнутой пыткам, живой и по-прежнему обожала Ноя Волфлоу.

Из желтого пояса от хлопчатобумажных слаксов я соорудил петлю и набросил ее на шею Виктории. Свободный конец привязал к дюймовой трубе, которая выходила из стены и тянулась к бойлеру. Трубу закрепили жестко, и когда я изо всей силы дергал ее, она не подавалась и чуть потрескивала. Этого звука из коридора услышать не могли, а Виктория теперь не могла добраться до двери, перекатываясь по полу.

Я опустился на колени рядом с ней, ее веки задрожали. Вскоре она открыла глаза, но в первый момент не узнала меня. Потом узнала и плюнула мне в лицо.

- Мило, - я вытер слюну куском футболки, который отрезал чуть раньше.

Плевок, похоже, доставил ей некоторые неудобства, потому что она поморщилась и задвигала челюстью, чтобы оценить причиненный мной ущерб.

- Извините, что пришлось вас ударить, мэм, - повинился я.

Несмотря на боль, она снова в меня плюнула.

Я и на этот раз вытер слюну.

- Вам известно о мертвых женщинах в мавзолее?

Она посоветовала мне заняться сексом с самим собой.

- Очевидно, вы знаете о мертвых женщинах.

Она порекомендовала мне совершить прелюбодеяние с близкой родственницей.

При тусклом свете в помещении для котлов и бойлеров ее глаза цвета вылинявшей джинсы приобрели сине-лиловый оттенок, свойственный ядовитым цветкам белладонны. Они по-прежнему оставались большими и чистыми, но теперь никому и в голову бы не пришло принять их за глаза застенчивой и обаятельной девушки.

- Что это за место? Для чего служат все эти странные машины?

Почему-то она решила дать мне кулинарный совет, предложив пообедать вторичным продуктом, который выходит из моего пищеварительного тракта.

Достав пистолет из висевшей на ремне кобуры, я нацелил его ей в лицо.

- Кто этот мужчина, который заходил в комнату-прачечную?

Она не испугалась, продолжала смотреть на меня белладонновыми глазами и сказала, что я могу засунуть пистолет в некую часть моего тела, которая не предназначалась для того, чтобы служить кобурой.

- Не надо меня недооценивать, - предупредил я. - Я более опасен, чем выгляжу на первый взгляд.

Сообщив мне, что мое лицо, по ее мнению, очень уж похоже на обезьяний зад, она добавила: "Ты не выйдешь из Роузленда живым".

- Может, никто из нас не выйдет, - я вдавил ствол "беретты" ей в лоб. - Я убил много людей, мэм, и, подозреваю, мне придется убить кое-кого и здесь.

- Я тебя не боюсь.

- Вы, может, и нет, но я боюсь себя.

И я говорил чистую правду. Под предлогом спасения невинных я чего только ни натворил. Мои деяния копошатся в памяти, как черви в яблоке. Когда я сплю, они, извиваясь, ползают в моих снах, и я просыпаюсь в холодном поту.

Раньше она сказала мне, что никогда не делала ничего опасного, не пыталась даже забраться на дуб. Теперь ее отвращение к риску, похоже, в полной мере дало о себе знать, потому что она закрыла глаза и содрогнулась.

Решив воззвать к тем остаткам приличия, которые, возможно, сохранились в ее сердце, я убрал пистолет и голосом, в котором слышались и отвращение, и желание понять, спросил:

- Это какая-то секта, в которую вы попали и не можете выбраться? Ной Волфлоу - ваш Джим Джонс или кто-то в этом роде?

- Сектанты все чокнутые, - ответила она. - Невежественные и чокнутые. Секта? Нет. Мы самые здравомыслящие люди, которые когда-либо жили.

- Когда-либо?

- Ты и тебе подобные сами чокнутые, и вы даже этого не знаете, - заявила она.

- Так просвети меня.

Лицо ее перекосило в усмешке.

- Вы терпите плети и презрение, а мы - нет, и никогда не будем. Вы терпите, и это сводит вас с ума.

- Что ж, это все объясняет, - ответил я и задался вопросом, а вдруг какой-то жрец вуду, встречу с которым я не помнил, наложил на меня заклятье, приговорив до скончания моих дней общаться с людьми, предпочитающими говорить загадками.

Ее лицо побагровело от ненависти, и презрение в голосе достигло такой густоты, что я испугался, а не залепит ли оно ей горло.

- Ваши мысли в рабстве у дурака, но наши никто и никогда не поработит.

Что бы она ни говорила, очень уж это напоминало секту. Великий учитель вещает, ученики повторяют его слова, не очень-то понимая, не вникая в суть, воспринимают их как мантру, используя к месту и невпопад.

Теперь, раз уж она заговорила, я попытался вернуть ее к мертвым женщинам под мавзолеем.

- Вы назвали Волфлоу одним из величайших людей, когда-либо живших на Земле. Как вы можете идти за ним, если он отнесся к этим женщинам, словно к куклам, поиграл с ними, сломал и выбросил?

Мой скорбный тон не вызвал у Виктории жалости к жертвам.

- Они не такие женщины, как я. Они не такие, как мы. Они подобны тебе. Животные - не боги. Бегущие тени, несчастные людишки, их жизни ничего не значат.

Чем больше она говорила, тем безумнее становилась, и на возвращение здравомыслия надеяться, похоже, не приходилось.

И все же что-то в ее словах показалось мне знакомым. Вроде бы в другом месте и в другое время я слышал, как некоторые из этих фраз произносились в более рациональном контексте, с более благородной целью.

Я чувствовал, что общение с этой Викторией обливает меня грязью, она казалась злобным близнецом прачки, которая спустилась в подвал, чтобы постирать белье, но я узнал еще не все.

- Откуда взялись эти женщины? Как Волфлоу убедил их приехать сюда?

Она ухмыльнулась, как ребенок, знающий грязный секрет, которым не прочь поделиться.

- Ной если и покидает Роузленд, то не уезжает дальше города. Паули кружит по городам и весям. Генри тоже их отлавливает в этом штате, в Неваде, везде.

- Они... участвуют вместе с Ноем?

Она покачала головой:

- Нет. Им без разницы, что он делает, хотя сами они относятся к этому безо всякого интереса. Но ты меня прервал. Я не успела сказать тебе самого главного.

- Что именно?

- Я лучше их всех, лучше Паули и Генри. Именно я закидываю удочку и вылавливаю красоток. Как только мы определяем ту, что полностью соответсвует вкусам Ноя, я нахожу повод познакомиться с ней. У нас завязывается разговор. Я всегда им нравлюсь. Мы наслаждаемся компанией друг друга. Я умею расположить их к себе, завоевать доверие. Я миниатюрная, почти пушинка. У меня личико феи. Кто будет опасаться фею?

- Я думал, эльфа, красивого эльфа.

Виктория обаятельно улыбнулась и подмигнула мне. На мгновение маска феи так плотно прилипла к ее лицу, что я не мог распознать прячущегося под ней демона, хотя и знал, что он там затаился.

- Скорее раньше, чем позже, мы встречаемся, чтобы поехать на ленч. Я заезжаю за ней на работу или домой. До ресторана мы не добираемся. У меня с собой маленький шприц. Снотворное действует практически мгновенно. Просыпается она - иногда через несколько часов, бывает, и через несколько дней, все зависит от того, откуда мы ее привозим - привязанной к стойке кровати Ноя и узнает, кто она и кто мы.

Фея или эльф, меня тошнило от одного ее вида.

- Так кто вы?

- Стоящие-вне, - и произнесла она не слова, а лозунг, написанный большими буквами. - Мы, Стоящие-вне, не знаем ни запретов, ни правил, ни страхов.

Если они и не называли себя сектой, то жили по всем законам секты.

- Он не ваш Джим Джонс. Он ваш Чарльз Мэнсон, Тед Банди21 с учениками.

- Иногда он позволяет мне наблюдать, - она видела, что вызывает во мне отвращение, и насмешливо улыбнулась. - Бедный мальчик, тебе никогда не понять. Ты ходячая тень, жалкий человечек. Что ты есть, что тебя нет, это не важно.

Эти слова, которые она уже произносила, вновь показались мне знакомыми.

Какая-то моя часть еще хотела понять, разобраться, почему она целиком и полностью подчинилась Волфлоу.

- Чем же он так привязал вас к себе?

- Любовью. Любовью к вечности.

Вероятно, любовь, которую они исповедовали, означала: никогда ни о чем не жалей.

От одного лишь упоминания о том, что Волфлоу иногда разрешал ей смотреть, как он забавляется с женщинами, рот Виктории переполнился слюной, которую она с яростью выплюнула в меня.

- Не пройдет и часа, как нога будет стоять на твоей шее.

Вытирая слюну с футболки (в лицо она мне не попала), я спросил:

- И чья это будет нога?

- Невидимая и бесшумная нога.

- Ах, эта, - я уже понял, что большего мне от нее не добиться. Скатал тряпки в клубок. - Будь хорошей девочкой. Открой рот пошире.

Она крепко сжала губы. Я зажал ее вздернутый носик, но она держалась, сколько могла, а уж потом я засунул тряпичный клубок ей в рот.

Хотя слов я не разобрал, мне показалось, что она назвала меня глупым кокером, хотя не думал, что сравнение с этой прекрасной разновидностью спаниелей следует считать оскорблением.

Она попыталась вытолкнуть тряпки языком, но я не позволил ей открыть рот. Не без удовольствия.

Последней оставшейся полоской ткани я обмотал ей нижнюю половину лица и завязал узел на затылке, чтобы она не смогла вытолкнуть изо рта кляп.

Засовывая пистолет в кобуру, я порадовался тому, что мне нет нужды пристрелить ее. Убийство женщины, даже такой, как эта, не признающей никаких запретов, нанесло бы мне моральную травму, от которой я не смог бы избавиться до конца жизни.

Однажды, в сожженном индейском казино, я наблюдал, как кугуар весом в сто пятьдесят фунтов крадется к женщине, которая сделала очень, очень много плохого. Она держала меня на мушке, и я, чтобы не получить одну пулю в живот, а вторую в голову, не стал предупреждать ее об опасности, и большая кошка набросилась на нее, как изголодавшийся - на тройной чизбургер. Я не хвалю себя за это, скорее, наоборот, но с этим мне жить легче. Все-таки я не нажимал на спусковой крючок.

Связанная по рукам и ногам, стреноженная, с кляпом во рту, надежно привязанная к трубе, Виктория Морс обстреливала меня отравленными дротиками взглядов, вылетающих из ее белладонновых глаз.

Я пересек помещение с котлами и бойлерами, погасил свет, приоткрыл дверь, убедился, что путь свободен, и вышел в коридор подвала.

Я бы хотел превратиться в Гарри Поттера с его плащом-невидимкой и прочими прибамбасами, которые юный чародей носил с собой. Но я мог полагаться только на пистолет калибра 9 мм, достаточный запас патронов и высококачественную ножовку, то есть располагал значительно большим арсеналом, чем обычно в подобных случаях. А кроме того, если твоя задача - всего лишь накинуть на себя плащ-невидимку перед тем, как войти в логово дракона, не так уж это и интересно, что для тебя самого, что для дракона.

Несколько мгновений я, прислушиваясь, постоял у закрытой двери, за которой остались котлы и бройлеры. Не сомневался, что Виктория, пусть и с кляпом во рту, орала во всю мощь легких. Даже рискуя задушить себя, пыталась трясти трубу. Но из-за двери не доносилось ни звука.

Заглянув в последний раз в комнату-прачечную, я подошел к раковине и вымыл лицо жидким мылом и горячей водой.

Действительно плохая женщина, которую я позволил убить кугуару, однажды плюнула в меня красным вином.

Женщины не находят меня таким привлекательным, как, скажем, этого певца, Джастина Бибера22. Но я утешаю себя тем, что Джастин Бибер не знает, как выйти из морозильной камеры после того, как тебя оставили там прикованным двое здоровенных парней в шляпах с плоской низкой тульей и узкими, загнутыми кверху полями. Окажись там, он не смог бы выбраться, спев даже свою самую известную песню, а потому неизбежно превратился бы в биберсосульку.

Надеясь, что высокий тощий мужчина появится снова, чтобы объяснить, кто он и о каком рубильнике шла речь, я продолжил продвижение по коридору, проверяя все комнаты. Не нашел ничего интересного, пока не добрался до двери в дальнем конце.


* * *

Глава 29

Миновав дверь, я вроде бы оказался совсем и не в элегантном особняке Ноя Волфлоу. Меня встретила большая прямоугольная комната с потолком из гипсокартона и стенами, облицованными декоративными рифлеными панелями, выкрашенными в белый цвет. Четыре окна в противоположной стене, расположенные попарно, закрывали клеенчатые шторы, подвешенные на старомодных валиках.

В одном углу стоял деревянный шкафчик с закрепленной на нем металлической раковиной. Рядом с нею находился рычажный ручной насос, какими качали воду из колодца.

Перед каждой парой окон стоял большой дубовый письменный стол с настольной лампой под зеленым стеклянным абажуром. И офисные стулья на резиновых колесиках, изготовленные из дуба.

На каждом письменном столе стоял также и телефонный аппарат "Канделябр" из латуни, выкрашенный в матово-черный цвет, с микрофоном наверху, наушником на проводе, свисающем с рычага, и диском для набора номера у основания.

Вдоль коротких стен расположились канцелярские шкафы из того же дуба и, как я понял, бюро для хранения чертежей с широкими и невысокими ящиками. Посреди комнаты стояли два кульмана, спинка к спинке, перед каждым - дубовый табурет, а справа от них - большой дубовый стол, такой высокий, что работать за ним пришлось бы стоя.

На высоком столе лежала стопка чертежей толщиной в четыре дюйма. Накрывал их лист бумаги с нарисованным тушью особняком, каким он виден с запада. Под превосходным рисунком красивыми витиеватыми буквами написали название особняка (и поместья) - "РОУЗЛЕНД", а ниже и левее уже печатными: "РЕЗИДЕНЦИЯ КОНСТАНТИНА КЛОЙСА".

Получалось, что я попал в комнату, где подрядчик, а может, и архитектор, непосредственно курировавший строительство, работали в те дни, когда Роузленд только строился. Должно быть, эту комнату закончили первой, а ее сохранение в неизменном виде предполагало, что Константин Клойс, газетный барон и киномагнат, собирался создать поместье, которое со временем станет таким же историческим памятником, как Херст-Касл23.

Объединяло эту комнату с особняком следующее: бетонный пол с медными кругляшами, каждый из которых украшала вытянутая восьмерка, и полное отсутствие пыли, отчего выглядела она герметически запечатанным музейным экспонатом.

При осмотре комнаты меня вдруг осенило: а для чего в подвальном помещении окна, закрытые шторами. Я положил наволочку с ножовкой на один из письменных столов, подошел к окну и потянул за шнур, наматывая штору на валик.

Открывшийся вид настолько меня потряс, что на какие-то мгновения я застыл, не веря своим глазам. Когда обрел способность двигаться, перешел ко второму письменному столу, наклонился через него и поднял штору еще одного окна, словно надеялся увидеть из него что-то другое или глухую подвальную стену, которой полагалось там быть. Но нет, моим глазам открылся тот же сельский пейзаж.

Помимо двери, через которую я вошел, еще одна находилась в западной стене, между письменными столами. Я подошел к ней, помялся, открыл и переступил порог.

Длинная подъездная дорога уходила от особняка к шоссе, но только гравийная, а не вымощенная камнем. И я не увидел ни сторожки, ни ворот, которые охраняли въезд в Роузленд.

Отсутствовала и каменная стена, огораживавшая огромное поместье. Строители еще не облагообразили землю в соответствии с пожеланиями заказчика, а от соседских участков поместье отделяли только белые маркировочные столбы.

Лужайки никто не выкашивал, трава высотой по пояс подступала к дубовым рощам, только количество дубов в них заметно уменьшилось.

Заглядевшись на удивительный пейзаж, я прошел по гравийной дороге никак не меньше тридцати футов, прежде чем осознал, что удаляюсь от двери.

Повернувшись, обнаружил, что особняка, сильно смахивающего на дворец, нет и в помине, словно резиденция Волфлоу растворилась в воздухе.

Место особняка занял щитовой дом с крышей из рубероида и четырьмя окнами, по два с каждой стороны распахнутой двери. Должно быть, дом для строителей, из которого я только что вышел.

В сотне футов от дома, по левую руку, я увидел еще один домик, маленький, несомненно, туалет.

Для большинства людей реальность проста, словно картина, висящая перед ними в раме их способности воспринимать мир, понятная и не вызывающая вопросов. Я живу, зная, что под наружным слоем есть еще множество невидимых, потому что на холсте снова и снова рисовали по уже нарисованному. Любой физик, хорошо знакомый с квантовой механикой или с теорией хаоса, знает, что реальность - это совокупность загадочных измерений и вероятностей, и чем больше мы о них узнаем, тем с большей ясностью понимаем, как много мы еще не знаем.

Поскольку осмысление реальности в значительной степени определяет мою жизнь, изумление редко отправляет меня в нокаут. Несмотря на исчезновение особняка, я удержался на ногах, но чувствовал себя Хитрым Койотом24 после того, как по нему проехал бульдозер.

Ощущение, что архитектор проектировал этот особняк, использовав новую геометрию с каким-то добавленным измерением, о чем я упоминал ранее, не могло сравниться с шоком, который принесло с собой последнее открытие. Чувство, что комнаты могут быть связаны каким-то необычным способом, что в любой комнате или коридоре есть нечто большее, чем видит глаз, теперь воспринималось пророческим.

Далекий шум автомобильных двигателей вновь заставил меня взглянуть на запад. На асфальтированной, но очень узкой двухполосной дороге (одна - для проезда с севера на юг, вторая - с юга на север) появились два автомобиля, оба - фордовская "Модель Т", черные, с открытыми сиденьями для пассажиров.

Они разминулись примерно в том месте, где со временем возвели ворота в Роузленд. И тут же на севере появилось еще одно транспортное средство, фургон с тюками сена, запряженный парой лошадей.

Я стоял, дрожа всем телом, не столько от страха, сколько от загадочности происходящего. Сердце стучало молотом, и гораздо чаще, чем копыта лошадей по асфальту.

Лениво скользя по восходящим потокам воздуха, три утки пролетели над землей, молчаливые, как маховые колеса и вращающиеся сферы под мавзолеем, который еще не существовал.

Если созданные человеком самолеты и поднимались в эти небеса, то звались они бипланами, а не воздушными лайнерами. И в это время никто еще не перелетел через океан и не оставил отпечатков своей обуви на Луне.

Ветерок налетел с севера, а с ним и страх: если дверь в дом с крышей из рубероида захлопнется, связь времен прервется, и я уже не смогу открыть ее и вернуться в Роузленд двадцать первого века.

Останусь в мире, где нет пенициллина, вакцины от полиомиелита, тефлонового покрытия на кухонной утвари, романов Джона Д. Макдональда, музыки Пола Саймона25, или Конни Довер26, или Израэля Камакавивооле27, удобной спортивной обуви, застежек "велкро".

С другой стороны, никаких тебе реалити-шоу по телевидению, вообще никакого телевидения, никаких атомных бомб, никакого агрессивного поведения на дороге, никаких разговоров по мобильнику в зале кинотеатра, никакой соевой индейки.

В итоге потери уравновесятся приобретениями, да только в столь далеком прошлом большинство моих друзей, которых я любил всем сердцем, еще не родились.

В спешке вернувшись в комнату, я захлопнул дверь, отсекая прошлое, в котором еще не зачали ни меня, ни моих родителей.

Прямиком направился к другой двери и открыл ее. За ней меня ждал коридор подвала, и, однако, повернувшись, чтобы взглянуть в окно, я увидел, что Роузленда еще нет.

Временный дом находился на земле, подвал - ниже уровня земли. Один существовал тогда, другой - теперь. И, однако, как-то их связали, в пространстве и во времени. Воздушный шлюз космического корабля служил переходным звеном между атмосферой в корабле и вакуумом космического пространства, эта комната связывала мгновение прошлого, которое уж лет девяносто как минуло, с настоящим.

Я закрыл дверь в подвал, вернулся к одному из письменных столов, сел на антикварный офисный стул, чтобы успокоить нервы и подумать.

Образно говоря, как Шерлок Холмс посредством логики прокладывал путь к решению с помощью трубки и скрипки, так и мне лучше думалось во время готовки. Но в данный момент недоставало гриля, и лопатки, и продуктов.

Через какое-то время я просмотрел все ящики, но не узнал ничего нового, за исключением одного: тот, кто работал за этим столом, во главу угла ставил аккуратность и порядок. О том же сказали мне и ящики другого стола.

Вернувшись к стопке чертежей на высоком столе, в штампе я обнаружил кое-что интересное. Разумеется, впечатляла печать архитектора. Звали его Джеймс Ли Блок, его мастерская (точный адрес указывался) находилась в Лос-Анджелесе. Под фамилией архитектора значилось следующее: "МЕХАНИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ - НИКОЛА ТЕСЛА".

О Николе Тесле я мало что знал. Его называли "гением, который осветил мир": на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков он сделал для электрификации мира и обусловленной ею промышленной революции ничуть не меньше, чем Томас Эдисон.

В первый день моего пребывания в Роузленде, болтая с Генри Лоулэмом у сторожки, я узнал, что Константин Клойс интересовался как последними достижениями науки, так и сверхъестественным, спектр его друзей был необычайно широк, начиная от мистика и медиума Елены Петровны Блаватской и заканчивая знаменитым физиком и изобретателем Теслой.

Фамилия Блаватская на чертежах смотрелась бы более чем странно, и, естественно, она на них отсутствовала. Что бы ни происходило в Роузленде, я подозревал, что к сверхъестественному здешние странности никакого отношения не имеют, зато целиком и полностью завязаны на науке. Необычной науке, но тем не менее.

В широких невысоких ящиках бюро я обнаружил много чертежей механических систем, все подписанные Николой Теслой. Среди них увидел и сферы, и маховики на колоколообразных механизмах, и шестерни, которые вращались в подвале мавзолея, и многое другое.

И я уже чувствовал, что знаю, кто этот высокий худой усатый мужчина, который трижды говорил со мной. Мистер Никола Тесла. Он умер не одно десятилетие назад, но не имел ничего общего с привычными мне душами тех, кто никак не желал покинуть этот мир. Я знал, кто он, но понятия не имел, что он.


* * *

Глава 30

Ни один из чертежей механических систем не приблизил меня к ответу на вопрос, а зачем нужна вся эта экзотическая машинерия? В старшей школе я играл в бейсбольной команде и не посещал заседания научного кружка.

Вновь вернулось ощущение, что время на исходе. Подхватив наволочку с ножовкой, я вернулся в коридор подвала, закрыл за собой дверь.

Справа находилась узкая лестница. Я предположил, что другая лестница, из винного погреба, вела на кухню, но не представлял себе, куда попаду, поднявшись по этой.

Как любой пол и ступеньки в этом доме, лестница выглядела безупречно чистой, без единой пылинки, словно построили ее только вчера, а пропылесосили за несколько минут до моего появления. Ни одна ступенька не скрипнула под моей ногой, пока я поднимался, намереваясь попасть на второй этаж, где взаперти держали мальчика.

Но добравшись до площадки первого этажа, я услышал спускающиеся шаги. Я в тревоге открыл дверь в огромный вестибюль и пересек его, торопясь добраться до другой двери, которая, насколько я знал, могла вывести меня на лужок в плейстоценовую эпоху, где стадо мастодонтов загнало бы меня в болото.

Дверь привела меня в гардероб. Исходя из его размеров - плечики как минимум на двести пальто, - я пришел к выводу, что Константин Клойс намеревался превратить Роузленд в центр светского общения на этом участке побережья. И в первое время здесь наверняка устраивались приемы, но, возможно, не так, чтобы долго.

В вестибюле дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и шаги затопали по мраморному полу. Вторая дверь открылась чуть ли не с той же силой, что и первая, я услышал шаги другого человека и голос миссис Теймид: "На втором этаже пахнет озоном".

Паули Семпитерно, который, вероятно, ворвался в вестибюль через парадную дверь, ответил:

- Я почувствовал этот запах на полпути от сторожки у ворот.

- Тогда он не локализован.

- Пока мы этого не знаем.

- Я знаю, - заявила миссис Теймид.

- Это могли быть отдельные завихрения.

- Нет, это наконец-то полный прилив, - возразила миссис Теймид, только между "полный" и "прилив" вставила грубое, нелитературное слово, которое я повторять не буду.

- Но такого не было уже многие годы! - воскликнул Семпитерно.

Тут и я унюхал озон.

Конечно же, они унюхали его и в вестибюле, потому что выплюнули четыре грубых слова, каждый по два, поочередно, словно участвовали в каком-то матерном конкурсе.

Вновь послышались шаги, они разошлись в разные стороны, но двери больше не хлопали.

Я не знал, что собеседники подразумевали под "полным приливом", поскольку от океана нас отделяла миля, а то и больше, но подумал, что попытка спрятаться от него в гардеробе может оказаться фатальной ошибкой.

Выждав полминуты, чтобы окончательно убедиться, что вестибюль опустел, я открыл дверь и переступил порог. Быстро подошел к парадной двери, выглянул через боковое окно, чтобы убедиться, что не наткнусь на Семпитерно. Никого не увидел.

Возникла мысль вернуться на лестницу, благо дверь оставалась открытой, но я услышал торопливые шаги и крик миссис Таймид: "Карло! Карло, быстро!" - громкий и панический.

Арка с колоннами вела из вестибюля в гостиную, и оттуда через мгновение донесся ответный крик Семпитерно:

- Я здесь! Здесь! Иду!

Карло?

Будь это секс-фарс английского драматурга, он бы заставил нас всех столкнуться в вестибюле и ввязаться в обмен веселенькими репликами. Но ужас в их голосах указывал, что грядет что-то страшное, и это что-то позволит мне узнать о Роузленде больше, чем я уже знал, а им этого определенно не хотелось.

Решив не оставаться до конца этого акта, я вышел из дома и закрыл за собой парадную дверь.

На площадке, которой заканчивалась подъездная дорожка, под колоннами галереи стоял электрический вездеход-мини-пикап с большущими шинами низкого давления. Паули Семпитерно обычно ездил на нем по территории поместья.

Я подошел к вездеходу не с тем, чтобы укатить на нем, но собираясь притвориться, что восхищаюсь им, если Семпитерно вдруг выскочит из дома. Надеялся этим отвлечь его от мысли, что я мог находиться в доме и подслушать его разговор с миссис Теймид.

Резкий запах озона ощущался не так чтобы сильно, не жег ноздри, но я помнил, чем ранее закончилось появление этого запаха.

Хотя преждевременные сумерки еще не сгустились, я оглядел поместье и заметил стаю свиноподобных существ, которых миссис Теймид назвала уродами. Они находились далеко к северу, нас разделяли многие акры северной лужайки, но они направлялись к крытой галерее, где я стоял рядом с электромобилем, с присущей им решительностью и в обычном мрачном расположении духа.

Едва я шагнул к дому, стальные панели выпали из-под оконных карнизов и уткнулись в подоконники, наглухо закрыв окна. Панель больших размеров опустилась из притолоки над дверью и уперлась в порог, да так плотно, что в зазор я бы не просунул и купюру.

Теперь я знал, что произошло с дверными решетками при - по словам шефа Шилшома - реконструкции дома. М-м-м? Действительно. Овчинка стоила выделки.

Поскольку продвижение стаи замедляли ее члены с деформированными головой и телом, я мог их обгонять. Какое-то время. Пусть и поднявшись на задние лапы, эти твари напоминали диких кабанов, безжалостных хищников. И уж не примите меня за хвастуна, но я не сомневался, что мой запах пришелся бы им по вкусу.

Я подбежал к мини-пикапу, не снабженному ни крышей, ни дверцами, которые могли защитить и от прямых солнечных лучей, и от стаи уродов. Ключ торчал в замке зажигания. Я сел за руль.

Электрический двигатель работал так тихо, что я слышал далекое рычание и повизгивание свиноприматов, хотя они находились на расстоянии чуть ли не длины футбольного поля.

Электромобиль не предназначен для больших скоростей, как, скажем, автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. Попытайтесь представить себе Стива Маккуина в "Буллите"28, преследующего преступников по улицам Сан-Франциско в "Шеви-Волт". То-то и оно.

Вместо того, чтобы возглавить забег стаи по лугам и холмам Роузленда, из галереи я рванул на запад, по подъездной дорожке, держа курс на ворота и сторожку. В ней окна защищались решетками. Генри Лоулэм имел при себе пистолет, помповик, винтовку. Мы могли достаточно долго держать оборону и читать друг другу стихи, не мешая хрякам в ярости бросаться на обитую железом дубовую дверь.

Шины низкого давления мерно шуршали по брусчатке подъездной дорожки. Уродов я больше не слышал.

Оглянувшись, увидел, что они остановились. Застыли на северной лужайке, высоко подняв головы (за исключением горбатых), и смотрели на меня, на дом, снова на меня, словно никак не могли сделать выбор.

Они напоминали существ из апокалипсического откровения, не только отвратительной внешностью, но также как вместилище злых и безжалостных сил, которые с незапамятных времен терроризировали этот мир. Бледные, жестокие, сильные, они, казалось, пришли из какого-то круга ада, который пропустил Данте. Некоторые вроде бы носили какие-то лохмотья, хотя я предполагал, что мог ошибочно принять волосатую шкуру хряка за одежду.

Их нерешительность позволила мне увеличить разделяющее нас расстояние, и я уже не сомневался, что успею добраться до относительно безопасной сторожки. Я припарковался под навесом и выпрыгнул из-за руля, на всякий случай не выключив двигатель.

Генри не сидел под навесом с томиком стихов. Он стоял у забранного решеткой окна и смотрел на меня.

Я попытался открыть дверь. Заперта. Я постучал.

- Генри, впустите меня.

Он оставался у окна, его голос донесся до меня, приглушенный и искаженный толстым стеклом.

- Уходи.

Его мальчишеское лицо не выражало никаких эмоций, хотя в зеленых глазах стояла прежняя душевная боль.

- Уроды, Генри. Вы знаете об уродах. Откройте дверь.

Мне показалось, что он ответил: "Ты не один из нас".

Посмотрев на восток, я обнаружил, что уроды определились с выбором. Они продвигались по подъездной дорожке, держа курс на сторожку.

- Генри, извините, что я подкалывал вас с инопланетянами и колоноскопией. Мне следовало с большим доверием относиться к мнению других. Впустите меня. Обещаю вам, я в них поверю.

Через закрытое окно до меня донеслось: "...никаких инопланетян... хотелось бы... были".

- Вселенная огромна, Генри. Все возможно.

- Инопланетяне... не смогут меня освободить... в Роузленде.

- Может, и смогут. Впустите меня. Мы поговорим.

Его лицо перекосило от ярости, какой раньше я никогда в нем не замечал. Вроде бы он сказал: "Ты... всего лишь... жалкий кокер".

Я вспомнил, как Виктория назвала меня глупым кокером, когда я пытался вставить кляп ей в рот.

Стая находилась уже в двухстах футах и прибавляла шагу. Большинство действительно носило что-то из одежды, грязные рваные тряпки, но не для того, чтобы прикрыться, и не для тепла, скорее, в качестве украшения. Один нацепил на себя несколько галстуков из расшитой парчи. Другой переплел на талии пару поясов и добавил кисточек.

День пахнул озоном, и вокруг воздух мерцал, как бывает в жаркий летний полдень, когда тепло поднимается от раскаленного асфальта. Но на дворе стоял калифорнийский февраль, ни о какой жаре речь не шла, было даже прохладно.

Хотя выглядели они достаточно грозно, чтобы убивать руками, некоторые из этих существ тащили с собой оружие. Главным образом, трехфутовые куски трубы, привязанные к запястью шнуром, но я заприметил и серп. Мотыгу. Садовый нож. Топор.

Их тела бугрились мышцами, на них пятнами топорщилась жесткая белая и серая щетина, они шли по подъездной дорожке, как фаланги армии ночных кошмаров, как орки из Мордора, а я не мог найти волшебника, который бы меня защитил. У большинства свиные рыла скалились волчьей ухмылкой. Другим достались асимметричные лица. С глазами на разных уровнях, с костяными выступами на черепе. Их конечности плохо сгибались в суставах, выглядели неестественно длинными. Они являли собой идеологию насилия, принявшую материальные формы, они перестали быть животными, хотя сохранили некоторую схожесть со свиньями, в своей агрессивности они очень уж походили на людей, и это тревожило.

Воздух между мной и стаей, да и, собственно, вокруг меня, бурлил, словно мучимый жарой, и я подумал, что и стая, померцав, может пропасть, как мираж.

Но термальные потоки - или как там они называются - ушли в землю, колебания воздуха прекратились, и уроды приблизились настолько, что до меня долетал их запах.

Я прыгнул за руль вездехода и умчался.


* * *

Глава 31

Электрический двигатель разгонял мини-пикап так же быстро, как скрученный артритом старик поднимается из любимого кресла. Я свернул влево, между воротами и сторожкой. Мчась на юг по широкой лужайке, через пятьдесят ярдов оглянулся. Уроды шли за мной, но расстояние не уменьшалось. Оглянувшись еще через пятьдесят ярдов, я с облегчением увидел, что они отстают.

Идеальный лужок уступил место творению природы. Я продолжал удирать, поднимался по довольно пологому склону еще двести ярдов, тогда как насекомые выпрыгивали и вылетали из высокой травы, как перепуганные пешеходы бросаются в разные стороны с пути пьяного водителя.

На гребне я повернул на восток, чтобы обогнуть, а не пересекать дубовую рощу. Оглянулся. Уроды более не преследовали меня. Они направлялись к особняку.

Я не остановился, чтобы выпрыгнуть из электромобиля и сплясать вокруг него танец победы. Продолжил движение на восток, чуть заворачивая к югу. Собирался объехать облагороженную часть поместья и вернуться к гостевой башне, чтобы посмотреть, как там Аннамария.

На этой холмистой территории шины низкого давления и, вероятно, улучшенная подвеска обеспечивали достаточно мягкое движение, схожее с плаванием лодки по волнам: поднимаешься на гребень волны, опускаешься между волнами, поднимаешься на следующую.

Какое-то время я ехал по лощине в поисках удобного места для подъема на очередной холм. Где-то мне мешали очень уж густые заросли кустов, где-то - каменные завалы. Внезапно все вокруг меня заколыхалось, словно к небу устремились потоки жаркого воздуха, хотя он оставался прохладным.

Паули Семпитерно и миссис Теймид говорили о завихрениях и полном приливе. Теперь я понимал, что речь шла не о море, а об этом феномене.

Пока я всматривался вперед, борясь с нарастающей тошнотой, освещенность изменилась, хотя и не так резко, как раньше, когда утро в минуту сменилось ночью. Выгоревшая трава стала темно-желтой, серебристые сорняки потускнели. Бегущие тени раздувались и раздувались, грозя поглотить все.

Я сбросил скорость, нажал на педаль тормоза, останавливая электромобиль, с неохотой поднял голову.

На мгновение вновь увидел над собой желтое небо, которое пугало меня гораздо больше, чем свиноприматы. Я видел не земные небеса в муках Армагеддона. Апокалипсис - это откровение, и я видел над собой апокалипсическое небо, оно показывало, что человечество, благодаря самонадеянности и безрассудству, обязательно обрушит его на себя.

Вибрирующие термальные потоки, которые кардинально изменили ландшафт, исчезли. Небо снова посинело, лишь на севере оставалась армада облаков, которая с утра так и не сдвинулась с места, словно поставленная на якорь.

Эти враждебные желтые небеса мне не привиделись, как не привиделась эта местность, какой она была до появления Роузленда, возникшая передо мной, в окнах той комнаты в подвале особняка. И то, и другое было таким же реальным, как теплая слюна, которой мисс Виктория плюнула мне в лицо.

Я присел на электромобиль, стоящий в лощине между склонами соседних холмов, чтобы позволить сердцу замедлить свой бег. Обычно я сплетаю отдельные факты в цельную версию, если стою на ногах и отбрасываю что-либо, брошенное в меня, но в этом случае мне требовалась минута покоя, чтобы убедиться, что я ничего не упустил.

Массивная стена вокруг Роузленда, в которой, возможно, размещались фантастические машины, вроде увиденных мною под мавзолеем, служила не просто границей, отделяющей поместье от остального мира. Она изолировала его и в других аспектах. Эти акры стали островом иррационального в море повседневной реальности.

Как бы то ни было, создание Роузленда служило какой-то цели, а пугающие моменты являли собой побочные эффекты, которых никто не ожидал. Когда они проявились, создатели поместья приняли меры для их нейтрализации. Отсюда и решетки на окнах, и железные ставни, и оружие, и запасы патронов.

Возможно, уроды представляли собой лишь одну из не так часто встречающихся угроз. Тем не менее люди могли жить в этом бедламе, лишь веря, что преимущество, которое они получают, стоит постоянных ночных страхов, а изредка и нападений существ, принадлежащих совсем другому времени и месту.

Я подумал, что знаю, какое это преимущество, почему они просто не отключают главный рубильник, чтобы избежать смертельной опасности, которую представляли собой уроды.

И я подозревал, что преимущество это одновременно и проклятие. Оно убеждало их, что они выше любого другого, не живущего в Роузленде. Не просто выше. Они видели себя богами, относя нас к животным.

Мужчины и женщины, которые стремятся стать богами, прежде всего теряют все человеческое.

Убийства, совершаемые Ноем Волфлоу, и участие других в его злодеяниях им самим не казалось ни безумным, ни преступным, точно так же, как я не считал себя преступником, ловя рыбу, вспарывая ей брюхо, очищая от внутренностей и поджаривая на обед. Я утолял голод. Волфлоу сказал бы, что утолял более специфический аппетит. Для него в иерархии живых существ убитые им женщины стояли настолько же ниже его, как моя рыба - ниже меня.

Волфлоу не просто потерял человечность. Он отбросил ее со всей силой, какая только у него была.

Поэтому, проверив, все ли в порядке с Аннамарией, я собирался выяснить, что за люди живут в Роузленде. То ли они были не теми, за кого себя выдавали, то ли - не только теми, за кого себя выдавали.

Такой уж я суперподозрительный красавчик, жалкий, глупый кокер.

Передышка пошла мне на пользу. Я поехал дальше, выискивая место, где смог бы подняться по склону.

Внезапно в сорока футах передо мной возник человек. Я мог бы проехать сквозь него, но нажал на педаль тормоза.

Он стоял в высокой траве, в костюме-тройке и галстуке. Теперь, когда его и передний бампер электромобиля разделяли пять футов, он впился в меня своим знаменитым немигающим взглядом.

Не такой огромный, как шеф Шилшом, но с брюшком, круглым лицом, пухлыми щечками и двойным подбородком. Но если шеф набрал вес, ни в чем себе не отказывая, то этому полнота досталась по наследству: толстым он был с детства. Его нижняя губа выдавалась вперед, словно он размышлял, как поступить с человеком, от которого он хотел избавиться, но так, чтобы не обидеть его.

- Сейчас не самое удачное время, - прямо заявил я ему. - У меня хлопот полон рот. Дел невпроворот. Извините, обычно я обхожусь без штампов. Но я на грани полного изнеможения. Не смогу заняться еще и вашей проблемой.

Среди задержавшихся в этом мире душ, обращавшихся ко мне за помощью, две принадлежали знаменитым исполнителям своего времени. Несмотря на то, что вы можете подумать, если пристально следите за развлекательными программами на телевидении и в Интернете, у знаменитостей есть души.

В первых трех томах моих мемуаров я написал о своем достаточно продолжительном знакомстве с душой мистера Элвиса Пресли. Она явилась ко мне, когда я учился в старшей школе, и мы провели вместе несколько лет. По причинам, которые он не спешил мне открыть, король рок-н-ролла не стремился перебраться на Другую сторону, хотя и хотел туда попасть. Проблема заключалась не в том, что в следующей жизни ему не видать сандвичей с арахисовым маслом и бананом, но со временем я помог ему уйти из этого мира.

Потом появился мистер Синатра. Наше общение с его душой продолжалось лишь несколько недель, но эти дни навсегда остались в моей памяти. Когда требовалась помощь, мистер Синатра мог устроить такой полтергейст, что мало никому не казалось. Не зря же в реальной жизни он славился крепкими кулаками и готовностью прийти на помощь другу.

Не знаю, почему я решил, что очередная душа, которая придет ко мне с просьбой помочь перебраться на Другую сторону, будет принадлежать знаменитому певцу или певице.

Господин в костюме направился к пассажирскому сиденью моего мини-пикапа. Держался уверенно и важно, на что имел полное право, будучи признан гением еще при жизни.

- Сэр, ваше обращение за помощью для меня большая честь, это действительно так. Я почитатель вашего таланта. Если я выживу, обязательно сделаю для вас все, что смогу. Но, видите ли, в Роузленде так много всего происходит, что я боюсь, как бы у меня не лопнула голова, если я начну думать о чем-то еще.

Он поднес руки к голове, а потом раскинул их, растопырив пальцы, демонстрирую последствия черепного взрыва.

- Да, именно. Я очень сожалею. "Никогда не отказывай душе, попавшей в беду". Это мой девиз. Нет, это не мой девиз, это принцип, по которому я живу. Девиза у меня нет. За исключением: "То, что можно съесть, можно и поджарить". Я слишком много говорю, да? Все потому, что я ваш преданный поклонник. Это правда. Наверное, вы это слышите постоянно. Или слышали при жизни. Полагаю, после смерти слышите не так часто.

Зловещая ситуация, сложившаяся в Роузленде, не являлась главной причиной моего лепета. И не настолько меня потряс сам факт его появления, тем более что я действительно им восхищался. Да, все это имело значение, но куда больше меня напугало его каменное лицо, говорящее о том, что ему хватит терпения дождаться, пока мое сопротивление даст слабину. Вспомнил я и о том, какие остроумие и интеллект скрывались за этим лицом. Элвис? Сущий пустяк. Синатра? Легко. Но с этим господином мы находились в разных категориях, он был умнее меня раз в десять.

- Вы так долго не переходили на Ту сторону, - продолжил я. - Лет тридцать. Дайте мне один день. Потом мы поговорим. Или я поговорю, поскольку вы говорить не можете. Но сейчас, понимаете, здесь только плохие люди. И трупы. Женщина на лошади. Мальчик под замком. И тикающие часы. Вы все знаете о тикающих часах. Кто больше вас знает о тикающих часах? А мне надо разбираться с мутировавшими свиньями! Они большие, злобные, ходящие на задних ногах свиньи, сэр. Вам никогда не приходилось иметь дело со свиноприматами. Сейчас я вам ничем не помогу.

Он улыбнулся и кивнул. Помахал мне рукой.

И уже отворачивался, но, прежде чем успел дематериализоваться, я позвал его:

- Подождите, мистер Хичкок.

Он вновь посмотрел на меня.

- Вы не... я хочу сказать, умерли вы не здесь, так?

Он поморщился и покачал головой. Не здесь.

- Вы когда-нибудь бывали в Роузленде при жизни?

Вновь он покачал головой.

- В те времена вы вели какие-то дела со студией Константина Клойса?

Он кивнул, но его лицо перекосило от злобы.

- Как я понимаю, работать с ним вам не понравилось.

Мистер Альфред Хичкок сунул два пальца в рот, словно хотел вызвать рвоту.

- И вы здесь не из-за него?

"Нет".

- Вы здесь из-за меня.

"Да".

- Я польщен.

Он пожал плечами.

- Только позвольте мне вытащить отсюда ребенка. Потом мы встретимся. Была такая голливудская шутка. Не очень хорошая.

Он улыбнулся, как добрый дедушка. Я подумал, что он мне понравится, при условии, что я проживу достаточно долго, чтобы получше его узнать.

Он вновь помахал мне рукой.

Я проехал футов сто по лощине, пока нашел подходящее для подъема место. Оглянулся, но мистер Хичкок уже ушел.

Я поднялся на гребень и начал спускаться, когда пришлось резко затормозить: со следующего гребня колонной по одному шли четыре урода.

Хотя я уже начал к ним привыкать, все равно выглядели они более чем странно, существа, вышедшие из бредового сна, вызванного тропической болезнью, возникшие в разуме, крепко сжатом потной рукой малярии. Они казались бы уместными в мире с желтым небом, но не в Роузленде, поместье, которое иной раз само казалось творением горячечного сна.

Электродвигатель работал бесшумно, свиноприматы целенаправленно куда-то двигались, уж не знаю, где они решили сотворить очередную гадость, поэтому затеплилась надежда, что они меня не заметят. Заметили. Остановились и повернулись, чтобы посмотреть на меня.

Я крутанул рулевое колесо направо, намереваясь развернуться на сто восемьдесят градусов и развить максимальную скорость. Электромобиль не сдвинулся с места. Аккумулятор сдох.


* * *

Глава 32

Уроды увидели меня, но это не означало, что они сочтут меня достаточно важной особой и отложат свою миссию для того, чтобы оторвать мне голову. Если моя голова кому-то и нужна, то исключительно мне. Татуировок нет, колец в носу или золотых зубов тоже, так что ее не сочтешь достойным трофеем.

Эта команда не включала гротескно деформированных особей с неуклюжими конечностями. Все соответствовали высочайшим стандартам их чудовищной породы, и каждый мог получить высший приз на следующем конкурсе, проводимом на острове доктора Моро.

Они выглядели более организованными и целенаправленными, чем предыдущая группа. Не тащились толпой по гребню холма, а быстрым шагом шли колонной по одному, напоминая небольшое армейское подразделение. Более того, каждый держал в правой руке оружие - топор, с лезвием с одной стороны головки и молотком - с другой. Одинаковое оружие и длинная - с фут - полоска красной материи, свешивающаяся с левого уха каждого, однозначно указывали, что это маленькое племя внутри большого.

Возможно, их отправили в разведку или для выполнения какого-то конкретного задания, а время истекало. А может, в Свиновилле подошло время ленча, и в корыто уже вылили помои. В таком случае эти крепкие молодые ребята хотели бы попасть туда пораньше, до того, как все лучшее сожрут жадные сородичи.

Сидя в мини-пикапе, я изо всех сил раздувал свой оптимизм, пока он не стал больше, чем шины низкого давления. Но холодный пот на лбу и ладонях показывал, что моя уверенная улыбка - фикция.

Через лощину я смотрел на эту четверку, пытаясь не выказывать страха. Они смотрели на меня и, вероятно, почувствовали себя оскорбленными тем, что я не выказывал страха.

Если подумать, как зачастую трудно двум людям одной национальности, вероисповедания и живущим по соседству понять мнение другого и жить в гармонии, вам станет ясно, почему эта встреча не могла закончиться объятьями и заверениями в вечной дружбе.

Четыре урода двинулись одновременно, спускаясь в лощину, которая разделяла их склон и мой. Они не побежали, шагали медленно, но не колонной по одному, а в ряд.

Возможно, их сдержанность, столь отличная от суеты и ярости, свойственных другим представителям их стаи, означала, что они не руководствуются ненавистью, что они не любят насилие ради насилия, а потому открыты к диалогу и компромиссу.

Я вылез из-за руля и встал рядом с мини-пикапом.

Когда четверка миновала половину склона, они принялись синхронно размахивать топорами: вперед, назад, вперед, назад, вперед и полный круг; вперед, назад, вперед, назад, вперед и полный круг...

Надежда, что удастся найти точки соприкосновения, таяла, и я вытащил пистолет. Хотя стрелковое оружие не любил, пожалел, что калибр патронов 9 мм, а не больше.

"Беретта" казалась более чем адекватным оружием, пока я не остался без колес, на открытой местности, против четырех свиноприматов, да еще в ситуации, позволяющей хорошенько их рассмотреть. Рост каждого превышал шесть футов при весе в триста фунтов. Их коленные и бедренные суставы и позвоночник очень уж напоминали человеческие, так что ничего комичного в их движениях я не усматривал. Ну ничем они не напоминали мне Поросенка Порки. Стопы и кисти заканчивались пальцами (в том числе длинными большими), а не раздвоенными копытами, хотя мне показалось, что ногти у них темно-коричневые и ороговевшие, заостренные на концах, как когти, с тем чтобы вспарывать плоть.

Я бы предпочел убежать, а не противостоять им, но сомневался, что сумею оторваться от них. Конечно, весил я меньше, мог похвастаться гибкостью тела и вроде бы мог бегать быстрее. Но дикие кабаны способны развивать скорость тридцать миль в час. Я не знал, достаточно ли много в этих тварях от свиньи, чтобы бегать так быстро, но прекрасно понимал, что сам не могу похвастаться скоростью кабана.

Когда они спустились со склона и пересекали заросшую травой лощину, я один раз выстрелил в воздух. Теперь-то, понимаю, что тратить пулю на предупреждающий выстрел в той ситуации столь же глупо, как осуждающе грозить пальцем нависшему над тобой гризли.

Я надеялся отогнать их, потому что убивать не хотелось, пусть даже у них могло возникнуть желание - о чем миссис Теймид очень образно рассказала безымянному мальчику - несколько раз трахнуть меня перед тем, как сжевать мое лицо.

Поскольку они не замедлили шага, продолжая пересекать лощину, я ухватился за рукоятку пистолета обеими руками, согнул ноги в коленях, взял на мушку крайнего справа урода и выстрелил пять раз.

По-моему, три пули попали в цель. Урод дернулся, выронил топор, покачнулся.

Пули с медной оболочкой и полым наконечником предназначены для убийства. При попадании в цель они разрываются, причиняя огромный урон тканям и внутренним органам.

На мгновение совокупный момент движения пуль лишил чудовище голоса, но потом оно принялось визжать.

Удивленный тем, что урод устоял на ногах, я всадил в него еще две пули. Вторая заставила раненое существо схватиться за шею. Потом урод повалился на спину.

Остальные три свинопримата не побежали ни ко мне, ни от меня. Они стояли рядом со своим поверженным товарищем, глядя на него, словно не понимая, что свалило его на землю.

Все еще держа пистолет обеими руками и не разгибая ног, я взял на мушку второго урода, но ждал, надеясь, что им хватит сообразительности ретироваться.

Все трое повернулись и посмотрели на меня, не с ненавистью и в ярости, а недоуменно. Стояли и переводили взгляды с меня на убитого сородича, будто гадали, как и почему я его убил. Но потом мне показалось, что на их лицах читается, скорее, нерешительность, чем недоумение. Обычные свиньи, как известно, жрут своих детенышей. Возможно, эти трое раздумывали, то ли преследовать меня, то ли присесть и закусить, пока мясо совсем свежее.

Я насмотрелся на них достаточно, чтобы понять - одинаковость морд, как это бывает у других видов животных, им несвойственна. Да и язык не поворачивался называть мордами их лица. И черты сильно разнились, не так, как людские, но все-таки они больше напоминали не стаю, а группу индивидуумов.

Теперь, когда они попеременно смотрели то на меня, то на своего мертвого товарища, уникальность каждого лица ужасала еще сильнее. Если они не думали одинаково, если не повиновались слепому инстинкту, если каждый мог планировать, как лучше выследить, поймать и убить добычу, тогда вероятность убежать от них, если преследование затянется, будет примерно такой же, как вероятность разжалобить одетую в черное Смерть, если она стучится в дверь с косой в одной руке и уведомлением об истечении твоего жизненного срока - в другой.

В солнечном свете поблескивали лезвия топоров, а молотки, которыми крушили черепа, казались матовыми.

Уроды более не смотрели ни на меня, ни на труп, а переглядывались. Их широкие шакальи рты открылись, но если они и издавали какие-то звуки, я их не слышал.

Каждый подрагивающий безволосый белый хвостик с серым кончиком поднялся, опустился, снова поднялся.

Заостренные уши дернулись. Встали торчком. Вновь прилепились к черепу.

Они встали в ряд у подножия склона, чуть увеличив расстояние от одного к другому.

Вновь взмахнули топорами: вперед, назад, вперед, назад, вперед и полный круг. И словно лезвия заострились от трения о воздух, режущие кромки заблестели еще сильнее.

Мне потребовалось семь пуль, чтобы уложить первого урода. Получалось, что на оставшихся троих пришлось бы потратить еще двадцать один патрон.

В обойме "беретты" осталось десять патронов29. В запасной обойме, которая лежала в кобуре, было семнадцать, но я сомневался, что найду время на перезарядку, если они бросятся на меня.

Шекспир устами Фальстафа сказал, что осторожность - лучшая составляющая доблести, и на этом склоне я выбрал осторожность. Взбежал на гребень холма и помчался вниз по противоположному склону.

Я знаю, что Фальстаф был не только бойцом, но и трусом, вором, но при этом обаятельным человеком. Он служит примером только для тех, кто верит, что самоуважение - величайшее из достоинств. Драматург хотел, чтобы он вызывал смех, а не восхищение, потому что знал: если такие люди теряют способность смешить, они становятся крайне опасными. Они - Чарльзы Мэнсоны и Полпоты нашего времени, и нет преступления столь ужасного, чтобы они удержались от его совершения.

Все мы трусы в какие-то моменты нашей жизни, но я утешал себя тем, что не оставил за собой союзников. Рискуя только собственной шкурой, я имею право утверждать, что проявил осторожность, а не струсил. Так, во всяком случае, я говорил себе, спускаясь в лощину, где недавно останавливал мини-пикап, издавая жалкие крики детского ужаса и борясь с желанием надуть в штаны. Внизу повернул на север, надеясь добраться до гостевой башни на своих двоих. Такие самообманы позволяют нам выжить... но из-за них мы подвергаем опасности самое важное, что у нас есть.


* * *

Глава 33

Топология этой части Роузленда сложная. Холмы и ложбины перетекают друг в друга, напоминая мне поверхность мозга. Я ловил мысль, проскальзывающую по извилинам, и звучала она следующим образом: "Двигайся, двигайся, живи, живи!"

Я держался исключительно лощин, некоторые из которых скрывались в тени склонов, другие затеняли баньяны и калифорнийские лавры, угнездившиеся в расщелинах, где почва наиболее влажная. Я полагался на интуицию, решая, куда повернуть, если встречалась развилка.

Сосредоточившись на том, чтобы двигаться быстрее и быстрее, я не решался оглянуться. Таким образом, если бы уроды нагоняли меня, я бы это понял, лишь когда одна из когтистых рук ухватила бы меня за воротник пиджака спортивного покроя и швырнула на землю, или когда топор раскроил бы мне череп и убил на месте, избавив от тех ужасов, которые мне пришлось бы пережить, если бы меня захватили живым.

Только двумя часами раньше я сидел в уютной кухне, ел киш и творожный пирог, и самая большая моя проблема заключалась в том, чтобы вызнать тайны Роузленда и понять то, что говорили мне люди, которые словно задались целью ставить меня в тупик своими ответами.

А вот свиноприматы загадочностью не отличались. Они не играли в словесные игры и не притворялись, будто слишком заняты, чтобы слушать, и не пытались тем или иным способом обмануть. Уроды не скрывали своих намерений. Они хотели меня убить, порубить на куски, сожрать, а потом посидеть кружком, рассуждая, какая моя часть оказалась самой вкусной. Их намерения читались как открытая книга или как лица инспекторов департамента налогов и сборов.

Я миновал так много развилок, что уже и не знал, приближаюсь к гостевой башне или удаляюсь от нее. И я бы не удивился, увидев стоящий у гребня холма брошенный мини-пикап с шинами низкого давления и трех уродов, играющих рядом с ним в карты и дожидающихся, когда же я, описав полный круг, сам прибегу к ним в руки.

Пару раз прохладный воздух начинал мерцать, словно от поднимающегося к небу жара, и периферийным зрением я видел то, что исчезало, если я поворачивал голову, чтобы получше все рассмотреть. Несколько раз это были всего лишь тени, большущие и угрожающие. Но случалось, что краем глаза я замечал что-то более определенное. Гору человеческих черепов, койотов, пожирающих мертвых уродов, обнаженную женщину, привязанную к столбу, тогда как фигуры в капюшонах поджигали хворост у ее ног...

Одно видение не исчезло, и когда я повернул голову. Я вышел из лавровой рощи, и в двадцати футах впереди тропа разделялась, уходя в две расположенные под углом лощины. На развилке стояло дерево с черными ветвями без единого листочка, которое кто-то использовал в качестве каркаса для мобиля из выбеленных солнцем костей. На ветвях висели скелеты детей, некоторые лет трех на момент убийства, ни одного - старше десяти. Их всех раздели и развесили по ветвям, создав безумный памятник жестокости.

Дерево это выглядело дорожным указателем, говорящим о том, что впереди находится город, где насилию нет предела.

Впервые в этой гонке на выживание я остановился, именно потому, что призрак не исчез, хотя я и посмотрел на него. Но тут же поспешил дальше, выбрав правую лощину.

У меня создалось ощущение, что я бежал в двух Роузлендах: в поместье, куда мы с Аннамарией прибыли несколькими днями ранее, и в другом, существовавшем в альтернативной реальности, параллельной нашему миру.

Лощина, по которой я побежал, миновав черное дерево, увешанное костями, оказалась очень короткой. Склоны сближались, сближались, становились все более крутыми. И, наконец, я оказался в тупике, сформированном тремя страшными на вид склонами. Два, слева и справа, заросли высокой травой и колючими кустами, а впереди меня ждала голая земля, усыпанная камнями.

Кусты хватали бы меня за одежду и, в конце концов, насадили на свои колючки, заставив остановиться. Я полез по земле и камням, пусть некоторые и выскальзывали из-под ног. В результате мне пришлось сунуть "беретту" в кобуру и продолжить путь, используя не только ноги, но и обе руки, отчаянно хватаясь ими за землю, если камень, только что казавшийся надежной опорой, вдруг выскакивал из-под ноги и катился вниз. Только так мне и удавалось не последовать его примеру.

Жадно ловя ртом воздух, с гулко бьющимся сердцем, я слышал преследующих меня уродов... но не чувствовал их запаха. Судя по звукам, они приближались, но, возможно, только эхо от крутых склонов создавало впечатление, что они совсем близко, потому что именно интенсивность их запаха позволяла точно определить разделяющее нас расстояние.

Я уже преодолел половину подъема, когда они настигли меня. Один схватился за штанину джинсов. Крепко уцепившись за камни двумя руками, я с силой ударил ногой, куда-то попал, возможно, в голову. Но урод не отпустил меня, наоборот, сильно дернул, чтобы стащить вниз.

Камень, за который я держался правой рукой, вывалился из земли и покатился по склону. Все еще держась левой рукой, я перевернулся на спину, правой потянулся к кобуре и выхватил "беретту".

Урод навис надо мной, второй подступил слева, третий справа, все собирались навалиться на меня. Белки их глаз порозовели от крови, радужные оболочки желтизной не уступали тому странному небу, которое я видел раньше.

Их зубастые рты, их розовые языки с черными точками не предназначались для того, чтобы произносить слова милосердия. Они могли только злобно рычать и пожирать добычу, особенно еще живую и кричащую.

Три топора поднялись, два обращенные ко мне лезвием, один - молотком. Я вскинул пистолет, зная, что смогу убить только одного, прежде чем оставшиеся двое раскроят или разобьют мне голову. Но я не возражал против того, чтобы умереть, хотя бы потому, что на Другой стороне ничто не могло пахнуть столь же скверно, как эти свиноприматы.

Однако, прежде чем я успел нажать на спусковой крючок "беретты", нависшее надо мной существо с отвратительным телом и бледной кожей, кое-где покрытой короткой щетиной, отшатнулось, а между глаз у него вдруг появилась дыра. Затылок урода взорвался, а сам он пропал из виду, словно под ним открылся люк, в который он и провалился.

Хотя я не слышал первого выстрела, второй и третий прозвучали громко, отчетливо и близко. Оставшаяся пара уродов отлетела от меня. Один топор звякнул о камень рядом с моей головой. Второй, закружившись, исчез, словно палочка, слишком уж энергично отброшенная самым уродливым барабанщиком в истории парадов.

Камни пытались выскользнуть из-под меня. Но я твердо решил не скатываться с ними вниз на трупы уродов, которые теперь валялись в лощине-тупике.

Тяжело дыша, отплевываясь, - почему-то решил, что капля пота одного урода попала мне в разинутый рот, и я никак не хотел, чтобы она очутилась в меня в желудке, - я перевернулся на живот и попытался найти опору.

Рядом со мной появилась пара красно-черных расшитых ковбойских сапог. Я увидел протянутую мне большущую руку, которая переходила в массивное предплечье и Геркулесовы бицепсы, на которых хохотали гиены.


* * *

Глава 34

Я схватился за его руку, в два раза больше моей, и татуированный гигант помог мне подняться. Вдвоем мы не без труда взобрались по заваленному камнями склону.

На западе море поблескивало под лучами солнца, как пиратские сокровища, но перед моими глазами по-прежнему стояли зубы этих чудовищных свиней, их раззявленные, готовые укусить пасти.

Шрамы на лице моего спасителя ничуть не изменились, зубы остались кривыми и желтыми, но язва на верхней губе поблескивала слоем защитного крема.

- Одд Томас, - улыбнулся он. - Ты меня помнишь?

- Кеннет Рэндолф Фитцджеральд Маунтбаттен.

Он просиял, страшно довольный тем, что я запомнил его имя, словно привык к тому, что люди забывали его, едва он скрывался из виду.

Над нашими головами, необычно далеко улетев от океана, одинокая чайка то планировала вниз, то набирала высоту, словно дирижировала видимым только ей оркестром. Едва избежав мучительной смерти в зубах свиней, я отлично понимал, почему эта птица так радуется жизни.

- Спасибо, что спасли меня.

Кенни пожал плечами и смутился.

- Да я и не спасал.

- Нет, сэр, спасли.

Накинув лямку автоматического карабина на плечо, Кенни оглядел окрестные холмы.

- Да, по части оружия и ведения боя я мастер, но это все. Убей, или убьют тебя - здесь, если спросишь меня, это самый важный принцип. У каждого из нас есть дар. Какой твой дар, Одд Томас?

Я сунул пистолет в кобуру, чтобы доказать, что я очень надеюсь на нашу вечную дружбу.

- Я повар блюд быстрого приготовления. Когда дело касается гриля - я волшебник.

Его шея шириной почти не уступала голове. Даже уши выглядели мускулистыми, словно мочки каждое утро делали отжимания.

- Повар, - кивнул он. - Это хороший дар. Еда нужна людям больше всего.

- Скорее, так же, как многое другое, но не больше всего.

Воздух благоухал свежестью, едва заметный запах озона то и дело исчезал, тут же возвращался, но не усиливался до такой степени, чтобы вызывать неприятные ощущения.

В голосе Кенни послышались виноватые нотки, когда он сказал:

- Я проверил гостевую башню. Сейчас там никто не живет.

- Я снова стал сладкозадым панком, каких не следует пускать за ворота?

Он закатил глаза и покачал головой.

- Я не хотел тебя обидеть. Такая уж у меня манера. Считай, что я просто поздоровался.

- Я в таких случаях обычно говорю: "Приятно с вами познакомиться".

- В любом случае, я все понял, - продолжил он. - Ты приглашенный гость здесь, а не там, и это совершенно не мое дело, потому что работаю я там, а не здесь, и здесь бываю крайне редко, да и не понимаю, с какой стати и по какому поводу.

- Такое впечатление, что вы все ходили в одну школу, - вырвалось у меня.

- Какую школу?

- В которой учат так говорить.

- Как так?

- Сбивать с толку.

Кенни пожал плечами:

- Я говорю, как могу.

- Сэр, мне надо найти мой мини-пикап.

- Электрического сукиного сына, на котором ты ехал в поисках неприятностей?

- Именно.

- Я увидел тебя и сказал: "Этот чокнутый маленький сукин сын хочет нарваться на банду сучьих поркеров", - и ты на нее нарвался.

- Я думал, их называют уродами.

- Может, здесь они уроды, но там мы называем их поркерами, хотя я называю их поркерами что здесь, что там, мне без разницы.

- Постоянство красит человека.

- Об этом я ничего не знаю. Но я нашел твой мини-пикап, когда эти трое сучьих поркеров побежали за тобой. Я могу показать тебе, где он сейчас.

- Буду вам очень признателен, сэр. Аккумулятор сдох, но на переднем сиденье осталась нужная мне вещь.

- Тогда я покажу, - и широкими шагами он двинулся по гребню холма.

На каждые два его шага я делал три. Пытаясь не отстать, казался себе хоббитом, попавшим в компанию к Терминатору.

Чувствуя теплые лучи солнца на лице, слушая стрекот цикад в высокой траве, я радовался тому, что не познакомился с желудочным соком четырех уродов-поркеров.

- Итак, мой Роузленд здесь, а ваш там, - завел я разговор на интересующую меня тему.

- Похоже на то.

- Здесь - это здесь, а где - там?

- От мыслей об этом у меня болит голова, и я ими не заморачиваюсь.

- Как вы можете об этом не думать?

- Я прекрасно себя чувствую, не думая, - ответил он.

- А я - нет.

- И потом, здесь я бываю не каждый год и всегда короткое время. Все это не имеет значения, потому что в итоге я все равно оказываюсь там.

- Там... это где?

- В моем Роузленде.

- Который где?

- Тебе надо расслабиться, Одд.

- Я очень даже расслабленный.

Кенни одарил меня желтозубой улыбкой.

- Время от времени ты должен выкраивать вечерок, чтобы напиться до беспамятства. Помогает приспосабливаться.

- Где ваш Роузленд? - настаивал я. Мы как раз выбирались из лощины на очередной гребень.

Он вздохнул.

- Ладно, голова у меня уже разболелась.

- То есть вы все-таки думаете.

- Я спас тебя от поркеров. Разве этого недостаточно?

- Знаете, я сказал вам, как лечить вашу герпесную язву.

- Она еще не зажила.

- Заживет, если вы будете держать язык подальше от нее и не слизывать крем.

- В тебе что-то есть от герпесной язвы.

- Так скажите мне, где ваш Роузленд, и я от вас отстану.

- Ладно, ладно, ладно. Хорошо. Эта женщина, с которой я жил какое-то время, она не переставала приставать ко мне, совсем как ты. Но я все-таки сообразил, как положить этому конец.

Страшась ответа, я спросил:

- И как вы положили этому конец?

- Делал то, о чем просила эта безумная сука. Только так удавалось заставить ее заткнуться.

- Так где ваш Роузленд?

- Может, в будущем.

- Может?

- Есть такая версия.

- Так вы иногда думали об этом.

- Но меня это совершенно не волнует.

- Зато волнует меня.

- Что есть, то есть. И не важно, почему.

- Вы не только мыслитель, вы еще и философ.

Он зарычал от отвращения.

- Хоть бы появились эти сучьи поркеры, чтобы я мог их застрелить.

- В будущем, значит? Сэр, вы хотите сказать, что у вас есть машина времени?

Он сказал мне, что не нужна ему никакая гребаная машина времени. Потом добавил: "Это просто происходит. Но только в Роузленде. Нигде больше. Иногда я поднимаю голову, и небо синее на минуту, в другие разы - на несколько часов, и мир совсем не то дерьмо, каким он был всю мою жизнь. Я здесь, в мире, который не дерьмо, а не там".

- Вы просто поднимаете голову, и это происходит?

- Или поворачиваюсь. А потом синева уходит, небо желтое, как кошачий понос, и везде опять полная жопа. Словно что-то иногда вытаскивает меня сюда, а потом выталкивает обратно, откуда я пришел. Вероятно, то же самое происходит и с поркерами. Что-то вытаскивает их сюда, а потом выталкивает обратно.

- Тесла не мог построить машину ради этого.

- Какую машину?

- Вытаскивание и выталкивание, скорее всего, побочный эффект. Поркеры в вашем времени... они только в Роузленде?

- Черт, нет. Они везде. Хуже тараканов.

- Почему ваше небо желтое?

- Почему твое синее?

- Оно должно быть синим.

- Только не там, откуда я пришел.

Пока мы шли, он скинул лямку карабина с плеча и взял его на изготовку.

- Что-то не так? - я достал из кобуры пистолет.

- Пока ничего. Расслабься.

Через какое-то время я нарушил затянувшуюся паузу:

- Если небо желтое и в вашем будущем полно поркеров-уродов, место это довольно-таки враждебное.

- Ты думаешь?

- Что-то, похоже, случилось, между теперь и тогда.

- Все время что-то случается.

- Но что так изменило будущее?

- Кто знает, может, война.

- Атомная война?

- В нескольких использовались атомные бомбы.

- Несколько атомных войн?

- Маленьких.

- Как может атомная война быть маленькой?

- А еще - био. Может, это похуже атомной.

- Бактериологическое оружие?

- И то, что они называют наночервями.

- Что такое наночерви?

- Я не ходил в сучий колледж, знаешь ли. И не общался со сладкозадыми техногиками. Чем бы ни были эти наночерви, в результате они съели этих сучьих козлов.

- Съели их?

- После того, как съели многое другое.

Я обдумал его слова.

- И эти профессора, - добавил он.

- Какие профессора?

- Сукины дети, проводившие эксперименты.

- Какие эксперименты?

- Со свиньями.

- Атомные бомбы, вирусы, наночерви, свиньи, - подытожил я.

- Летучие мыши-вампиры. Никто не знает, откуда они взялись. Некоторые говорят, что китайцы создали их как новое оружие. А может, какой-то рехнувшийся миллиардер в Небраске. Да еще этот большой государственный проект по солнечной энергии.

- Какой государственный проект по солнечной энергии?

- Эта установка взорвалась в космосе.

- Какое это имеет значение, если взрыв произошел в космосе?

- Потому что она была очень большая.

- И насколько большой она могла быть?

- Действительно большая.

С минуту мы шли молча, а потом Кенни спросил:

- Теперь, когда ты все узнал, тебе полегчало?

- Нет, - признался я.

Когда он выглядел самодовольным, один кривой зуб нависал над нижней губой.

- Раз уж все это в твоей голове, что ты собираешься делать?

- Напьюсь до беспамятства.

- Это наилучший вариант, - кивнул Кенни.

Мы прибыли к мини-пикапу с севшим аккумулятором. В лощине под нами двадцать ворон пировали на теле убитого поркера.

Я взял с переднего пассажирского сиденья наволочку с ножовкой.

- Так что вы делаете в вашем Роузленде?

- Работаю охранником у этого богача, рехнувшегося сукиного сына.

- Рехнувшегося в чем?

- Он думает, что в Роузленде он будет жить вечно.

После паузы я спросил:

- Его зовут Ной Волфлоу?

- Волфлоу? Нет. Называет себя Константином Клойсом.

Зеленые глаза Кенни блестели в солнечном свете, но в его прямом взгляде обман отсутствовал напрочь.

- Желтое небо, - внезапно вырвалось у него.

Я поднял голову, но увидел, что небо синее.

Когда перевел взгляд на Кенни, он уже исчез, а там, где он стоял, еще какое-то мгновение мерцал воздух.


* * *

Глава 35

Стоя у застывшего мини-пикапа, доставая из "беретты" обойму, в которой осталось чуть больше половины патронов, и заменяя на полную, потом добавляя в первую обойму семь патронов из коробки, лежавшей в кармане пиджака, я размышлял о моем открытии. Итак, секрет Роузленда имел непосредственное отношение ко времени. Если некое локализированное нарушение привычного течения времени являлось побочным эффектом того, что здесь происходило, тогда мои ощущения, что время на исходе, могли подтверждаться совсем не так, как я себе это представлял.

До встречи с поркерами я направлялся к гостевой башне, дабы убедиться, что Аннамария в полном порядке. Теперь я вспоминил случившееся в Магик-Бич несколькими днями раньше, когда мы повстречали стаю койотов, смело подошедшую к нам и изготовившуюся к нападению. Аннамария заговорила с ними так, будто они ее понимали... и только словами заставила их отступить. Каким бы ни был ее дар, животных она могла не бояться, даже поркеров. Если ее и убьют, то сделает это человек, которым будет движить не животная природа, а самые худшие человеческие инстинкты. Поскольку Роузленд неумолимо приближался к какому-то катаклизму, я убедил себя, что Аннамария на текущий момент в силах позаботиться о себе сама.

С наволочкой в одной руке и пистолетом в другой, переходя с гребня на гребень, оглядываясь в поисках еще одной беконной бригады, я добрался до статуи титана Энцелада. Там решился войти в дубовую рощу, которая окружала лужайку с трех сторон. Как и прежде, ни единого листочка не лежало под деревьями.

Я положил наволочку на землю, нагнул одну из нижних веток, выбрал отросток с тремя листьями, отломил его и бросил рядом с деревом.

Потом передо мной словно в ускоренном режиме прокрутилась пленка, на которую несколько недель снимали появление сначала этого отростка, а потом и листьев. Только занял весь процесс максимум минуту. На том же самом месте из ветви вылез новый отросток, достиг той же длины и выпустил точно такие же листья.

Когда я догадался посмотреть на землю, куда бросил отломанный отросток, его там уже не было.

В двадцать два года я наконец-то нашел свой дом с привидениями, к встрече с которым жизнь достаточно хорошо подготовила меня. Сельский дом, как в "Повороте не туда", с нехорошей историей, как в "Легенде адского дома", где людям следовало давно умереть, но они жили, как в "Падении дома Ашеров", и с посаженным под замок ребенком, которому грозила опасность, как в "Полтергейсте"30. При этом единственным призраком в Роузленде была всадница призрачного жеребца, никому не угрожавшая и, если на то пошло, не имевшая прямого отношения к проблеме, которую мне, неофициальному экзорцисту, предстояло решить.

Вместо устроителей полтергейстов и вылезающих из могил призраков, с которыми я бы легко разобрался, мне противостояли свиноприматы, космические часы, совершенно свихнувшийся киномагнат и заговорщики, притянутые к нему силой, которую он держал в руках, силой, которую ему дал, возможно, непреднамеренно, ныне покойный великий Никола Тесла. Давно уже умерший, но при этом не призрак, он, тем не менее, то и дело появлялся, а затем исчезал, а потом еще сказал, что видел меня там, где я еще не бывал, и посоветовал выключить главный рубильник, что бы это ни значило.

У меня выдаются дни, когда мне хочется забраться в кровать и накрыться одеялом с головой.

Вместо этого я оторвал от ветви тот же росток и оставил на ладони левой руки. Не прошло и минуты, как на дереве появился такой же, а лежащий у меня на ладони исчез, хотя в последний момент я сжал пальцы в кулак.

Роузленду не требовался взвод садовников. На облагороженной части поместья - наверное, и оставшейся первозданной - деревья, кусты, цветы и трава пребывали в состоянии стасиса, не росли и не засыхали, каким-то образом оставались неизменными с... возможно, с какого-то дня 1920-х годов.

Обитатели Роузленда не находились вне времени. Часы здесь тикали, минуты, как и положено, текли одна за другой, рассветы и закаты приходили и уходили, погода менялась, и времена года - тоже. В стенах поместья время не останавливалось.

Но при этом посредством подачи потока какой-то экзотической энергии через корни, стволы, ветви и листья, через каждую травинку и лепесток цветка все оставалось неизменным. Ветер мог срывать листья с деревьев, но новые тут же появлялись на месте сорванных, тогда как сорванные, упав на землю, переставали существовать. Или, возможно, листья оставались теми же самыми, старыми, и каждое поврежденное дерево или куст - но ничего из растущего рядом - переносилось в прошлое, в тот момент, когда все листья были на месте, и в таком виде возвращалось в настоящее.

Если бы я начал рыть землю, то, скорее всего, наткнулся бы на металлическую сетку или на медные стержни вроде встроенных в фундаменты зданий. Внезапно я понял, что означает удлиненная восьмерка, если расположить ее не вертикально, а горизонтально: символ бесконечности.

Голова у меня шла кругом. Я осознал, что, пожалуй, лучше вовсе не думать, как мне и советовал Кенни.

Я вышел на идеальный прямоугольник лужайки, где Энцелад вскидывал кулак, бросая вызов богам, и направился по бесконечным акрам аккуратно выкошенной травки к особняку. Издали увидел, что все окна и двери по-прежнему закрыты стальными панелями.

Из-за одного угла появилась взбешенная толпа уродов. Оно и понятно - их не пригласили в дом на ленч. Они принялись крушить мебель во внутреннем дворике и лупить кулаками по металлическим панелям.

Я вернулся на лужайку Энцелада, отгороженную от дома застывшими во времени дубами. Постоял рядом с титаном, пытаясь свыкнуться с идеей, что Роузленд - не машина времени (это уж слишком просто), но машина, способная управлять временем, обращать вспять или изменять его последствия, противостоять процессу старения, основополагающему закону природы, неизбежному в других местах.

В особняке, так же как в гостевой башне, все выглядело безупречно чистым, идеальным, словно нигде и ничего не ломалось, а пыль туда просто не проникала. Деревянные полы и ступени блестели, будто только что натертые, и никогда не скрипели, словно уложили их только вчера. Я не заметил ни одной трещинки ни на мраморе, ни на плитняке.

Кухонная техника казалась новой, но ее, скорее всего, заменили, и не потому, что установленная в 1920-х годах выработала свой ресурс. Просто более современные духовки и холодильники обеспечивали новый спектр возможностей, недоступных прежним.

Из ниоткуда в воздухе над дальним концом лужайки материализовалась сотня, а то и больше летучих мышей с размахом крыльев в семь футов. Они полетели ко мне, держась так плотно, что казались единым целым, в двух футах от земли, ясным днем, когда обычные летучие мыши спят крепким сном.

Желание убежать подавило осознание того, что их скорость в десятки раз больше. Возможно, в дневном свете видели они не так хорошо, как ночью. Подобно всем хищникам, они выслеживали добычу по запаху. Но их естественная навигационная система, эхолокация, тоже играла роль в идентификации добычи, поэтому, пожалуй, следовало замереть, а не двигаться. Гигантская свинцовая статуя, в тени которой я стоял, могла замаскировать меня.

Может, возможно, вероятно... в любом случае я стоял, уподобившись истукану, в надежде, что меня не сожрут живьем.

Их крылья поднимались и опускались в унисон так часто, что на меня накатывал вал гула. Синхронность их движений не только пугала, но и вызывала восхищение. Они приближались, с головами, большими, как грейпфрут, разинув пасти, полные острых зубов, плоские носы выискивали в воздухе запахи крови, пота, шерсти и, разумеется, феромоны страха.

Я затаил дыхание, а они летели так низко, что я, опустив глаза, видел коричневую шерсть, которая покрывала их тела и перепончатые крылья. Пролетая мимо, они исчезали во внезапно возникшем мерцании воздуха, словно оно служило занавесом между моим временем и их.

Облегченно вздохнув, я взобрался на гранитный постамент статуи титана. Сел, привалившись спиной к его левой голени, колени подтянул к груди, уперся туфлями в его правую ступню, не очень-то надеясь, что свинец, из которого его отлили, как-то защитит меня, но полагаясь на свойственный мне оптимизм.

Когда биение моего сердца выровнялось, я вновь задумался о Роузленде. О времени прошлом, времени настоящем и времени будущем...

Стасис, очевидный на открытой местности, в доме, гостевой башне, мебели, которая стояла в комнатах, похоже, не распространялся на предметы, не привязанные к определенному месту, скажем, на постельное белье, противни для пирогов, кухонную утварь. Постельное белье и одежда не стирались сами по себе, в отличие от дуба, восстанавливающего веточки, и грязная посуда не возвращалась в то время, когда была чистой. Поток, который двигался по всему поместью - назовем его Мафусаиловым потоком, - захватывал вещи, которые стояли на этажах, и оставался в стенах, но ему не удавалось проникать и задерживаться в предметах более мелких и менее стационарных.

А люди, которые здесь жили?

В суровом и бурном будущем Кенни владелец поместья называл себя Константином Клойсом. Возможно, благодаря хаосу того времени ему больше не требовалось скрывать свое настоящее имя под вымышленным. Наверно, люди того времени думали только о том, что защитить и накормить свои семьи и себя, а прошлое их совершенно не интересовало. Если под жутким желтым небом не существовало Интернета, телевидения и радио, если архивы гнили в подвалах зданий, превращенных в руины, у него отпала необходимость периодически менять свое имя и, частично, внешность. Он мог не прикидываться Ноем Волфлоу или наследником южноамериканской горнорудной империи. Он мог вернуть себе настоящее имя - Константин Клойс.

Логика настаивала на том, что обитатели Роузленда по части привязанности к месту значительно уступали и посуде, и постельному белью, а потому им не гарантировалось бессмертие, пусть даже они жили в стенах поместья. Они наверняка старели обычным образом, но, возможно, каждые несколько десятилетий проходили некий курс омоложения, позволяющий сбросить прожитые годы.

Помолодев за ночь на тридцать или сорок лет, лишившись седых волос, морщинок, избыточного веса и воздействия гравитации на лицевые мышцы, они становились новыми людьми, и мало кто мог признать в них тех, кем они были. Поэтому им требовалось лишь изменить имена и прически, чтобы сойти за новых владельцев Роузленда, особенно, если они вели отшельнический образ жизни и по минимуму контактировали с местными жителями.

Я вспомнил, как Виктория Морс сказала мне, что никогда не делала ничего опасного, и теперь понимал, почему. Они могли разом помолодеть и избавиться от последствий тяжелой болезни, но неуязвимыми не были. Их могли убить, они могли стать жертвой несчастного случая.

По той же причине Генри Лоулэм использовал лишь три из восьми недель своего отпуска, а потом вернулся в Роузленд. Под защитой стен поместья он чувствовал себя в большей безопасности. Бессмертие превратило его в узника Роузленда, и он стал своим собственным тюремщиком.

Хотя у меня оставались десятки вопросов, их стало меньше, чем часом ранее. И все, на которые ответы требовались мне немедленно, касались безымянного мальчика.

Если Ной Волфлоу на самом деле Константин Клойс, то призрачная наездница на жеребце - Марта Клойс, его жена из 1920-х годов. Именно тогда ее убили тремя выстрелами в грудь, именно тогда в поместье держали лошадей.

Я вспомнил, как моя призрачная собеседница замялась и вроде бы разозлилась в подвале мавзолея, среди трупов, когда я спросил, жена ли она Ноя Волфлоу. Поскольку ее ответы ограничивались кивками и качанием головы, она не могла сказать мне, что Волфлоу - это Клойс, а она, таким образом, жена обоих.

Безымянный мальчик перестал быть безымянным. Он стал сыном Марты и Константина, который вроде бы умер. Умер молодым. Его имя - Тимоти - я видел на табличке, закрепленной на стене мавзолея у одной урны, в которой вроде бы хранился оставшийся от него пепел, но по всему выходило, что он жив.

Но откуда забрал его Ной Волфлоу-Клойс и почему мальчик очень хотел вернуться обратно? И если это девятилетний Тимоти, почему он остался девятилетним по прошествии стольких десятилетий? Почему они не позволили ему вырасти, а потом сохранять свой возраст, как делали это сами? Почему они продержали его ребенком почти девяносто лет?

Эти ответы я не мог найти в тени Энцелада. Они ждали меня в особняке.

С северо-запада легионы темных облаков накатывали на бесшумных колесах, хотя я ожидал, что услышу гром еще до заката дня. Надвигающийся грозовой фронт уже захватил треть небосвода и теперь приближался быстрее, чем раньше, стремясь подмять под себя все небеса, от горизонта до горизонта.

По какой-то причине, предчувствуя грозу, я подумал о Викторе Франкенштейне, который, работая под крышей старой мельницы - в фильме, не в книге, - превращенной им в лабораторию, использовал молнии, чтобы вдохнуть жизнь в свое творение, неуклюжее существо с мозгом преступника и безжалостным сердцем убийцы.

Единственный путь, которым я мог пройти в забаррикадировавшийся дом, лежал через мавзолей, по тайной лестнице, спрятанной за фреской по картине Франчи, изображающей ангела-хранителя и ребенка.

Прислушиваясь к гулу крыльев летучих мышей, подгоняемый воспоминанием об их острых зубах, я побежал через лужайку, пересек пребывающую в стасисе дубовую рощу, помчался через луга и холмы, где растения сажала сама природа.

И пока бежал, перед моим мысленным взором то и дело возникала мельница Франкенштейна. Поначалу я не понимал, почему этот образ неотступно преследует меня.

Когда я уже приближался к мавзолею с юга, мой мысленный глаз моргнул, и образ мельницы, в которую ударяла молния, сменился гостевой башней, стоявшей в эвкалиптовой роще Роузленда. Бронзовый купол на ее вершине украшал необычный шпиль, напоминающий сочетание скипетра, короны и крышки от старых карманных часов. И раз уж секрет Роузленда связан со временем...

Апартаменты мои и Аннамарии занимали нижние двадцать футов этой шестидесятифутовой башни. Винтовая лестница с первого этажа вела на второй, а далее на третий. Ключи, полученные нами, не открывали дверь, к которой приводила эта лестница.

Любопытный от природы, я попытался выяснить, что находится в этих верхних сорока футах, но потерпел неудачу. Я не из тех проныр, страдающих нездоровым любопытством, которых Большой брат ныне нанимает десятками тысяч. Но на собственном опыте убедился в следующем: когда мой дар приводит меня в новое место, где я нужен, мои шансы на выживание возрастают, если по прибытии я обследую территорию на предмет силков, капканов, западней и прочих ловушек.

Теперь же я остановился на южной лужайке мавзолея, невидимый из окон особняка, и подумал, а не вернуться ли мне все-таки в гостевую башню. По пути я мог заглянуть в домик Джэма Дью и позаимствовать топор из его коллекции никогда не используемых садовых инструментов. Под воздействием событий этого дня у меня возникло желание что-нибудь изрубить, пусть даже и дверь.

Но тут я почувствовал, что к особняку меня тянет с большей силой, чем к гостевой башне. Время шло не так, как положено, в обоих местах, но если стрелки часов апокалипсиса спешили к катастрофе, спасение мальчика стояло на первом месте.


* * *

Глава 36

В мавзолее я нашел мозаику, имитирующую картину Франчи, утопленной в северную стену и оставляющей открытыми две лестницы в бункер.

Я-то предполагал, что после короткой паузы дверь в потайной мир автоматически закроется за мной. Теперь, встав рядом с проемом, я вновь нажал на тот самый квадрат мозаики на щите ангела, на который нажимал, чтобы открыть дверь. Но он остался утопленным, а каменная плита не сдвинулась с места, не закрыла проем.

Обследовав стену над одной лестницей, а потом и над второй, я не нашел кнопки, приводящей в движение каменную плиту. Интуиция подсказывала, что больше терять здесь время нельзя. События в Роузленде быстро приближались к критической точке.

Я спустился в бункер, в центральной части которого семь золотистых сфер бесшумно вращались на семи стойках. Большое число маховиков крутилось также без единого звука, а с их ободов то и дело слетали золотистые капли и поднимались к медной сетке, где сначала тускнели, а потом исчезали.

Выяснив, с какой целью создана вся эта машинерия, - управлять временем, - я надеялся понять, хотя бы смутно, каким образом эти странные механизмы обеспечивают реализацию столь захватывающей цели. Но по-прежнему остался в полном неведении.

Ни умение готовить на гриле, ни способность видеть призраков не требует гениальности от их обладателя. Я знаю других поваров блюд быстрого приготовления, но едва ли кто из них получит Нобелевскую премию по физике. А если ты видишь призраков, а некоторые твои сны пророческие, у тебя столько хлопот, что никогда не стать тебе чемпионом мира по шахматам и не создать достойного соперника "Эппл, корпорейшн".

По спиральной лестнице в углу я спустился в подвал. Здесь бесшумно и неустанно вращались шесть рядов золотистых шестерен, передвигаясь по серебряным направляющим, а мертвые женщины широко раскрытыми глазами смотрели в вечность.

Возможно, именно в подвале близость машины - или ключевого элемента машины, - создающей стасис, ощущалась сильнее, чем в других местах. Сидя на полу, привалившись спиной к стене, эти женщины выглядели только что убиенными, как в тот самый момент, когда хозяин Роузленда покончил с ними.

Трупы в стасисе все равно остаются трупами. Но я задался вопросом, а вдруг в тишине ночи на их убийцу накатывало чувство вины, и у него появлялся страх, что эти женщины могут прийти к нему со своими ранами-стигматами и обвинить в убийстве хриплыми, едва слышными голосами, которые с трудом прорывались через перетянутое галстуком-удавкой горло.

Что бы я ни сделал с ним, он все равно заслуживал большего наказания.

Возможно, потому, что эти трупы не изгрызли пожиратели падали, я понял, что в момент включения машины Теслы в доме не было ни насекомых, ни грызунов. Я же не видел ни бессмертных пауков, ткущих вечную паутину, ни жужжащих древних мух, ни крыс, ставших мудрыми после прожитых девяноста крысиных жизней.

Впрочем, если в особняке и жили крысы, пожалуй, не было оснований ожидать их превращения в мудрецов. Даже многие люди не становятся мудрее по достижении определенного возраста... а некоторые и вообще не становятся.

Константину Клойсу - ныне Ною Волфлоу - исполнилось семьдесят лет в 1948 году, когда он имитировал свою смерть. Теперь, дожив до ста тридцати четырех лет, он не научился ни милосердию, ни мудрости жить по заповедям. А постоянные предложения заткнуться, которые я слышал от него, смотрелись очень даже невежливо с учетом его возраста и жизненного опыта.

Я пересек подвал, направляясь к двери, за которой лежал выложенный медью коридор, ведущий в особняк. По стеклянным трубкам, вмонтированным в стены, золотистые вспышки, казалось, одновременно двигались и к особняку, и от него, и я старался на них не смотреть, чтобы не возникало странное, сбивающее с толку ощущение, будто я здесь и не здесь, существую и нет, приближаюсь к особняку и одновременно удаляюсь от него. Это ощущение я испытал, попав в тоннель в первый раз.

В винном погребе, уже под особняком, я не пошел в подвальный коридор, как прежде. Вместо этого поднялся по узкой лестнице на первый этаж.

Осторожно вошел в кухню на случай, если шеф Шилшом готовит банкет, достойный принца Просперо, о котором поведал нам Эдгар По. В апокалипсическое время, под угрозой чумы, именуемой Красной смертью, принц устроил грандиозный прием, чтобы отвергнуть свою смертность. Получилось не очень хорошо. Я подозревал, что некоторых обитателей Роузленда ждала та же участь, что и Просперо.

Освещалась кухня только двумя лампочками над раковинами. Окна закрывали стальные панели.

В этот момент уроды не барабанили по ним, поэтому в доме царила тишина. Возможно, машина Теслы забросила уродов в их время, но я в этом сомневался. Что-то в этой тишине показалось мне зловещим.

Из кухни дверь вела в комнату, которая служила шефу кабинетом. Я вошел в нее и тихонько закрыл за собой дверь.

Здесь шеф Шилшом планировал меню, составлял списки покупок и, несомненно, пребывал в замешательстве, что подать хозяину дома в день, когда в Роузленде появлялась очередная молодая женщина, похожая на усопшую миссис Клойс, чтобы умереть после пыток. Не простое это дело, приготовление трапезы для особых случаев.

Константин Клойс, возможно, единственный, считал себя сверхчеловеком, отталкиваясь от своего потенциального бессмертия, а потому имеющим право убивать простых смертных из спортивного интереса, но и остальные обитатели Роузленда не уступали ему в безумии. Это подтверждалось тем фактом, что они содействовали ему то ли ради того, чтобы жить вечно, или потому, что не видели преступления в убийстве смертных, которым рано или поздно все равно предстояло умереть.

Ни один не прожил так долго, чтобы очень длинная жизнь сама свела их с ума. Я мог представить себе, что по прошествии нескольких сотен лет рутина человеческого бытия могла вызвать скуку, приводящую к хронической депрессии или жажде новых и все более экстремальных ощущений, то есть пытки и убийства сыграли бы роль валиума, снимающего тревогу. Но Клойс прожил только сто тридцать четыре года, остальные - гораздо меньше. Что-то другое - не долгая жизнь - обусловило возникновение у них той или иной формы безумия.

В кабинете шефа Шилшома перед столом стоял массивный офисный стул, явно сделанный на заказ, чтобы вместить его зад и выдержать такой вес. На сиденье могли свободно разместиться двое таких, как я, ролики размером не уступали бейсбольному мячу. Сидя на нем, я ощущал себя Джеком в замке на вершине фасолевого стебля.

На столе стоял компьютер. Других на первом этаже особняка я не видел, хотя они наверняка были в комнатах слуг. Я включил его, вышел в Интернет, набрал в строке поисковика "Никола Тесла".

Судя по всему, серб, он родился 10 июля 1856 года в городе Смилян то ли в Хорватии, то ли на территории Австро-Венгерской империи, то ли в провинции, называющейся Лика, то ли во всех трех территориальных образованиях сразу. Для меня эти места могли находиться на другой планете, но проблема заключалась в том, что на биографических сайтах Сети подобные разночтения - обычное дело.

Умер он 7 января 1943 года в двухкомнатном люксе отеля "Нью-йоркер", который расположен в Нью-Йорке, и нигде больше. На похороны в соборе Святого Иоанна пришли две тысячи человек. Тело Теслы кремировали, а его прах положили в золотистую сферу, которая сейчас и находится в музее Теслы в Белграде.

Несколько сетевых источников уведомили меня, что Тесла полагал золотистую сферу своей любимой геометрической формой.

"Гм-м-м-м. Интересно".

В 1882 году Тесла решил проблему вращающегося магнитного поля и построил первый индукционный двигатель. Я понятия не имел, что это такое, но индукционный двигатель начал промышленную революцию на рубеже столетия и с тех пор используется как в тяжелой промышленности, так и в различной бытовой технике.

За моей спиной что-то начало скрести металлическую панель, закрывающую окно. Скребло, постукивало, вновь скребло.

Очень уж тихо в сравнении с шумом, поднятом ранее стаей уродов, но я нисколько не сомневался, что существо за окном и панелью - не любопытный енот.

Скорее, урод, пытающийся решить, в какой комнате первого этажа его дожидается ленч. Я вновь сосредоточился на экране компьютера.

Приехав в Америку, Тесла какое-то время работал у Эдисона, но их пути разошлись, потому что Тесла утверждал, что пропагандируемая Эдисоном передача постоянного тока неэффективна. Он говорил, что все энергии цикличны и генераторы можно спроектировать так, что они будут передавать энергию сначала в одну сторону, а потом в другую множеством волн в соответствии с полифазным принципом.

Из-за этого свинопримата, пытающегося пролезть в особняк, и убийцы-социопата, хозяина поместья, я решил, что нет у меня времени посмотреть и понять, что такое "полифазный принцип".

Так или иначе, Тесла начал работать с Джорджем Вестингаузом. Переменный ток, который меняет направление шестьдесят раз в секунду и позволяет передавать электроэнергию на большие расстояния при минимальных потерях, вскоре стал мировым стандартом.

В 1895 году, в Ниагара-Фоллс, Никола Тесла сконструировал первую в мире гидроэлектростанцию.

Маркони до сих пор считается изобретателем радио, но Тесла запатентовал основной принцип радиопередачи в 1892 году, за несколько лет до Маркони. В Америке суд признал приоритет Теслы, аннулировав патент Маркони.

Вновь в стальную панель за моей спиной постучали: "Тук, тук, тук... тук, тук, тук... тук, тук, тук".

Постучали очень уж скромно. Будто тайный любовник пришел в соответствии с ранее достигнутой договоренностью.

Я не ответил стуком со своей стороны, потому что легко мог представить себе свиноприматку, которая хотела бы стать Джульеттой для моего Ромео.

Читая дальше, я узнал, что Тесла изобрел флуоресцентные лампы и лазерные лучи. Беспроволочную связь. Беспроволочную передачу энергии. Пульты дистанционного управления. Он первым использовал жесткое излучение для просвечивания человеческих тел, раньше Рентгена.

Короче, сверхумный парень.

В Колорадо в 1889 году, используя что-то такое, названное им "территориальными стационарными волнами", он зажег двести ламп с расстояния двадцать пять миль без проводов, передавая электричество по воздуху.

Проводил он и еще один схожий эксперимент. Строил передающую башню на Лонг-Айленде, в период с 1901 по 1905 год, высотой в 190 футов, с медным куполом диаметром в 68 футов, фундамент уходил в землю на сто футов. Башня предназначалась для того, чтобы превратить Землю в динамо-машину и, используя передающий усилитель, транспортировать неограниченные объемы электричества в любое место на земном шаре.

Когда Джон Пирмонт Морган, финансировавший проект, осознал, что ни с кого взять деньги за поставляемую электроэнергию не удастся, поскольку не будет возможности определить, кто ею пользуется, он остановил финансирование.

Альберт Эйнштейн восхищался Николой Теслой. В теории относительности Эйнштейна отмечено среди прочего, что пространство и время - понятия не абсолютные, а относительные.

"Гм-м-м-м".

Тесла был настолько умен, что мог решать сверхсложные математические задачи в голове, не используя бумагу и карандаш.

Что еще более удивительно, он визуализировал свои изобретения, вроде индукционного двигателя, в мельчайших деталях, тут же зарисовывал схему, а по ней очень быстро выпускал чертежи.

Поскребывание. Постукивание.

- Не нужны нам подписки на журналы, - пробормотал я.

Читая дальше, я узнал, что Тесла дружил с Марком Твеном. Помимо "Приключений Гекльберри Финна" Твен написал "Янки при дворе короля Артура". Вроде бы сон, вызванный ударом по голове, но при всем этом полноценный роман о путешествии во времени.

"Гм-м-м-м".

В 1997 году журнал "Лайф" включил Теслу в список ста человек, наиболее знаменитых и оказавших наибольшее влияние на развитие цивилизации в последнюю тысячу лет.

Разумеется, этот список появился до телевизионных реалити-шоу, Твиттера, Твэддла31, призванных уменьшить период сосредоточенного восприятия для большинства населения до двух минут, ужать долговременную память до четырнадцати месяцев и убедить нас, что восхищения достойны не Джордж Вашингтон, Альберт Эйнштейн, Мария Кюри, Джонас Солк, мать Тереза и Никола Тесла, а знаменитость, только выигравшая "Танцы со звездами", и чей-то танцующий кот, видео с которым просмотрели десять миллионов пользователей "Ю Тьюб".

Постукивание. Поскребывание. Постукивание.

- Кто там? - тихо спросил я. - Джуно, - сам же и ответил так же тихо, но поросячьим голосом. - Джуно какой? - спросил я с искренним недоумением. И ответил: - Джуно, как бы я хотел оказаться там и поесть вместе с тобой сала.

Я узнал, что Тесла интересовался необычным. Где-то между 1899 и 1900 годами, работая в своей лаборатории в Колорадо-Спрингс, он пришел к выводу, что принял сигналы с другой планеты. Серьезные люди проверили представленные им доказательства и согласились с ним. Однажды он сказал, что при определенном использовании электрического тока он может разделить Землю надвое. К счастью, Тесла не записал, как это сделать, иначе уже нашлись бы люди, реализовавшие его план.

Короче, он был не просто изобретателем, но мыслителем. Такой человек вполне мог поставить перед собой задачу обуздать время и поставить его себе на службу. Не только поставить, но и ее решить.

Борясь с искушением перейти на "Ю Тьюб" и посмотреть на танцующего кота, я вышел из Интернета и выключил компьютер.

Вновь по металлической панели заскребли и застучали, но я услышал, что на кухне появился шеф Шелшом, скверно ругаясь, словно перенял эту привычку у Виктории Морс. И у меня создалось ощущение, что направляется он в свой кабинет.

Я вскочил с великанского офисного стула, схватил наволочку с ножовкой и метнулся к двери из кабинета шефа в буфетную, из которой другая дверь выводила на кухню.

В буфетной я оставил дверь в кабинет приоткрытой на полдюйма, чтобы увидеть появление короля киша.

Шеф влетел в кабинет в белых раздувающихся одеждах, скорее возбужденный, чем охваченный паникой, словно только что повстречал капитана Ахаба, который, прихрамывая, приближался к нему на одной здоровой ноге и на второй - из китовой кости. Судя по настрою шефа, он не собирался ни жарить, ни парить.

Из шкафа, в котором могли храниться экзотические пряности или его личная коллекция антикварных рюмок для яиц, шеф Шилшом достал полуавтоматический армейский помповик двенадцатого калибра.


* * *

Глава 37

От испуганного, злого, четырехсотфутового, антисоциального шефа с армейским помповиком ждать чего-то хорошего не приходилось.

Я отступил от двери между кабинетом шефа Рембо и буфетной. В темноту. Нашел другую, ведущую на кухню дверь по тонкой полоске света под ней. Вышел на кухню. Ретировался из кухни. Крался по коридору, в котором любая дверь могла внезапно распахнуться, и появившийся из нее обитатель Роузленда, обнаружив меня, сурово отчитал бы за то, что я не остался за надежно запертой дверью гостевой башни... или пристрелил.

Добравшись до другого коридора, уходящего под прямым углом, а потом и до гостиной, я метнулся в это огромное помещение, напоминающее общий зал на каком-нибудь роскошном лайнере давно ушедших дней. В фильмах такие залы полны женщин в вечерних платьях, мужчин во фраках и официантов, разносящих напитки на серебряных подносах. Островки персидских ковров лежали между диванами, креслами, стульями и кушетками, которых вполне хватало, чтобы рассадить сотню человек.

Окна закрывали металлические панели. Не горела ни одна лампа от Тиффани. Из пяти люстр зажгли только одну, по центру.

Прямо под люстрой со сверкающими лампами в форме свечей стояла круглая банкетка, окружавшая большущую статую греческого бога Пана. С головой, грудью и руками человека, с ушами, рогами и ногами козла, и ему крайне не хватало фигового листа.

Периферия гостиной куталась в тенях. В углах царила темнота.

Я намеревался проскочить в самый темный угол гостиной, держась подальше от рогатого Пана, и оставаться там, пока не найду еще одну служебную дверь, замаскированную под стенную панель, аналогичную той, через которую я вошел. Она могла вывести меня в короткий коридор, из которого я надеялся попасть в библиотеку, а уж там по витой бронзовой лестнице поднялся бы на второй этаж.

Я находился еще в шести метрах от моей цели, когда услышал торопливые шаги по мраморному полу. Через арку с колоннами, соединяющую гостиную и гораздо лучше освещенный вестибюль, я увидел Ноя Волфлоу - или Константина Клойса - и Паули Семпитерно, обоих с помповиками, идущих ко мне.

К дроби у меня аллергия, поэтому я упал на четвереньки и спрятался за диваном.

Едва безумец и его первый помощник появились в гостиной, открылась дверь в дальнем конце комнаты, возможно, та самая, которой воспользовался я. Другие присоединились к Клойсу и Семпитерно, стоявшим в центре гостиной, рядом с бесстыдником Паном.

Осторожно выглядывая из-за края дивана через лес мебели, я увидел, что прибыли Джэм Дью и миссис Теймид. Последняя, чуть ли не на фут выше мистера Дью, перепоясалась ремнем с кобурой на каждом бедре. В правой руке она держала один из двух пистолетов большущего калибра, вероятно, предназначенных для того, чтобы срывать двери с петель. Ствол пистолета смотрел в потолок.

Такая дама могла пнуть льва под зад и заставить мяукать, словно он испуганный котенок. Джэм Дью напоминал Будду, пребывающего в дурном настроении.

Гостиная отличалась великолепной акустикой, и я слышал каждое их слово. Виктория Морс пропала. Из апартаментов ушла, не отвечала на вызовы по "Токэбаит". Вероятно, речь шла о рации, которую каждый носил с собой, чтобы оставаться на связи в этом огромном доме. Они точно знали, что она находилась в особняке в тот момент, когда опускались металлические панели.

В немалой степени раздраженный из-за того, что приходится озвучивать очевидное, Паули Семпитерно пробурчал:

- Что-то не так.

Под что-то подразумевался я.

- Где этот лживый (непечатное слово) маленький (непечатное слово) ублюдок? - спросила миссис Теймид.

Опять речь шла обо мне.

- Генри позвонил из сторожки, после того, как мы опустили панели, - ответил Клойс. - Томас постучался в дверь, просил, чтобы его впустили. За ним гнались уроды.

- Тогда он мертв, - логично предположил Джэм Дью.

- Возможно, мертв, - поправила его миссис Теймид. - Не надо недооценивать этого (непечатное слово), (совершенно непечатное слово) придурка.

Учитывая, что миссис Теймид прожила много лет, хотя и выглядела на средний возраст, я задался вопросом, а не работала ли она, под другим именем, в администрации Ричарда Никсона.

- Если он находился вне дома, когда опустились панели, - указал Джэм Дью, - тогда он не может вновь попасть сюда. Давайте не будем тратить время, тревожась из-за него. Он всего лишь невежественный клокер.

Клокер. Не кокер.

- Даже клокер может случайно поймать за хвост удачу, - похоже, не согласился с ним Паули Семпитерно.

- Все панели на месте, - заверил его Клойс. - Что бы с ней ни случилось, добрался до нее не урод.

Они решили обыскать дом в поисках Виктории Морс, разбившись на группы по двое, всегда оставаясь на одном этаже, и начать с верхнего.

- В моих апартаментах ее нет, - предупредил Клойс. - Но и без этого территория огромная. Надо осмотреть каждый чулан, каждый темный угол. За дело.

Они все вышли из гостиной через арку с колоннами, а в вестибюле поднялись по лестнице на второй этаж.

Я устал стоять на руках и коленях за диваном, поэтому перекатился на спину. Копья, кинжалы и дротики света застыли на лепнине над люстрой, а темноту оттеснили к стенам.

Клокер. Естественно, я был клокером, потому что мне предстояло состариться и умереть, а отпущенное мне время отсчитывали часы32. Имея возможность периодически восстанавливать юную внешность и здоровье, они, как сказала Виктория, называли себя Стоящими-вне, не знающими "ни запретов, ни правил, ни страхов".

Они также заблуждались. Реальность накладывает ограничения, хотим мы их признавать или нет. Эти так называемые Стоящие-вне могли быть очень умны, но их все равно окружала темнота, точно так же, как сейчас она окружала копья, кинжалы и дротики света, застывшие на лепнине над люстрой.

Возможно, эти люди действительно жили без правил, по крайней мере, в том смысле, что не признавали естественных законов, но я же видел, как страх ограничивал их жизни. Виктория Морс не делала ничего рискованного, чтобы не умереть в результате несчастного случая. Генри Лоулэм не мог находиться вне стен поместья, потому что соседство машинерии Теслы и Мафусаилов поток гарантировали ему долгую жизнь.

Я теперь понимал, почему Генри фантазировал о близких контактах третьего рода, по ходу которых инопланетяне могли бы даровать ему бессмертие. Он хотел жить вечно, но без ограничений, так крепко привязывающих его к Роузленду. Они все в той или иной степени стали пленниками поместья, психологически, если не физически.

Чем дольше они жили, тем дольше им хотелось жить. Чем дольше они жили, тем сильнее сжимался их мир. Год от года сужался спектр их интересов. Их социопатическое высокомерие, приравнивание себя к богам, презрение к клокерам приводили к тому, что они становились все более опасными для общества.

Я задался вопросом, а кем были эти люди, из которых Клойс сформировал круг избранных. Все они родом из 1920-х годов? Может, раньше служили ему? Какие их настоящие имена?

Если они все из того времени, тогда получалось, что они гораздо более безумны, чем я предполагал. И спасение мальчика могло потребовать куда больших усилий.

Мысли о продолжительности жизни неизбежно привели меня к воспоминаниям о Сторми Ллевеллин, которая умерла такой молодой. По необходимости мне пришлось примириться с этой утратой, жить с пустотой внутри, но без постоянной душевной боли. Теперь же тоска по ней прижала меня к полу, и я не смог подняться, когда захотел. Если Никола Тесла сумел победить смерть, изобретя фантастическую машину, подумал я, тогда и мне следует победить Потрошителя, показав себя более смелым и быстрым, чем в тот ужасный день в Пико Мундо, когда я стал вечным возлюбленным женщины, которую уже никогда не смогу поцеловать в этом мире.

Дав четырем поисковикам достаточно времени для того, чтобы уйти подальше от апартаментов Клойса, я поднялся, вытащил пистолет из кобуры, подхватил с пола наволочку и, как тень, двинулся по темному периметру гостиной.

"Тот, кто тень поймать хотел,

Счастья тень - того удел".

Этими словами принц Арагонский описан в "Венецианском купце", когда ему не удается сделать правильный выбор и, совершив ошибку, он теряет все шансы жениться на Порции.

Мой друг, Оззи Бун, автор детективов, раньше высмеивал меня за то, что я плохо учился в школе, а главное, ничего не знал о Шекспире. Покинув Пико Мундо, я, если позволяет время, знакомлюсь с произведениями барда. Поначалу читал пьесы и сонеты исключительно ради того, чтобы Оззи мог гордиться мной, когда придет день моего возвращения в Пико Мундо. Но вскоре уже читал их, чтобы увидеть мир, такой правильный во времена Шекспира и ставший совершенно неправильным в наше время.

Его слова, написанные более четырехсот лет тому назад, часто вдохновляют меня и поднимают настроение. Но иногда приходящие на память строки задевают темную струну и пронзают сердце, хотя я бы предпочел, чтобы его не пронзали.

"Тот, кто тень поймать хотел,

Счастья тень - того удел".


* * *

Глава 38

Апартаменты владельца Роузленда находились в конце западного крыла. Если бы окна не закрывали стальные пластины, я бы увидел холмы и долины, уходящие к побережью, и сам океан в миле от особняка.

Клойс оставил не одну или две зажженные лампы, а все, словно, вернувшись, не хотел проводить в темноте ни мгновения, нащупывая на стене выключатель.

Он однажды заявил, что не спал уже девять лет, но я не сомневался, что его утверждение - преувеличение, если не полная чушь. Правда могла состоять в том, что он плохо спал девять лет, а то и больше, поскольку на всю ночь оставлял включенными все лампы, не мог и секунды провести в комнате, где царила такая же полуночная тьма, что и в его разуме.

Его апартаменты обставили так же роскошно, как все остальные комнаты особняка. Лампы от Тиффани, антикварная бронза, картины, которые ныне стоили миллионы.

Я не находил ничего особенно странного, пока не попал в просторную комнату, где Клойс, похоже, хранил трофеи. Стены украшали головы льва, тигра, газели с великолепными закрученными рогами и головы других животных, которых он, вероятно, подстрелил в Африке и привез с собой в Америку.

На одной стене висели черно-белые фотографии в рамках, размером восемь на десять дюймов, включая несколько, сделанных во время того сафари. Молодой Константин Клойс, определенно не старше тридцати, но легко узнаваемый, несмотря на прическу, соответствующую той эпохе, и роскошные усы, позировал, ставя ногу на различных убитых животных, с винтовкой в руке, серьезный и гордый на одних фотографиях, улыбающийся и гордый на других.

Иметь время и средства для такого сафари в столь молодом возрасте он мог, лишь унаследовав газетную империю, которая потом позволила ему основать киностудию. Если на фотографиях ему исполнилось тридцать, то на сафари он отправился в 1908 году, за четырнадцать лет до начала строительства Роузленда.

На нескольких фотографиях компанию ему составлял другой молодой человек. Наверное, приятель Клойса, потому что их винтовки лежали рядом, когда они стояли над убитыми ими животными, обнимая друг друга за плечи. Генри Лоулэм выглядел таким же, как и теперь, хотя тогда его наверняка звали иначе.

Дальше на стене висели фотографии, запечатлевшие строительство Роузленда. На некоторых Клойс позировал с другими людьми.

Первым я узнал Николу Теслу. Он появлялся на четырех фотографиях, всегда в деловом костюме и галстуке, тогда как все остальные одевались не столь формально. На двух снимках его одухотворенное лицо и чуть сутуловатая фигура производила такое впечатление, что остальные люди казались манекенами. На двух других те, кто стоял рядом с ним, выглядели реальными, но Тесла явно чувствовал себя не в своей тарелке, словно полагал, что это не его компания.

Одна фотография запечатлела Клойса и миссис Теймид. Сейчас она выглядела лет на сорок, на фотографии - чуть старше двадцати. Будь разница в возрасте больше, я бы ее не узнал, разве что благодаря росту. Волосы она стригла коротко, носила шляпку-колокол, платье без рукавов, длиной по колено и с декольте, которое могло бы шокировать родителей того свободного душой поколения.

Мне с трудом верилось, что миссис Теймид могла быть такой фривольной и веселой, как на этой фотографии. Я думал, она настаивала, чтобы ей надевали военные сапоги, с того самого дня, как научилась ходить, а молодой женщиной сожалела о том, что не может отрастить усы, чтобы ни в чем не уступать Гитлеру.

Еще на одной фотографии к этой парочке прибавилась Виктория Морс. На этот раз миссис Теймид и Виктория с обеих сторон повисли на Клойсе, обе в легких платьях. Веселая и беззаботная троица...

На этой фотографии Виктория выглядела такой же молодой, как теперь, нежным эльфом. Видимо, в отличие от остальных ей хотелось всегда выглядеть юной. И возникал другой вопрос - почему?

Еще на одной фотографии Клойс снялся с четырьмя мужчинами, скорее всего, до 1920-х годов. Паули Семпитерно стоял чуть в стороне, не намного моложе, чем теперь, и настороженно смотрел в камеру, словно не доверял фотографу, да и сама идея - фотографирование - вызывала у него подозрения. Джэм Дью выглядел на десять лет старше, чем теперь. Фотография запечатлела его в белых туфлях, белом костюме и белой панаме. Кончики усов а-ля Фу Манчу33 висели на три дюйма ниже подбородка.

Я увидел всех нынешних обитателей Роузленда за исключением шефа Шилшома. Но если в те дни он не был таким толстым, я мог просто не узнать его.

Головы животных на двух стенах не придавали этой комнате атмосферу мужского клуба. Как наверняка планировалось. Вместо этого, во всяком случае, для меня, каждая голова являла собой смерть, спрятавшую свое костлявое лицо под звериным мурлом, как на балу принца Просперо она нарядилась в маскарадный костюм. Я представлял себе, что их стеклянные глаза следили за мной, пока я кружил по комнате.

Мне очень хотелось уйти, но сначала я решил ознакомиться с содержимым шкафа из полированного красного дерева, инкрустированного слоновой костью и черным деревом. За дверцами на полках лежали ди-ви-ди.

Человек, убивавший ради удовольствия, мог собирать коллекцию фильмов, но я сомневался, что в нее попала бы хотя бы одна серия "Маппет-шоу". Никаких названий на тоненьких корешках футляров не было. Ожидая найти на полках порнографию или крайне жестокие истории, я наугад взял диск с верхней полки и увидел на нем фотографию одной из голых женщин, которых видел в подвале мавзолея. Ее запечатлели в той самой позе, в которой она сидела в другой комнате, где Клойс собирал трофеи.

Я проверил еще несколько дисков с верхней полки. Так же как и первый, все с фотографиями и датой. Но ди-ви-ди было гораздо больше, чем тел в подвале.

Взяв несколько с нижней полки, я обнаружил, что они расставлены по датам слева направо. И самый первый диск датирован 1962 годом.

Должно быть, он снимал своих первых жертв на восьмимиллиметровую пленку, потом использовал видеокамеру. С развитием техники перевел свои архивы на видеопленку, позднее - на ди-ви-ди. Его опыт в киноиндустрии и богатство давали знания и средства для того, чтобы улучшать качество визуальных свидетельств совершенных им преступлений. Где-то в доме находилась оборудованная по последнему слову техники маленькая студия, где он мог монтировать фильмы и переводить их в более современные форматы.

Я не пересчитал ди-ви-ди. Не хватило духа. Я уверен, что их было больше ста пятидесяти.

Задался вопросом, а где остальные тела. Оставалось только надеяться, что мне их не найти.

Я хотел сжечь этот шкаф. Полагал, что знаю, что на этих дисках: каждая женщина, живая и испуганная, потом все то, что он с ней делал, чтобы поразвлечься, и наконец убийство. Может, в кадр попадала и Виктория, наблюдающая за всем этим. По ее словам, он иногда ей разрешал. Я не думал, что кому-либо стоило смотреть на этих охваченных ужасом женщин, на унижения, которым их подвергали, и на их смерть. Не стоило смотреть даже копам, или прокурорам, или присяжным.

Они ушли, и, возможно, теперь для них это не имело значения, но я решил, что уничтожать эти ди-ви-ди неправильно. В этих безумных фильмах каждая женщина переставала быть сама собой. Ее полностью уничтожали эмоционально и духовно, и Клойс, обладая колоссальным опытом в технике и тактике ужаса, не отступал, пока не добивался своего. Ему хватало времени, чтобы лишить каждую жертву индивидуальности, всего, что отличало ее от других людей, довести до такого состояния, когда смерть представлялась облегчением. Уж кому-кому, а ему времени хватало.

Эти ди-ви-ди были вещественными доказательствами. И пока не восторжествовала справедливость, уничтожить их я не мог.

Я, конечно, понимал, что из этого следует. Чтобы ни у кого и никогда не возникло необходимости смотреть эти фильмы-улики, мне предстояло самому творить правосудие, стать судьей для всех, за исключением мальчика, как женщин, так и мужчин. Привести в исполнение семь смертных приговоров.

Подсознательно я, наверное, осознал, что к этому все придет, в тот самый момент, когда увидел трупы в подвале мавзолея. И теперь не мог притворяться, будто не знаю, что мне предстоит покарать преступников, а не просто освободить мальчика и уйти с ним. Теперь я не мог ограничиться убийствами при самозащите или для спасения ребенка.

Ноги стали ватными. Я опустился на ближайший стул.

Как всегда, в доме царила тишина. Никакие звуки не отвлекали меня от мрачных мыслей.

Чтобы избавить жертв Клойса от дальнейшего надругательства над их памятью, мне предстояло стать карателем. Чтобы не позволить другим, насмотревшись на "подвиги" Клойса, пойти по его пути, мне предстояло стать карателем. Чтобы не допустить попадания технологии управления временем в руки властей, что приведет к их окончательному разложению, мне предстояло стать карателем.

Каратели - не герои.

Я никогда не видел себя героем, но никогда и не думал, что мне уготована роль карателя.

Каратели берут на себя власть, которой не владеют. Я предполагал, что это мое право - уберечь память женщин от грязи, и я предполагал, что имею право исходить из того, что технология управления временем будет использована для целей зла, если я не выведу эти удивительные машины из строя и не убью всех, кто что-либо о них знает.

Каратели преступают социальный и священный закон. Принц Гамлет в "Гамлете" - не герой. Его миссия - восстановить истину, но при этом и покарать. Но он не может полностью поверить в первую половину своей миссии, зато с радостью входит в роль карателя.

Карателей всегда карают.

Гамлет не пережил "Гамлета". Моисей, покаравший три тысячи человек, умер, не увидев Земли обетованной.

Клойс - убийца, убивающий по дурным причинам, но он вынужден так поступать.

Каратель идет дальше. Карателю не приходится убивать по причине психического расстройства, эмоционального смятения или эгоистичного желания. Каратель принимает хладнокровное и взвешенное решение убить гораздо больше людей, чем того требует необходимость защитить себя и невинных. Даже если он убивает по благородной причине, это бунт против социального порядка и властей предержащих.

Кара обязательно найдет того, кто карает. Выполняя это темную роль в Роузленде, я навлекал на себя смерть.

И, однако, я знал, что не отступлю от принятого решения.

Сидел под головами животных со стеклянными глазами и не хотел вставать, чтобы приступить к его реализации.

Встал и приступил. В апартаментах Клойса я еще не побывал в его спальне и ванной.


* * *

Глава 39

Хотя выглядела спальня самой обыкновенной, возможно, именно здесь он долгие годы пытал и убивал своих жертв. Я не мог этого узнать, не посмотрев хотя бы один из ди-ви-ди, а смотреть их я не собирался.

Кровать я нашел незастеленной. Вероятно, эти простыни Виктория отнесла в прачечную, но я помешал ей их постирать.

Напротив кровати, резко выделяясь среди антикварной мебели, на стене висел огромный плазменный телевизор. Я мог представить себе, как он смотрит его в ожидании сна.

Потом осознал, что до того, как приняться за новую, только что привезенную женщину, он мог наметить то, что с ней сделает, просмотрев парочку любимых ди-ви-ди.

День в Пико Мундо, когда я потерял Сторми, навеки останется самым худшим днем в моей жизни, хотя с тех пор любое место, куда я приходил, выглядело страшнее предыдущего.

Меня затрясло, и я не мог отделаться от дрожи.

На столешнице в просторной ванной стояли несколько антикварных фармацевтических банок со стеклянными пробками, выполненными столь искусно, что соединение они обеспечивали столь же герметичное, что и резиновые затычки. В банках хранились белые порошки чуть различной дисперсности.

У меня не возникало и мысли уйти от моего дара с помощью наркотиков. Я вижу достаточно странного, чтобы провоцировать мой мозг еще и на галлюцинации. И я точно знаю, что химически вызванная эйфория сродни закону всемирного тяготения: летящее вверх обязательно падает вниз.

Хотя я не мог бы сказать по вкусу и запаху, кокаин ли в банках, или героин, или что-то еще, я не сомневался, что это наркотики. Во-первых, рядом лежал серебряный поднос с короткой серебряной трубочкой, через какую самые утонченные наркоманы вдыхают кокаин. Компанию ей на подносе составляли глубокая ложка, наполовину сгоревшая свеча и одноразовые шприцы в герметичных упаковках.

Клойса всегда отличали манеры и выправка аристократа, который ожидает, что его заметят и будут им восхищаться. Такой широкоплечий и мускулистый, с таким проницательным взглядом... я даже представить себе не мог, что он крепко сидит на игле. Но если при желании он всегда мог воспользоваться машиной Теслы, чтобы вновь стать молодым, тогда, вероятно, этим он сводил на нет долговременные последствия потребления героина.

Если все они могли периодически избавляться от разрушительного воздействия наркотиков, возможно, я имел дело с семью наркоманами. Посадив себя под замок в Роузленде, настроившись убежать от смерти, но не имея возможности заполнять время познанием жизни, им, похоже, не оставалось ничего другого, как глотать таблетки, нюхать кокаин, колоть в вены всякую гадость. Боясь отправляться в настоящие путешествия, они "путешествовали" с помощью наркотиков, стимуляторов, галлюциногенов.

В аптечном шкафчике стояли разнообразные бутылочки с лекарствами, отпускаемыми по рецептам. Ни одно, похоже, не предназначалось для лечения болезни. Все использовались для восстановительных целей.

Холод, от которого я никак не мог избавиться, усиливался, и, в конце концов, я почувствовал, что у меня начинает леденеть кровь.

Учитывая, что эти люди лишены моральных запретов, что они намереваются жить многие столетия, отринули человеческое сочувствие, не страшатся никаких последствий за содеянное, поскольку уверены в своей безнаказанности, а их потенциал творить зло несравним с простыми людьми, и в этом они ничем не отличаются от бессердечных богов, которым поклонялись язычники, по всему выходило - развратность и безжалостность могли только нарастать.

Более того, под воздействием наркотиков их жестокость могла подняться до таких вершин, что любой вампир в сравнении с ними показался бы белым и пушистым. В этом обитатели Роузленда давали сто очков форы уродам, которых Кенни называл поркерами.

И то, что, по моим представлениям, могло быть на ди-ви-ди, составляло лишь малую толику уже сотворенного ими.

Внезапно до меня дошло, что Виктория солгала мне, рассказав, что остальные не разделяли страсти Клойса к пыткам и убийствам, хотя и помогали доставлять в Роузленд женщин, с которыми он потом развлекался. Если они и не участвовали в кровавых игрищах Клойса, то лишь потому, что сами реализовывали свои жуткие фантазии.

Я думал, что наконец-то узнал секреты Роузленда, но теперь понял, что их гораздо больше и лучше их и не знать. Впрочем, специально отыскивать я и не собирался. Мне не требовалось вызнавать все эти секреты. Мой разум не выдержал бы этого знания. Слишком большое количество ужасного привело бы меня к безумию.

Выйдя из ванной, я думал, что закончил осмотр, но обнаружил, что меня тянет через спальню к письменному столу в углу, на котором стоял компьютер. Интуиция забросила леску, крючок зацепился, и теперь меня влекло к стопке листов, лежащих на столе.

Они лежали чистой стороной кверху, а перевернув их, я увидел, что это распечатки новостных статей, которые Клойс нашел в Интернете. Эти новости касались молодого повара блюд быстрого приготовления, который разобрался с убийцами, устроившими стрельбу в торговом центре в Пико Мундо, штат Калифорния, более восемнадцати месяцев тому назад. Сорок один раненый. Девятнадцать убитых. По словам полиции, если бы не вмешательство молодого повара, счет убитым пошел бы на сотни. Так называемый герой не посчитал себя героем и не стал общаться с журналистами. Им удалось добыть только его фотографию из ежегодника старшей школы, на которой он выглядел глупым и бесхитростным.

Клойс думал, что ему надо получше меня узнать.

Узнав, заподозрил, что исчезновение Виктории - моих рук дело.

Теперь, отыскав Викторию, они точно начали бы искать меня, а потом шансы освободить мальчика и бежать из Роузленда выглядели бы нулевыми.

Рука легла на мое плечо, и я подумал, что мои волосы разом поседели. Но это был не Клойс - мистер Хичкок. Он поднял обе руки с оттопыренными большими пальцами, словно пытаясь заверить меня, что все будет хорошо.

- Что ж, надеюсь на это, - вздохнул я.

Он вновь поднял руки с оттопыренными пальцами и неспешно растаял в воздухе.


* * *

Глава 40

Стоя в углу западного крыла, я прислушивался к поисковикам, которые как раз закончили осмотр комнат длинного южного коридора. Они работали парами, и каждая старалась не терять из виду другую.

Если они не боялись, то, как минимум, тревожились. Предполагали, что Виктория, возможно, мертва. Если бы ее убили, то билет Виктории на физическое бессмертие аннулировался. А если ее убили под защитой неприступных стен Роузленда, такое могло случиться с любым из них.

Когда они собрались в южном крыле, я услышал, что они договорились спуститься на первый этаж по задней служебной лестнице и начать осмотр с кухни. Едва шаги на лестнице затихли, я прошел в южное крыло и поспешил к комнате мальчика.

Размерами особняк поражал воображение, а осторожность не позволяла им действовать быстро, но я понимал, что достаточно скоро они обнаружат связанную и с кляпом во рту Викторию, спрятанную за большущим бойлером в подвале. И тогда им станет понятно, что я в доме, хотя свидетельство Генри Лоулэма говорило об обратном. Виктория и шеф присоединятся к охотникам. Только Генри, запертый в сторожке у ворот до тех пор, пока уроды бродят по поместью, будет лишен удовольствия всадить в меня пулю.

В комнату мальчика я вошел без стука.

Если он и находился в трансе, с закатившимися под верхние веки глазами, его отец и остальные вернули мальчика к реальности, когда обыскивали комнату. Он сидел в кресле, обложенный книгами, в которых только и мог жить.

Выглядел маленьким и несчастным. Вероятно, при нашей первой встрече мне не удалось убедить его, что я обязательно вернусь.

Я сел на скамеечку у его ног.

- Тимоти. Так тебя зовут. Тимоти Клойс.

- Они тебя ищут, - ответил он.

- Пока нет. Они ищут Викторию, а после того, как найдут, начнут искать меня.

- Сондру.

- Что?

- Тогда ее звали Сондра. Фамилию я не помню. Не думаю, что когда-нибудь слышал ее.

- Ты знал Сондру?

- Ее и Гленду... теперь она называет себя Валерией Теймид. Они были его любовницами. Обожали делать это втроем, ты понимаешь, в одной постели.

Его сексуальные познания тревожили меня, хотя я понимал, что передо мной не девятилетний мальчишка, каким он выглядел. Согласно табличке в мавзолее, родился он в сентябре 1916 года. То есть теперь ему было девяносто пять лет. Он обладал знаниями хорошо начитанного человека такого возраста, но не имел абсолютно никакого личного опыта.

Как было и в прошлый раз, меня потрясли его рыжевато-карие глаза, полные одиночества и отчаяния, предполагающими, что и в душе у него нет радости и царит ужас. Ни у кого я не видел таких глаз. Их взгляд наводил на меня тоску.

Учитывая, сколько лет он провел в подобном состоянии, он совершил подвиг, не обезумев. Возможно, какая-то часть его разума так и осталась в детстве и детское ожидание чуда и упрямая надежда удержали его на стороне здравомыслия.

Я достал из наволочки полотенце, размотал его. Поначалу язык не поворачивался спросить про Марту, но я напомнил себе, что Тимоти - не хрупкий, легко ранимый ребенок... точнее, не только ребенок.

- Твой отец застрелил твою мать. Почему?

- Ей надлежало оставаться в нашем поместье в Малибу, где он проводил половину своего времени. Другую половину - здесь. Это поместье служило ему убежищем, предназначалось только для него и его дружков. Моя мама была очень милой... и очень послушной. Возможно, она подозревала, что он держит здесь других женщин, но она не возражала против этого убежища. Никогда не приезжала сюда... пока он не забрал из конюшни в Малибу ее любимого жеребца, чтобы перевезти его в Роузленд.

- Большой черный жеребец фризской породы.

- Ему дали имя Черный Маг, но все называли его Магом. Отец купил ей Мага. Когда Маг стал ее любимым конем, он решил, что это и его любимый конь. Он всегда ей что-то давал, а потом забирал.

Я взял Тимоти за левую руку, подтянул вверх рукав свитера и осмотрел Джи-пи-эс-транспондер.

- Она приехала в Роузленд без предупреждения, чтобы забрать жеребца. Взяла меня с собой, думая, что он может отказать ей, но не нам обоим.

Я положил его предплечье на подлокотник, объяснил, как надо держаться за обивку, чтобы браслет-транспондер не скользил под ножовкой.

- В те дни это было долгое путешествие, четыре часа на "Моделе Т", удивительное приключение, особенно для женщины с маленьким мальчиком. Я до сих пор помню, какой оно вызвало у меня восторг.

Зазор между браслетом и запястьем позволял просунуть в него край полотенца. То есть, распилив сталь, ножовка наткнулась бы на материю, а не пустила мальчику кровь.

- Ее не удивило, когда у ворот нас встретил Паули Семпитерно. Он давно уже работал у отца телохранителем. Паули предупредил отца по телефону, прежде чем направил нас к особняку...

...Я не сомневался, что в моем распоряжении, как минимум, пятнадцать минут, возможно, и все двадцать. Раньше Клойс и его команда найти Викторию никак не могли...

- Маму изумило великолепие Роузленда. Она знала, что его убежище - не лачуга, но ни о чем таком не подозревала. Он ей ничего не рассказывал. Вел себя как диктатор. А она, как я и говорил, во всем ему подчинялась... до какого-то момента...

Проверив натяжение ножовки, я чуть подкрутил регулировочный винт.

- Сондра и Гленда жили в гостевом крыле. Мой отец сказал матери, что это крыло для слуг, и они послушно играли роль служанок все то время, которое она провела в Роузленде. Разумеется, это крыло не предназначалось ни для гостей, ни для слуг. На самом деле там жили шлюхи...

...Я никак не мог свыкнуться с тем, что такие слова произносит вроде бы девятилетний мальчик. Поднялся со скамеечки и наклонился к Тимоти, чтобы приступить к его освобождению.

- Мама видела конюхов и тренера, которые приходили ежедневно, чтобы позаботиться о лошадях, но не жили в поместье. И она никак не могла понять, как две служанки, повар и несколько охранников управляются с таким огромным поместьем. И где садовники для всех этих лужаек и клумб?

Браслет состоял из трех рядов звеньев, как, впрочем, и любой часовой браслет. С крайними рядами справиться не составляло труда, с центральным, более прочным, предстояло повозиться: толщина превышала четверть дюйма.

- Отец сказал ей, что у садовников выходной день, у всех одновременно, хотя приехали мы в четверг. Он также сказал, что большая команда горничных приходит три раза в неделю, но постоянно в доме работают только Сондра и Гленда...

Чтобы посмотреть, как ножовка будет справляться со сталью, но не сильно нажимая, чтобы не сломать зубья, я провел ею вперед...

- Я не знаю всего, что он сказал матери, но, думаю, она поняла, что отец лжет.

...Сначала я совершал только поступательные движения, пока не появилась достаточно глубокая линия надреза, потом начал водить ножовку взад-вперед...

- В тот же день, где-то после полудня, он согласился отдать ей Мага. Но она настаивала на том, чтобы уехать в Малибу вместе с лошадью, а договориться о перевозке уже не получилось. Мы остались на обед и на ночь...

...Чтобы ножовка не выскакивала из надреза, требовалось сосредоточиться, и я не решался бросить на Тимоти даже один взгляд, но его слова вызывали череду образов, так что я вроде бы не только слушал, но и наблюдал за ходом его рассказа.

В ту роковую ночь ему выдали подушки и одеяла и уложили на диван в гостиной апартаментов отца, расположенных в западном крыле. Его родители удалились в спальню в тех же апартаментах.

Хотя и устав, Тимоти долго не мог заснуть. На новом месте ему было как-то не по себе, хотя он не мог объяснить, в чем причина. Потом все-таки заснул, но спал очень чутко и проснулся ночью, когда отец, в халате и шлепанцах, прошел через гостиную к двери и вышел в коридор.

Большой поклонник детективных радиопередач, мальчик заподозрил какую-то тайну и решил сыграть роль детектива. Спрыгнул с дивана, поспешил к двери, тихонько открыл ее и выскользнул в коридор.

Последовал за отцом, но держался так далеко, что дважды едва не потерял его из виду, а на третий раз все-таки потерял. Тимоти еще долго бродил по огромному особняку-лабиринту, благо по небу плыла полная луна и света, который проникал через большие окна, хватало.

Через какое-то время, сам того не зная, он пришел в гостевое крыло на первом этаже, где в коридоре горел свет. Услышал голоса в одной из комнат: одна женщина мягко смеялась, вторая хныкала.

Подслушивая у двери, иногда разбирая приглушенное слово, раздающееся среди криков и стонов, как мужских, так и женских, которые могли свидетельствовать и о наслаждении, и о боли, юный Тимоти все более убеждался, что в этом особняке происходит что-то странное и очень важное.

Героев радиосериалов, которыми он восхищался, отличали ум, смелость и отвага. Они никогда не боялись за себя и никогда не отступали. А поскольку всегда использовали шанс, который им предоставлялся, обязательно побеждали.

Он решился приоткрыть дверь.

За ней оказалась погруженная в сумрак гостиная, далее освещенная спальня, дверь в которую оставалась открытой.

Словно притягиваемый магнитом, мальчик пересек гостиную, бесшумно двигаясь на бледно-персиковый свет, идущий от двух ламп под шелковыми абажурами, которые стояли на прикроватных столиках.

На пороге спальни он остановился, увидев в кровати своего отца, Сондру и Гленду. Он был слишком юным, да еще жил в тот гораздо более невинный век, чтобы понять, что происходит, но он, может, и понял бы, если б не собачий ошейник на шее и не черные шелковые шнуры, которыми привязали Сондру к стойкам кровати.

Но особенно странным показалось ему присутствие Чиань Пу-ю, в наши дни известного как Джэм Дью. За предыдущие год-другой Тимоти несколько раз видел его в компании Клойса.

Потом он узнает, что Чиань Пу-ю был очень богатым человеком с интересами в Гонконге и Англии. Чиань и Константин встретились в Лондоне, где провели какое-то время с Алистером Кроули34, знаменитым мистиком и главой секты, который называл себя Зверем из Откровения.

В ту ночь 1925 года Чиань Пу-ю сидел по другую сторону кровати от открытой двери и наблюдал за этой троицей. Одетый очень странно. Тимоти не помнил, во что именно был одет Чиань, потому что его поразило другое: мужчина, гораздо старше Константина, теперь вдруг помолодел на много-много лет.

В недоумении Тимоти простоял у порога, окутанный тенями, еще с минуту, испытывая одновременно отвращение, влечение и нарастающий страх, хотя он и не знал, перед чем именно.

И тут Тимоти показалось, что взгляд Чианя сместился с кувыркающийся на кровати троицы на него. Когда Чиань улыбнулся, мальчик понял, что его увидели, и убежал.

К тому времени, когда он вернулся в спальню второго этажа, где спала его мать, странная привлекательность увиденного в гостевом крыле уступила место ужасу. Хотя Сондра вроде бы и не боялась, мальчик подумал, что они убивали ее.

Ему с большим трудом удалось разбудить мать, потому что, как он узнал позже, за обедом отец подсыпал ей снотворного, и по прошествии многих часов оно все еще действовало. Но он ее разбудил и рассказал, по-детски, что видел.

Осознав, что ее затуманенный разум - следствие лекарства, Марта решила, что уезжать им надо немедленно. Если ее муж мог так поступить с ней, а потом заниматься тем, что видел ребенок, тогда он способен на что угодно. За годы, прошедшие после свадьбы, она не раз замечала в нем тревожащую жестокость, которую он всегда пытался скрыть. Без задержки она схватила пальто мальчика и поспешила с ним вниз.

Когда они вышли из дома через парадную дверь и не нашли на подъездной дорожке "Модель Т", Марта не знала, где искать автомобиль, потому что не видела гаража. Потом до нее дошло, что ключа в замке зажигания не будет, даже если автомобиль и удастся отыскать.

Зато она знала, где конюшни, а потому могла найти Мага, своего любимого жеребца фризской породы. Ему ключ не требовался.

Хотя юный Тимоти дрожал от страха и едва передвигал ноги, хотя его мать еще боролась с туманом, застилавшим разум, они понимали, что Константин к этому времени уже может их искать. Позже мальчик узнал, что Чиань Пу-ю сидел обдолбанный и, увидев излишне любопытного мальчонку, не сразу сообразил, к каким это может привести последствиям. Вместо этого он принялся представлять себе, какую роль сможет сыграть девятилетний мальчик в их групповухе.

Под полной луной мать и сын спешили к конюшне. Марте, опытной наезднице, седло особо и не требовалось, поэтому она не стала возиться с упряжью. Встала на табуретку конюха, уселась на жеребца, подтянула сына, посадила перед собой, велела крепко держаться за гриву. Сама схватилась за нее правой рукой, левой обняла Тимоти, и они трусцой направились к въездным воротам, не рискуя перейти на галоп, опасаясь, что мальчик может свалиться с лошади. Особняк они огибали по широкой дуге.

Сторожка ночью пустовала. Охранник приходил только ранним утром, чтобы впустить конюхов. Марта собиралась открыть ворота, добраться до города, найти человека, которого она знала и кому доверяла - может, даже обратиться к властям - и написать заявление, что муж подсыпал ей снотворное и занимался чем-то непристойным на глазах их юного сына...

...Когда лезвие сломалось, я вырвался из фильма, который, отталкиваясь от слов ребенка, прокручивался у меня в голове.

Я выудил из кармана запасное лезвие, которое принес вместе с ножовкой, а Тимоти продолжал говорить:

- Он стоял на подъездной дороге голый, в лунном свете бледный, как призрак. Мы слишком поздно увидели, что в руках у него карабин. В тот раз я не увидел, как он убивает мою мать, потому что он выстрелил и убил меня первым...


* * *

Глава 41

Ранее я упоминал свою фотографию из ежегодника старшей школы, на которой я выглядел глупым и бесхитростным. Я почувствовал, что именно таким видел меня сейчас Тимоти.

Утром этого же дня, здесь же, когда миссис Теймид не знала, что я прячусь в соседней комнате, она напомнила ему, что он не такой, как они, и назвала его "мертвым мальчиком". Я воспринял эти слова как жестокую угрозу. Не осознавал, что они означали на самом деле.

- Его первая пуля попала в меня, скинула с лошади, убив на месте. Вторая свалила с ног Мага, но не убила его. Мне говорили, что жеребец опустился на колени, когда мой отец выстрелил в мать и убил ее. Потом он подошел к жеребцу и прикончил его. Всадил еще две пули и в мать, хотя она уже умерла...

...Я не мог позволить себе отвлечься, какими бы ужасными ни были откровения мальчика. Очень скоро поисковики спустились бы в подвал, если уже не добрались до него, а уж там они отыскали бы Викторию в считаные минуты.

Но теперь мне пришла в голову мысль, с учетом постельных игр Клойса, что Виктория, возможно, получала наслаждение, когда я ударил ее, связал и вставил в рот кляп.

Я знаю, что она точно его получала, когда плевала мне в лицо.

Вынимая сломанное лезвие из ножовки, видя, как трясутся мои руки, я пребывал в полном замешательстве...

- Мертвый. Я не понимаю. Ты не можешь быть мертвым. Ты живой.

В звонком будто колокольчик мальчишеском голосе слышалась совсем не детская серьезность.

- Ты заходил в мавзолей, как я тебе говорил?

- Да. Спускался и в бункер, и в подвал.

Даже в теплом свете лампы его лицо посерело, губы побелели.

- Тогда ты видел.

- Да.

- Ты знаешь о Николе Тесле?

- Да. Под поместьем, в окружающей его стене... построена какая-то машина... которая управляет временем.

- Здания и территория поддерживаются в состоянии... пожалуй, можно сказать, вырванном из времени, хотя это не совсем так.

- В стасисе, - предложил я.

- Но поток, который поддерживает поместье в неизменном состоянии, не сохраняет людям молодость. Если они становятся старше, чем им того хочется, они используют другую часть машины, которая находится...

- ...в гостевой башне, - я вставлял в зажимы новое полотно. - Я там не был. Интуитивная догадка.

Руки тряслись очень уж сильно, и я задался вопросом: а по какой причине? Рассказанное Тимоти не так уж отличалось от того, что я уже знал о Роузленде.

- Эту часть машины они называют хроноскафом. Если представить себе прошлое глубинами времени, а настоящее - поверхностью, тогда эта машина движется сквозь время, как батискаф - сквозь воду. Во всяком случае, в одном направлении.

Я натянул новое полотно. Руки дрожали все сильнее, словно со мной переменчивое время Роузленда сыграло злую шутку, разом прибавило мне лет, и у меня развилась болезнь Паркинсона.

- Когда они движутся против времени, прожитые ими годы уходят. Их тела молодеют, потому что тело - материальный объект. Физически восстанавливается и мозг, но у них остаются все личностные особенности, знания и воспоминания, потому что машина воздействует только на материю.

- А почему они не стареют, возвращаясь в настоящее?

- Потому что они возвращаются не через время. Они возвращаются вне времени. Хроноскаф не просто машина времени, которая движется вперед и назад. Она также может двигаться в сторону, через мембрану, которая соединяет время и лежащее вне его. Не буду притворяться, будто я это понимаю. Не думаю, что они это понимают. Знал только Тесла, и, возможно, только он мог понять. И Эйнштейн...

...Где-то в глубинах разума возникла еще не полностью оформившаяся идея и манила меня, как фантом, появившийся в дальнем конце комнаты. Я попытался отогнать ее, чувствуя, что, проработанная до конца, она неизбежно станет для меня руководством к действию, а это приведет к тому, что я уничтожу себя и все, что мне дорого. Теперь я знал, почему у меня трясутся руки...

Вечный мальчик продолжил:

- Они просто едут на машине назад, а потом возвращаются. Выходить из нее в какой-то другой момент времени нежелательно.

- Но такое возможно?

- Хроноскаф позволяет установить на контрольной панели любой год. Можно изучать любой момент прошлого. Но это никто не делает.

- Почему?

- Последствия путешествий во времени предсказать невозможно. Лучше не рисковать. Из своих открытий Никола Тесла сделал однозначный вывод: ты не можешь ничего менять в прошлом, потому что оно определено. Что бы ты там ни сделал, это не изменит твое будущее. Что должно произойти, обязательно произойдет. Любые изменения будут сведены на нет... назовем это судьбой. Но все равно риски остаются очень высокими.

Я справился с дрожью и вставил новое полотно в распил.

- Но твой отец использовал машину именно так.

- Он не собирался меня убивать, только мою мать. И после выстрела единственный раз ощутил угрызения совести...

...Я вновь принялся пилить браслет, но не удержался и высказал свое предположение:

- Он вернулся на хроноскафе в какой-то момент времени до твоего убийства. И припарковался там.

- Вскоре после того, как все произошло, он отправился в путешествие во времени. Ждал в конюшне, когда мы с матерью пришли туда. Убил ее на глазах у меня...

...Ранее, рассказывая о том, как его мать застрелили, когда она ехала на Маге, мальчик сказал: "В тот раз я не увидел, как он убивает мою мать".

Тот раз.

- Он не застрелил Мага, только ее. Но когда привез меня с собой в Роузленд настоящего, жеребец по-прежнему лежал мертвым на лужайке. Так же, как моя мать. И я.

...Я вытащил полотно из распила.

Всякий раз, глядя в бездонные глаза мальчика, потом я долго не мог успокоиться, потому что из них на меня смотрела израненная душа, заключенная в тело нестареющего ребенка. Но мне не оставалось ничего другого, как заглядывать в них, чтобы по моим глазам он понял, что я понимаю его ужасную душевную боль, пусть и не говорю об этом...

- Что должно произойти, произойдет, - повторил я его слова, - обязательно произойдет. Назовем это судьбой.

Забрав сына из устоявшейся истории в прошлом и перенеся его вне времени в настоящее, Константин Клойс создал парадокс. Я многое узнал о временных парадоксах из книг и фильмов, но с таким столкнулся впервые. И если думать об этом слишком много, разум может завязаться гордиевым узлом, который можно только разрубить, но никак не распутать...

- Они отнесли тело моей матери в подвал под мавзолеем, чтобы он мог взглянуть на него, если возникало такое желание, по причинам, которые мог объяснить только его извращенный мозг. Семпитерно и Лоулэм - на самом деле их зовут Карло Лука и Джеймс Дурбан - вместе с Чианем работали всю ночь, оттащили жеребца с лужайки и вырыли ему могилу на лугу...

...Вновь принявшись пилить браслет, я спросил:

- А твое тело? Я хочу сказать... тело другого Тимоти?

- Пуля прошла навылет. Не представлялось возможным определить, из какого оружия меня застрелили. Поэтому они втиснули тело в нишу для ног перед передним сиденьем автомобиля моей матери. Гленда уехала далеко на юг по Прибрежной автостраде и припарковала автомобиль в каком-то пустынном месте. Водительское сиденье они измазали кровью моей матери, пол тоже, и оставили автомобиль с широко раскрытыми дверцами...

- Неудачная попытка похищения?

- Да, они хотели, чтобы копы остановились на этой версии.

- Плохиши увезли с собой твою мать, но она умерла до того, как преступники успели потребовать выкуп.

- Что-то в этом роде.

- И копы на это клюнули?

- Мой отец был уважаемым человеком. А кроме того, кого-то можно было купить тогда, как можно купить и сейчас. Он знал, кого, и знал, как.

- Это же тянуло на сенсацию.

- Не обязательно. Ему принадлежали многие газеты. Редакторов он держал в узде. И у него хватало компромата на конкурентов, чтобы охладить их пыл. Политических врагов, как некогда у Уильяма Херста, у него не было, и когда он, отойдя от дел, уехал в Роузленд, чтобы скорбеть о понесенной утрате, его оставили в покое.

- Твой пепел... пепел останков другого Тимоти в урне, которая стоит в мавзолее?

- Да.

- А чей пепел в ее урне?

- Она пустая. Официально ее тело так и не нашли. Так что ее захоронение чисто символическое. Разумеется, нет пепла и в урне моего отца.

Ножовка распилила последнее звено, и браслет-транспондер распался, соскользнув с запястья.

- Долгие годы меня держали под замком, практически на поводке, пока научно-технический прогресс не привел к созданию таких вот браслетов.

Я положил ножовку на пол и поднялся.

Встал и Тимоти.

- Я мертвый. Но при этом и живой. Нить моей жизни оборвалась в ту ночь, и, однако, я здесь. Мой разум развивался, становился более зрелым, но физически я не меняюсь. Я прожил отрочество и взрослую жизнь только по книгам, но вне чтения она обрывается на девяти годах. Я вечный мальчик, и уже прожил мальчиком дольше, чем могу это вынести.


* * *

Глава 42

Всего этого мне хватило с лихвой. Смерти. Безумия. Сюрпризов, которые преподносят не на вечеринке. Странностей. Роузленда. Даже если бы они превратили это местечко в отель и кормили завтраком, я бы больше не приехал сюда ни за какие коврижки.

Мы с Тимоти осторожно вышли в южный коридор второго этажа. В доме стояла такая тишина, что я мог бы задаться вопросом, а не оглох ли я, если б не бурчание желудка, упрекающего меня в том, что я без должного уважения отнесся к кишу и творожному пирогу шефа Шилшома, съев всего по одному куску.

По словам Тимоти, фантастически бесшумная машинерия Николы Теслы не только управляла временем, но использовала термодинамические эффекты, вызываемые этим управлением, благодаря чему обеспечивала все энергетические потребности поместья. По существу эта удивительная машина обладала всеми признаками вечного двигателя, и, соответственно, не загрязняла окружающую среду. К единственному побочному эффекту следовало отнести появление свиноприматов, жаждущих убить всех, кто попадался им на пути.

Опять же, согласно Тимоти, обычно проходило несколько лет между периодами, когда эта фантастическая машина Николы Теслы по каким-то непонятным причинам засасывала в настоящее фрагменты будущего. Впрочем, иногда такое случалось и чаще. Мне просто "повезло", что я оказался здесь в один из таких периодов. Несомненно, впечатления у меня остались более яркие, чем, скажем, от пребывания в Вермонте в тот период, когда деревья одеваются в осенние наряды.

До того, как гости из отвратительного будущего Кенни Маунтбаттена продолжали рыскать по Роузленду, до того, как Клойс и его команда подняли бы стальные пластины, из особняка мы могли выйти только одним путем - тем самым, по которому я в него и проник.

И я не сомневался, что, найдя Викторию за большим бойлером, они все в праведном негодовании рванут наверх, чтобы добраться до некоего повара блюд быстрого приготовления и убить его. Нам требовалось проскочить мимо них в облицованный медью тоннель, ведущий в мавзолей.

Мне не нравилась широкая парадная лестница. Мне не нравилась открытая со всех сторон бронзовая спиральная лестница в библиотеке. Мне не нравились обе служебные лестницы, потому что именно ими наверняка воспользовались бы обожающая плеваться Виктория Морс и ее друзья-извращенцы.

Единственное, что бы мне понравилось, так это перемещение по лучу, как в "Звездном треке", но такого крайне удобного способа путешествовать еще не изобрели. Держа пистолет в руке, я повел мальчика в дальний конец южного коридора, мимо входа на мезонин библиотеки, вдоль западного крыла к передней служебной лестнице.

Я не умею одновременно играть в баскетбол и жевать резинку или даже играть в баскетбол, не жуя резинку, но я быстро думаю на ходу. Должен, потому что в любой момент со мной может произойти черт знает что. И у меня выработалась привычка принимать решения в тот самый момент, когда уже надо что-то делать.

В отличие от меня Тимоти составил план. Обдумывал ситуацию долго и тщательно. Он хотел пробраться в хроноскаф, но попасть не в ночь своего убийства, а в 1915 год, до своего зачатия. Надеялся, что он перестанет существовать, попав в то время, когда его еще не было.

За долгие годы, когда волна отчаяния захлестывала его с головой, он подумывал о самоубийстве, но все-таки не пошел на такое, не верил, что отец позволит ему так легко уйти. Если Константин когда-то и любил своего сына, то многие десятилетия уже совсем не любил. Но старший Клойс ревностно относился к своему богатству, своим вещам, своим игрушкам и не допустил бы, чтобы у него что-то да забрали. Мальчика он, несомненно, полагал своей собственностью и наверняка попытался бы вновь вернуть Тимоти к жизни, возвратившись в момент, предшествующий самоубийству, и привезя в настоящее еще живого Тимоти. А потом они держали бы мальчика в ежовых рукавицах, усугубляя его и без того невыносимую жизнь.

Насчет этого у меня никаких сомнений не возникало. Но я не знал, что произойдет, если Тимоти перенесется во время, предшествующее его зачатию. Парадокс, который он представлял собой теперь, мог стать куда более сложным, если бы ему удалось осуществить свой план.

Кроме того, если судьба уготовила ему смерть в девять лет, в 1925 году, а жизнь вечным ребенком он полагал невыносимой, меня тревожило, что я помогу ему совершить самоубийство, воспользовавшись хроноскафом. Как знать, может, это тянуло на пассивное убийство. Я хотел дать ему надежду, свобода, по моему разумению, несла с собой надежду, а не смерть.

Думая на ходу, пока мы спускались по служебной лестнице, я решил, что перед тем, как подняться на третий этаж гостевой башни, мы должны заглянуть на второй. Аннамария, конечно, не уступала загадочностью ни одному персонажу, встреченному Алисой по другую сторону зеркала, но я знал, что в общении с Тимоти она покажет себя более мудрой, чем я, учитывая, что преодолеть планку стандарта мудрости Одда Томаса ей труда не составит.

Мы достигли первого этажа - при этом в нас не выстрелили и не плюнули, - и я решил продолжить спуск, хотя поисковики еще могли находиться внизу. Цель разведки - раскрыть, что впереди, а опасность разведки - лежащее впереди раскроет тебя раньше, чем ты - его.

Спускаясь вниз, я пару раз оглянулся, чтобы убедиться, что мальчик держится рядом. Во второй раз впервые на моей памяти он мне улыбнулся, показывая этим, что ценит мою заботу о нем. Ему могло перевалить за девяносто пять, но внешне он оставался мальчиком и таким ранимым, что его улыбка могла растопить сердце.

Но на тот момент я знал, что, скорее всего, не оправдаю его надежд.

Его доверчивая улыбка несла в себе глубокий смысл, какой в полицейских фильмах несет разговор напарников, в котором меньшая звезда говорит большей звезде, что собирается попросить вторую по значимости женскую персону выйти за него замуж. Еще через три эпизода он погибает, и у большей звезды есть мотив остаться живым и невредимым под свинцовым дождем, убить двадцать гангстеров, а потом пролить скупую мужскую слезу там, где его никто не увидит и не назовет маменькиным сынком.

Огромное большинство фильмов не копируют жизнь, потому что жизнь избегает штампов, а именно они приносят деньги. Но иногда жизнь копирует фильмы, обычно круша все и вся, но без компенсации в виде попкорна.

Спустившись вниз, мы обнаружили, что дверь в подвальный коридор открыта. Я остановился на последней ступеньке, прислушиваясь.

Здесь никого, кроме нас, цыплят35. Я до конца не понимаю эту поговорку. Цыплята не говорят, но, даже если бы и умели говорить, кому они могли такое сказать?

В воздухе чувствовался легкий запах озона, как было и последние два часа. Но больше я ничего унюхать не мог и совершенно ничего не слышал.

Знаком я предложил Тимоти оставаться на месте, тогда как сам прошел в коридор.

На противоположной стороне все двери распахнули или приоткрыли, словно поисковики слишком торопились, чтобы закрыть их за собой. По мою правую руку подвал пустовал до винного погреба.

Слева, рядом со мной, находилась полностью распахнутая дверь во временный дом для рабочих, который связывал особняк настоящего с еще не окультуренной территорией 1921 года. Я видел кульманы, письменные столы, старые деревянные бюро.

Если бы поисковики продолжали обыскивать подвал, я бы услышал хоть какой-то шум. Такая мертвая тишина однозначно говорила о том, что они нашли Викторию, освободили ее и вернулись наверх, чтобы отыскать и прикончить одного невежественного клокера, который не знал своего места в заведенном порядке вещей.

Я глянул на Тимоти, все еще стоявшего на лестнице, и подозвал взмахом руки. Хотел, чтобы он находился рядом, и я мог схватить его за руку и потянуть за собой, если бы вдруг пришлось нырнуть в одну из комнат справа или слева.

Длинные коридоры - места опасные. Если тебя ищут хорошо вооруженные люди, в таком пространстве ты - очень удобная мишень, и расстрелять тебя могут, как в тире.

Надо бы миновать такой коридор в максимально короткий период времени, но не так просто передвигаться быстро и при этом бесшумно. Причем лучше не следовать примеру кота Сильвестра, преследующего кенаря Твити: длинные шаги, на цыпочках. Очень это выглядит нелепо, и для Сильвестра ничем хорошим не заканчивалось.

Поднеся палец ко рту, я разъяснил Тимоти, что держаться надо тихо, а потом бок о бок мы двинулись из западного конца коридора к винному погребу в другом его конце. Дверь в комнату-прачечную, предпоследнюю по правую руку, я нашел открытой, хотя оставлял закрытой, а это означало, что поисковики там уже побывали.

Дверь в помещение с бойлерами и котлами тоже оставили открытой, но прежде чем мы подошли к этой двери, из нее вышел Джэм Дью и заступил нам дорогу, нацелив на меня помповик.

Мой пистолет смотрел в бетонный пол, так что я мог надеяться ранить его, рассчитав рикошет, но не уверен, что такой трюк удался бы и знаменитой циркачке Энни Оукли.

- Брось его, - потребовал Джэм Дью, когда мы остановились.

Не вызывало сомнений, что он нажмет на спусковой крючок помповика двенадцатого калибра и изрешетит нас дробью, если я подниму "беретту" и выстрелю. Но если бы я бросил пистолет, для нас бы на этом все и закончилось. Тимоти вернули бы в его тюрьму, а меня Константин, скорее всего, изрезал бы, как тех женщин, и оставил бы мое тело в подвале мавзолея, хотя и предпочитал другой пол.

- Я сказал, брось его, - напомнил мне Джэм Дью, словно думал, что я очень уж быстро отвлекаюсь.

- Что ж, - ответил я.

Он нахмурился.

- Это моя "беретта"?

Разговаривать определенно лучше, чем стрелять. Даже разговор, начатый на высоких тонах, иной раз может завершиться весьма позитивно.

- Да, сэр. Да, совершенно верно. Это ваша "беретта".

- Ты украл мою "беретту".

- Нет, сэр. Я не вор. Одолжил на время.

- Это прекрасный пистолет. - Чувствовалось, что говорит он искренне. - Я его обожаю.

- Честно говоря, оружие я не люблю. Но события развивались очень неблагоприятно, и я подумал, что рано или поздно пистолет мне может понадобиться. Как сейчас.

- Ты вломился в мои комнаты. - Его оскорблял сам факт, что я с таким пренебрежением отнесся к праву собственности.

- Нет, сэр. Я воспользовался ключом.

- Константин - безмозглый идиот.

- Мистер Семпитерно этим утром уже высказывал такое мнение.

- Почему Константин притащил сюда тебя и эту... эту женщину?

Я поделился с ним одной из своих основных версий:

- Подсознательно он устал от всего, что здесь твориться, и хочет, чтобы кто-нибудь положил этому конец.

- Не нужен мне Фрейд, повар. Фрейд - это куча лошадиного дерьма.

- А кроме того, Аннамария умеет убеждать, как никто другой.

- Я не нахожу эту суку такой уж убедительной.

- При всем моем уважении к вам, вы с ней не разговаривали. Дайте ей шанс и убедитесь сами.

- Положи пистолет на пол, медленно и осторожно.

Поняв, что пистолет его, он уже не хотел, чтобы я просто бросил "беретту". Вероятно, даже безмерно богатые бессмертные очень привязаны к своим вещам.

- Что ж, - ответил я.

- Чиань, дай нам пройти к хроноскафу, - обратился к нему Тимоти. - Позволь мне вернуться туда, где я должен быть.

Я подумал, что фраза "дай нам пройти к хроноскафу" звучит так, будто ей самое место в одной из песен старины Дэвида Боуи. Даже в моменты опасности мой мозг подкидывает мне такие странные идеи.

Садовник более не напоминал мирного буддиста. Впрочем, не напоминал он и садовника. От ненависти его круглое лицо вытянулось, глаза, отражающие свет потолочных ламп, злобно сверкали.

- Будь моя воля, мальчик, я бы вспорол тебе живот и оставил умирать, пытающегося засунуть внутренности обратно. А потом перенес бы назад на десять минут и снова вспорол бы тебе живот.

- Что ж. - Я уже начал понимать, что этот разговор едва ли закончится позитивно.

Возможно, осознав, что годы, проведенные под замком, могут оказаться только прелюдией к тем ужасам, которые может сотворить с ним этот изобретательный человек, Тимоти придвинулся ко мне.

- Твой последний шанс положить пистолет на пол, повар. Иначе я сейчас разнесу вас в клочья, а потом оживлю, чтобы разнести еще раз.

- Убить меня один раз вполне достаточно, сэр. Я не хочу причинять вам дополнительные хлопоты.

Поскольку больше ничего в голову не пришло, я встал на колени и начал опускать столь обожаемую владельцем "беретту" на пол, медленно и осторожно, как он и предлагал. Если на то пошло, так медленно и так осторожно, что мог бы дожить в процессе до моего следующего для рождения.

Я надеялся, что в голове сверкнет какая-то изумительная идея, и я смогу удивить его, как удивляет свои противников Джеки Чан во всех боевиках. Я, конечно, не Джеки Чан, но все обернулось так, что спасли меня поркеры.

В двадцати футах за спиной Джэма Дью распахнулась дверь в винный погреб, и в коридор выскочил один из уродов. Не горбун с бесформенной головой и длиннющими руками, но один из тех, кого принято считать эталонными представителями их вида: свиноподобная голова, большой рот, набитый зубами, мясистые ноздри, желтые пылающие глаза, словно у какой-то неведомой твари, ползущей по болоту в кошмарном сне.

Монстр, вероятно, нашел потайную дверь в стене мавзолея, которую я не смог закрыть, а потом проследовал через бункер, подвал и тоннель, чтобы в столь удачный для меня момент появиться из винного погреба.

Джэм Дью развернулся к двери в тот самый момент, когда она распахнулась, но свинопримат оказался быстрее, чем я ожидал. Схватил правую руку Джэма Дью и сломал, как сухую ветку. И когда Джэм Дью, принц времени и король среди людей, закричал, грохнул выстрел, и заряд дроби ушел в потолок, никому не причинив вреда.

Пока все это происходило, я крикнул Тимоти: "Беги", - но он уже бежал. Я помчался за ним, благодаря Бога, что не успел положить "беретту" на пол, хотя в узких коридорах и против таких чудовищ пистолет калибра 9 мм мог принести не больше пользы, чем дротики из набора для игры в дартс - в сражении с тираннозавром.

Оставив позади две трети пути до служебной лестницы, по которой мы спускались тремя минутами раньше, но в куда более спокойные времена, я оглянулся и увидел, что Джэма Дью раздирали на части, да так, что я не хочу об этом вспоминать. За первым уродом в коридор вышел второй, за ним - третий.


* * *

Глава 43

Взбежав по двум пролетам передней служебной лестницы, Тимоти, вероятно, пришел к тому же выводу, что и я: подниматься на второй этаж - ошибка. Он распахнул дверь с лестничной площадки и выбежал в вестибюль. В центре остановился, огляделся, не зная, что делать дальше.

С тремя уродами в доме, не говоря уже о пяти вооруженных до зубов членах закрытого клуба, называющих себя Стоящими-вне, едва ли мы смогли бы найти тихий уголок, где нам не помешали бы выпить чаю и обсудить литературные новинки. И чем раньше мы поднялись бы на верхний этаж, тем скорее обнаружили бы, что больше нам идти некуда.

Уроды не были стратегами, не проводили много времени, обсуждая свой следующий шаг. Не мог я назвать их и глупцами, в действиях они не руководствовались исключительно импульсивностью, но я не думал, что они задержатся в подвале надолго, зная, что наверху найдут больше мяса.

Хотя я еще не слышал хрюканье, фырканье и тяжелые шаги трехсотфунтовых уродов на передней служебной лестнице, не вызывало сомнений, что они вот-вот поднимутся по ней. Я повел Тимоти из вестибюля в большую гостиную.

Гигантский козлоногий Пан по-прежнему стоял на пьедестале под центральной люстрой, и я знал, чью он возьмет сторону в любом поединке между мной и диким хряком, косящим под человека. Мы двинулись по укрытому тенями периметру и остановились у дивана, за которым я прятался не так уж и давно, напряженно вслушиваясь в тишину. Но я думал, что мы сначала унюхаем их, а уж потом услышим.

Обыскав подвал, Клойс и его команда оставили Джэма Дью в помещении с бойлерами на случай, если я сумею пробраться в подвал, проскочив мимо них. Но я сомневался, что уроды столь же дисциплинированы и один согласится остаться, пока остальные будут развлекаться наверху. Если бы нам удалось еще на несколько минут сохранить жизнь и если бы все уроды покинули подвал, мы могли бы спуститься туда и уйти, как первоначально и планировали, хотя я и не горел желанием переступать через останки мистера Дью.

И тут я вдруг осознал, что мы находились в опасной близости от уродов, вломившихся в коридор подвала, но их запаха не почувствовали.

- Они не воняли, - прошептал я. - Ты всегда говорил, что их близость легко определить по запаху.

- Воняют только деформированные, - ответил Тимоти.

Это меняло дело в худшую сторону. Если они не воняли, то, возможно, при желании могли передвигаться бесшумно. И как я мог подготовиться к встрече с не имеющими запаха, не издающими ни звука уродами, если они неожиданно выскакивали как черт из табакерки.

В дальней части дома послышался выстрел помповика. Первый крик мог трактоваться и как рев ярости, и как визг боли. Не вызывало сомнений лишь одно: вырвался он из горла свиньи.

Но второй крик, прозвучавший на пятках у первого, был человеческий, и его переполнял такой леденящий кровь ужас, что не хотелось бы когда-либо услышать его вновь. Крик не стихал полминуты, а то и дольше, настолько переполненный животным страхом и агонией, что мне вспомнилась картина Гойи "Сатурн, пожирающий своих детей", еще более жуткая, чем ее название.

Хотя никто из обитателей Роузленда не был Тимоти другом, включая и его отца, крик этот так сильно подействовал на мальчика, что его затрясло, а из глаз потекли слезы.

Поскольку в крике всегда проскакивают интонации обычного голоса человека, я не сомневался, что мы засвидетельствовали смерть шефа Шилшома.

Границы, накладываемые реальностью на всех нас, теперь стали очевидны даже тем, кто верил, что они живут, не признвая ни ограничений, ни правил, ни страха.

Я не мог их пожалеть, потому что настоящая жалость идет рука об руку с желанием помочь. Я не собирался ради них подвергать риску себя и Тимоти.

Но меня неожиданно тронуло признание пустоты, которой не избежать, услышанное мной в этом долгом, мучительном предсмертном крике. Худшая и лучшая части человечества стоят в той же самой холодной тени, и даже заслуживающий смерти может вызвать во мне дрожь сочувствия, которая пробирает до мозга костей.

Крик оборвался, и дом вновь накрыла мертвая тишина.

Если бы нам противостояли только Стоящие-вне, то действительно мы могли бы затаиться на несколько минут, дожидаясь, пока все уроды поднимутся из подвала, и вернуться туда. Но эти свиноприматы могли учуять нас везде, за исключением большой холодильной камеры на кухне, в которую мог без труда войти человек.

Помимо того, что мы могли не открыть холодильник изнутри, мне не хотелось прятаться в нем по той же причине, по какой я не стал бы прятаться на общей кухне деревни людоедов.

Повернувшись к Тимоти, я прошептал:

- Раз уроды в доме, нет причин не выйти из него, снаружи спрятаться легче. Где пульт управления стальными пластинами, закрывающими окна и двери?

- Я н-не знаю.

- Даже не догадываешься?

- Нет, - ответил он. - Н-нет.

Он потянулся ко мне. Я взял его за руку. Маленькую, и холодную, и влажную от пота.

За девяносто пять лет его одинокого существования он прочитал тысячи книг, из которых и черпал весь свой жизненный опыт. Тысячи жизней в тысячах книг, прожитые на благо других, плюс долгие годы близкого соседства с ужасами Роузленда, но при этом он не только сохранил здравомыслие, но в какой-то части своего разума и сердца оставался маленьким мальчиком, крепко державшимся за зернышко невинности. Даже в таких условиях он сумел сохранить ту толику чистоты, с которой родился.

Окажись я на его месте, мне бы такое не удалось, и я боялся его подвести, хотя чувствовал, что иначе и не получится, с того самого момента, как он так доверчиво улыбнулся мне на лестнице.

Окутывающая дом тишина и предлагала нам перейти к активным действиям, и рекомендовала не рыпаться.

На другой стороне этой большущей комнаты, около юго-восточного угла, открылась замаскированная панелями служебная дверь, и в гостиную вошла миссис Теймид, напоминая опытного копа, переступающего порог: пригнувшись, держа пистолет в обеих руках, поводя стволом слева направо.

Хотя мы находились по диагонали от нее, у стены и в тени, она нас увидела, и я буквально почувствовал ее ярость, когда она заговорила:

- Паршивый сукин сын, - прошипела она. Возможно, нависшая над ней опасность заставила ее на какое-то время отказаться от матерных ругательств. - Ты впустил их в дом.

Как было и в случае с Тимоти в подвале, я приложил палец к губам, чтобы поделиться моей убежденностью в том, что нам лучше молчать, независимо от того, как мы относимся друг к другу, потому что обмен громогласными претензиями приводил к печальному результату: нас могла постигнуть участь Джэма Дью и Шилшома.

Она выстрелила в меня.


* * *

Глава 44

Да, миссис Теймид являла собой такое же зло, как великий Альберт Эйнштейн - для современной физики, да, она ни разу не прошла мимо греха, чтобы не поддаться ему, да, она ни в чем не привыкла себе отказывать, да, она была больная на всю голову, но все это не означало, что ей не хватало здравого смысла, чтобы понять, как должно вести себя в сложившейся ситуации. Крики и выстрелы только привлекали сюда уродов.

Большинство безумцев, которым нравится убивать, хитры, но не мудры. Выжить они стремятся ничуть не меньше, чем найти девушку, чтобы обезглавить ее, или ребенка, чтобы задушить. Расшумевшись, миссис Теймид поступила глупо. И мне хотелось ей об этом сказать.

Она вновь выстрелила в меня и Тимоти. С расстояния в шестьдесят футов, если цель находится в тени, а вокруг полным полно мебели, надо быть хорошим стрелком, чтобы не промахнуться. Она промазала.

Я тоже не смог бы попасть в нее с шестидесяти футов, да и к стрелковому оружию прибегаю в самую последнюю очередь, когда не остается ничего другого, как стрелять.

Ее третья пуля прожужжала в дюйме от моего правого уха.

Повернувшись спиной к амазонке, рискуя тем, что ей повезет и четвертая пуля раздробит мне позвоночник, я потащил Тимоти ко второй служебной двери, также аккуратно замаскированной в панелях обшивки, которой я уже пользовался раньше, чтобы попасть в библиотеку. Но когда мы приблизились к ней, она начала открываться, и я отскочил к стене, потянув за собой мальчика, так что дверь, распахнувшись, скрыла нас от вошедшего в гостиную.

И хотя я тоже не видел, кто вошел, низкое рычание идентифицировало пришельца как представителя желтоглазой стаи. Урод сделал два шага и остановился спиной к нам.

Дверь начала медленно закрываться, выставляя на всеобщее обозрение меня и мальчика. Поскольку ручка или что-то выступающее отсутствовали (чтобы дверь сливалась с панелями), я не мог помешать двери закрыться. Для того, чтобы открыть дверь с другой стороны, требовалось только толкнуть ее, а с этой - нажать на кнопку на соседней панели.

Урод застыл и уставился на миссис Теймид, которую тоже окутывали тени. Что-то пробормотав, урод погрозил ей топором.

Миссис Теймид выстрелила еще дважды. Вроде бы целилась в меня, а не в урода, хотя угроза исходила как раз от него.

Пули расщепили деревянную панель. Я полагал, что благодаря Мафусаилову потоку раны в стене уже начали затягиваться.

Урод что-то громко крикнул, то ли заблеял, то ли захрюкал.

Миссис Теймид начала стрелять вновь, назвав его глупой свиньей, хотя и до, и после "глупой" вставила нехорошее слово. Посоветовала оглянуться, добавив: "Разберись с ублюдком, разберись, разберись!"

Я даже представить себе не мог, что уроды понимают английский, и они, скорее всего, не понимали, потому что этот монстр вновь издал дикий вопль и потряс топором.

Широко посаженные глаза на длинном черепе отличались отличным периферийным зрением. Если бы мы с Тимоти шевельнулись, урод тут же бы нас заметил.

В этом случае мне бы потребовалась вся удача на свете, чтобы завалить его до того, как он успеет повернуться на сто восемьдесят градусов и ударить меня топором. При длине его рук ему хватило бы для этого одного шага.

Медленно, чтобы мое движение не привлекло его внимание, в надежде выстрелить до того, как он нас учует, я поднял "беретту".

Служебная дверь, которая медленно закрывалась, распахнулась вновь. Второй урод вошел в гостиную. Этот дальше проходить не стал, остановился, не давая двери закрыться.

Он находился так близко, что я мог коснуться его, не вытягивая руки. Конечно же, я и мечтать не мог убить их обоих до того, как один из них убил бы нас.

Если бы возбуждение от недавнего убийства не заставило свиноприматов что-то бормотать, а то и рычать, они бы услышали мое шумное дыхание.

Миссис Теймид выстрелила вновь, на этот раз, возможно, в одного из уродов.

Тот, кто стоял к ней ближе, метнул топор с такой силой и точностью, что он, пролетев через гостиную, лезвием вонзился в грудь миссис Теймид.

Тут и выяснилось, что она совсем не бессмертна и никакая не богиня. Смерть пришла так внезапно, что миссис Теймид не успела даже издать крик протеста.

Когда женщина упала, урод, метнувший топор, помчался к ней и торжествующе повизгивал, пересекая гостиную. Что-то в нем было от обезьяны, потому что, пусть и двигался он как человек, эмоциями, скорее, напоминал низших приматов. А благодаря обезьяньей способности к насилию убийства совершались ими с такой жестокостью, что Константин Клойс с его убийствами выглядел чинным и добропорядочным злодеем из какого-нибудь романа Агаты Кристи.

Наблюдая, как эта тварь мчится к телу миссис Теймид, я вспомнил газетную историю двух- или трехгодичной давности о женщине, на которую напал большой и разъяренный шимпанзе, живший у соседа. В какие-то полминуты он откусил женщине пальцы, вырвал глаза и в клочья разодрал лицо.

Второй урод по-прежнему стоял на расстоянии вытянутой руки. Нас разделяла дверь, да и то частично. Хотя тени прятали меня и мальчика, свет, падавший из коридора, освещал часть его головы, отвратительный профиль. Это лицо создавалось с тем, чтобы наводить страх на тех, кто его видел, чтобы терроризировать и убивать. Жертв уроды раздирали на части, с тем чтобы внушить выжившим мысль, что человеческое существо - обычное мясо, еще одно животное в мире, где не действуют законы природы, а единственными достоинствами являются сила, власть, жестокость и беспощадность.

Прижавшись ко мне, Тимоти дрожал всем телом. Я обнял его одной рукой, опасаясь, что близость урода в какой-то момент заставит его потерять голову, и он бросится бежать.

Может, он действительно хотел вернуться в прошлое и перестать быть вечным мальчиком, чтобы его жизнь закончилась в тот день, когда отец его застрелил. Но какой бы ни была глубина его отчаяния, он не хотел попадать в лапы уродов, смотреть в эти желтые глаза, когда когти рвали бы его тело, а зубы - лицо.

Умереть таким образом, возможно, и означало умереть дважды. Первой была смерть души, в смысле чего-то уникального и священного, присущего человечеству, вторая - тела.

Существо у двери зашипело, оскалило зубы, наблюдая, как ему подобный прокладывает путь по гостиной, сшибая лампы, переворачивая столы, отбрасывая стулья.

В дальнем конце гостиной первый урод издал триумфальный вопль, набрасываясь на тело миссис Теймид. Рвал ее, как разъяренный ребенок - куклу. Просто убийство его не устроило. Теперь началось измывательство над телом.

Мы вновь оказались на территории Эдгара По, на этот раз его новеллы "Убийство на улице Морг", где обезьяна по ночам, с опасной бритвой в руке, полагает, что просто убить - этого мало, надо еще навестить тела жертв и надругаться над ними.

От отвратительных звуков расчлененки Тимоти затрясся еще сильнее. Если б он начал рыдать, как зарыдал, слушая затянувшийся предсмертный крик Шилшома, то выдал бы наше присутствие и гарантировал нам путь, пройденный миссис Теймид.

Я уже приготовился выпустить половину обоймы на семнадцать патронов в урода, который стоял рядом. Но все равно не сомневался, что тварь проживет достаточно долго, чтобы в предсмертных муках пройтись по нам когтями, а то и зубами.

Однако, оставив свою позицию у двери, адское существо рвануло через гостиную, высоко подняв молоток-гвоздодер. Не могло устоять перед шансом присоединиться к своему товарищу в глумлении над останками мертвой женщины.

Выйдя из вестибюля, с помповиком на изготовку, Паули Семпитерно направился к двум чудовищам. Заметил Тимоти и меня, на мгновение остановился, и я заподозрил, что он предпочел бы сначала отправить на тот свет нас, а уж потом убить уродов. Но он знал, что в схватке с чудовищами ни один патрон не будет лишним, а потому проследовал мимо Пана к обезумевшей от крови парочке.

Мы с мальчиком быстренько выскользнули из гостиной в узкий служебный коридор. Дверь закрылась, собачка щелкнула за нашими спинами.

Я мог поклясться, что этот коридор ведет только вперед, мимо чулана с моющими средствами и туалета ко второму входу в библиотеку, но мы вышли на перекресток. Короткий коридор вел вперед, более длинный - направо.

И это совершенно сбило меня с толку, вновь возникло ощущение, что при проектировании и строительстве Роузленда использовалась уникальная геометрия, и теперь я видел перед собой то, чего не было прежде.

Если сверкающая машинерия Теслы могла управлять временем и использовать его для целей, с которыми я успел ознакомиться, возможно, возникали и другие эффекты, которые я не мог даже представить себе, настолько трудные для понимания, почти мистические, и я не мог осознать, что это такое, даже попав под их воздействие.

Когда Семпитерно открыл огонь из помповика и раненые уроды начали кричать, я спросил мальчика:

- Тим, куда ведет этот коридор по правую руку?

- Я не знаю всех комнат этого дома.

- Но ты прожил здесь столько лет.

- Никто не знает всех комнат этого дома.

- Никто? Твой отец должен знать. Он же построил этот дом.

- Он вложил деньги в постройку. Он и Джэм Дью.

- Тогда он должен знать.

- Он не понимает этого дома. Даже в обычные дни дом... не такой, каким должен быть. А во время полного прилива, как сейчас, становится еще более непонятным.

Полный прилив. Волны будущего, накатывающие на берег настоящего.

Как бы мне хотелось, чтобы в Роузленде жили только призраки. С призраками я бы нашел общий язык.

Ранее потолочные лампы в матовых колпаках показывали дорогу в библиотеку. Но теперь коридор освещался крайне плохо, так же, как тот, что уходил вправо. В этом коридоре я увидел две двери на левой стене, ни одной на правой и еще одну в дальнем конце.

- Джэм Дью говорил, что никому не дано понять этот дом, даже Тесле, - добавил Тимоти.

В гостиной замолчали и уроды, и помповик. Если Семпитерно убил их, то мог быстро перезарядить оружие и броситься за нами.

- Я боюсь, - прошептал Тимоти.

- Я тоже.

Ни туалет, ни чулан для моющих средств, двери которых остались позади, ни библиотека в конце коридора, никакое другое место, куда мы могли пойти из библиотеки, не гарантировали безопасности.

Я хотел добраться до кухни. Из нее лестница выводила в винный погреб.

Отпустив руку мальчика и сжимая "беретту" обеими руками, я повернул в правый коридор.

- Пойдем сюда. Что нам терять?


* * *

Глава 45

Первая дверь открылась внутрь, и мы увидели шахту, залитую золотистым светом. Определить ее размеры не представлялось возможным, потому что стены облицевали зеркалами, которые обманывали глаз, совсем как в зеркальном лабиринте какого-нибудь парка развлечений. Сверкающие ряды спиральных агрегатов, напоминающие гирлянды, которые иногда свисают с потолка на вечеринках, вращались с разной скоростью, но изготовленные совсем не из бумаги. Как буры с широкими зубьями, они уходили вниз. Потолка я не увидел: зубья появлялись из марева в двадцати футах выше. И исчезали в мареве в двадцати футах ниже. В какой-то момент буры вращались в одну сторону, будто уходя в землю, в следующий - ввинчивались в потолок.

Эти машины тоже работали в полной тишине. Режущие кромки зубьев блестели, как расплавленное золото, а желобы, в которых вращались буры, казались жидкими и серебристыми, как ртуть.

От увиденного кружилась голова. Спирали множились зеркалами до бесконечности, оказывали гипнотическое воздействие, и я закрыл дверь до того, как в полутрансе переступил порог и свалился в марево под ногами.

Посмотрел на перекресток, на который мы попали, выйдя из гостиной. Пока что нас не преследовали.

Я махнул мальчику рукой, чтобы он шел первым, а я мог загородить его от заряда дроби, если бы Семпитерно выстрелил в нас.

Когда я коснулся ручки второй двери, выяснилось, что она холоднее льда. Моя рука чуть не примерзла к ней.

За дверью царила чернильная тьма, какой не увидишь ни в лифтовой шахте, ни в комнате. Передо мной лежала бескрайняя пустота, чернее черного, словно через дверь мне открылось то, что лежит за краем вселенной.

И в коридоре освещение оставляло желать лучшего, но света хватало, чтобы проникнуть на несколько дюймов в глубь этого странного помещения. А уж там свет и темноту словно разделяла стена, без всяких полутонов.

Такое мне однажды уже доводилось видеть, в далеком Пико Мундо, и я протянул руку к тому, что могло оказаться твердой глыбой или барьером, но сначала мои пальцы ушли в темноту, а потом и кисть - до запястья. Я не видел ни пальцев, ни тыльной стороны ладони, рука заканчивалась на запястье, будто кисть ампутировали.

Я не буду вновь рассказывать о том, что появилось из той черной комнаты в Пико Мундо, но мне не хотелось, чтобы то самое появилось и здесь. Вытащил кисть из тьмы, закрыл дверь и посмотрел на мальчика, на лице которого читалось изумление: он никак не ожидал, что я сохраню руку, подвергнув ее подобному риску.

- Ты видел такое раньше? - спросил я.

- Нет.

Семпитерно следовало бы уже догнать нас. Может, он убил уродов ценой собственной жизни? Если и так, я не собирался посылать цветы на его могилу.

Открыв дверь в конце длинного коридора, который вроде бы уходил в глубь дома, я увидел перед собой библиотеку, находящуюся ближе к фасаду.

Удивленные этим открытием, мы с мальчиком переступили порог, прежде чем я увидел Паули Семпитерно. Он стоял спиной к нам, оглядывая стеллажи с книгами, словно вышел из этой же двери за десять секунд до нас.

Услышав движение за спиной, он начал поворачиваться, поднимая помповик.

В этой войне людей и монстров я точно знал, что он не на стороне человечества. Он привозил женщин в Роузленд, чтобы Клойс мог позабавиться с ними. Возможно, забавлялся с ними и сам. Я вполне мог обнаружить в каком-нибудь дальнем уголке поместья его коллекцию, увидев которую, пожалел бы, что я не слепой. То видение из будущего, черное дерево с развешанными на ветвях детскими скелетами. Может, таким стало бы новое увлечение Семпитерно в грядущие годы?

Я нажимал на спусковой крючок с максимальной скоростью, которую допускал полуавтоматический пистолет, и поставил Семпитерно на колени пулями с медной оболочкой и полым наконечником. Помповик вывалился из его рук. Он упал на бок, скрючился в позе зародыша и застыл. В момент смерти выглядел он, как человек за несколько месяцев до рождения.

Убийство не приносит мне удовлетворенности, как бы ни заслуживал смерти мой противник. Герои книг и фильмов, которые убивают злодеев десятками, одновременно сыпля остротами, очень уж напоминают мне уродов Роузленда. Спасает их лишь симпатичная внешность да мастерство сценаристов, которые придают им столько обаяния. Читатели или зрители просто не осознают, что кровь льется рекой.

Когда Семпитерно упал и скрючился зародышем в утробе Смерти, я взглянул на мальчика, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Наши взгляды на мгновение встретились. Может, в моих глазах он увидел гораздо больше прожитых лет, чем отражалось на моем лице, как и я увидел это в его.

Потом я отвернулся от него и направился к служебной двери, через которую мы вошли в библиотеку. Не нашел за ней длинного, тусклого коридора, по которому мы пришли. Его заменил короткий коридор, напрямую ведущий в большую гостиную, теперь ярко освещенный. Никакой другой коридор от него не отходил.

Сколько бы уродов ни бродило по Роузленду, нам следовало побыстрее покинуть особняк до его превращения в такую же угрозу, как желтоглазая стая.


* * *

Глава 46

За каждым углом таилась опасность, за каждой дверью - угроза, царящая в доме тишина дышала бедой. Может, убили трех уродов, может, только двух. Может, в дом проникли три урода, может, шесть или двенадцать, а то и все двадцать четыре. Если кто и знал точное их число, то не я. Джэм Дью, миссис Теймид и Семпитерно покинули этот мир, возможно, и шеф Шилшом. Генри Лоулэм заперся в сторожке. Оставались Виктория и Константин, парочка, для которой вечная любовь - так она это называла - переросла в любовь к убийствам.

Моя интуиция, обычно более надежная, чем логика, подсказывала мне, что куда бы мы с Тимоти ни пошли, путь наш будет таким тернистым, что в сравнении с ним долина смертной тени36 выглядела курортным местечком. Мне предстояло убивать, посколько вопрос стоял ребром: убей ты, или убьют тебя, и я не рассчитывал, что уроды окажут мне услугу, убив троих оставшихся обитателей Роузленда.

Мы двинулись из библиотеки на кухню, стараясь держаться больших коридоров и комнат, избегая служебных помещений, потому что я им больше не доверял, не знал, куда они могут нас вывести.

Я хотел вернуться в мавзолей, а оттуда по территории поместья добраться до гостевой башни. С того самого момента, как Тимоти рассказал мне о хроноскафе, опасная идея никак не желала выходить у меня из головы. Сначала она неопределенным призраком маячила на периферии сознания, но потом приблизилась, полностью оформилась и потребовала диалога.

Если бы я воспользовался этой мыслью, ничего бы хорошего не вышло. Я бы уничтожил себя и навечно расстался с тем единственным, что давало мне надежду после моего самого ужасного дня в Пико Мундо. Но я не мог поставить эту мысль к стенке и расстрелять. Не удавалось закатать ее в асфальт здравого смысла или засунуть в шкатулку забывчивости. Идея может быть самой опасной из всех возможных, если обещает тебе ни с чем не сравнимое счастье, к которому ты так долго стремился.

Когда мы прибыли на кухню, морально я уже подготовился к тому, что увижу растерзанного Шилшома, его внутренности, развешанные по кухонной утвари, и голову, лежащую на разделочной доске у раковины. Но кухня не превратилась в скотобойню. Вероятно, его предсмертный крик донесся до нас из какого-то другого помещения.

Открыв дверь задней служебной лестницы, я услышал тяжелые спускающиеся шаги, фырканье и похрюкивание более чем одного урода. Тень монстра, идущего первым, упала на стену, опережая его на шаг-другой.

Убежать из кухни мы не успевали. Я метнулся к буфетной, толкнул в нее Тимоти, последовал за ним, закрывая дверь.

За мгновение до того, как мы влетели в буфетную, Виктория Морс, освобожденная от пут и кляпа, вошла в нее со стороны кабинета шефа и тоже закрыла дверь. Она удивилась нам ничуть не меньше, чем мы - ей. Я уже поднимал "беретту", но она успела схватить Тимоти за свитер, дернула на себя и приставила пистолет к его шее.

Я нацелил "беретту" ей в голову, но стрелять с расстояния в шесть футов не решился, поскольку понял, что у нее пистолет двойного действия, и половину пути спусковой крючок уже прошел. Когда пуля попала бы ей в голову, она могла рефлекторно нажать на спусковой крючок и убила бы Тимоти, даже если бы я уже прикончил ее.

С другой стороны, опусти я пистолет, она могла попытаться застрелить меня, пусть даже выстрел и выдал бы уродам наше местонахождение. Ситуация сложилась патовая.

Глаза Тимоти широко раскрылись от страха, губы он плотно сжал, словно решил и показать себя храбрецом, и выжить. Но я тревожился, как бы он не пришел к выводу, что в исполнении его заветного желания Виктория вполне может заменить собой хроноскаф: один выстрел, и его неестественно долгое и печальное детство оборвется смертью, и он обретет покой, уготованный ему судьбой в 1925 году.

Фыркая, недовольно рыча, подозрительно все обнюхивая, уроды прибыли на кухню, напоминая трех медведей, обнаруживших пустые миски, из которых Златовласка съела всю кашу.

В руке, которой Виктория прижимала к себе Тимоти, она держала ключ на розовом пластиковом кольце. "Возьми его, - прошептала она, по-прежнему красивая, как эльф, а в ее светло-синих глазах отражалась сказочная страна, которую никто, кроме нее, видеть не мог. И по выражению ее лица чувствовалось, что говорит она не об обычном ключе, а о магическом талисмане, который позволит нам найти спрятанное сокровище и вызвать драконов. - Замочная скважина в стальной пластине".

Она отпустила мальчика лишь на мгновение, чтобы бросить мне ключ, и вновь схватила его, прежде чем он даже подумал о том, чтобы удрать.

Чтобы поймать ключ, мне пришлось убрать руку с дверной ручки. Но если бы один из уродов решил обследовать буфетную, долго я бы дверь на месте не удержал.

- Четверть полного поворота направо, обратно в вертикальное положение и вытащить, - шепотом проинструктировала она меня.

На двери в буфетную замочной скважины я не увидел. Зато нашел ее в маленькой настенной стальной пластине у двери.

Чтобы проделать то, что она говорила, мне бы пришлось повернуться к ней спиной.

- Зачем? - спросил я.

На кухне открывались и с треском захлопывались дверцы шкафчиков.

В шепоте Виктории добавилось ярости и отчаяния:

- Черт бы тебя побрал! Поторопись, а не то они убьют нас всех.

Возможно, монстры на кухне могли отвлечься, найдя творожный пирог, миндальные рогалики и банку с печеньем, если шеф Шилшом держал такую на кухне. А может, они не любили сладкого.

Виктории определенно вновь хотелось плюнуть в меня, ее ярость подпитывалась ужасом и моей нерешительностью. Обмана на ее перекошенном лице я не видел.

Отвернулся от нее ровно на мгновения, необходимые для того, чтобы вставить ключ в замочную скважину и выполнить ее указания. Как только я вытащил ключ, пол шевельнулся у меня под ногами.

От неожиданности я нацелил "беретту" ей в лицо.

Но тут же до меня дошло, что под буфетной находилась шахта. Пол плавно и бесшумно спускался по ней.

Убрав ключ в карман, я сжал рукоятку пистолета уже двумя руками.

Появились гладкие стены шахты, полки буфетной уже оказались над головой, а мы продолжали спуск.

Чем глубже спускались, тем сильнее сгущалась вокруг нас темнота, потому что единственный источник света остался в буфетной. В голове возникла иррациональная мысль, что спустимся мы на невообразимую глубину, лампа в буфетной превратится в звезду, а мы станем невидимыми друг для друга, окажемся в темноте с двумя пистолетами, причем один из нас не признает никаких правил и ограничений.

Мы опустились футов на двадцать, когда справа от меня, за спиной Виктории и мальчика, появился проем. Через несколько секунд пол остановился. Проем превратился в облицованный медью тоннель высотой в семь и шириной в шесть футов, похожий на тот, что связывал мавзолей с особняком. Флуоресцентные лампы под потолком, на достаточно большом расстоянии одна от другой, делили тоннель на полосы света и тени. В стенах я увидел все те же стеклянные трубки, по которым золотистые вспышки, казалось, одновременно перемещались и к нам, и от нас.

Почти в тридцати футах над нами, над шахтой, открылась дверь. Появился урод, заглянул вниз. Завизжал на нас, но вниз не прыгнул.

Виктория потянула Тимоти за собой в тоннель. Когда я последовал за ними, пол буфетной начал подниматься по шахте, как я понял, на гидравлическом цилиндре, но без привычного шипения и гудения, характерного для такого класса механизмов. Поднялся выше потолка тоннеля, дальше по шахте, и визг урода сразу стал глуше.


* * *

Глава 47

Теперь уроды на кухне знали, что буфетная - лифт на какой-то подземный уровень, но без ключа воспользоваться им не могли, так что никакой опасности они для нас не представляли.

Стоя в облицованном медью коридоре, мы с Викторией Морс, наоборот, могли перестрелять друг друга, а ей не составило бы труда лишить жизни Тимоти.

Вжимая ствол пистолета в его шею с такой силой, что мушка касалась плоти, она сообщила мне, как сильно она, блин, ненавидит мое блинское нутро, и как же ей, блин, хочется, блин, убить меня, вышибив мои блинские мозги из моего блинского черепа.

Для женщины, прожившей больше ста лет, она обладала очень уж ограниченным словарным запасом.

Попав в ситуацию, потенциально грозящую смертью, из которой я не вижу выхода, я склонен меньше думать и больше говорить. Знаю по собственному опыту, если озвучиваю все свои мысли, не сдерживаясь, не фильтруя, очень часто за разговорами приходит решение, которое ранее оставалось от меня скрытым. И речь не о том, что я открываю сливной канал в некоей гигантской дамбе, отгораживающей подсознательную мудрость. Поверьте мне, такой дамбы не существует.

Может, дело в том, что сначала действительно было слово, и слова - корни всего, что воспринимают наши чувства. Ничего нельзя представить себе, ничто не визуализируется в нашем разуме, пока у нас нет слова для понятия или образа. Поэтому, когда я позволяю всем словам слетать с языка, предварительно ничего не отсеивая, возможно, я что-то зачерпываю из исходного созидательного источника в сердце вселенной.

А может, я просто мастер молоть чушь.

Когда Виктория сообщила мне, как неистово она меня ненавидит, я по-прежнему целился из "беретты" ей в лицо, но услышал собственный голос:

- У меня ненависти к вам нет. Возможно, я вас презираю. Возможно, я от вас в ужасе. Возможно, вы мне противны, но ненависти к вам у меня нет.

Она назвала меня блинским лжецом и добавила:

- Ненависть заставляет мир вращаться. Зависть, и вожделение, и ненависть.

- Я перестал кого-либо ненавидеть, когда осознал, что ненависть не вернет отнятого у меня.

- Зависть, и вожделение, и ненависть, - настаивала она. - Вожделение к сексу, власти, контролю, мести.

- Что ж, я обычный клокер с простой философией. - Я вдруг вспомнил ее слова, сказанные в помещении с котлами и бойлерами, между плевками мне в лицо: - "Вы терпите плети и презрение, а мы - нет, и никогда не будем".

- Так и было, пока ты все не порушил, - она поворачивала пистолет то по, то против часовой стрелки, и мушка рвала кожу мальчика.

Тимоти протестующие захныкал, и по шее мальчика потекла тоненькая струйка крови.

- Шекспир, - прокомментировал я. - "Кто снес бы плети и глумленье века", "Гамлет".

- Ты ничего не знаешь. Шекспир, это ж надо! Константин. Мой Константин.

Я напомнил ей и другую ее фразу:

- "Ваши мысли в рабстве у дурака, но наши никто и никогда не поработит". Думаю, это из "Генриха Четвертого", часть первая. Там... "Но мысль - рабыня жизни, а жизнь у времени дурацкая игрушка".

Она, похоже, думала, что от ее полного презрения взгляда из меня потечет кровь, как потекла она из пореза на шее Тимоти.

- Что ты пытаешься сделать, маленький зассаный муравей? Играть с моим разумом? Невежественный клокер как ты?

- Вы сказали мне, что женщины, которых он убивал, всего лишь животные, "бегущие тени, несчастные людишки, их жизни ничего не значат".

- Как ничего не значит и твоя. Истины Константина жалят тебя, так? Жалят?

- "Макбет", - ответил я. - "Жизнь - тень бегущая, фигляр несчастный, что час свой чванится, горит на сцене, и вот уж он умолк навек".

Константин, глава ее секты и поэт ее темного сердца, оказался не поэтом, а жалким плагиатором, крадущим у лучших. Из бледно-синих глаз Виктории чуть ли не полетели искры. Если его поэзия оказалась украденной, не просто украденной, но измененной, чтобы соответствовать низкой цели, тогда и мудрость его философии - его безумное восхваление бессмертия на земле - могла оказаться заимствованной и ложной, но в канун завершения истории Роузленда она не смела даже допустить такой мысли. Только еще больше ненавидела меня за это откровение.

Я закончил цитату, вонзил в нее, словно кинжал:

- "Это сказка в устах глупца, где много звонких фраз, но смысла нет".

Чтобы порадовать моего друга Оззи Буна и потешить себя, я прочитал пьесы Шекспира не по одному разу и запомнил некоторые строки. Но я не целеустремленный ученый с фотографической памятью. Цитаты пришли на ум, потому что я открыл разум свободному потоку слов, как медиум с карандашом и бумагой пишет послания, инициированные не в его голове. Я удивился не меньше Виктории, услышав эти цитаты, слетающие у меня с языка.

- Вы сказали, что не пройдет и часа, как ваша нога будет стоять на моей шее, - напомнил я ей. - "Неслышная и бесшумная нога". Это из комедии "Все хорошо, что хорошо кончается". "Неслышная и бесшумная нога времени".

Виктория предложила мне заткнуться.

Вместо этого я позволил себе еще одну цитату из Шекспира, которую она не произнесла в комнате, где компанию нам составляли котлы и бойлеры.

- "Так с часу и на час мы созреваем, а после с часу и на час - гнием"37.

Изумление на ее лице показало, что похожие строки Константин Клойс выдавал ей за собственное творение, поэтическую доктрину своего культа.

- Нет, - она покачала головой. - Все не так. Должно быть... "И с часу и на час мы созреваем, тогда как с часу и на час они гниют". Они гниют, ты гниешь, вы, невежественные клокеры, гниете и гниете - не мы.

Слезы наполнили ее глаза, но меня они не тронули. Я полагал, что эта соленая вода - тот же яд гадюки.

- Ты злобный кусок дерьма. Ты все порушил, - и по горечи ее голоса я понял, что порушил не только их вечную жизнь в Роузленде, но заставил ее сомневаться в правильности философии и мифов, которые использовал Константин Клойс, чтобы обосновать их право на жизнь вне рамок, правил, страха. Я сделал крохотный надпил на канате "вечной любви", который, как заявляла она, связывал ее и хозяина Роузленда.

Сейчас она выглядела так, словно прикидывала, какие у нее шансы застрелить мальчика и убить меня до того, как я убью ее, - так разъярилась.

Я же услышал свой голос:

- Пока я ничего не порушил. Мы все сможем исправить, если ты захочешь.

Хотя я не знал, куда меня могут завести эти слова, на Тимоти я посмотреть не решался. Любой обмен взглядами Виктория истолковала бы как гарантию того, что я его защитник и ее враг.

- Ничего уже не поправишь, - возразила она. - Они мертвы. Ты впустил уродов в дом, и они убили всех.

- Я их не впускал, - и в этом я не лгал. Во всяком случае, я точно не собирался выпускать их в дом. - Да и мертвы не все. Ты по-прежнему жива. Генри Лоулэм в сторожке. И Константин, насколько я знаю. Вы и Роузленд сможете жить и дальше... если я получу, что хочу.

- Давай я скажу тебе, чего хочу я, - и она сказала, что хочет видеть меня, блин, мертвым, блин, обезглавленным и, блин, с моим блинским детородным органом, торчащим из моего блинского рта.

Хотя я не смотрел на стеклянные трубки, в которых вспышки света одновременно вроде бы двигались в противоположных направлениях, их мерцание позади женщины воздействовало на мой разум. Мне казалось, что тоннель на самом деле вагон поезда, мчащегося под землей и при этом покачивающегося из стороны в сторону, что и происходит с настоящим поездом. Виктория чаще сталкивалась с этим эффектом, а потому не ощущала его воздействия. Меня же начало мутить. Я даже испугался, что сейчас вырву. Она бы, конечно, тут же воспользовалась моментом, отправив нас с Тимоти в мир иной.

Внезапно, словно в ответ на поток ругательств, обрушивающийся на меня, я обнаружил, что играю плохиша, прикидываюсь, будто раньше она видела только мою маску, такую же фальшивую, как ее нынешнее имя Виктория Морс.

- Ты, конечно, роскошная женщина, но при этом глупая сучка. Разумеется, мы хотим одного и того же. Все хотят одного и того же. Ты сама так сказала.

- Не трахай мне мозг.

- Придет день, когда ты будешь умолять меня трахнуть тебя, - заявил Плохой Томас. - В следующий раз, когда я свяжу тебя, сука, это будет в постели. А теперь вытряси глупость из своей миленькой головки и позволь мне подсыпать мудрости в твой пустой череп. Если мы не будем действовать сообща, никто из нас не выживет.

Подозрительность оставалась, но я видел, что Плохой Томас представляется ей более здравомыслящим, чем Томас, которого она знала прежде.

- Мне нужно кое-что знать, Вики, - продолжил я. - Как долго продлится полный прилив? Когда мы избавимся от уродов?

Она ответила после паузы:

- Минимум - через час, самое большее, через два или три.

- Как часто случается полный прилив?

- Мы не знаем. С разрывом в год, три, пять. Он начался с ночных завихрений пару дней тому назад. Озон. Этот крик.

- Гагары?

Она содрогнулась.

- Это не гагара.

- Эти уроды, поркеры... раньше никогда не проникали в дом?

- Нет. Они никогда не ходили с молотками и топорами. Только с дубинками. Они становятся умнее.

Вспышки мерцали, двигаясь в обе стороны. Содержимое желудка поднималось к горлу.

Я шумно сглотнул, в надежде, что она не замечает моего состояния.

- Куда идет этот тоннель?

Вернувшись в прежнюю роль, она заявила, что не будет моим блинским гидом. Левой рукой обхватила шею Тимоти, а пистолет приставила к правому виску мальчика.

Плохой Томас не отреагировал на эту выходку. Я шагнул к ней, так что мою "беретту" и ее лицо разделяли теперь два фута.

- Слушай сюда, глупая шлюха, а не то я вышибу тебе мозги. Если ты думаешь, что меня тревожит судьба мальчика, тогда ты просто не врубаешься в ситуацию. Если я о ком и тревожусь, так лишь о себе. Если живым отсюда выйду только я, меня это вполне устроит. Но доводить до этого совсем не обязательно. Куда идет этот тоннель? - повторил я.

Она несколько мгновений всматривалась в мое лицо, потом смягчилась.

- Сначала на восток, потом разделяется на два, один уходит на северо-восток. Второй - на юг.

- Куда идет северо-восточный?

- В машинный зал под конюшнями.

- А южный?

- В гостевую башню.

- Это я и хотел услышать. Те два охранника, которые, по твоим словам, в отпуске. Их не существует, так?

- Может, и существуют.

- Да. Может, и Санта-Клаус существует. Вот как теперь будет, Вики. Аннамария и я остаемся в Роузленде. Мне нравится здешний стиль жизни. К богатству привыкнуть легко. И мне хочется вечно оставаться молодым. Я убил Семпитерно. Теперь займу его должность. Оборону мы укрепим. Подготовимся к следующему пришествию уродов, хоть через год, хоть через десять лет.

- Этому не бывать.

- Как бы не так. Если сейчас нас только трое, к следующему полному приливу нам понадобятся новые люди.

Мой желудок начал лениво бултыхаться, но я пристально всматривался в лицо Виктории, пытаясь не обращать на него внимания.

- Константин не позволит тебе остаться.

- Ты забываешь, что Константин пригласил нас. А кроме того, у нас есть для него подарок, который он действительно хочет получить.

- Какой подарок?

- Ребенок Аннамарии.

Скрытый смысл моих слов не вызвал у нее никаких эмоций. Ее глаза оставались пустыми, как глаза какой-нибудь куклы, оживающей в фильме и проявляющий острый интерес к кулинарии.

- Это не к Константину. Такое больше по части Паули.

Мое настроение еще больше ухудшилось, и я задался вопросом, какие еще сюрпризы, помимо тех, которые мне предстояло увидеть в машинном зале под конюшнями, могли ждать меня в Роузленде. Но выискивать их я не собирался.

- Помни, Паули мертв, - указал я. - Что же касается Константина... вкусы меняются, становятся более утонченными. Если это не твое, мы сможем придумать какую-нибудь новую игру. По-моему, с тобой можно отлично повеселиться, если ты распустишь волосы.

- Ты же сказал, что в ужасе от меня, что презираешь меня и я тебе противна.

- Нет. Я сказал, возможно. Но разве ты не видишь? Разве ты не согласна, что наибольший кайф можно получить, отдавая себя тому, что презираешь, от чего в ужасе, что тебе противно? Полное раскрепощение - вот что это такое.

Плохой Томас начал меня пугать.

Язычок Виктории облизал губы.

- Пребывание здесь, свобода от давления времени как-то на тебя действуют.

- Как?

- Горячат кровь, но не как при болезни, а от радости освобождения, мы называем это избавительной лихорадкой.

- И от чего вы избавляетесь?

- От всего, что раньше считалось недостижимым, чего ты не мог себе позволить. Здесь каждое желание можно выполнить с легкостью необыкновенной. И каждое желание ведет к еще более восхитительному желанию, не вписывающемуся ни в какие рамки. Возможности, открытые перед нами, бесконечны.

Вместе мы нашли путь к перекрестку себялюбия и ненависти к самому себе, столь модному в современном безумии. Она предположила, что сам факт узнавания этого места разумом и сердцем - свидетельство того, что я очарован им так же, как и она, что я готов жить, работая на смерть.

Иногда нежелание идти на риск чревато неудачей. Я рискнул, сунув "беретту" в кобуру.

Она прижимала Тимоти к себе, одной рукой обхватив шею мальчика, другой вдавливая дуло пистолета в висок.

В ее глазах я увидел страх и облегчение, и последнее опечалило меня.

Виктория освободила мальчика, опустила пистолет, направив ствол в пол.

- Когда я плюнула тебе в рот, - она одарила меня эльфийской улыбкой, - тебе, должно быть, понравился вкус моей слюны.

Я выхватил пистолет из кобуры и дважды выстрелил ей в грудь, прежде чем она успела поднять правую руку.


* * *

Глава 48

Если не считать ран и крови, лежащая на полу тоннеля Виктория сохранила очарование эльфа, показывая тем самым, что ее душа никак не соответствовала красоте материальной оболочки.

- Не смотри, - посоветовал я Тимоти.

- Я видел и похуже.

- Все равно, не смотри, - настаивал я. - Пройди чуть дальше. Я тебя догоню через минуту.

Тошнота ушла. Ее вызывали отнюдь не пульсирующие вспышки в стенах. Причиной служило осознание того, что мне предстояло с ней сделать, если бы обманом я сумел завоевать ее доверие.

Я лишь вернул ей должок, и, пусть выглядела она такой юной, я не мог сказать, что умерла она преждевременно. Однако смерть всегда первая и единственная, даже если она может быть чем-то еще, скажем, восстановлением справедливости.

Несмотря на то, кем она стала и что сделала, когда-то давно Виктория была совсем другой, грешившей, конечно, но помнившей о возможном наказании. Из уважения к хорошей девушке, какой она тогда была, мне хотелось прикрыть ее одеялом, чтобы не оставлять в непристойности смерти.

Мой пиджак укрыл бы ей только голову и торс, а это могло восприниматься как насмешка.

Ее пистолет калибра 9 мм лежал на полу. Поскольку запас патронов все уменьшался, я поднял его. Вытащил обойму... и обнаружил, что она пуста. Не было патрона и в стволе.

Израсходовав все патроны до встречи с нами, она не представляла непосредственной угрозы ни для меня, ни для Тимоти.

Я вернул обойму на место и положил пистолет рядом с ней.

Что-либо изменить не представлялось возможным. Случившееся - единственное, что могло случиться. Тем не менее этот момент очень уж далеко отстоял от лучшего в моей жизни.

Я повернулся к ней спиной и добавил недостающие патроны в магазин "беретты".

Когда присоединился к Тимоти, спросил:

- Все хорошо?

- Нет. Последний раз мне было хорошо до того, как меня застрелили.

Я положил руку ему на плечо.

- Ты говорил, что никто не может попасть из настоящего в прошлое и повлиять на случившееся там, чтобы сделать настоящее, каким оно есть.

- Они уверяли меня, что так говорил Тесла, и вроде бы это правда.

- Твой отец перенес тебя из 1925 года, забрав за несколько минут до того, как случайно тебя застрелил, но твое мертвое тело по-прежнему лежало на лужайке, рядом с телом твоей матери и лошадью.

- Да. Моя жизнь закончилась, когда он меня застрелил.

- Но ты здесь, и это парадокс. Живой... но не меняющийся.

- Потому что у меня нет жизни... нет судьбы... не существует человека, в которого я могу вырасти.

Я опустился на колено, чтобы сравняться с ним в росте.

- Если бы мы перенесли твою мать из прошлого, до того, как он бы ее застрелил, она стала бы такой же, как ты?

- Да. Не меняющаяся физически. Преследуемая будущим. И она не смогла бы покинуть Роузленд, - он оглянулся на тело Виктории. - Только если бы ее снова убили.

Его слова стали для меня новостью.

- Ты не можешь покинуть Роузленд?

- Они говорят... они думают, что я перестану существовать, если выйду за ворота. Я живу вне времени, меня вытащили из моего времени, я оказался в столетии, которому не принадлежу. Может, меня поддерживает только энергетическое поле, поле Теслы, которое действует в пределах Роузленда.

Если бы выяснилось, что так оно и есть, тогда, спасая Тимоти, я лишь приговаривал его к смерти, так или иначе.

Уроды разобрались с Джэмом Дью, и с миссис Теймид, и с шефом Шилшомом, и, возможно, даже с Константином Клойсом, избавив меня от необходимости убивать их, хотя поначалу я думал, что без этого не обойтись, избавив меня от необходимости становиться карателем, чего я страшился. Если бы я отключил поле Теслы и покончил с последним из Стоящих-вне, а похоже, оставался только Генри Лоулэм, я бы спас жизни десятков женщин и детей, которые в последующие десятилетия стали бы жертвами этой оголтелой секты. Неплохой результат, достигнутый за день, особенно для повара блюд быстрого приготовления, к тому же и безработного.

Но этот вечный ребенок, черпающий мудрость из книг и собственного страдания... меня ужасала сама мысль о том, что я мог помочь ему, только положив конец его существованию. После того, что он здесь пережил, после того, что видел и слышал, он по-прежнему держался за свою чистоту, по крайней мере, в том смысле, что оставался ни в чем не повинным, бесхитростным и безобидным. Он заслуживал лучшей доли, чем вторая смерть.

Я превратился в хозяина его судьбы. Мог дать ему жизнь, надежду и счастье. Но я не наделен такой божественной властью, я всего лишь странствующий чистильщик, иду, куда должен, очищая одно место или другое, а потом направляюсь к следующему разливу зла.

Услышав, что он может умереть, шагнув за ворота Роузленда, я поначалу не знал, что и сказать. Смог только обнять его и крепко прижать к себе. Наверное, поступил правильно, потому что он тоже обнял меня, и какие-то мгновения мы черпали силы друг у друга, стоя в тоннеле под Роузлендом, тогда как поркеры бродили по другим тоннелям и залитому солнечными лучами миру наверху, кормясь человеческой плотью с тем же аппетитом, с каким минотавр пожирал попадавших в его лабиринт под Критом.

- Я хочу, чтобы ты повидался с одним человеком, - сказал я, когда мы направились к развилке, о которой говорила Виктория.

Он покачал головой.

- Я хочу отправиться в прошлое, чтобы вновь остался один Тимоти - не два, только один, жизнь которого оборвалась в 1925 году.

- Может, это неплохой вариант, - признал я. - Но часто то, что мы хотим, не самое лучшее. Я говорю о моей подруге, которая сейчас в гостевой башне. Она очень милая женщина. Я хочу выслушать ее мнение, прежде чем мы решим, что делать дальше.

- Кто она?

- Я бы отдал все, что угодно, чтобы получить ответ на этот вопрос, Тим.

Когда глубоко под ухоженными лужайками Роузленда облицованный медью коридор разделился на два, мы повернули направо, к гостевой башне.

Я настолько зациклился на откровении Тимоти насчет того, что он не сможет существовать за стенами поместья, что только теперь осознал важность другой его фразы. Процитировал мальчика:

- Преследуемая временем.

- Я умер в прошлом. И, умерев там, не принадлежу настоящему. Однако я жив. Мой разум и во времени, и вне его. Возможно. Поэтому... я вижу то, что только должно случиться.

- Будущее?

- Полагаю, что да.

- Когда я в первый раз пришел в твою комнату, ты сидел на большом стуле. Глаза у тебя закатились под верхние веки. Ты был в трансе?

- Я могу входить в него, когда захочу. Но иногда такое случается, когда я этого не хочу.

- Ты говорил что-то насчет лиц, тающих на черепах, которые превращаются в сажу, уносимую ветром... Ты хочешь сказать, увиденное тобой когда-нибудь случится?

- Вспышки ярко-белого света, превращающие все в сажу и пыль.

- Школьницы в форме и гольфах. Одежда их в огне, и их волосы тоже, а когда они пытаются закричать, пламя вырывается из ртов. Ты видел... войну?

- Я видел много чего. Не знаю, что может случиться, а что действительно случится.

После паузы я спросил:

- Ты видел что-то хорошее, будущее, в котором тебе хотелось бы жить?

- Не так, чтобы часто.

- Если будущее не определено... почему уроды продолжают появляться здесь долгие годы? Почему другое, альтернативное будущее никогда не проявляет себя в Роузленде?

- Может, потому, что в большинстве возможных будущих, в восьмидесяти или девяноста процентах, уроды созданы, и мир разрушен войной.

- Но этот вариант не является неизбежным?

- Нет. Мы видели, как от одного полного прилива к другому что-то менялось.

- Например?

- Например, раньше не было этих гигантских летучих мышей.

- Это изменение к худшему.

- Да, но если что-то может меняться к худшему, то точно так же могут быть изменения к лучшему.

Остаток пути мы прошли в молчании.

Тоннель закончился крутой спиральной лестницей из нержавеющей стали. Я первым поднялся футов на пятьдесят. На верхней ступени понял, увидев медный купол в сорока футах над головой, что мы на третьем этаже гостевой башни.

Все большое помещение, даже пол, облицевали сверкающей медью. Медь инкрустировали сложным рисунком из серебряных дисков, каждый с символом вечности.

Хроноскаф, конечно же, поражал воображение, но самым удивительным я нашел другое. Сразу почувствовал, какой необычный здесь свет. Не слишком тусклый и не слишком яркий, он окутывал нас, как золотистое сияние, отчасти похожее на то, которое дают свечи, но без мерцания. Свет этот придавал помещению особую теплоту, создавая ощущение, что все здесь давно знакомо, хотя, конечно, я попал сюда впервые. Мне потребовалась чуть ли ни минута, чтобы осознать, в чем странность этого света: его источник отсутствовал. Ни напольных ламп, ни бра, ни люстры под потолком. От стены до стены, от пола до потолка все помещение освещалось ровным светом, ни одна его часть не выделялась ни яркостью, ни тусклостью. Создавалось ощущение, что свет такая же составная часть пространства, как воздух. Иначе описать этот феномен я не могу.

Я вспомнил, что в колорадской лаборатории, в 1889 году, Никола Тесла зажег двести ламп с расстояния в двадцать пять миль безо всяких проводов. Он передал электричество по воздуху. Постоянно фонтанирующий новыми идеями, он быстро переключился на что-то еще, и даже сегодня наука не в силах определить, как ему это удалось.

Разница между колорадским экспериментом и помещением под куполом гостевой башни заключалась лишь в отсутствии ламп. Выходило, что лампой служила вся комната, без всякого вакуума и нити накаливания. Но никакого воздействия тока не чувствовалось. Отсутствовало и статическое электричество. Волоски на обратной стороне ладоней не вставали дыбом.

Тимоти и я не отбрасывали теней. Хроноскаф и прочие предметы - тоже. Отсутствие точечных источников света и его одинаковая яркость по всему объему комнаты подержали победу над тенями.

Описание хроноскафа тоже задача не из легких.

Я видел перед собой гигантский карданный подвес. Все рамки изгибались. Каждую покрыли серебром. Ширина его составляла футов восемнадцать, высота - двадцать семь. Между подвесом и стенами оставался проход в четыре-пять футов.

В центре первого и большего по размерам подвеса находился второй, покрытый золотом, во втором - колесо гироскопа, точнее, не колесо, а золотистое яйцо длиной примерно восемь и максимальным диаметром в шесть футов. Наверное, это яйцо превращало всю конструкцию не в гироскоп, а во что-то без названия, во всяком случае, в моем лексиконе необходимое слово отсутствовало.

Уж не знаю, как такое возможно, но изогнутые рамки внутреннего кардана каким-то образом соединялись с рамками внешнего, образуя зависшие в воздухе арки удлиненных восьмерок. Эти арки пересекались и вроде бы мешали друг другу, но они пребывали в постоянном движении и не сталкивались. Яйцо, которое находилось по центру маленького карданного подвеса, вращалось в вертикальном положении, с более узким концом наверху.

Магическим образом вращающиеся рамки внутреннего подвеса не отбрасывали теней, но я слышал легкое шипение разрезаемого ими воздуха (а может, и света).

- Это капсула, - Тимоти указал на яйцо. - Она движется во времени... и вне его. Способна нести в себе одного или двух человек. Вы можете послать меня в прошлое одного, и если не ставить на "Парковку" ручку перемещения, капсула вернется пустой.

Меня переполняли вопросы, но не было времени их задавать. Я заметил медную дверь в медной стене и, взяв Тимоти за руку, повел его вокруг хроноскафа к выходу.

Лестница за дверью, плавно закругляющаяся, вела на на второй этаж, где ждала Аннамария.

Ключа от этого помещения у меня не было. Я достал из бумажника две долларовых купюры, смял и засунул в гнездо для собачки в дверной коробке, чтобы замок не защелкнулся и мы смогли вернуться на третий этаж в любое удобное нам время. Миллионы лет прошлого стали моими за какие-то два доллара.


* * *

Глава 49

Дверь открылась, когда я только подносил к ней руку, чтобы постучать. Аннамария стояла посреди комнаты, глядя на нас, словно мгновением раньше по системе громкой связи объявили: "Одд Томас вошел в здание и спустился на второй этаж".

Слева ее охранял золотистый ретривер, Рафаэль. Справа моя собака-призрак, Бу.

Шторы закрывали окна, лампы от Тиффани не горели. Источником света служили три стеклянных сосуда, напоминающих квадратные вазы с узким горлышком. Одна давала белый свет, две - цвета бренди. В каждой вазе горящий фитиль плавал в озере масла.

Аннамария протянула правую руку, и Тимоти тут же пошел к ней, словно давно ее знал. Когда он коснулся протянутой руки, она наклонилась и поцеловала его в лоб.

В Магик-Биче, в день нашей встречи, Аннамария предпочитала масляные лампы электрическим. Она говорила, что солнечный свет выращивает растения, растения выделяют масла, и потом эти масла горят в лампах, отдавая "свет минувших дней". Она находила его более приятным глазу, чем электрический.

В моих апартаментах никаких масляных ламп не было. Может, она попросила принести ей эти. Может, Константин сам их ей принес.

Она повела Тимоти к дивану, и они сели посередине. Рафаэль запрыгнул на диван рядом с Тимоти, свернулся калачиком, положил голову мальчику на колени. Бу устроился рядом с Аннамарией.

Одна лампа стояла на кофейном столике. Прямо над ней на потолке подрагивало несколько кругов света и тени, отражения стеклянного сосуда.

Аннамария держала правую руку мальчика в своих руках. Они улыбались друг другу.

На маленьком обеденном столе стояла другая масляная лампа, над ней на потолке тоже подрагивали круги света и тени. На этом же столе находилась и большая неглубокая синяя миска, в которой плавал один огромный цветок с белыми, толстыми, словно из воска, листьями, а не три, как прежде.

- Кого ты видишь, когда смотришь на меня? - спросила мальчика Аннамария.

- Мою маму.

- Но я не твоя мама, так?

- Нет, - ответил Тимоти, - ты не моя мама. Но, возможно, сможешь ею стать.

- Я смогу?

- Это было бы здорово! - И впервые зазвучал голос мальчишки, а не старика в мальчишечьем теле.

Одной рукой она нежно откинула волосы с его лба, приложила к нему ладонь, словно хотела узнать, нет ли у мальчика температуры.

Здесь происходило что-то важное, но я понятия не имел, что именно.

Третья масляная лампа, дававшая белый свет, стояла на столешнице в кухне. Примеси в фитиле заставляли язычок пламени мерцать и изменять высоту. Иногда он едва не дотягивался до длинного горлышка, но потом вновь опускался к поверхности масла.

Вновь взяв руку Тимоти в свои, Аннамария спросила:

- Как тебе удалось оставаться самим собой все эти годы?

- Благодаря книгам, - ответил мальчик. - Тысячам книг.

- Наверное, это были хорошие книги.

- Некоторые да, другие - нет. Ты понимаешь, какая хорошая.

- И как ты это понимаешь?

- Сначала по тому, что чувствуешь.

- А потом?

- Прочитав то, что есть на странице, и то, чего нет.

- Между строк?

Я совершенно не понимал смысла всего этого разговора и чувствовал себя пятым колесом даже не телеги, а трехколесного велосипеда.

Внезапно меня отвлек от их разговора донесшийся снаружи шум, лязг и грохот. Я подошел к одному из окон. Отодвинул штору и прижался лбом к стеклу, чтобы лучше видеть.

Одним этажом ниже возбужденные уроды толпились у основания гостевой башни, просто отвратительные и более отвратительные. Я слышал, как поркеры рычат и фыркают, а потом вновь раздался металлический лязг и грохот. Один ударил топором по решетке, защищавшей окно первого этажа, находившееся под тем, у которого стоял я.

Даже если бы им удалось раскрошить кирпичи, в которые заделали решетку, и вытащить ее, они не смогли бы протиснуться в столь узкое окно. Да, эти монстры были дикарями, невероятно вспыльчивыми, психически неустойчивыми, не так уж и отличались от свиней, но не настолько глупыми и обезумевшими от ярости, чтобы и дальше атаковать окна, когда их дожидалась входная дверь.

Ее, конечно, укрепили железом, но не обили полностью. Железо по всему периметру, железо по углам, железные полосы, но оставались немалые участки дубовой поверхности. И хотя толщина двери впечатляла и железо не поддалось бы тупым монстрам, которые могли лишь пытаться выбить дверь, она не могла выдержать натиска уродов, вооруженных топорами и молотками.

Виктория Морс говорила, что такое оружие уроды никогда не использовали, до этого полного прилива появлялись в поместье только с дубинками. И она сказала, что они становятся умнее.

Один увидел меня в окне второго этажа, начал визжать и трясти сжатой в кулак рукой. Его ярость заразила остальных. Теперь они все смотрели на меня, визжали, требуя крови, потрясали и кулаками, и оружием.

Я подумал об Энцеладе и титанах. На них обрушивались те самые камни, которые они навалили горой, чтобы добраться до небес и устроить войну с богами. Но я не относил себя к богам, да и второй этаж находился гораздо ниже небес.

Отвернувшись от окна, я прервал Аннамарию и Тимоти, увлеченных разговором:

- Уроды здесь. Как только они решат вырубать дверь, у нас останется максимум десять минут.

- Тогда мы будем волноваться об этом через восемь минут после того, как она займутся дверью, - ответила Аннамария, словно под башней стояла не стая уродов, а распространительница "Эйвона", желающая предложить нам новую косметическую линию.

- Нет, нет, нет, - я замотал головой. - Ты не знаешь, какие они, эти уроды, а чтобы рассказать, нет времени.

- У меня нет времени слушать, - ответила она. - Я должна обсудить с Тимом кое-что более важное.

Мальчик и собаки, похоже, с ней соглашались. Все улыбнулись мне, словно их веселила моя тревога, вызванная появлением нескольких свиноприматов, жаждущих откушать человеческого мяса.

- Мы должны подняться на третий этаж. Единственная возможность выбраться отсюда - уйти тем же путем, которым мы с Тимом попали сюда.

- Ты иди первым, молодой человек. Мы с Тимом последуем за тобой, как только закончим наш разговор.

Я знал, что давить на нее бесполезно. На мои аргументы она ответила бы или несколькими успокаивающими словами, или загадочной фразой, смысл которой я бы разгадывал три года, да еще неизвестно, разгадал бы или нет.

- Хорошо, - кивнул я, - ладно, договорились, как скажешь, я пойду на третий этаж и буду ждать вас, а также - уродов, призрачного коня, марширующий духовой оркестр, кого угодно, всех, просто буду ждать.

- И это правильно, - ответила Аннамария и продолжила разговор с Тимоти.

Я вышел из ее апартаментов, закрыв за собой дверь, и побежал по лестнице, но не вверх, а вниз. В вестибюле между наружной дверью и дверью в мои апартаменты я услышал уродов, которые и хрюкали, как свиньи, и произносили почти человеческие слова, и когда я их слышал, кожа покрывалась мурашками. Они, видимо, подбадривали друг друга, словно игроки перед началом важного матча.

В моих апартаментах, с верхней полки стенного шкафа в спальне, я достал завернутую в пластик толстую пачку денег, которые дал мне старый актер, Хатч Хатчисон, прежде чем несколькими днями раньше я покинул Магик-Бич. Если бы мне удалось разрушить Роузленд и убежать, эти деньги понадобились бы нам с Аннамарией.

За те недели, что я проработал в Магик-Бич у мистера Хатчисона, мы стали друзьями. Я не хотел брать его деньги, но он настаивал с таким благородством и добротой, что окончательный отказ воспринимался бы оскорблением.

Когда мистеру Хатчисону было девять лет, лопнуло множество банков, и началась Великая депрессия. Соответственно, он не доверял этим заведениям. Держал деньги в морозильнике, в толстых пачках, упакованных в пластиковые мешки и перетянутых изолентой.

На каждой пачке имелась зашифрованная надпись. "ГОВЯЖИЙ ЯЗЫК" - в пачке двадцатки. "СЛАДКОЕ МЯСО"38 - половина двадцаток и половина сотенных. Хатч дал мне одну такую, предварительно положив ее в розовый, с летящими желтыми птичками, подарочный пакет. Он не сказал мне, сколько в пачке денег, а я в нее не заглядывал.

Забыл даже кодовую надпись. Когда достал пачку с полки, выяснилось, что на ней написано "СВИНАЯ КОЖА". У того, кто живет в центре вселенной, определенно есть чувство юмора.

Держа в руке подарок мистера Хатчисона, я покинул мои апартаменты и запер за собой дверь.

Уроды еще не начали вырубать входную дверь.

Я поспешно поднялся по спиральной лестнице на третий этаж, проскочив мимо апартаментов Аннамарии. В гнездо для собачки я предусмотрительно засунул две смятые долларовые купюры, так что дверь легко открылась.

Когда я вошел в помещение, где находился хроноскаф, Константин Клойс выступил из-за двери и ударил меня прикладом помповика с пистолетной рукояткой.


* * *

Глава 50

Я вновь оказался в Освенциме, страшась умереть дважды. Я копал землю не так быстро, как хотелось охраннику. Он пнул меня раз, второй, третий. Стальной мысок его сапога разорвал мне левую щеку. Из меня не потекла кровь, зато посыпался серый пепел, и по мере того, как пепел уносило ветром, я почувствовал, что мое лицо проваливается внутрь, словно я не человек, а надувная фигура человека, полый человек, набитый соломой, которая неведомо как превратилась в пепел и сажу. А в земле, которую я рыл недостаточно быстро, появился стул, на котором сидел поэт Т. С. Элиот, и он прочитал мне две строчки из своего стихотворения: "Так заканчивается мир. Не с грохотом, а с визгом".

Я очнулся на медном полу комнаты с высоким потолком, и на мгновение не мог понять, как сюда попал. Потом вспомнил Волфлоу... нет, Клойса. Константина Клойса. Его серо-стальные глаза, гордо вскинутый подбородок идола детских спектаклей, сжатые челюсти, маленький рот с полными губами, презрительно изогнувшими в тот момент, когда он обрушивал приклад на мое лицо.

Лицо болело. Во рту ощущалась кровь. Перед глазами стоял туман. Когда я быстро заморгал, то лучше видеть не стал, зато каждое движение век усиливало головную боль.

Я слышал, как он что-то напевал. Поначалу не мог понять, какую песню, потом осознал, что это американская классика. Коул Портер39, "Давай похулиганим".

Не решаясь пошевельнуться из страха привлечь внимание Клойса, прежде чем вновь обрету способность защищаться, я по-прежнему лежал на животе, повернув голову направо. Примерно через минуту туман перед глазами рассеялся.

На полу, в двух футах от меня, лежала толстая пачка денег, завернутая в пластик. Этой жалкой суммы никак не могло хватить на выкуп моей жизни, если убийца - миллиардер.

За пачкой денег высился хроноскаф. Я не видел ног Клойса ни рядом с этим сверкающим сооружением, ни внутри, только внутренний кардан продолжал бесшумно вращаться, вырисовывая удлиненные восьмерки. А поскольку золотистый свет одинаково наполнял каждый кубический дюйм этого помещения, мой враг не отбрасывал тени.

Я лежал на правой руке, шевельнув пальцами, нащупал кожу - висевшую на поясном ремне кобуру. Медленно, осторожно, чтобы не двинуть ничем еще, я подбирался рукой к "беретте"... и обнаружил, что пистолет у меня забрали.

На полу между мной и пачкой денег лежал зуб. Обшарив рот языком, я обнаружил не одну дыру, а две. Кровь заливала горло, и от ее вкуса меня начало мутить.

Судя по голосу, Клойс находился у меня за спиной, в нескольких шагах.

Без оружия я мог рассчитывать только на то, что мне удастся вскочить достаточно быстро и броситься прочь от него, вокруг хроноскафа, чтобы добраться или до облицованной медью двери, или до лестницы из нержавеющей стали.

Я попытался вскочить, но боль и головокружение остановили меня, едва я оказался на четвереньках. Клойс пинком вышиб из-под меня левую руку, и я вновь упал лицом вниз.

Теперь он негромко пел другую песню Коула Портера: "Я тащусь от тебя"40.

Его выбор песен подсказал мне, что за этим последует, но я никак не мог ему помешать. Он пнул меня в бедро, в левый бок, снова в левый бок, и я почувствовал, как треснуло ребро.

Он поставил на меня ногу, перенес на нее весь вес, и треснувшее ребро, казалось, вспыхнуло и принялось жечь плоть.

Теперь я понимал мой сон.

Убивая евреев, цыган и католиков, нацисты надеялись убить их дважды. На это надеются все тираны, и такие, на стороне которых могущество государства, как Гитлер, и те, власть которых действует на ограниченной территории, скажем, поместья Роузленд, как Клойс. Одного лишь физического уничтожения им мало. Они используют страх, чтобы погубить твою душу, неустанную пропаганду и жестокие насмешки, чтобы запугать тебя, пытки и непосильный труд, чтобы растоптать не только твое тело. Они хотят превратить тебя, если смогут, в испуганного зверька, потерявшего любую веру, которая может поддерживать его, который принимает унижения как должное, полностью теряет надежду, что справедливость может восторжествовать, что правда существует, а у жизни есть смысл. А уж после того, как твоя душа убита, они готовы убить и тело, и, если их цель достигнута, ты кротко содействуешь им в этой своей второй - физической - смерти. Они все служат в армии проклятых, и если их вера в правомерность зла сильнее, чем вера их жертв - в реальность и силу добра, они проиграть не могут.

На их злобу вы можете отреагировать только храбростью борьбы с ними или трусостью соглашательства. Впрочем, есть и еще один вариант: притвориться, что согласен со своей участью.

С горящим огнем ребром в боку и волнами боли, прокатывающимися по разбитому лицу, я умолял его больше меня не бить и уж тем более не убивать. Молил, рыдал, стенал с прижатым к полу лицом. Слезы давались легко, потому что боль выжимала их из меня, но он мог принять их за слезы ужаса и жалости к себе, как ему того и хотелось.

Он схватил меня за воротник пиджака. Приказав встать, сам поднял меня на ноги. Бросил спиной на стену с такой силой, что боль в груди дротиком вонзилась в голову. Перед глазами все поплыло, их начала застилать тьма. Только невероятным усилием воли мне удалось остаться в сознании, чернота отступила.

Теперь Клойс пел "Все проходит". Не столько пел, как бормотал, выплевывал слова, наклонившись ко мне, его лицо отделяли от моего считаные дюймы. Высокий, мускулистый, сильный мужчина. Оглоушив меня ударом приклада, теперь он собирался получить удовольствие, забив меня кулаками. Изо рта у него пахло чем-то кислым и мерзким. Одной рукой он схватил меня за волосы, другой - за промежность и между словами песни предложил, чтобы я согласился отдаться ему, как делали все запуганные женщины перед тем, как он их убивал.

Моя правая рука скользнула в карман пиджака, хотя там лежали только несколько патронов и ключ от лифта в буфетной на розовом пластиковом кольце.

Внезапно позади нас возник Тесла, его худое лицо перекосило от ярости. Он потянулся к Клойсу, но прошел сквозь него, как раньше - сквозь меня.

Возможно, думая, что я понадеялся на спасение, Клойс процедил:

- Тебе это не поможет. Это не он. Всего лишь его образ. Возник в ходе эксперимента, теперь болтается здесь, потому что больше идти ему некуда.

Скручивая мне волосы, скручивая промежность, Клойс начал издеваться надо мной, его безмерно радовали слезы, которые покатились по моим щекам, моя беспомощность, о которой они свидетельствовали.

Зажав дужку ключа между большим и указательным пальцами, со всей силой, которая только во мне осталась, я вонзил зазубренную бородку, насколько мог глубоко, в мягкую ткань под его подбородком, а потом еще и яростно крутанул.

Теплая кровь хлынула мне на руку, Клойс отпрянул, прижимая руки к шее, крича от боли, вероятно, подумав, что я вонзил в него нож.

Прежде чем он успел сообразить, что от такой раны не умирают, я, покачиваясь, отошел от него, подхватил с пола помповик, дослал патрон в ствол и убил Клойса.


* * *

Глава 51

Судя по тишине, уроды еще не начали крушить дверь, но наверняка обследовали и дергали за ручку. И до того момента, как в ход пошли бы топоры, времени оставалось немного.

Челюсть болела от уха до уха, обломанные корни зубов пульсировали болью, правая сторона лица распухала, угрожая превратить глаз в щелку. Я продолжал глотать свежую кровь, которая натекала в рот, шла кровь и носом. Органы, находящиеся в промежности, тоже чувствовали себя не очень хорошо, но я мог ходить без стонов.

Психический магнетизм работает наилучшим образом, если я пытаюсь найти человека, кружу по территории, держа в голове лицо и имя того, кто мне нужен. Но иногда он дает результат и в том случае, если я ищу какой-то предмет, визуализируя его.

Но я не мог представить себе главный рубильник, о котором говорил Тесла, потому что не знал, как он выглядит. Предполагал, однако, что такой любитель порядка и точности, как Никола Тесла, наверняка написал на этой чертовой штуковине "ГЛАВНЫЙ РУБИЛЬНИК". Большими буквами. Мысленно я представил себе эти два слова в надежде, что сей предмет находится здесь, в этой комнате, которая выглядела Центральным пультом всей этой управляющей временем машинерии.

С минуту я кружил вокруг хроноскафа, но потом меня потянуло в него, через наружный карданный подвес к внутреннему, рамки которого выписывали ленивые восьмерки. Даже вблизи я не мог понять, как эти рамки могут двигаться и одновременно поддерживать вращающееся яйцо - пассажирскую капсулу, - плавающее в центре.

Потом я прочитаю о гироскопах все, что сможет воспринять мозг повара блюд быстрого приготовления. Уяснил я не много, разве что задался вопросом, а может, это был электростатический гироскоп, в котором ротор - или, в нашем случае, яйцо - поддерживается электрическим или магнитным полем. Но если я все правильно понял, ротор электростатического гироскопа должен находиться в глубоком вакууме, а яйцо пребывало в обычном воздухе.

Я подходил все ближе к вращающимся золотым рамкам внутреннего кардана, которые, казалось, не позволяли подступиться к яйцу. Рамки измолотили бы меня в кровавую пульпу, если бы я рискнул проскочить между ними.

Но потом, словно почувствовав мое приближение, эти покрытые золотом рамки изменились сами и изменили ритм вращения. Они продолжали описывать ленивые восьмерки, но вроде бы оказывались в одном месте одновременно, при этом не сталкиваясь, а передо мной лежала открытая дорога к яйцу.

Уверенный в том, что эти золоченые челюсти внезапно не сомкнутся на мне, я без задержки двинулся к пассажирской капсуле. Когда оказался в паре футов от яйца, его вращение начало замедляться, замедляться, и яйцо остановилось. Капсула по-прежнему висела в воздухе безо всякой поддержки, в футе от пола, ее вершина находилась в двух футах над моей головой.

Пятифутовый сегмент капсулы откинулся вверх, люк, закрепленный у вершины на невидимых петлях. На меня смотрели два кожаных кресла с консолью между ними.

Когда я вошел в капсулу, повернулся и сел в одно из кресел, люк закрылся. На его внутренней стороне оказался достаточно простой пульт управления.

В верхней части пульта часы с четырнадцатью окошками показывали текущий год (в первых четырех), месяц, день, час, минуту и секунду (по два окошка на каждый параметр). Черные цифры, нарисованные на барабанах, вращались, как вишенки и лимоны в старинных "одноруких бандитах". И насколько я мог оценить, время показывалось правильное.

Под первыми часами располагались вторые, в которых все окошки пустовали. Четырнадцать кнопок, по одной под каждым окошком, позволяли мне поворачивать барабаны, пока я не набрал требуемую мне дату, тот момент времени, в который я желал отправиться.

Ниже располагались пять клавиш с надписями, большими, как на игрушке для малышей. Первая слева рекомендовала "ФИКСАЦИЯ ДАТЫ". На соседней с ней клавише я прочитал "ТОЛЬКО ПУТЕШЕСТВИЕ". Под ней располагалась третья клавиша с надписью "ПАРКОВКА". Между ними на пульте написали одно слово "ИЛИ". Я предположил, что обитатели Роузленда нажимали клавишу "ТОЛЬКО ПУТЕШЕСТВИЕ", если хотели помолодеть, скажем, на сорок лет. Когда им хотелось выйти из капсулы, несмотря на связанные с этим риски, известные и нет, они нажимали нижнюю клавишу - "ПАРКОВКУ".

На одном уровне с первыми двумя находилась клавиша "СТАРТ". Рядом с ней пятая и последняя клавиша обещала "ВОЗВРАЩЕНИЕ".

Путешествие во времени для чайников.

Обходя хроноскаф, прежде чем направиться к яйцу, я достал из бумажника заветную карточку, полученную от машины, предсказывающей будущее, не отдавая себе отчета, что делаю. Посмотрел на нее: "ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ".

Вернувшись в прошлое за день до террористического акта, отнявшего у нее жизнь, я мог бы припарковать капсулу, незаметно уйти из Роузленда того периода - где меня еще не знали - и добраться до Пико Мундо.

Я мог предупредить Сторми, что на следующий день ее застрелят. Хотя в моей истории содержались бы элементы фантастики, она поверила бы мне по двум причинам: во-первых, хорошо знала, что в моей жизни постоянно встречается что-то странное и абсурдное, во-вторых, мы никогда не лгали друг другу, никогда не сомневались друг в друге.

"ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ".

И поскольку ничего из сделанного мною в прошлом не могло изменить настоящее, из которого я туда попал, я вернулся бы в мир, где Сторми оставалась мертвой. И, однако, Сторми, которую я привез бы с собой, была бы той самой Сторми, не клоном и не бездушным автоматом, настоящей Сторми Ллевеллин. Как Тимоти, являла бы собой живой парадокс.

Я смог бы вновь слышать ее голос, ее смех. Ее рука вновь лежала бы в моей. Ее очаровательные, любящие глаза. Ее лицо, такое лицо. Ее поцелуй.

Она бы никогда не старела. Но если бы я нашел способ завладеть Роузлендом, я бы заполучил эту машину и тоже никогда бы не старел. Мы могли бы обратить в явь пророчество "Мумии цыганки". Мы могли бы вечно жить вместе.

Боль от ран не ослабевала, и я вновь заплакал, но не от этой боли. Возможно, это были даже слезы радости.

Мой психический магнетизм не привел меня к главному рубильнику, который я искал, но он привел меня, туда, куда мне хотелось попасть, куда я стремился, куда вело меня мое сердце.

Я набрал дату на вторых часах. Я нажал клавишу "ФИКСАЦИЯ ДАТЫ".

Я сделал выбор между "ТОЛЬКО ПУТЕШЕСТВИЕМ" и "ПАРКОВКОЙ".

Тут я замялся, рассматривая риски, просчитать которые не представлялось возможным, и последствия, многочисленные и некоторые ужасные. Я думал о том, сколь сильно мне придется сожалеть о моем выборе, и с жаром напоминал себе, что к людям нельзя относиться, как к игрушкам. Я предупреждал себя, что человеческое сердце - великий обманщик, прежде всего обманщик. Я все еще плакал.

Потом я нажал на клавишу "СТАРТ".

Если капсула начала вращаться с высокой скоростью, я этого не ощущал. Не чувствовал, что движусь вверх или вниз, из стороны в сторону, вперед или назад. Какое-то движение я все-таки почувствовал, но впервые в жизни. Внутри что-то поворачивалось, словно взводилась часовая пружина. Пожалуй, это не точное описание того, что я испытывал, но по-другому я описать происходившее не могу.

В то время, когда я перемещался в прошлое, боль ослабла. Ребра срослись, кровь во рту исчезла. Язык обнаружил все зубы на положенных им местах, опухоль с лица сошла, глаз полностью раскрылся.

Я мгновенно понял, когда капсула вышла из времени. Сердце перестало биться. Я не мог набрать воздух в легкие. В безвременном пространстве для поддержания жизни не требовалось ни перекачивания крови, ни поступления кислорода.

Оставалось только сожалеть об отсутствии окон, потому что я хотел посмотреть, где нахожусь, но едва эта мысль пришла мне в голову, я понял, что она неправильная и даже опасная. Все, что лежало вне времени, наверняка изумило бы и поразило. Мне открылось находящееся за пределами моего понимания. И увиденное могло произвести такое сильное впечатление, что ни одна живая душа не смогла бы пережить этого зрелища без катастрофических для себя последствий: человек умер бы или сошел с ума.

При возращении во временной поток сердце забилось вновь, легкие сами по себе начали расширяться и сокращаться.

Мне не пришлось нажимать на клавишу "ВОЗВРАЩЕНИЕ", потому что я не нажимал на "ПАРКОВКУ". Я не вернулся в то время, когда Сторми Ллевеллин еще жила, уходил в прошлое лишь на один день, не помолодел, зато избавился от травм, нанесенных мне Константином Клойсом, в принципе, воспользовался хроноскафом, как пользовались им обитатели Роузленда, если хотели помолодеть.

Сторми верила, что эта жизнь - тренировочный лагерь, подготавливающий к другой жизни, полной свершений и великих приключений в мире, который лежит между нашим и третьим и последним, именуемом Небесами. Хотя она была католичкой, ее теология отличалась от общепринятой. Но если сейчас она занята великими делами, моя любовь к ней, даже такая сильная и верная, не давала мне права изменять временную линию ее жизни и, возможно, уменьшить, пусть я и не представляю себе, как такое может быть, радость, получаемую от приключений, в которых она сейчас участвует.

Когда яйцо вроде бы остановилось, я из любопытства попытался набрать на часах следующий год. Но, как, впрочем, и ожидал, ничего у меня не вышло.

Из-за того, что мы обладаем свободной волей, наше будущее всегда неопределенное, пока мы не реализуем его, день за днем. Я не смог отправиться в будущее, потому что одного реального будущего не существовало, только множество возможных. Прошлое выглядит, словно окаменелость Юрского периода, но наши каждодневные действия постоянно меняют наше будущее.

Люк открылся, но прежде чем я успел подняться с кресла, выяснилось, что рядом кто-то сидит. Тесла. Знакомое худое лицо, гордый нос, пронзительный взгляд.

- Сэр, - я испытывал такое благоговение, что никакие другие слова не пришли на ум.

- Огромная и ужасная ошибка, все это, - заявил он, а потом продолжил, серьезно и с достоинством: - Но Джей-Пи Морган, Вестингауз, все эти денежные тузы, они не обеспечивали полноценного финансирования моих исследований, хотя наживали на них состояния, а потом урезали бюджет моего следующего проекта. Среди них не было визионеров!

- Сэр, - повторил я.

В этой комнате с высоким потолком, за рамками внутреннего карданного подвеса, появились Аннамария и Тимоти.

- Не было визионеров. Они не искали ничего, кроме прибыли, ни знаний, ни чудес, ни секретов Бога! Клойс и Чиань позиционировали себя визионерами, а денег у них куры не клевали. Но они оказались бандитами, лжецами, духовными карликами!

- Сэр.

За спиной Аннамарии и мальчика слышались удары по облицованной медью двери. Уроды пробились в башню. Теперь пытались выломать дверь в наше последнее убежище.

- Духовные карлики, - повторил Тесла, - суеверные дураки. Извращенцы! Они были извращенцами, извергами! Вы должны потянуть за главный рубильник.

- Сэр, свиньи уже рядом.

Он попытался открыть крышку консоли между нашими креслами. Рука прошла сквозь нее.

- Призрак великого Цезаря! Я копирная копия Теслы, пропущенная через каретку пишущей машинки времени! Появился в одном из первых экспериментов с хроноскафом, болтаюсь здесь долгие годы, пристанища у меня нет, сделать ничего не могу, совершенно бесполезный!

Я снял крышку и обнаружил ручку, похожую на ту, какие ставят для переключения передач на спортивных автомобилях, заканчивающуюся не набалдашником, а рукояткой. С надписью "ГЛАВНЫЙ РУБИЛЬНИК".

- Потяните его на себя! - взмолился Тесла. - Положите конец всему этому и мне.

Прежде чем потянуть, я сказал: "Мне бы хотелось получше вас узнать, мистер Тесла".

- Взаимно. Из того, что я видел здесь и там, вы хороший парень, которому хватает и силы духа, и ума для великих дел.

- Ну что вы, сэр. Я всего лишь делаю то, что должен.

Он пожал плечами:

- Разве этого мало?

Когда я с силой потянул на себя главный рубильник, Тесла исчез. И внутренний карданный подвес, ранее бесшумный, остановился с громким скрежетом.

Уроды сломали дверь.


* * *

Глава 52

Я выбрался из капсулы и присоединился к Аннамарии и Тимоти под золотым каркасом остановившейся машины.

Мальчик еще раньше подобрал мою "беретту" с пола. Клойс просто отбросил пистолет после того, как вытащил из кобуры. После встречи с Викторией я добавил в обойму патроны взамен израсходованных.

В комнате находились четыре урода, и семнадцати патронов могло не хватить. И я не думал, что они позволят мне перезарядить пистолет.

Я ожидал, что полный прилив закончится в то самое мгновение, когда я потянул на себя главный рубильник. Не знал, почему уроды не исчезли, как Тесла, но в этот момент значение имело только одно - они не исчезли.

Аннамария, Тимоти и я стояли спинами друг к другу, поэтому могли наблюдать, как четыре монстра медленно обходят по кругу хроноскаф, за пределами внешнего карданного подвеса. Они фыркали и рычали, похоже, не доверяя машине. Всхрапывали, корчили рожи и трясли головами, будто им не нравился какой-то запах, выхаркивали в ладони сгустки слизи из мясистых ноздрей, потом вытирали руки о бока, наверное, хотели не только напугать нас, но и вызвать отвращение к себе.

Капли пота скатывались с моего лба.

- Если они все бросятся на нас, вы присядьте, чтобы я мог поворачиваться кругом и стрелять поверх ваших голов, - предупредил я.

- Они не бросятся, - заверила меня Аннамария. - Эта неприятная история практически закончена.

- Они могут броситься, - не согласился я.

- Ты слишком много тревожишься, странный ты мой.

- Мэм, я не хочу вас обидеть, но вы тревожитесь определенно недостаточно.

- Тревогой можно добиться лишь порождения новой тревоги.

Мы могли впервые поссориться, пусть и достаточно мягко, если бы самый большой из уродов не вмешался в наш разговор. От его низкого, хриплого голоса по моему позвоночнику побежали тараканы ужаса.

- Женщина с младенцем.

До этого мгновения ничто не указывало, что эти монстры могут говорить, более того, говорить на английском.

- Отдай мне младенца, - потребовало чудовище.

Голова у говорившего была побольше, чем у остальных, лоб - не таким плоским. Может, из всех говорить мог только он.

- Отдай мне младенца, - повторил он.

К этому времени я обильно потел. Можно сказать, потел, как свинья.

- Ты не можешь ничего требовать от меня, - ответила Аннамария говорящему уроду. - Здесь у тебя нет власти.

- Мы убьем, - заявил он. - Мы съедим младенца.

- Уходите отсюда, - ответила она. - Знайте свое место и оставайтесь там.

Все четверо начали медленно приближаться к нам, не отбрасывая теней, так же, как мы. Существа с бледной кожей и островками жестких серых волос на теле, но, тем не менее, четыре фигуры тьмы, будто их тени втянулись в них, там размножились в легионы и наполнили их чернейшей ненавистью. Трое с топорами в руках, один - с молотком.

Держа "беретту" двумя руками, я прицелился в одного из еще молчавших.

Болтливый продолжил:

- Я родился, чтобы съесть младенца, твоего младенца, этого младенца.

- Это не твое время, - спокойно ответила Аннамария, - да и никогда не придет для тебя время убить меня или прикоснуться к этому младенцу. Уходи немедленно. Уходи к своим напастям.

Может, причину следовало искать во мне, в моем душевном состоянии, в тот момент оставлявшем желать лучшего, но мне казалось, что я могу понять далеко не все происходящее на моих глазах. Такое часто случалось со мной в компании моей загадочной спутницы, но тут я особенно резко это почувствовал.

- Уходи к своим напастям, - повторила она.

Они бросились на нас - и я знал, бросятся, - но в тот самый момент заколыхались, словно бежали через поток горячего воздуха, поднимающегося к потолку, и исчезли.

- Здесь становится очень уж жарко, - заметил Тим.

Мне-то казалось, что жар, который я ощущаю, - следствие напряжения, вызванного конфронтацией, но тут понял, что внутреннее состояние не имеет к этому отношения. Температура воздуха в комнате стремительно поднималась.

Помня слова Тимоти о том, что машина, управляющая временем, одновременно служила для Роузленда теплоэлектростанцией, используя термодинамические эффекты, связанные с реализацией главной цели, я вдруг задался вопросом, а может, Тесла, в его бесконечной мудрости, сделал так, чтобы главный рубильник не только отключил машину, но и уничтожл ее запасенным теплом.

- Нам лучше уйти отсюда, - сказал я. - Здесь все взорвется.

- Тревога порождает лишь новую тревогу, - напомнила мне Аннамария.

- Да, да, да, да, - не стал спорить я и повел их к двери вокруг хроноскафа, так, чтобы тело Клойса осталось с другой его стороны. Подхватил с пола пачку с деньгами и последовал за ними через выломанную дверь на лестницу.

Уроды на лестничных площадках таяли, когда мы приближались к ним. Уроды в эвкалиптовой роще потрясали кулаками и топорами и, наверное, напали бы нас, но тоже исчезали вместе с приливом перемещенного времени.

Рафаэль и Бу внезапно пробежали мимо нас с прижатыми к голове ушами и опущенными к земле хвостами.

Мы уже спешили по выложенной каменными плитами тропе, когда услышали, как под куполом башни что-то взорвалось. Громыхнуло так, будто одновременно ударили в тысячу колоколов. Оглянувшись, я увидел, что все стекла выбиты, а из окон летит золотистая пыль. Стены дрожали, из них начали вываливаться камни.

Выйдя из эвкалиптовой рощи на длинный склон, поднимающийся к особняку, мы обнаружили, что собаки застыли, а их шерсть стоит дыбом. Смотрели они на длинную лужайку, уходящую к югу от особняка, на которой высилась статуя Энцелада, но не титан заставил Рафаэля и Бу обнажить зубы.

Что-то двигалось в тенях под дубами, которые росли вдоль западной стороны лужайки. Поначалу мы могли разглядеть только что-то бледное, огромное и бесформенное. Существо медленно продвигалось по роще, ломая нижние, мешающие ему ветви, сотрясало деревья. В какой-то момент издало странный крик, полный тоски и печали, который каждую ночь будил меня в Роузленде и никак не мог быть криком гагары. Столь горький крик, издаваемый такой громадиной, пугал даже больше, чем ночью, когда я не знал, какой кричит зверь или птица. Существо это размерами не уступало слону, но ничего подобного в наше время по земле не ходило. В какой-то момент оно приблизилось к самой опушке, бесформенное, складчатое, чем-то напоминающее свинью, но куда более жуткое. Еще через несколько минут оно даже могло выйти на солнечный свет, а может, и дальше оставалось бы под деревьями, точно так же, как самые страшные монстры наших кошмаров всегда скрываются в тенях. Эти монстры из снов зачастую часть нас самих, существование которой мы не хотим признавать, и, возможно, этот лесной левиафан, зная о своем кошмарном облике, стремился не показываться полностью даже самому себе, вот и не выходил на открытое место.

По мере самоуничтожения управляющей временем машинерии полный прилив отступал от берегов нашего времени. Лесное существо растаяло, ретировавшись в будущее, где по низкому желтому небу текут реки сажи.

Топография поместья стремительно менялась, земля проваливалась в подземные тоннели и залы. Мы спешили к особняку, когда все стальные пластины, закрывавшие окна и двери, полетели на землю. Окна вышибло, осколками стекла засыпало террасы.

Сарай для карет, отдельно стоящее здание, реконструировали в 1926 году, когда стало ясно, что хозяином дорог становится автомобиль. Ключи от всех автомобилей, которые использовались обитателями поместья, висели на щите у ворот.

Я остановил выбор на "Кадиллаке-Эскаладе". Бу запрыгнул в багажное отделение до того, как я открыл дверцу. Рафаэль последовал за ним.

- Что случится с Тимом, когда мы выедем из поместья? - спросил я Аннамарию.

Мальчик прижимался к ней, когда она ответила:

- Ничего не случится. Он будет жить и процветать.

- Но он говорил...

- Что было, того уж нет, молодой человек. И теперь мы увидим, что будет.

Времени на очередной сбивающий с толку разговор не было. Я сел за руль, Аннамария и мальчик - на заднее сиденье.

Когда мы проезжали мимо особняка, что-то начало взрываться под ним, в секретных помещениях, расположенных в подвале и ниже, из окон повалил густой черный дым.

Возможно, после завершения процесса самоуничтожения от Роузленда осталось бы ничуть не больше, чем от Дома Ашеров, ушедшего в болото.

Мы уже обогнули особняк и ехали к воротам, когда я увидел стоявшего у дороги мистера Хичкока. Он помахал рукой мне, я - ему. И чуть не остановился, чтобы сказать, что теперь готов к разговору с ним, хотя в действительности чувствовал, что еще рановато.

Он широко улыбался, глядя на разрушающийся Роузленд. Клойс, судя по всему, был не только отвратительным человеком, но и не менее отвратительным руководителем киностудии.

Сторожка провалилась под землю, вероятно, забрав с собой и Генри Лоулэма.

Я собирался выйти из "Эскалады" и открыть ворота, когда окружающая поместье стена начала разрушаться и при этом вроде бы плавиться. Ворота вывалились из размякшего камня и рухнули на землю. Я осторожно проехал по ним и покатил дальше, но не так, чтобы очень быстро. С одной стороны, мне хотелось поскорее уехать подальше от Роузленда, с другой, я опасался привлечь внимание полиции.

Мы не проехали и пятидесяти ярдов, как мимо нас на великолепном жеребце промчалась Марта, белая ночная рубашка развевалась над черными боками лошади, и я увидел ее улыбку, прежде чем она и жеребец галопом ускакали из этого мира в последующий.

Старые дубы росли по обе стороны дороги. Сквозь их кроны, нависающие над асфальтом, вдруг резко полил дождь, из облаков, которые собирались весь день. На мгновение меня охватил страх, когда перед глазами все вдруг начало расплываться, но я включил дворники, и четкость окружающего мира вернулась.

По холмам я выехал к Прибрежной автостраде и повернул на юг. Серое море на горизонте встречалось с серым небом, серебряный дождь падал на землю, шины шуршали по мокрой мостовой.


* * *

Глава 53

Мы оставили "Эскаладу" на стоянке супермаркета и арендовали на месяц коттедж с тремя спальнями в тихом городке на побережье. Желтая бугенвиллея оплетала половину крыши, а переднее крыльцо выходило на море.

У других арендаторов владелец требовал документы, но улыбка Аннамарии, ее подход и оплата наличными позволили нам без промедления занять наш новый дом.

События в Роузленде поначалу тянули на сенсацию, но очень быстро информационный поток иссяк, потому что Министерство национальной безопасности употребило власть определенно не в рамках Конституции. По слухам, циркулирующим в Интернете, в Роузленде находилась база террористов, готовящихся реализовать очередной чудовищный замысел. Эту версию подтверждал тот факт, что на территории поместья разбили лагерь военные и ученые, начавшие исследовать руины.

В первый месяц жизни в нашем новом раю я спал в своей комнате, а Тим - у Аннамарии, боялся ночного одиночества. Он изменился. По-прежнему оставался мальчиком, прочитавшим тысячи книг, которые и определяли его внутренний мир, но никогда не говорил о Роузленде, словно лишился всех воспоминаний о тамошней жизни. Иногда вспоминал мать, жаловался, что ему очень ее недостает, но вроде бы он думал, что она погибла, упав с лошади, а об отце вообще ничего не знал.

Я не спрашивал Аннамарию, что вызвало такие перемены, боялся, что она мне расскажет, и подробно, но я не пойму ни слова. Время идет, но я безмерно рад тому, что нет нужды разгадывать загадки помимо тех, к которым меня подводит шестое чувство. Без этих разгадок просто не обойтись.

Тим очень оживился, обнаружив, что у него растут волосы. Сказал, что никогда раньше они не росли, хотя и признал, что это очень даже странно. Мы устроили праздник из его первого похода в парикмахерскую, потом пообедали в ресторане торгового центра, даже съели мороженое.

После этого он спал один в своей комнате.

Здесь, у моря, я пишу эти мемуары, как сказали бы психиатры, в свободном потоке сознания. Слова льются из меня, словно я их диктую.

Собаки заняты обычными собачьими делами. Поскольку Рафаэль видит Бу так же, как я, у него есть партнер для собачьих игр, но моя собака-призрак пользуется всеми преимуществами, какие только есть на ее стороне.

Мне больше не снится Освенцим, и я не боюсь умереть дважды.

Мне снится Сторми, годы, которые мы провели вместе, полные радостных воспоминаний, снится, как хорошо нам будет, когда мы встретимся вновь, но такое можно увидеть только во снах.

Мое путешествие еще не закончено. Скорее раньше, чем позже, дорога вновь позовет меня. И уже в пути я узнаю, куда иду.

По словам Аннамарии, я узнаю, что пора уходить, по звону колокольчика, который ношу на груди: он разбудит меня глубокой ночью.

Она уже на восьмом месяце беременности, но живот не растет. Когда я тревожусь из-за того, что она не обращается к врачу, она говорит мне, что беременна давно и останется беременной еще дольше, что бы это ни означало.

Два вечера тому назад, когда мы обедали, в центре стола стояла невысокая зеленая миска, в которой плавал большой с восковыми листьями цветок. Она сказала, что сорвала его с дерева по соседству, но дерева этого я пока не нашел, хотя вроде бы обследовал все окрестности.

Я попросил ее показать мне этот фокус с цветком. Как выяснилось, она показывала его Тиму в Роузленде. Но она говорит, что это не просто фокус, и время показать его мне придет, когда я узнаю настоящее название этого цветка. Догадайтесь, что бы это значило.

Наша подруга Блоссом, из Магик-Бич, которая называет себя Счастливым Монстром, позвонила, чтобы сказать, что приедет к нам на следующей неделе. В детстве пьяный отец чуть не сжег ее и изуродовал на всю жизнь. Почему так часто дети страдают от собственных родителей? Наверное, мне никогда не узнать истинных причин этой долгой-долгой войны. В любом случае, я с нетерпением жду приезда Блоссом, ибо она прекрасна в своем уродстве.

Вчера, вскоре после того, как Тимоти утром принял душ, его не отпускало ощущение, что он по-прежнему грязный. Он помылся снова, потом третий раз. После этого я застал его моющим руки в раковине на кухне. Он плакал.

Он не знал, что с ним такое, но я мог бы ему сказать: он все-таки не забыл годы, проведенные в Роузленде, как бы ему ни хотелось их забыть.

Даже Аннамария не могла успокоить его, поэтому мы вдвоем пошли на переднее крыльцо, только мужчины, и взяли с собой по "Мистеру Гудбару"41.

Лучшая часть "Мистера Гудбара" не обертка, так ведь? Да, и банка - не лучшая часть колы. Ночами, когда ты лежишь без сна, мальчик ты или мужчина, думая о себе, снимая с себя один слой странности за другим, ты вспоминаешь и всегда радуешься, что та несовершенная личность, каковой ты и являешься, со всеми противоречиями и недостойными желаниями, не самое лучшее, что в тебе есть, точно так же, как эта обертка - не лучшая часть "Мистера Гудбара".

Тим сказал, что понимает меня не больше, чем я Аннамарию, но настроение у него поднялось. А ведь это главное, на самом деле: наша способность поднять другому настроение.

Какое-то время я печалился из-за того, что так жестко отказал мистеру Хичкоку в Роузленде. Волновался, а вдруг он не появится вновь, чтобы обратиться ко мне за помощью.

Но в это утро, когда я сидел на переднем крыльце и пил кофе, он шел по берегу в костюме-тройке и черных туфлях. Помахал мне рукой и продолжил свой путь, но я подозреваю, что в любой день, когда я выйду на крыльцо, чтобы выпить кофе, он уже будет сидеть там.

Страшновато, конечно, когда к тебе за помощью обращается режиссер "Психоза". Но с другой стороны, он ставил и "К северу через северо-запад", и другие фильмы, не менее веселые. И в его послужном списке несколько отличных мелодрам. Я обожаю мелодрамы, как вы уже, конечно же, знаете.

И я жду, когда ночью зазвонит колокольчик. Мне снится Сторми. Я брожу по округе в поисках загадочного дерева Аннамарии. Я спускаюсь к самому океану, чтобы поплавать на мелководье с Тимом, и жду звона колокольчика.


К О Н Е Ц


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+