Скованный ночью

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Скованный ночью

Вторая книга приключений Кристофера Сноу посвящается Ричарду Апрахамиану и Ричарду Хеллеру, красе и гордости сословия адвокатов, благодаря которым меня до сих пор не засадили в тюрьму!


Дружба драгоценна не только в тени, но и на солнечной стороне жизни. А благодаря счастливому устройству вещей над большей частью жизни светит солнце.

Томас Джефферсон


Первое

Меня зовут Кристофер Сноу. Данный отчет является частью моего личного дневника. Когда вы прочтете его, возможно, я буду мертв. Если же я остался жив, то благодаря этому репортажу стал - или скоро стану - одним из самых знаменитых людей на планете. Но если никто не прочел этого - значит, мир, каким мы его знали, перестал существовать и человеческая цивилизация исчезла навсегда. Я тщеславен не более, чем любой средний человек, и вместо вселенского признания предпочел бы вести тихое и мирное анонимное существование. И все же, если придется выбирать между Армагеддоном и славой, я согласен на славу.


Часть I
Пропавшие дети

Глава 1

На другие места ночь спускается, но к Мунлайт-Бею она подкрадывается на цыпочках, производя столько же шума, сколько его производит лижущий берег, нежный темно-сапфировый прибой. Когда на рассвете ночь отступает через Тихий океан к далекой Азии, она делает это неохотно, оставляя на подъездных аллеях, под припаркованными машинами, в дренажных канавах и под кронами старинных дубов черные озерца.

Тибетская легенда гласит, что священные Гималаи - это дом всех ветров, где рождаются и легкий бриз, и яростная буря. Если у ночи тоже есть свой дом, то им, без сомнения, является наш городок.

Одиннадцатого апреля, минуя Мунлайт-Бей по пути на запад, ночь забрала с собой пятилетнего мальчика по имени Джимми Уинг.

Около полуночи я ехал на велосипеде, колеся по улочкам у подножия холмов неподалеку от колледжа Эшдон, в котором когда-то преподавали мои родители. До того я был на берегу: стоял почти полный штиль и прибой не стоил доброго слова, так что не имело смысла раздеваться и спускать на воду серф. Орсон, метис черного Лабрадора, трусил со мной рядом.

Мы с мохнатой образиной не искали приключений, просто дышали свежим воздухом и удовлетворяли общую для обоих потребность в движении. Почти каждую ночь мы с ним ощущали смутное беспокойство и томление духа.

Нет, в живописном Мунлайт-Бее, который был одним из самых тихих и в то же время самых опасных мест на планете, искать приключений стал бы только дурак или сумасшедший. Тут было достаточно несколько минут постоять на месте, чтобы приключения нашли тебя сами.

Лилли Уинг живет на тенистой улице, заросшей душистыми пиниями. Фонарей здесь не было; стволы и изогнутые ветви казались черными как уголь; лишь кое-где лунный свет освещал перистые кроны и серебрил грубую кору.

Я заметил ее, потому что между стволами пиний сновал взад и вперед луч фонарика. Полоска света упала передо мной на мостовую, и тени деревьев словно подпрыгнули. Лилли звала сына. Она пыталась кричать, но ее голос заглушили одышка и страх, от чего имя Джимми превратилось в неразборчивое шестисложное слово.

Поскольку на дороге было пустынно, мы с Орсоном двигались посреди мостовой, чувствуя себя королями дороги. Мы свернули к тротуару.

Когда Лилли пробежала между двумя пиниями и очутилась на улице, я спросил:

- Барсук, что случилось?

Я прозвал ее Барсуком двенадцать лет назад, когда нам было по шестнадцать. Тогда ее звали Лилли Трейвис, мы любили друг друга и верили, что нам на роду написано быть вместе. Среди длинного списка наших общих увлечений была книга Кеннета Грэма "Ветер в ивах", в которой мудрый и смелый Барсук мужественно защищал всех добрых зверей в Пустоши.

"- В этом месте любой мой друг ходит там, где ему нравится, - говорил Барсук своей подружке Моул, - а если нет, я выясняю почему!"

Вот так и Лилли. Те, кто сторонился меня из-за моего редкого недуга, кто называл меня "вампиром" из-за моей врожденной непереносимости даже самого слабого света, подростки-психопаты, которые сговаривались мучить меня, колотили и светили в глаза фонариком, которые говорили обо мне гадости за спиной, как будто я нарочно родился с пигментозным экзодермитом, - все они держали ответ перед Лилли, лицо которой начинало пылать, а сердце колотиться от безудержного гнева при любом проявлении нетерпимости. Как всякому мальчишке, мне волей-неволей пришлось научиться драться. К тому времени, когда я встретил Лилли, я был уверен в своей способности постоять за себя; тем не менее она настаивала на своем и приходила ко мне на помощь так же отчаянно, как это делал Барсук, сражавшийся за свою Моул дубиной и когтями.

Она была худенькая, но сильная. Хотя в Лилли не было и метра шестидесяти, она нависала над любым врагом как башня. Она была такой же грозной, бесстрашной и яростной, как доброй и изящной.

Однако в ту ночь обычное изящество покинуло Лилли; ее тело, двигавшееся рывками, корежил страх. Услышав мой голос, она обернулась. В джинсах и фланелевой рубашке навыпуск, она казалась таинственно ожившим ощетинившимся пугалом, смущенным и испуганным тем, что оно рассталось со своим шестом.

Луч света омыл мое лицо, но стоило Лилли понять, кто я, как она немедленно опустила фонарик.

- Крис... О господи!

- Что случилось? - снова спросил я, слезая с велосипеда.

- Джимми пропал!

- Убежал?

- Нет. - Она отвернулась и заторопилась к дому. - Вот, посмотри сам!

Участок Лилли был огорожен белым штакетником, поставленным ею самой. Но столбами калитке служили две бугенвиллеи, подрезанные кроны которых образовывали арку. Ее скромное бунгало типа "Кейп-Код" находилось в конце затейливо петлявшей кирпичной дорожки, которую Лилли выложила сама, освоив специальность каменщика по книгам.

Входная дверь была открыта настежь. За ней находились ярко (а для меня смертельно ярко) освещенные комнаты.

Но Лилли не повела нас с Орсоном внутрь, а быстро свернула с кирпичной дорожки и пошла по газону. Стояла ночь, и в тишине стук спиц, задевавших о низко подстриженную траву, казался громким. Мы шли к северной стороне дома.

Окно спальни было распахнуто. Внутри горел ночник; стены освещали полоски янтарного света и медово-коричневые тени от плетеного абажура. На книжной полке слева от кровати стояли фигурки из "Звездных войн". Холодный ветер выстуживал дом; одна из двух светлых штор лежала на подоконнике и трепетала, как призрак, не желающий покидать этот мир и уходить к себе.

- Я думала, что окно закрыто, но, должно быть, ошиблась! - отчаянно воскликнула Лилли. - Какой-то сукин сын открыл его и утащил Джимми!

- Подожди. Может быть, все не так плохо.

- Подлый ублюдок! - не унималась она.

Пытаясь справиться с дрожью, сотрясавшей ее руку, Лилли направила пляшущий луч фонарика на клумбу под окном спальни.

- У меня нет денег, - сказала она.

- Денег?

- Чтобы заплатить выкуп. Я небогата. Поэтому никто не будет красть Джимми из-за выкупа. Тут дело хуже.

Нарушитель оставил после себя что-то вроде печати Соломона, покрытую лепестками белых цветов, сверкавшими, как лед. Следы глубоко впечатались в палую листву и влажную рыхлую землю. Они ничем не напоминали отпечатки ног бегущего ребенка. Судя по дерзкой цепочке глубоких следов, оставленных кроссовками, похититель был человеком взрослым и крупным. Скорее всего то был мужчина.

Я увидел, что Лилли босиком.

- Я не могла уснуть и смотрела по телевизору какое-то дурацкое шоу, - сказала она с ноткой самобичевания, словно должна была ждать этого похищения и стоять у постели Джимми на страже.

Орсон протиснулся между нами и понюхал отпечатки.

- Я ничего не слышала, - сказала Лилли. - Джимми даже не вскрикнул, но у меня было такое чувство...

Ее обычно красивое лицо, ясное и светлое, как отражение вечности, сейчас было искажено ужасом и изборождено болезненными морщинами. Она держала себя в руках только благодаря отчаянной надежде. Даже в тусклом свете обращенного вниз фонарика зрелище было душераздирающее.

- Все будет в порядке, - сказал я, стыдясь этой бессовестной лжи.

- Я позвонила в полицию, - сказала она. - Они должны быть здесь с минуты на минуту. Где же они?

Я по собственному опыту знал, что полиции Мунлайт-Бея доверять нельзя. Она продажна. Но продажность полиции была вызвана не аморальностью, алчностью или стремлением к власти; корни ее были куда более глубокими и страшными.

Сирен слышно не было, да я и не надеялся их услышать. В нашем странном городке полиция реагировала на звонки исключительно по своему усмотрению и передвигалась не только без сирен, но и без мигалок, потому что чаще стремилась скрыть преступление и заткнуть рот жалобщикам, чем схватить преступника и предать его суду.

- Ему пять лет, всего пять, - с несчастным видом промолвила Лилли. - Крис, а вдруг это тот парень из новостей?

- Из новостей?

- Серийный убийца. Тот самый, который... сжигает малышей.

- Это не здесь.

- По всей стране. Каждые несколько месяцев. Сжигает заживо нескольких ребятишек. Почему не здесь?

- Потому что тут не то, - ответил я. - Тут совсем другое.

Она отвернулась от окна и обвела двор лучом фонарика, как будто надеялась увидеть своего взлохмаченного сынишку в пижаме среди палой листвы и скрученных полосок белой коры, пятнавших траву под сенью высоких эвкалиптов.

Уловив тревожный запах, Орсон издал низкое рычание и попятился с клумбы. Он посмотрел на подоконник, втянул в себя воздух, снова сунул нос в землю и осторожно пошел к задней части дома.

- Он что-то обнаружил, - сказал я. Лилли обернулась.

- Что?

- След.

Добравшись до заднего двора, Орсон перешел на рысь.

- Барсук, - сказал я, - не говори им, что мы с Орсоном были здесь.

Страх заставил ее ответить шепотом:

- Кому не говорить?

- Полиции.

- Почему?

- Я вернусь и все объясню. Клянусь, что найду Джимми. Клянусь.

Два первых обещания я мог выполнить. Третье же было всего лишь выражением желания и было дано только для того, чтобы поддержать в Лилли хотя бы тень надежды.

Честно говоря, торопясь вслед за моим необычным псом и толкая вперед велосипед, я знал, что Джимми Уинг пропал навсегда. Самое большее, что я ожидал найти там, где закончится след, - это мертвого мальчика, а если повезет - человека, который убил его.


* * *


Глава 2

Добравшись до задней части дома Лилли, я не увидел Орсона. Пес был черным как уголь, и даже света полной луны было недостаточно, чтобы заметить его.

Тут справа донеслось тихое "уф-ф", за ним второе, и я откликнулся на зов.

На дальнем конце двора находился гараж, в который можно было заехать только с улицы. Кирпичная дорожка вела от гаража к деревянной калитке. Орсон стоял возле нее на задних лапах, положив передние на задвижку.

Честно говоря, этот пес неизмеримо умнее прочих четвероногих. Иногда я подозреваю, что он намного умнее меня.

Если бы у меня не было рук, то из стоящей на полу миски ел бы я. А Орсон в это время сидел бы в удобном кресле и нажимал на кнопки телевизионного пульта.

Демонстрируя свое единственное преимущество, я отодвинул засов и открыл скрипнувшую калитку.

С задней стороны аллеи стоят только гаражи, сараи и заборы. На дальнем конце выщербленный и потрескавшийся асфальт переходит в пыльный проулок, который, в свою очередь, ведет к старой эвкалиптовой роще и деревянной изгороди, за которой начинается овраг.

Дом Лилли стоит на краю города. Дальше - пустошь, в которой люди не живут. Полевые травы и разбросанные по пологим склонам дубы служат домом ястребам, койотам, кроликам, белкам, полевым мышам и змеям.

Своим поразительным носом Орсон пытливо изучал сорняки, росшие на краю оврага. Он сунулся сначала на север, а потом на юг, тихонько поскуливая и рыча.

Я стоял между двумя деревьями и смотрел в темноту, которую не могла рассеять даже полная луна. Внизу не было ни огонька. Если Джимми утащили туда, похититель должен был обладать незаурядным ночным зрением.

Орсон коротко тявкнул, резко прервал поиски и вернулся на середину проулка. Он двигался по кругу, словно хотел поймать себя за хвост. Но голова Орсона была поднята; пес разнюхивал след.

Для него воздух был смесью разнообразных ароматов. Каждая собака обладает чутьем, которое в тысячи раз тоньше нашего с вами обоняния.

Единственным запахом, который мог различить я, был едкий, лекарственный запах эвкалиптов. Орсон, влекомый другим, намного более подозрительным запахом (так кусочек железа неотвратимо влечет к магниту), рысью помчался на север.

Может быть, Джимми Уинг еще жив.

Моей натуре свойственна вера в чудеса. Почему бы не поверить в еще одно?

Я оседлал велосипед и поехал вслед за собакой. Орсон двигался быстро, уверенно, и мне пришлось поднажать.

Позади оставались квартал за кварталом, лишь изредка освещенные тусклыми лампочками, которые горели над задними дверями домов местных обитателей. По привычке я держался подальше от этих сверкающих пятен, двигаясь темной стороной проулка, хотя мог бы проехать освещенный пятачок за секунду-другую без серьезного ущерба для здоровья.

Пигментозный экзодермит - по-латыни Xeroderma pigmentosum, или ХР для тех, кто не хочет сломать язык, - это унаследованная генетическая болезнь. Я разделяю ее с членами закрытого клуба, в который входит тысяча человек со всех концов Америки. Один на 250 000 граждан, ХР делает меня чрезвычайно уязвимым к раку кожи и глаз, развивающемуся под влиянием любого ультрафиолетового излучения. Солнечный свет. Лампочки накаливания или люминесцентные трубки. Потная идиотская физиономия на телеэкране.

Если бы я посмел провести полчаса на летнем солнце, то сильно обгорел бы, но одного ожога не хватило бы, чтобы убить меня. Весь ужас ХР заключается в том, что даже недолгое ультрафиолетовое излучение укорачивает мою жизнь, потому что его действие накапливается. Через несколько лет микроскопические повреждения превращаются в повреждения, видимые невооруженным глазом, и злокачественные опухоли. Шестьсот минут экспозиции, растянутые на год, приведут к тому же сокрушительному результату, что и десять часов непрерывного пребывания на знойном июльском пляже. Конечно, свет уличного фонаря менее вреден, чем яростное сияние солнца, но он тоже небезопасен.

Ничто не безопасно.

Ваши прекрасно функционирующие гены могут легко восстановить повреждения кожи и глаз, которым вы подвергаетесь каждый день, сами того не сознавая. Ваше тело в отличие от моего постоянно производит энзимы, которые сдирают с клеток организма поврежденные сегменты и заменяют их обновленной ДНК.

Я должен жить в тени, в то время как вы наслаждаетесь роскошным голубым небом, но я не испытываю к вам ненависти. Я не осуждаю вас за то, что досталось вам даром... хотя и завидую.

Я не сержусь, потому что вы тоже живые существа и, следовательно, несовершенны. Может, вы некрасивы, может, соображаете слишком туго или слишком быстро, чтобы это шло вам на пользу, может, вы глухой, немой или слепой, обреченный природой на отчаяние и ненависть к себе, или испытываете необычный страх перед Смертью. Каждый из нас несет свое бремя. Но, с другой стороны, если вы красивее и умнее меня, награждены пятью острыми чувствами, еще более оптимистичны, чем я сам, высоко цените себя и тем не менее разделяете мой отказ унизиться перед Жницей... что ж, я мог бы возненавидеть вас, если бы не знал, что вы, как и все обитатели этого несовершенного мира, обладаете робкой душой и разумом, угнетенным скорбью, потерями и тоской.

Вместо того чтобы сердиться на ХР, я считаю его благословением. Мой жизненный путь уникален.

Я коротко знаком с ночью. Знаю мир между закатом и рассветом лучше любого другого, потому что я брат совы, летучей мыши и барсука. В темноте я как дома. Это куда большее преимущество, чем вам кажется.

Конечно, никакие преимущества не могут компенсировать того, что любого больного ХР ждет преждевременная смерть. Мало кто из нас доживает до совершеннолетия и при этом не испытывает таких прогрессирующих психических расстройств, как дрожание рук и головы, потеря слуха, заикание и даже слабоумие.

До сих пор я дергал Смерть за усы безнаказанно. Недуги, о которых предупреждали врачи, пока что обходили меня стороной.

Мне было уже двадцать восемь лет.

Сказать, что я жил взаймы, было бы не банальностью, а просто подтверждением факта. Вся моя жизнь была сплошной закладной.

Впрочем, так же, как и ваша. Рано или поздно платить по счетам придется каждому. Скорее всего я получу уведомление раньше вас, но и ваш счет тоже придет по почте.

Пока же почтальон не постучал в дверь, радуйтесь. Ничего другого вам не остается. Отчаяние - глупая трата драгоценного времени.

Итак, в эту холодную весеннюю ночь, в глухой час, когда до рассвета еще было далеко, я спешил за своим хвостатым Шерлоком Холмсом, веря в чудесное спасение Джимми Уинга. Мы промчались по пустым аллеям и безлюдным бульварам, миновали парк, где Орсон не остановился, чтобы задрать лапу у одинокого дерева, миновали здание школы и начали спускаться на нижние улицы. Пес вел меня к реке Санта-Розите, которая разделяла наш город надвое, спускаясь с гор и впадая в бухту.

В этой части Калифорнии, где среднегодовой уровень осадков составляет всего тридцать семь сантиметров, реки и ручьи большую часть года стоят сухими. Последний сезон дождей был не более обильным, чем обычно, и русло реки полностью обнажилось: то было широкое пространство, заполненное высохшим илом и тускло серебрившееся в свете луны, гладкое, как простыня, если не считать разбросанных там и сям темных пятен плавника, напоминавших спящих бродяг, руки и ноги которых скрючены ночными кошмарами.

Честно говоря, Санта-Розита, несмотря на свои двадцать метров в ширину, больше похожа не на реку, а на искусственный канал. В соответствии с федеральным проектом обеспечения безопасности со стороны водных потоков, которые во время сезона дождей могли обрушиться на Мунлайт-Бей с тыла, ее берега были подняты и укреплены широкими бетонными дамбами, тянувшимися через весь город.

Орсон свернул с улицы и потрусил к узкой полоске суши вдоль дамбы.

Следуя за ним, я проехал между двумя парными знаками, расставленными вдоль всего русла. Первый из них гласил, что купаться в реке запрещено и что к нарушителям будут приняты самые суровые меры. Второй, адресованный тем, кто на законы плевать хотел, растолковывал, что течение во время половодья бывает необыкновенно бурным и запросто смоет каждого посмевшего сунуться в воду.

Однако, несмотря на все предупреждения и знание коварного характера реки, история повторялась: каждые несколько лет в Санта-Розите тонул очередной искатель приключений на самодельном каяке, плоту, а то и водном велосипеде. А однажды весной утонуло сразу трое. Это было уже на нашей памяти.

Человеческие существа всегда пылко отстаивают дарованное им господом право на глупость.

Орсон стоял на дамбе, подняв лохматую голову и глядя на восток, в направлении шоссе Пасифик-Кост и вздымавшихся за ним холмов. Он замер от напряжения и тихонько заскулил.

Этой ночью в залитом лунным светом пересохшем канале не было и намека на движение. Ветерок с Тихого океана был недостаточно сильным, чтобы над илом поднялся пыльный призрак.

Я глянул на светящийся циферблат наручных часов. Каждая минута могла стать для Джимми Уинга последней - конечно, при условии, что он еще жив.

- Ну, что там? - поторопил я Орсона.

Пес не удостоил меня ответом. Навострив уши, он с видом гурмана втягивал в себя ароматный воздух и едва не задыхался от запаха некоей жертвы, доносившегося со стороны пустынной реки.

Как обычно, я понимал настроение Орсона. Хотя я обладал самым примитивным обонянием и ничем не отличался от простого человека (если не считать роскошного гардероба и солидного счета в банке), однако улавливал те же самые запахи.

Мы с Орсоном не просто человек и собака. Я ему не хозяин. Он мой друг, мой брат.

Когда я говорил, что считаю братьями сову, летучую мышь и барсука, это было фигуральное выражение. Но когда речь идет об Орсоне, меня следует понимать буквально.

Я посмотрел на петляющее русло, которое поднималось в холмы, и спросил:

- Тебя что-то пугает?

Орсон поднял взгляд. В его эбеновых глазах отражалась луна. Сначала я по ошибке принял ее за отражение своего лица, но мое лицо не было ни таким круглым, ни таким таинственным.

Ни таким бледным. Я не альбинос. Кожа у меня пигментированная, и я скорее смуглый, хотя редко бываю на солнце.

Орсон фыркнул. Не требовалось знать собачий язык, чтобы понять смысл этого выражения. Эта дворняга была оскорблена моим предположением, что ее так легко напугать.

В самом деле, Орсон намного храбрее большинства представителей своего вида. За те два с половиной года, что я его знаю - от щенячьего возраста до сегодняшнего дня, - я видел его испуганным только однажды. Когда мы столкнулись с обезьянами.

- Обезьяны? - спросил я.

Он снова фыркнул. На сей раз это означало "нет".

Значит, не обезьяны.

Вернее, пока не обезьяны.

Орсон зарысил к широкому бетонному пандусу, который спускался к берегу Санта-Розиты. В июне-июле по нему ездили грузовики и экскаваторы ремонтников, очищавших сухое русло от накопившегося мусора и в целях безопасности углублявших его перед очередным сезоном дождей.

Я пошел за псом. На испещренном темными пятнами склоне его черная фигура казалась такой же материальной, как тень. Однако на фоне слабо мерцающего ила он стал похожим на камень, хотя по-прежнему стремился на восток, словно влекомый домом призрак, пересекающий безводный Стикс.

Поскольку последний сезон дождей кончился три недели назад, дно реки было совершенно сухим. Кроме того, ил уплотнился до такой степени, что по нему можно было ехать на велосипеде.

Насколько я различал при жемчужном лунном свете, велосипедные шины оставляли на слежавшемся иле заметный след. Но след, оставленный недавно проехавшим здесь более тяжелым транспортным средством, был куда заметнее. Судя по ширине, то был след микроавтобуса, легкого трактора или спортивного автомобиля.

Окруженный с двух сторон шестиметровым валом, я был полностью закрыт от ближайших городских зданий и видел лишь слабые очертания домов на холмах, скрывавшихся под сенью деревьев и лишь частично освещенных уличными фонарями. А когда мы спустились на дно, городской пейзаж полностью исчез из виду, как будто ночь была сильнейшим растворителем, в котором без следа рассосались дома и жители Мунлайт-Бея.

Через не правильные промежутки в бетонных стенах попадались дренажные отверстия. Некоторые имели диаметр от полуметра до метра, в то время как сквозь другие мог бы спокойно проехать трактор. Следы шин проходили мимо этих отверстий и тянулись в холмы плавно, как строчки, написанные на листе бумаги, - за исключением тех мест, где они огибали знаки препинания, расставленные плавником.

Хотя Орсон стремился только вперед, я косился на эти отверстия с подозрением. Во время грозы из них лились потоки воды с улиц и желобов, проложенных в возвышавшихся над городом травянистых восточных холмах. Сейчас, в хорошую погоду, эти стоки казались подземными переулками тайного мира, в котором можно было столкнуться с чрезвычайно странными путешественниками. Казалось, из любого отверстия вот-вот кто-нибудь выскочит и бросится на нас.

Надо признаться, у меня слишком богатое воображение, чтобы судить о вещах здраво. Иногда оно доставляло мне сложности, но куда чаще спасало жизнь.

Кроме того, бродя по этим дренажным трубам, вполне достаточным, чтобы вместить человека моего роста, я уже видел несколько странных вещей. Странных и загадочных. Таких, которые могли бы напугать и человека, начисто лишенного воображения.

Так как солнце неизбежно поднимается каждый день, моя жизнь должна была проходить в границах города, чтобы к рассвету я мог оказаться в надежно затененных комнатах своего дома. Учитывая, что местное население составляло двенадцать тысяч человек плюс три тысячи студентов колледжа Эшдон, наш городок был вполне достаточным полем для игры жизни; никто не назвал бы его стоячим болотом. Тем не менее к шестнадцати годам я знал каждый дюйм Мунлайт-Бея лучше, чем собственное лицо. В конце концов, стремясь избавиться от скуки, я нашел отдушину в том замкнутом кусочке мира, который оставил мне ХР; меня на какое-то время увлекли подземные ходы. Я излазил все дренажные трубы, представляя себя Призраком, крадущимся по царствам, раскинувшимся под парижским Гранд-опера1. Правда, у меня не было его накидки, шляпы клошара, шрамов и безумия.

Но в последнее время я предпочитал оставаться на поверхности. Как каждому родившемуся на свет, мне предстоит довольно скоро отправиться под землю на постоянное место жительства.

Когда мы миновали очередное отверстие, Орсон внезапно прибавил шагу. След был свежим.

Устье, уходившее на восток, постепенно сужалось. В том месте, где Санта-Розита проходила под шоссе, ее ширина составляла всего двенадцать метров. Тоннель насчитывал более тридцати метров в длину, и хотя в его дальнем конце виднелся мерцающий лунный свет, вокруг царила кромешная тьма.

Видимо, чуткий нос Орсона не улавливал запаха опасности. Пес не рычал.

Но и не лез наобум. Он стоял у входа, опустив хвост, навострив уши, и напряженно вслушивался в темноту.

Я долгие годы бродил по ночам, беря с собой лишь кошелек с мелочью для нечастых покупок, маленький фонарик (на тот редкий случай, когда темнота была скорее врагом, чем другом) и сотовый телефон, подвешенный к поясу. В последнее время я добавил к этому джентльменскому набору еще кое-что: 9-миллиметровый пистолет "глок".

"Глок" висел под курткой в наплечной кобуре. Мне не нужно было прикасаться к пистолету, чтобы помнить про него; его вес давил на мои ребра, как опухоль. Тем не менее я сунул руку под куртку и сжал рукоятку жестом суеверного человека, дотронувшегося до своего талисмана.

Черную кожаную куртку дополняли черные кроссовки "Рокпорт", черные носки, черные джинсы и черный свитер с длинными рукавами. Я носил все черное не потому, что маскировался под вампира, священника, убийцу-ниндзя или голливудскую знаменитость. В этом городе по ночам имело смысл не только носить с собой оружие, но и держаться в тени, оставаясь как можно менее заметным.

Оставив "глок" в кобуре и не слезая с велосипеда, но поставив ноги на землю, я отстегнул от руля фонарик. У моего велосипеда не было фары. Я столько лет прожил в ночи и в комнатах, освещенных одними свечами, что моим привыкшим к темноте глазам редко требовалась помощь.

Луч проник в бетонный тоннель метров на девять. Проход имел прямые стены и потолок в виде арки. В его первой части не было ничего угрожающего.

Орсон вошел внутрь.

Прежде чем последовать за собакой, я поднял голову и посмотрел на машины, с ревом мчавшиеся на север и юг по шоссе № 1. Этот рев всегда казался мне одновременно возбуждающим и полным меланхолии.

Я никогда не водил машину и, вероятнее всего, никогда не буду ее водить. Во-первых, даже если бы я защитил руки перчатками, а лицо маской, ничто не спасло бы мои глаза от света фар встречных автомобилей. Во-вторых, я не смог бы проехать далеко на север или юг побережья, потому что не успел бы вернуться до рассвета.

С удовольствием прислушиваясь к этому шуму, я обвел взглядом широкие бетонные опоры по обе стороны тоннеля. Вершину длинного склона венчало металлическое ограждение; фары то и дело освещали его, но самих машин я не видел.

И тут краешком глаза я не то заметил, не то мне почудилась какая-то притаившаяся на вершине южной опоры фигура, не такая черная, как окружающая ее ночь, слегка освещенная фарами проносившихся по шоссе машин. Она была по эту сторону ограждения, едва видимая, однако распространявшая ауру угрозы, как химера, стоящая на парапете кафедрального собора.

Но стоило повернуть голову и присмотреться, как тени от огней автомобилей заплясали у меня перед глазами, словно стая воронов, взмывшая в воздух в разгар грозы. Более плотная фигура, окруженная пляшущими призраками, устремилась по диагонали вниз, удаляясь от меня и от опоры на юг, вдоль травянистой насыпи.

Не успел я моргнуть глазом, как она оказалась вне досягаемости мощных фар и затерялась в ночи, отделенная от меня шестиметровой стеной дамбы. При желании она могла вернуться и войти в тоннель вслед за мной.

Впрочем, вполне возможно, что ей не было до меня никакого дела. Думать, что галактики вращаются вокруг тебя, приятно, но центром Вселенной я себя все же не считал.

Честно говоря, таинственная фигура могла существовать только в моем воображении. Я видел ее долю секунды и не был абсолютно уверен, что она мне не почудилась.

Но все же я снова полез под куртку и притронулся к "глоку".

За это время Орсон углубился в тоннель под шоссе № 1 настолько, что луч фонарика не мог его обнаружить.

Оглянувшись и не заметив позади преследователя, я двинулся за собакой. На велосипед садиться не стал, а предпочел идти пешком и толкать его левой рукой.

Мне не хотелось, чтобы правая рука, держащая оружие, была занята фонариком. Кроме того, свет мог облегчить незнакомцу преследование и делал меня удобной мишенью.

Хотя русло пересохло, стенки тоннеля издавали влажный запах; холодный бетон пах известкой.

Шум машин, отделенных от меня несколькими слоями стали, бетона и земли, эхом отдавался в полукруглом своде. И все же он не сумел заглушить звук приближавшихся шагов того, кто крался следом. Я несколько раз оборачивался, но луч фонарика неизменно освещал лишь гладкие бетонные стены и пустынную реку.

Следы шин продолжались по другую сторону тоннеля и бороздили видимый отсюда участок Санта-Розиты. Тут я выключил фонарик, положившись на естественное освещение. За шоссе канал № 1 сворачивал направо, уходя от него на восток-юго-восток. Уклон русла становился заметно круче.

Хотя на окружающих холмах еще теснились дома, мы приближались к окраине города.

Я знал, куда мы идем. Знал уже давно, но не хотел верить. Если Орсон не ошибся и машину, оставившую взятый им след, действительно вел похититель Джимми Уинга, то он вез мальчика в Форт-Уиверн, заброшенную военную базу, которая была причиной большинства нынешних трудностей Мунлайт-Бея.

Уиверн, раскинувшийся на 70 тысячах гектаров и занимающий намного более обширную территорию, чем наш городок, обнесен высоким сетчатым забором. Забор поддерживается залитыми цементом стальными столбами и увенчан колючей проволокой. Он пересекает реку; обогнув поворот, я увидел припаркованный темный "Шевроле-Сабурбан". След, по которому мы шли, закончился.

Автомобиль стоял метрах в двадцати. Я был уверен, что там никого нет, но приближался к нему осторожно.

Низкое рычание Орсона говорило о том, что он тоже опасается машины.

Я обернулся и осмотрел только что проделанный отрезок пути, но не заметил и намека на крадущуюся химеру, увиденную мной на восточном склоне шоссе № 1. И тем не менее я не мог избавиться от ощущения, что за мной следят.

Положив велосипед рядом с кучей плавника, хищно вонзившего зубы в несколько сухих шаров перекати-поля, я сунул фонарик за пояс и вынул из кобуры "глок" - полностью безопасный пистолет со встроенным предохранителем; чтобы начать стрельбу, не требуется сначала нажать на какой-нибудь маленький рычажок.

Это оружие не однажды спасало мне жизнь. Оно добавляет уверенности, но нельзя сказать, что я управляюсь с ним без всякого труда. Едва ли мне это когда-нибудь удастся. Вес и конструкция тут ни при чем; пистолет великолепный. Когда мальчишкой я шатался по ночному городу, мне доводилось подвергаться не только словесным, но и физическим оскорблениям. Главным образом это были подростки, но попадались и взрослые, которым бы следовало быть умнее. Хотя благодаря их агрессивности я научился защищаться и не проходить мимо несправедливости, этот опыт заставил меня возненавидеть насилие как самый легкий способ решения проблемы. Я могу стрелять, чтобы защитить себя и тех, кого люблю, но радости мне это не доставляет.

Мы с Орсоном подошли к "Сабурбану". Внутри не было ни водителя, ни пассажира. Капот еще не успел остыть; машину припарковали лишь несколько минут назад.

От двери водителя к передней двери пассажира тянулась цепочка следов. Далее следы вели к забору. Они были похожи, вернее - полностью идентичны отпечаткам на клумбе под окнами спальни Джимми Уинга.

Серебряная монета луны медленно катилась к темному кошельку западного горизонта, но ее свет оставался достаточно ярким, чтобы я сумел рассмотреть и запомнить номер машины.

Я быстро обнаружил место, где дерзкие кусачки проделали проход в проволоке. Очевидно, это было сделано заранее, еще до последнего дождя, потому что вода успела разгладить ил, истоптанный тем, кто проделал работу.

Мунлайт-Бей все еще связывало с Форт-Уиверном несколько дренажных труб. Обычно во время обследования бывшей военной базы я пользовался одним из этих тайных проходов и собственными кусачками.

На приречном участке изгороди - впрочем, как и по всему ее периметру - красовались плакаты, красными и черными буквами предупреждавшие, что хотя база закрыта по решению ликвидационной комиссии в связи с окончанием "холодной войны", тем не менее нарушителям ее границ грозит суд и, возможно, тюремное заключение. Перечень федеральных законов был таким длинным, что занимал всю нижнюю треть объявления. Тон предупреждения был суровым и бескомпромиссным, но доверия не вызывал. Политики всегда обещают нам мир, вечное процветание, порядок и законность. Если бы они выполняли эти обещания, возможно, я с большим уважением относился бы к их угрозам.

Здесь, у забора, следы похитителя не были единственными. Темнота помешала мне разглядеть новые отпечатки.

Я рискнул включить фонарик, прикрыв его рукой. Хватило секунды, чтобы понять, что здесь произошло.

Брешь в изгороди была проделана заранее, еще в момент подготовки преступления, и у похитителя было время замаскировать ее. Он сделал незаметную калитку; достаточно было отодвинуть пролет забора, чтобы пройти внутрь. Чтобы освободить для этой цели обе руки, он был вынужден отпустить своего пленника, угрозами или побоями заставив Джимми отказаться от попытки к бегству.

Вторые отпечатки были намного меньше первых. То были следы босых ступней Джимми Уинга, выкраденного из собственной постели.

Перед моим умственным взором предстало измученное лицо Лилли. Ее муж, Бенджамен Уинг, был электромонтером и погиб от удара током три года назад во время несчастного случая на работе. Это был высокий парень с веселыми глазами, наполовину индеец-чероки, настолько полный жизни, что казался бессмертным. Именно поэтому его гибель потрясла весь городок. Даже такая сильная женщина, как Лилли, не смогла бы выдержать вторую и еще более страшную потерю сразу же вслед за первой.

Хотя мы с Лилли давно перестали быть любовниками, я все еще любил ее как друга. Дай бог, чтобы я смог вернуть ей Джимми улыбающимся, целым и невредимым и увидеть, как страдание исчезает с ее лица.

Орсон нетерпеливо заскулил. Он весь дрожал, стремясь продолжить погоню.

Снова заткнув фонарик за пояс, я отодвинул плеть забора. Стальная проволока исполнила негромкую песню протеста.

- Смельчаку достанутся сосиски, - пообещал я, и Орсон пулей проскочил в брешь.


* * *


Глава 3

Когда я последовал за собакой, острый конец проволоки задел мою кепку-бейсболку и стащил ее с головы. Я подобрал ее, отряхнул о джинсы и надел снова.

Эта голубая поношенная бейсболка была у меня около восьми месяцев. Я нашел ее в странном цементном помещении, в трех этажах ниже уровня земли, в глубоких подземельях Форт-Уиверна.

Над козырьком было вышито красным: "ЗАГАДОЧНЫЙ ПОЕЗД". Я не имел представления, кому она принадлежала, и не знал значения этих рубиново-красных слов.

Этот простой головной убор не имел никакой ценности и в то же время был самым дорогим из моих приобретений. У меня не было доказательств, что он имел отношение к научной работе моей матери в Форт-Уиверне или каком-нибудь другом месте, но я был убежден, что это так. Хотя мне уже были известны кое-какие страшные тайны заброшенной военной базы, все же я верил, что разгадка значения вышитых слов раскрыла бы еще более удивительные вещи. Я очень верил в эту бейсболку. Когда я не надевал ее, то держал поблизости, потому что она напоминала мне о матери и, следовательно, успокаивала.

Если не считать расчищенного места сразу за брешью, у изгороди громоздились кучи плавника, шаров перекати-поля и всякого хлама. Со стороны Форт-Уиверна Санта-Розита была точно такой же, как и прежде.

Но тут был только один след - мужской. Здесь похититель решил вновь взять ребенка на руки.

Орсон потрусил вперед, и я побежал за ним. Вскоре мы оказались у другой тропы, которая поднималась по северной стене дамбы. Пес ступил на нее без всяких колебаний.

Когда мы добрались до верха, я запыхался куда сильнее Орсона, хотя по собачьему счету мохнатый следопыт был намного старше меня.

К счастью, я достаточно долго прожил на свете, чтобы осознавать не слишком заметную, но все же явную убыль своей жизненной энергии и юношеской прыти. К дьяволу тех поэтов, которые воспевают красоту и чистоту тех, кто умер молодыми, в расцвете сил! Несмотря на свой пигментозный экзодермит, я был бы рад дожить до блаженной слабости восьмидесяти лет и даже до старческого маразма человека, именинный торт которого украшен сотней готовых вот-вот погаснуть свеч. Острее всего мы ощущаем себя живыми и осознаем цену жизни тогда, когда бываем наиболее уязвимыми, когда опыт успевает научить нас смирению и излечивает от самонадеянности, которая, подобно некоей форме глухоты, мешает усваивать урок, преподаваемый нам окружающим миром.

Когда луна скрыла свой лик за облачным веером, я обвел взглядом северный берег Санта-Розиты. На Джимми и его похитителя не было и намека.

Как и на химеру. Никто не крался ни по дну, ни по обоим берегам пересохшего русла. Кем бы ни была фигура, замеченная мною на насыпи, я не представлял для нее интереса.

Орсон не колеблясь устремился к нескольким огромным складам, стоявшим в пятидесяти метрах от дамбы. Эти темные здания казались таинственными, несмотря на свое прозаическое предназначение и на то, что я уже был слегка знаком с ними.

Чудовищных размеров, эти склады были на базе далеко не единственными, занимая лишь незначительную часть территории, огороженной сетчатым забором. В годы расцвета штатное расписание Форт-Уиверна составляло 36400 человек. Не считая тринадцати тысяч членов их семей и четырех с лишним тысяч гражданского обслуживающего персонала. Жилой фонд базы состоял из трех тысяч коттеджей и домиков на одну семью. Все они оставались на своих местах, хотя и требовали ремонта.

Через мгновение мы оказались у складов. Чутье Орсона быстро вело его через лабиринт дорожек к самому большому из них. Как и другие окружавшие его постройки, склад был прямоугольным и представлял собой девятиметровое здание из гофрированной жести, имевшее бетонное основание и изогнутую металлическую крышу. В одном из торцов имелись раздвижные ворота, достаточно большие, чтобы пропустить грузовик. Они были закрыты, но рядом красовалась раскрытая настежь дверь, предназначенная для прохода людей.

Подойдя к ней, Орсон, доселе не испытывавший никаких колебаний, замешкался. В помещении за порогом было намного темнее, чем на дорожке, освещенной лишь звездами. Казалось, пес не верил, что чутье может позволить ему оценить скрывающуюся в складе опасность. Как будто запах, по которому он шел, растворился во тьме, царившей внутри здания.

Держась спиной к стене, я медленно подобрался к двери и на мгновение остановился у косяка, держа в руке пистолет и обратив лицо к небу.

Затаив дыхание, я вслушивался в мертвую тишину, нарушавшуюся лишь бурчанием в моем животе, который продолжал переваривать съеденные незадолго до полуночи сыр, хлеб с луком и перец-халапеньо. Если внутри ждал кто-то готовый наброситься на меня, то он действительно должен был быть мертвецом, потому что не производил вообще никаких звуков. Во всяком случае, дышал он намного тише меня.

Я следил за застывшим у входа Орсоном, заметным не более, чем чернильное пятно на мокром черном шелке. После короткой недоуменной заминки он отвернулся от двери и сделал несколько шагов к следующему зданию.

Он тоже молчал - не пыхтел, не стучал когтями по дорожке и даже не издавал пищеварительных звуков, - как будто был лишь призраком собаки. Когда пес оглянулся на пройденный нами путь, в его глазах блеснуло тусклое отражение звезд; едва видимые белые точки обнаженных зубов напоминали фосфоресцирующую улыбку привидения.

Я не чувствовал, что эта заминка была вызвана страхом перед неведомым. Скорее всего пес просто потерял след.

Я посмотрел на часы. Каждая слабо мерцавшая секунда означала не только уходящее время, но и убывание жизненных сил Джимми Уинга. Почти наверняка похищенный не для того, чтобы получить выкуп, он должен был удовлетворить чьи-то темные желания - возможно, столь дикарские, что о них нельзя было подумать без содрогания.

Я ждал, пытаясь бороться со своим чересчур развитым воображением, но когда Орсон, уверенность которого в том, что предмет наших поисков находится внутри, ничуть не выросла, в конце концов снова повернул к двери, я решил действовать. Фортуна любит смелых. Впрочем, как и Смерть.

Левой рукой я потянулся к заткнутому за пояс фонарику. Затем крадучись подошел к двери, перешагнул порог и быстро скользнул налево, одновременно включив фонарик и бросив его на пол в примитивной и, возможно, дурацкой попытке отвлечь внимание стрелка.

Однако выстрела не последовало. Когда фонарик остановился, на складе было тихо, как на мертвой планете, лишенной атмосферы. Я попытался вздохнуть и с удивлением обнаружил, что мне это удалось.

Я поднял фонарик. Большую часть склада составляло помещение такой длины, что луч не достигал его противоположной стены. Да что там противоположной: он не преодолевал и половины расстояния, отделявшего меня от куда более близких смежных стен.

Тени, изгнанные лучом фонарика, тут же возвращались на место и становились еще более густыми и черными. Что ж, спасибо и на том, что среди них не было тени моего предполагаемого соперника.

Орсон, скорее смущенный, чем что-то подозревающий, ступил в освещенное пространство, после недолгой заминки презрительно фыркнул и направился к двери.

И вдруг царившую на складе тишину разорвало глухое "бам-м". Зловещее эхо отразилось от холодных стен пещерообразного помещения и висело в воздухе до тех пор, пока звук не стих и не стал напоминать жужжание июньских москитов.

Я выключил фонарик.

Орсон тут же вернулся и потерся боком о мою ногу.

Я хотел сдвинуться с места.

Но понятия не имел, куда идти.

Должно быть, Джимми был где-то рядом, все еще живой, потому что похититель пока не добрался до черного алтаря, на котором собирался совершить ритуальное заклание агнца. Джимми, маленький, испуганный и одинокий. Его отец был мертв - так же, как и мой. А мать умрет с горя, если я не сумею ей помочь.

Терпение. Одно из величайших достоинств, которому господь учит нас, отказываясь появляться в этом мире. Терпение.

Мы с Орсоном долго стояли и тревожно вслушивались в безмолвие, наставшее после того, как затихло эхо. Но едва я подумал, что услышанный нами звук может не иметь никакого значения, как раздался гневный и низкий мужской голос, такой же приглушенный, каким был донесшийся до нас звон. Голос был один. Не беседа. Монолог. Кто-то говорил сам с собой... или с маленьким испуганным пленником, который не смел отвечать. Я не разбирал слов, но голос был грубым и хриплым, как у сказочного тролля.

Он не приближался и не удалялся, но было ясно, что человек находится не в этом помещении. Я не успел определить, откуда доносятся хриплые слова, как тролль замолчал. Форт-Уиверн был закрыт всего лишь девятнадцать месяцев назад, поэтому у меня не было времени изучить каждый его уголок так же тщательно, как укромные места Мунлайт-Бея. До сих пор мои поиски проходили в более таинственных частях базы, где я видел зрелища странные и интригующие. Об этом складе я знал только то, что он ничем не отличается от других; три этажа в высоту, потолок со стропилами и четыре отсека - главный, в котором мы находились сейчас, кабинет в дальнем правом углу, еще один такой же в левом и чердак над обоими. Я был уверен, что внезапный звон и голос донеслись не оттуда.

Я повернулся вокруг своей оси, раздосадованный непроницаемой тьмой. Она была такой же безжалостной и беспощадной, как черная пелена, которая окутает меня в тот день, когда накапливающийся свет посеет в моих глазах семена опухоли.

Внезапно в помещении раздался звук, намного более громкий, чем первый. То был скрежет металла о металл, которому ответило эхо, напоминавшее отдаленную канонаду. На этот раз я ощутил сотрясение цементного пола. Это означало, что источник звука находится ниже главного помещения склада.

Под некоторыми зданиями базы лежали тайные царства, видимо, не известные подавляющему большинству военных, которые занимались здесь своим достойным уважения делом. В цокольных этажах существовали некогда тщательно замаскированные двери, соединявшие здание с подвалами, более глубокими погребами и тайными помещениями, врытыми еще глубже. Многие из этих подземных тайников были связаны с другими, разбросанными по всей базе, с помощью лестниц, лифтов и коридоров, которые было невозможно обнаружить, пока команда ликвидаторов не вывезла отсюда всю мебель и оборудование.

Впрочем, даже после того, как ликвидаторы ободрали стены Форт-Уиверна, я сделал свои лучшие открытия лишь благодаря помощи приятеля из семейства собачьих. Его умение улавливать малейшие запахи, просачивающиеся из потайных комнат сквозь трещины, так же впечатляет, как умение Орсона кататься на серфе, и лишь немногим уступает его умению при случае выпросить вторую миску пива у друзей, которые, подобно мне, прекрасно знают, что эту порцию ему уже не одолеть.

Несомненно, на огромной базе оставалось еще множество тайников, ждавших своего часа; но как ни интересовали меня их поиски, временами я воздерживался от этого. Если я проводил в темных подземельях Форт-Уиверна слишком много времени, на меня начинала давить их зловещая атмосфера. Я видел достаточно и понимал, что эти подземелья были местом проведения сомнительных секретных исследований, что здесь осуществлялись тайно финансируемые научные проекты, часть которых была столь экзотичной, что по оставшимся здесь загадочным предметам можно было только смутно догадываться об их цели.

Однако неуютными подземелья Форт-Уиверна делало вовсе не это. Куда более неприятным было ощущение - интуитивное, но достаточно сильное, - что по крайней мере часть происходившего здесь была не просто благонамеренной глупостью высшего порядка и не наукой, находящейся на службе у чокнутых политиков, но чистым и откровенным злом. После пары ночей, проведенных в здешних подвалах, у меня сложилось убеждение, что это зло вырвалось из могил наружу и кое-кто из его носителей еще бродит по местным закоулкам и ждет встречи с живыми. Так что на поверхность меня гнал вовсе не страх. Скорее ощущение морального удушья. Как будто слишком долгое пребывание в этом темном царстве могло наложить неизгладимую печать на мою душу.

Я не ожидал, что эти обычные склады также связаны с подземельями гоблинов. Впрочем, в Форт-Уиверне ничто не было таким простым, каким казалось на первый взгляд.

Я снова зажег фонарик, имея основания считать, что похититель - если это действительно был он - находится не на этом этаже.

Казалось странным, что психопат притащил ребенка сюда, а не в более укромное место, где он мог бы без всяких помех удовлетворить свои извращенные желания. С другой стороны, Уиверн был не менее загадочным и не менее притягательным местом, чем Стоунхендж, великие пирамиды Гизы и руины столицы древних майя Чичен-Ицы. Конечно, его злобный магнетизм должен был привлекать отщепенца, который, как чаще всего бывает в таких случаях, испытывал наслаждение, не просто издеваясь над невинными жертвами, а мучая их и в конце концов зверски убивая. Эти странные места обладали для него тем же мрачным обаянием, что и поруганная церковь или заброшенный дом на окраине города, где пятьдесят лет назад сумасшедший зарубил топором всю свою семью.

Впрочем, вполне возможно, что этот похититель вовсе не сумасшедший, не извращенец, а человек, осуществляющий в районе продолжавшего тайно функционировать Уиверна странную, но вполне официальную миссию. Эта база, даже разрушенная, была инкубатором параноиков.

Чувствуя прикосновение теплого бока Орсона, я торопливо зашагал к кабинетам в дальнем конце склада. Первый из них оказался именно таким, как мне представлялось. Пустое пространство. Четыре голые стены. И дыра в потолке на месте люминесцентной лампы.

Во втором на полулежала семисантиметровая пластмассовая фигурка знаменитого злодея Дарта Вейдера, выкрашенная черной и серебряной краской.

Я тут же вспомнил коллекцию фигурок персонажей "Звездных войн", которую мельком увидел на книжной полке в спальне Джимми.

Орсон понюхал Вейдера.

- "Ступай в Страну Зла, Люк", - пробормотал я.

В задней стене красовалось большое прямоугольное отверстие, из которого команда ликвидаторов выломала дверцы лифта. Наспех сооруженным ограждением служил один-единственный металлический прут длиной сантиметров в восемьдесят, укрепленный на уровне талии. Несколько хитрых стальных креплений, еще выступавших из стены, указывало на то, что Форт-Уиверн служил целям национальной обороны: лифт был прикрыт какой-то мебелью - возможно, секретером или книжным шкафом с раздвижными или распашными дверцами.

Естественно, кабина и механизм лифта отсутствовали; в свете включенного на мгновение фонарика обнаружилась пропасть глубиной в три этажа. Спуститься в нее можно было только по железной лесенке, вделанной в стену шахты.

Видимо, мой соперник был слишком занят, чтобы обращать внимание на озаривший шахту призрачный луч. Свет, который на мгновение омыл серый бетон, был материален не более, чем дух, вызванный во время спиритического сеанса.

Тем не менее я выключил фонарик, снова заткнул его за пояс и неохотно вернул "глок" в висевшую под курткой кобуру.

Опустившись на колено, я протянул руку в окружавшую меня чернильную темноту, которая вполне могла оказаться черной дырой глубиной в миллион световых лет, связывающей нашу странную Вселенную с еще более странным местом. На мгновение сердце гулко заколотилось о ребра, но тут моя рука коснулась мохнатого бока старины Орсона, и я успокоился.

Он положил свою квадратную голову на мое поднятое колено, заставляя погладить себя и почесать за ушами, одно из которых было приподнято, а другое опущено.

Мы с ним немало пережили. Потеряли слишком многих людей, которых любили. И одинаково страшились остаться в одиночестве перед лицом жизни. У нас были друзья - Бобби Хэллоуэй, Саша Гуделл, еще кое-кто, - но нас с Орсоном объединяла не просто дружба. То была единственная и неповторимая связь, без которой каждый из нас не был бы единым целым.

- Брат... - прошептал я. Он лизнул мою руку.

- Я пошел, - прошептал я. Можно было не объяснять, что мне предстоит спуститься в шахту. Как и говорить о том, что обширный список талантов Орсона не включал необыкновенного чувства равновесия, которое требовалось для того, чтобы по очереди наступать лапами на вделанные в стену металлические прутья. Пес обладал прекрасным чутьем, щедрым сердцем, безграничной храбростью, надежностью заходящего солнца, безграничной способностью к любви, холодным носом, виляющим хвостом, который мог бы произвести столько же электричества, сколько его производит маленький ядерный реактор, - но, как и у каждого из нас, этот список не был бесконечным.

Окруженный темнотой, я шагнул к отверстию в стене. Вслепую нашарив одну из железных штуковин, которые крепили к стене отсутствующий книжный шкаф, я подтянулся и встал обеими ногами на перекрывавший дыру прочный металлический прут. Затем я протянул руку в шахту, ощупью нашел железное кольцо, вцепился в него и перебрался с прута на лестницу.

Видимо, двигался я не так бесшумно, как это делает кот, но разницу могла бы ощутить только мышка. Не хочу сказать, что обладаю сверхъестественной способностью ходить по ковру из палых листьев, не производя ни малейшего хруста. Мое умение является следствием трех причин: во-первых, безграничного терпения, которому меня научил ХР; во-вторых, сноровкой, приобретенной во время моих передвижений под покровом кромешной ночи; в-третьих, и самых главных, десятилетиями наблюдений за ночными животными, птицами и другими созданиями, с которыми я делил этот мир. Каждый из них при необходимости становился мастером по части соблюдения тишины, а эта необходимость возникала куда чаще, чем хотелось бы, потому что ночь - царство хищников, в котором охотник то и дело превращается в жертву.

Я спускался из тьмы в еще более непроглядную тьму и мечтал обладать ловкостью обезьяны, которая могла бы цепляться за лестницу левой рукой и ногами, держа в правой пистолет. Но, с другой стороны, если бы я обладал мудростью обезьяны, то ни за что не оказался бы в столь уязвимой позиции.

Не успев добраться до первого нижнего этажа, я задумался над тем, каким образом мой соперник смог спуститься по лестнице с ребенком на руках. Может, посадил его в переброшенный через плечо мешок, как делают пожарники? Тогда Джимми нужно было связать по рукам и ногам, иначе его непроизвольные или вызванные страхом движения могли бы заставить похитителя сорваться. Но даже в таком состоянии мальчик был достаточно тяжелым; подобная ноша за спиной должна была изрядно сопротивляться каждый раз, когда похититель брался рукой за следующее кольцо.

Напрашивался вывод, что псих, которого я преследую, необыкновенно силен, ловок и уверен в себе. До сих пор у меня теплилась надежда, что я имею дело с каким-нибудь слабаком-библиотекарем, которого заставил спятить переход от универсальной десятичной классификации Дьюи к электронному каталогу.

Непроглядная тьма не помешала мне почувствовать, что я достиг первого нижнего этажа, протянуть руку и безошибочно нащупать брешь на месте дверей лифта. Примерно так же я могу заранее рассказать сценарий среднего фильма с участием Джекки Чана, хотя люблю его картины. Объяснить это невозможно. Наверно, причина заключается в силе тяжести, запахе или резонансе материй столь тонких, что их в состоянии уловить лишь подсознание.

Но я не мог быть уверен в том, что мальчик находится именно на этом этаже. Похититель мог утащить его и ниже.

Напряженно вслушиваясь в темноту и надеясь снова услышать голос тролля или какой-нибудь другой звук, который стал бы моей путеводной звездой, я висел, как паук на тщательно сотканной им нитке. У меня не было намерения ловить неосторожных бабочек и мух, но чем дольше я висел во мраке, тем сильнее чувствовал, что я вовсе не паук, не охотник, а жертва и что тарантул-мутант крадется ко мне снизу, молча растопырив острые клешни.

Мой отец был преподавателем литературы и все детство читал мне стихи разных эпох - от Гомера до доктора Сьюсса, Дональда Джастиса и Огдена Нэша. Именно он частично отвечал за мое воображение стиля барокко. Остальное приходилось на долю сыра, хлеба с луком и халапеньо, которыми я перекусил перед тем, как отправиться на прогулку.

А также на долю зловещей атмосферы Форт-Уиверна, в которой даже самый здравомыслящий человек на свете имел бы все основания думать о гигантских ядовитых пауках. В этом месте было возможно то, что прежде казалось невозможным. Если стоявшее перед моим внутренним взором жуткое насекомоядное было результатом не правильных действий моего отца или моей диеты, то именно здешняя аура заставила мое воображение наделить ползущего ко мне монстра улыбкой персонажа комиксов, жуткого злодея Гринча.

Пока я без движения висел на лестнице, образ улыбающегося Гринча стал намного страшнее образа любого чудовищного паука. И тут здание сотряс новый громкий звук, заставивший меня вернуться к действительности и как две капли воды похожий на тот, который привел меня сюда. То был удар железной двери о железный косяк.

Звук донесся не то с предпоследнего, не то с последнего нижнего этажа.

Избавившись от омерзительной мысленной картины, я спустился к следующему отверстию в стене.

Едва я добрался до второго подземного этажа, как услышал хриплый голос, еще менее разборчивый и членораздельный, чем раньше. Не приходилось сомневаться, что он доносился именно отсюда, а не со дна шахты.

Я вгляделся в вершину лестницы. Должно быть, Орсон смотрел вниз, тоже не в силах увидеть меня, и вдыхал мой подбадривающий запах. Наверняка аромат был еще тот, потому что я изрядно вспотел. Как от затраченных усилий, так и от ожидания неминуемой схватки. Держась за лестницу одной рукой, я нашарил отверстие, согнул руку и уцепился за металлическую ручку на косяке отсутствующей двери. На этом этаже отверстие не было загорожено металлическим прутом, и я легко пролез из шахты на этаж.

И попал из тьмы непроглядной в тьму египетскую.

Я вытащил "глок" и крадучись отошел от разверстой шахты, держась спиной к стене. Холод бетона просачивался даже сквозь куртку и хлопчатобумажный свитер.

Я подавил короткую вспышку гордости собой, вызванную тем, что мне удалось добраться сюда и остаться незамеченным. Удовлетворение почти тут же сменилось холодком в спине. Более здравомыслящая часть моего "я" настойчиво спрашивала, какого черта я тут делаю.

Меня как безумного влекла еще большая тьма, самое ее сердце. Тьма, сгустившаяся, словно материя за мгновение до Большого Взрыва, тьма без проблеска света, которая будет уплотняться до тех пор, пока не выжмет мой вопящий дух из смертного тела, как сок из виноградной грозди.

Черт, мне требовалось выпить пива.

Но пива не было. Я не догадался прихватить с собой бутылку-другую.

Вместо этого я попытался сделать глубокий вдох. Ртом, чтобы поменьше шуметь. На случай, если ко мне подкрадывается злобный тролль, вооруженный циркулярной пилой и готовый нажать узловатым пальцем на пусковую кнопку.

Я сам свой злейший враг. Это является наиболее надежным доказательством того, что я отношусь к миру людей.

В воздухе стоял запах, ничуть не похожий на аромат холодной "Короны" или "Хайникена". В нем чувствовался слабый привкус горечи.

Когда я в следующий раз отправлюсь в погоню за плохими парнями, придется захватить с собой холодильник со льдом и полудюжиной бутылок.

Какое-то время я пытался отвлечься мыслями о восьмифутовых волнах, ожидающих своего серфера, о ледяном пиве, такос2 и Саше Гуделл, лежащей в моей постели, но ощущение близкой опасности и приступ клаустрофобии становились все сильнее.

Я сумел успокоиться лишь тогда, когда вызвал в памяти лицо Саши. Ее серые глаза, ясные, как дождевая вода. Пышные волосы цвета красного дерева. Губы, изогнутые улыбкой. Ее излучение.

Я сохранял осторожность; следовательно, похититель не мог догадаться о моем присутствии. У него не было причины вершить свои дела в темноте. Отсутствие лампы лишило бы его извращенного удовольствия любоваться ужасом своей жертвы. Абсолютная темнота была доказательством того, что он находится не рядом, а в комнате по соседству, за железной дверью.

Криков ребенка слышно не было; это означало, что пока Джимми невредим. Для этого хищника наслаждение слышать равнялось наслаждению видеть; крики жертв должны были звучать в его ушах музыкой.

Если я не видел света лампы, при котором орудовал похититель, то он тоже не видел меня. Я выудил из-за пояса фонарик и включил его.

Я находился в самой обыкновенной лифтовой нише. За углом справа тянулся довольно длинный коридор шириной в два с половиной метра, с полом из пепельно-серых мозаичных плиток и бетонными стенами, выкрашенными голубой краской. Он вел в одном направлении - вдоль склада. Совсем недавно я преодолел это расстояние на уровне земли.

На этот этаж почти не просачивалась пыль; воздух здесь был холодным и неподвижным, как в морге. Пол был слишком чистым, чтобы на нем оставались следы.

На потолке продолжали висеть люминесцентные лампы и звукопоглощающие панели. Они мне ничем не грозили, потому что эти здания были давно обесточены.

В предыдущие ночи я убедился, что ликвидаторы сняли все ценное лишь в некоторых зонах базы. Похоже, в разгар процесса бухгалтеры министерства обороны спохватились и решили, что расходы на демонтаж превышают стоимость самого оборудования.

Левая стена коридора была сплошной. По правую руку находилось несколько комнат с неокрашенными дверями из нержавеющей стали, лишенными всяких опознавательных знаков.

Хотя в данную минуту у меня не было возможности посоветоваться со своим разумным четвероногим братом, я и сам мог вычислить, что звук, который привел меня сюда, был грохотом двух стальных дверей. Коридор был таким длинным, что луч фонаря не достигал его дальнего конца. Я не видел, сколько здесь комнат - меньше шести или больше шестидесяти, - однако чувствовал, что мальчик и его похититель находятся в одной из них. Фонарик, который я держал в руке, начинал накаляться, но я знал, что на самом деле это не так. Луч не был сильным и был направлен в противоположную от меня сторону; мои пальцы не касались яркой линзы. Тем не менее я привык избегать света, и долго горящий фонарик заставлял меня испытывать то же, что испытывал несчастный Икар, который слишком близко подлетел к солнцу и обжег крылья.

У первой двери вместо шаровидной ручки была рукоятка, а вместо скважины для ключа - щель для магнитной карточки. Однако электронные замки должны были отключиться в тот момент, когда на базе вырубили ток.

Я приложил ухо к ближайшей двери. Оттуда не доносилось ни звука.

Я осторожно нажал на рукоятку. В лучшем случае я ожидал тонкого предательского скрипа, в худшем - хора "Аллилуйя" из генделевского "Мессии". Но рукоятка повернулась бесшумно, как будто ее только вчера смазали.

Я толкнул дверь телом, держа в одной руке "глок", а в другой - фонарик.

Комната была большой и насчитывала около двенадцати метров в ширину и не меньше двадцати пяти в длину. О ее точных размерах можно было только догадываться, потому что слабый луч фонарика едва достигал ближайшей стены и терялся во тьме.

Насколько я мог видеть, в помещении не было ни оборудования, ни мебели. Скорее всего их вывезли в покрытые туманом горы Трансильвании, чтобы заново оборудовать лабораторию Виктора Франкенштейна3.

Весь серый мозаичный пол был завален сотнями маленьких скелетов.

На мгновение - возможно, из-за хрупких грудных клеток - я подумал, что это останки птиц. Но мысль была глупая. Среди пернатых нет видов, которые живут под землей. Осветив фонариком несколько окаменевших скелетов, я по размерам черепов и отсутствию крыльев понял, что это крысы. Сотни крыс.

Большинство скелетиков лежало отдельно друг от друга, но кое-где громоздились груды костей, как будто десятки галлюцинирующих грызунов душили друг друга в погоне за одним-единственным воображаемым кусочком сыра.

Но самым странным были попадавшиеся там и сям узоры из черепов и костей. Крысы лежали не редкими кучками, но так, словно сами сложились в прихотливые линии "веве" гаитянских жрецов вуду.

Я знал о "веве" все, потому что мой друг Бобби Хэллоуэй когда-то встречался с умопомрачительно красивой серфершей Холли Кин, которая была вудуисткой. Их связь была недолгой.

"Веве" - это узор, олицетворяющий власть астральной силы. Жрец вуду готовит пять больших медных сосудов, каждый из которых наполнен соответствующим веществом: белой пшеничной мукой, желтой кукурузной, красной кирпичной пылью, черным толченым углем и толченым же корнем танниса. Этими веществами он делает на полу священные знаки, высыпая из горсти строго определенное количество порошка. Он должен назубок помнить сотни сложных узоров. Даже для самого скромного обряда требуется несколько "веве", чтобы привлечь внимание богов к Умфору - храму, где совершается ритуал.

Холли Кин исповедовала культ белой магии, называющейся Уньон и противостоящей черной магии, Бокор. Она говорила, что нет большего зла на свете, чем создание зомби с помощью оживления мертвых и чтение заклинаний, позволяющих превратить сердца врагов в протухшие цыплячьи головы или что-нибудь в этом роде, хотя сама признавалась, что могла бы делать это, нарушив клятву Уньон и получив взамен членский билет лиги Бокор. Девушка была милая, но немного странная и лишь однажды заставила меня испытать неловкость, когда с жаром заявила, что величайшей рок-группой всех времен и народов была "Партридж фэмили"...

Но вернемся к крысиным костям. Видимо, они лежали здесь давно, потому что, насколько я мог судить с первого взгляда, мяса на них не оставалось. Некоторые были белыми, другие желтыми, кирпично-красными и даже черными.

Удивительно, но если не считать нескольких куч серых волос, скелеты крыс были целыми. Это заставило меня подумать, что кто-то специально принес их сюда, предварительно выварив в кипятке, и что этот "кто-то" преследовал куда более зловещие цели, чем те, о которых рассказывала потенциальная Бокор, облаченная в бикини Холли Кин.

Кроме того, я заметил, что мозаичный пол под многими скелетиками усеян пятнами. Вид у этих останков был отвратительный, они казались липкими, но, видимо, давным-давно окаменели, потому что иначе в холодном сухом воздухе стоял бы тошнотворный запах разложения.

В этих хорошо замаскированных подземельях проводились опыты по генной инженерии (возможно, продолжающиеся и сейчас), которые привели к катастрофическим результатам. В медицинских исследованиях широко используются крысы. У меня не было доказательств, но скорее всего эти грызуны были участниками одного из таких экспериментов. Правда, я не мог себе представить, каким образом они здесь оказались.

Тайна крысиных "веве" была всего лишь одной из бесконечных загадок Форт-Уцверна и не имела никакого отношения к более важной тайне исчезновения Джимми Уинга. По крайней мере, я на это надеялся. Упаси господь, чтобы я, открыв следующую дверь, обнаружил за ней ритуально выложенные кости пятилетних мальчиков.

Я сделал шаг назад, подальше от крысиного эквивалента легендарных кладбищ слонов, и закрыл дверь так тихо, что этот звук мог бы услышать только кот, наглотавшийся метамфетаминов.

Короткая вспышка света, еще более горячая, чем зажатый в ладони фонарик, убедила меня, что коридор по-прежнему пуст.

Я шагнул к следующей двери. Нержавеющая сталь. Без надписи. Рукоятка в виде рычага. Совершенно такая же, как предыдущая.

За дверью была комната того же размера, что и первая, но без крысиных скелетов. Мозаичный пол и крашеные стены сверкали так, словно были только что отполированы.

При виде голого пола я испытал чувство облегчения.

Когда я вышел из второй комнаты и так же беззвучно закрыл за собой дверь, до меня вновь донесся голос тролля. Он был ближе, чем раньше, но по-прежнему звучал глухо и неразборчиво. Коридор впереди и позади оставался пустынным.

Через секунду голос зазвучал громче и ближе, как будто говоривший подошел к двери и приготовился выйти наружу.

Я выключил фонарик.

Вокруг меня снова сомкнулась вызывавшая клаустрофобию тьма, мягкая, как саван Смерти с опущенным капюшоном и бездонными карманами.

Голос продолжал громыхать еще несколько секунд... и вдруг умолк, прервавшись на полуслове.

Я не слышал скрипа двери или какого-нибудь другого звука, указывавшего на то, что похититель вышел в коридор. Впрочем, его должен был выдать свет. Я по-прежнему был один, но инстинкт подсказывал, что скоро у меня будет компания.

Я прижимался к стене, повернувшись в сторону, противоположную той, откуда пришел, навстречу царству неизвестного.

Погашенный фонарик вновь стал холодным, но зато нагрелся пистолет.

Чем дольше длилась тишина, тем более бездонной она становилась. Вскоре она превратилась в пропасть, и мне представилось, что я погружаюсь в нее, как в глубины моря водолаз, отягощенный грузом.

Я вслушивался в безмолвие так, что ощущал вибрацию тонких волосков в ушах, однако слышал только один звук, раздававшийся внутри меня: то был гулкий и тягучий стук моего сердца, более быстрый, чем обычно, но все же не слишком участившийся.

Время шло, но в коридоре не раздавалось ни звука. Свет из открытых дверей тоже не пробивался, и у меня вопреки инстинкту начало складываться впечатление, что голос тролля скорее удалялся, чем приближался. Если похититель с мальчиком тронутся в путь и уйдут, я потеряю их след. Надо держаться вплотную за ними.

Я был готов снова включить фонарик, но тут меня сотрясла дрожь предчувствия. Если бы я был на кладбище, то увидел бы привидение, которое катится на коньках по лунному льду травы. Если бы я был в лесах Северо-Запада, то увидел бы Иети, шествующего меж деревьями. Если бы я Снежный человек был перед дверью какого-нибудь гаража, то увидел бы на ее побитой непогодой поверхности лик Иисуса или Пресвятой Девы, предупреждающий о приближении Апокалипсиса. Но я был в подземельях Уиверна и не видел ни зги, так что мог только чувствовать. А чувствовал я некое присутствие. Ту самую мрачную и давящую ауру, которую медиумы и психиатры называют "сущностью". Некая духовная сила, существования которой нельзя отрицать, леденила мне кровь и заставляла трястись поджилки.

Я был с этой силой лицом к лицу. Мой нос был лишь в нескольких дюймах от ее носа - конечно, если у нее был нос. Я не ощущал ее дыхания, и слава богу, потому что оно должно было пахнуть тухлым мясом, жженой серой и свиным навозом.

Похоже, мое термоядерное воображение готово было расплавить стенки реактора.

Я твердил себе, что это видение не более реально, чем недавнее видение гигантского паука в шахте лифта.

Бобби Хэллоуэй называет мое воображение цирком с тремя сотнями арен. Сейчас я находился на двести девяносто девятой арене, где танцевали слоны, ходили колесом клоуны и тигры прыгали сквозь горящие обручи. Настало время выйти из шапито наружу, купить воздушной кукурузы, кока-колы и немного остыть.

Я со стыдом понял, что не могу заставить себя включить фонарик. Я был парализован страхом перед тем, что стояло передо мной.

Части моего сознания хотелось верить, что я пал жертвой цепной реакции собственного воображения. Но хотя начало этой реакции положил я сам, у меня были основания для страха. Уже упомянутые мной эксперименты в области генной инженерии (некоторые из них были задуманы моей матерью, большим авторитетом в области генетики) однажды вышли из-под контроля. Несмотря на высокую степень биологической защиты, созданный учеными штамм ретровируса вырвался из лаборатории. Благодаря выдающимся талантам этой твари жители Мунлайт-Бея и в меньшей степени люди и животные из окружающего мира... менялись.

Хотя эти изменения были сильными и временами ужасными, все же они (за некоторыми исключениями) не слишком бросались в глаза и позволяли властям успешно скрывать правду о катастрофе. Даже в Мунлайт-Бее случившееся было известно всего нескольким сотням человек. Я сам выяснил это лишь месяц назад, после смерти отца, знавшего все страшные подробности и сообщившего мне то, чего я теперь желал бы не знать. Остальные горожане жили в счастливом неведении, но долго так продолжаться не могло: мутации становились все заметнее.

Именно эта мысль парализовала меня в тот момент, когда я, если инстинкт меня не обманывал, оказался лицом к лицу с неведомым, стоявшим передо мной в темном проходе.

Теперь мое сердце колотилось.

Я испытывал отвращение к себе. Если мне не удастся взять себя в руки, я буду вынужден всю жизнь спать под кроватью из страха перед букой, который может залезть под простыню, пока я буду дремать.

Держа фонарик большим и указательным пальцами и растопырив три других, я протянул руку в могильную темноту, дабы доказать себе, что мои страхи беспочвенны. И прикоснулся к лицу.


* * *


Глава 4

Крыло носа. Уголок рта. Мой мизинец скользнул по упругой губе и влажным зубам.

Я вскрикнул, отпрянул и нажал на кнопку фонарика.

Хотя луч был направлен на пол, мне хватило отраженного света, чтобы рассмотреть стоявшую передо мной "сущность". У нее не было ни клыков, ни глаз, горящих адским огнем, и состояла она из вещества более твердого, чем эктоплазма. "Сущность" была облачена в легкие брюки "чинос", желтую рубашку-поло и светло-коричневую спортивную куртку. В этой фигуре не было ничего замогильного. Она скорее напоминала уличного хулигана.

Этот малый лет тридцати, ростом в метр семьдесят с небольшим, был коренаст и напоминал быка, который стоит на задних ногах, обутых в кроссовки "Найк". У него были коротко остриженные, черные волосы, желтые безумные глаза гиены и толстые алые губы. Он казался слишком громоздким для того, чтобы беззвучно скользить сквозь непроглядный мрак. Его зубы были мелкими, как зернышки кукурузы, а улыбка напоминала наложенное щедрой рукой холодное блюдо. Малый расточал ее, размахивая зажатой в руке дубинкой.

К счастью, то был не отрезок водопроводной трубы, а толстая палка длиной сантиметров в семьдесят. Малый стоял слишком близко, чтобы размахнуться и описать ею смертоносную дугу. При виде дубинки я не отшатнулся, а шагнул еще ближе, чтобы уменьшить силу удара. Одновременно я навел на парня "глок", надеясь, что вид пистолета заставит его отступить.

Но он не стал вздымать дубинку над головой, как лесоруб поднимает топор, а отвел ее в сторону, словно игрок в гольф. Дубинка ударила меня в левый бок, чуть ниже подмышки. Удар не был сокрушительным, но все же оказался куда болезненнее, чем японский массаж. Фонарик выпал и закувыркался по полу.

Желтые глаза вспыхнули. Я знал, что он увидел пистолет в моей правой руке и что это стало для него неприятным сюрпризом.

Кувыркающийся фонарик ударился о противоположную стену, не разбив стекла, закрутился на месте, словно пойнтер, гоняющийся за собственным хвостом, и покрыл световыми спиралями блестящие голубые стены.

Пока фонарик со стуком катился по полу, улыбающийся противник приготовился нанести мне еще один удар, на сей раз держа дубину как бейсбольную биту.

Покачнувшись от первого удара, я предупредил его:

- Назад!

Но в желтых глазах не появилось страха; широкое круглое лицо было яростным и беспощадным.

Я увернулся и одновременно нажал на спусковой крючок. Дубинка прорезала воздух с силой, вполне достаточной, чтобы раздробить мой левый висок. Девятимиллиметровая пуля со звоном отлетела от стены к стене, никому не причинив вреда. По бетонному коридору покатилось громкое эхо.

Сила инерции заставила моего противника развернуться на триста шестьдесят градусов. Между тем фонарик продолжал крутиться, и искаженные тени нападавшего снова и снова бежали по стенам, словно карусельные лошадки. Я сменил позицию, прижавшись спиной к противоположной глухой стене. Малый отделился от своей вращающейся тени и снова бросился на меня.

Комплекция парня напоминала куб из старых автомобилей, сплющенных прессом, глаза были яркими, но без глубины, покрытое желваками лицо покраснело от гнева, а в застывшей на нем улыбке не было и намека на юмор. Казалось, он родился, вырос и учился только для одной цели: чтобы забить меня насмерть.

Этот человек мне не нравился.

Но я не хотел убивать его. Я уже говорил, что не мастер по части убийств. Я увлекаюсь виндсерфингом, читаю стихи, немного пишу сам и считаю себя кем-то вроде человека эпохи Возрождения. Мы, люди Возрождения, не склонны считать кровопролитие лучшим и самым легким решением проблемы. Мы думаем. Размышляем. Раскидываем мозгами. Оцениваем возможный эффект и анализируем сложные моральные последствия наших поступков, предпочитая действовать не насилием, а убеждением, и надеемся на то, что любое противостояние может закончиться пожатием рук и уверениями во взаимном уважении, если не объятиями и приглашением на обед.

Он снова занес палку.

Я сделал нырок и отскочил в сторону.

Дубинка ударилась о стену с такой силой, что мне послышался глухой треск дерева, и выпала из онемевших пальцев моего врага, заставив того грубо выругаться.

Все-таки жаль, что это была не водопроводная труба. Тогда отдача выбила бы ему несколько молочно-белых младенческих зубов, заставила заплакать и позвать маму.

- Ну все, хватит, - сказал я.

Он сделал непристойный жест, опустил сильные руки, поднял с пола дубинку и снова шагнул ко мне.

Похоже, он нисколько не боялся моего пистолета. Наверно, мое нежелание стрелять убедило его, что духу у меня хватит максимум на предупредительный выстрел в воздух. Он не производил впечатления разумной личности, а глупые люди часто слишком уверены в себе.

Язык его тела, хитрое выражение глаз и внезапная ухмылка сказали мне, что сейчас он попытается применить хитрость. Это будет ложный замах. Когда я среагирую на него, малый ткнет меня дубиной в грудь, надеясь сбить с ног, а затем размозжить голову.

Как ни нравилось мне считать себя человеком эпохи Возрождения, было видно, что убеждение здесь не поможет, а становиться мертвым человеком Возрождения мне почему-то не хотелось. Поэтому я не стал ожидать ложного замаха и разбираться в новой тактике своего противника, а попросил прощения у поэтов, дипломатов и джентльменов всех времен и народов и нажал на спусковой крючок.

Я надеялся ранить его в плечо или в руку, хотя подозревал, что рассчитать такой выстрел можно только в кино. В реальной жизни играют свою роль страх, неточность движений и судьба. Чаще всего, несмотря на благие намерения, пуля вышибает из человека мозги или вонзается в грудь, попадая в самое сердце... если не убивает добрую бабушку, пекущую оладьи в шести кварталах отсюда.

На этот раз я, хотя не собирался давать предупредительный выстрел, не попал ни в плечо, ни в руку, ни в голову, ни в сердце. Вообще ни во что кровоточащее. Страх, неточность движений, судьба. Пуля врезалась в дубинку, и в лицо моего врага полетели щепки и осколки дерева.

Внезапно убедившись в собственной смертности и опасности поединка с лучше вооруженным противником, подонок швырнул в меня свою самодельную дубинку, повернулся и побежал к нише лифта.

Я видел момент броска, но, видно, к тому времени мой Большой Мешок Правильных Движений совершенно опустел. Вместо того чтобы уклониться от летящей дубинки, я рванулся ей навстречу, получил удар в грудь и упал.

Сознания я не потерял, но когда мне удалось подняться, парень уже был в конце коридора. Ноги у меня были длиннее, однако я понимал, что догнать его будет нелегко.

Если вы считаете, что можете выстрелить человеку в спину, я вам не компания, независимо от обстоятельств. Мой соперник благополучно свернул за угол ниши и включил собственный фонарик.

Хотя мне хотелось раздавить эту гадину, найти Джимми Уинга было намного важнее. Мальчика могли ранить и оставить умирать.

Кроме того, на верху лестницы похитителя ждал зубастый сюрприз. Орсон не позволит малому вылезти из шахты.

Я поднял фонарик и быстро пошел к третьей двери. Она была приоткрыта, и я распахнул ее настежь.

Из трех обследованных мною помещений это было самым маленьким. Оно не составляло и половины двух первых, так что луч достигал стен. Джимми тут не было.

Единственным интересным предметом здесь была скомканная желтая тряпка, лежавшая метрах в трех от порога. Я едва обратил на нее внимание, торопясь к следующей двери, но все же вошел внутрь и той же рукой, в которой держал пистолет, подобрал половик.

Это был вовсе не половик, а пижамная куртка из тонкого хлопка. Надевающаяся через голову. Как раз того размера, который впору пятилетнему мальчику. На груди красовалась надпись, сделанная красными и черными буквами:

"РЫЦАРЬ ДЖЕДИ".

От внезапного предчувствия у меня пересохло во рту. Когда мы с Орсоном уходили из дома Лилли Уинг, я скрепя сердце думал, что мальчика уже не спасти. И все же вопреки всему продолжал надеяться. Находясь между жизнью и смертью, особенно здесь, в Мунлайт-Бее, ожидающем конца света, мы нуждаемся в надежде так же, как в еде, питье, любви и дружбе. Однако весь фокус состоит в том, что надежда - вещь зыбкая, что это не железобетонный мост через пропасть, отделяющую данный момент от светлого будущего. Надежда - это всего лишь дрожащие бусинки росы, висящие на паутинке, и ее одной недостаточно, чтобы долго выдерживать страшный вес страдающего разума и измученной души. Я любил Лилли много лет - сейчас как друга, а прежде намного сильнее, чем любят самых близких друзей, - и хотел избавить ее от худшего из зол: потери ребенка. Хотел этого сильнее, чем думал сам, и бежал по мосту надежды, по высокой изогнутой радуге, которая сейчас бесследно рассосалась в воздухе, оставив подо мной пропасть.

Я схватил пижаму и вернулся в коридор. - Джимми! - негромко позвал кто-то. Прошло какое-то время, прежде чем я узнал собственный голос. Я окликнул его снова - на сей раз во всю мощь легких. Но это было бессмысленно. Ни на шепот, ни на крик никто не ответил. Ничего удивительного. Иного я и не ждал. Я злобно скомкал пижаму и сунул ее в карман куртки. Когда иллюзорная надежда рассеялась, я увидел истину. Мальчика здесь не было. Ни в одной из комнат этого коридора, ни этажом выше, ни этажом ниже. Я гадал, каким образом похитителю удалось спуститься по лестнице с Джимми в руках, но Джимми был не с ним. Желтоглазый ублюдок каким-то образом узнал, что его преследует человек с собакой. Он оставил Джимми в другом месте, предварительно сняв с него пижаму, впитавшую запах мальчика, и унес ее с собой в крысиные катакомбы под складами, чтобы сбить нас со следа.

Я помнил, каким нерешительным стал Орсон, до того уверенно приведший меня к дверям склада. Он нервно сновал взад и вперед.

После того как я вошел в здание склада, верный Орсон оставался рядом со мной, пока мы не услышали шум, доносившийся из подвала. Обнаружив фигурку Дарта Вейдера, я забыл о заминке Орсона и решил, что вот-вот найду Джимми.

Я устремился к нише лифта, гадая, почему не слышно ни рычания, ни лая. Я был уверен, что похититель сильно удивится, обнаружив наверху ожидающего его пса. Но если этот ублюдок знал, что его преследуют, и взял на себя труд воспользоваться пижамой, чтобы оставить ложный след, он мог подготовиться к встрече с собакой.

Я направил луч фонарика сначала вверх, а затем вниз, на дно шахты. Но следов моего противника не было ни тут, ни там.

Наверно, он спустился. Наверно, он знает эту часть уивернского лабиринта лучше, чем я. Если ему известен коридор, связывающий нижний этаж склада с другим подземельем, он наверняка воспользовался черным ходом.

Тем не менее я собирался подняться и найти Орсона. Его затянувшееся молчание тревожило меня.

Я мог рискнуть подняться, пользуясь одной рукой, но держать фонарик, пистолет и одновременно сохранять равновесие было невозможно. Понимая, что в отсутствие видимой цели "глок" бесполезен, я сунул его в кобуру и включил свет.

Поднимаясь со второго подземного этажа на первый, я все больше и больше приходил к мысли, что похититель вовсе не спустился на нижний уровень. Нет, он поднялся на один этаж и притаился там. Я был в этом уверен. Он ждал там, как тролль, и посмеивался, собираясь наброситься на меня, когда я буду пробираться мимо. Стоит там, оскалив свои кукольные зубки, и готовится огреть меня по башке новой дубинкой. Если не найдет оружия получше. Например, отрезок трубы. Топор. Подводное ружье с зазубренным гарпуном для охоты на акул. Тактическую ракету с ядерной боеголовкой.

Я стал подниматься медленнее и наконец остановился, не добравшись до прямоугольной черной дыры в стене шахты. Стоя немного ниже, я попытался посветить в нишу, но отсюда мне был виден лишь ее потолок, и ничего больше.

Я висел на лестнице, вслушивался в тишину и не знал, на что решиться.

В конце концов я сумел преодолеть свой страх, напомнив себе, что промедление смерти подобно. К тому же по пути вниз меня не сцапал никакой злобный тарантул-мутант с ядовитыми жвалами.

Ничто не придает смелости лучше, чем нежелание выглядеть дураком.

Я воспрял духом, быстро миновал первый подземный этаж, благополучно избежал как удара тупым предметом, так и острых челюстей гигантского представителя семейства арахнидов, и выбрался в кабинет, где оставил Орсона.

Мой пес исчез.

Снова достав пистолет, я быстро вышел из кабинета в огромное здание склада.

Тени разлетались в разные стороны, но затем собирались за моей спиной и становились еще темнее.

- Орсон!

Когда у моего собачьего брата не оставалось выбора, он становился первоклассным бойцом, на которого можно было положиться. Он не позволил бы похитителю пройти мимо... или как минимум нанес бы ему серьезный урон. Но ни в кабинете, ни в главном помещении следов крови не было.

- Орсон!

От гофрированных стальных стен отразилось эхо. Повтор этих двух слогов, напоминавший звук далекого церковного колокола, напомнил мне о похоронах, и в мозгу тут же возникла ужасная картина: мой дорогой Орсон лежит бездыханный, и в его мертвых глазах отражаются звезды.

От страха во рту так пересохло, а горло так распухло, что я с трудом проглотил слюну.

Дверь, у которой он стоял, была, как и прежде, открыта настежь.

Я вышел наружу. Луна, сильно сместившаяся к западу, по-прежнему покоилась на облачной перине. Небо освещали только звезды.

Чистый холодный воздух был неподвижным и острым, как висящее над головой лезвие гильотины.

В луче фонарика блеснули вывернутый электрический патрон, долго валявшийся здесь и ставший оранжевым от ржавчины, пустая банка из-под масла, ждавшая сильного порыва ветра, который унесет ее куда-нибудь еще, сорняк, выросший из трещины в асфальте и дерзко распустивший желтые цветы над этой малопитательной почвой.

Больше ничего на дорожке не было. Ни человека, ни собаки.

Если что-то лежало дальше, я смог бы увидеть его, только восстановив свое ночное зрение. Я выключил фонарик и сунул его за пояс.

- Орсон! - крикнул я во весь голос. Человек, с которым мы столкнулись в подвалах склада, и так знал, где я.

- Орсон!

Наверно, пес убежал вскоре после того, как я его оставил. Он мог убедиться, что мы шли по ложному следу. Мог уловить свежий запах Джимми, быстро прикинуть, что лучше - ослушаться моего приказа или найти пропавшего ребенка, покинуть склад и снова отправиться на охоту. Сейчас он мог быть с мальчиком, готовый схватиться с похитителем, когда тот вернется за своей жертвой.

Для дешевого философа, только что разглагольствовавшего о том, что надежда висит на паутинке, я слишком быстро строил новый радужный мост.

Я снова набрал в легкие воздуха, но не успел крикнуть, как услышал лай Орсона.

Вернее, я надеялся, что это Орсон. С таким же успехом л о могла быть собака Баскервилей. Определить, откуда донесся звук, было невозможно.

Я позвал пса еще раз.

Никакого ответа.

Терпение, напомнил я себе и принялся ждать. Иногда нам не остается ничего другого. Вернее, так бывает чаще всего. Нам нравится думать, что мы управляем станком, который ткет будущее, но на педаль этого станка нажимает нога судьбы.

Издалека донесся новый лай, на этот раз более яростный.

Теперь я определил направление и побежал туда, сворачивая с дорожки на дорожку, топча тень за тенью, петляя среди заброшенных складов, огромных, черных и холодных, как храмы жестоких богов забытых религий, и выскочил на широкую мощеную площадку, которая могла быть автостоянкой или местом парковки фургонов, ожидавших погрузки.

Я долго бежал сначала по булыжнику, а затем по густой высокой траве, выросшей после дождей, когда луна наконец выплыла из-за облаков. При этом свете я увидел ряды низких строений, находившихся примерно в полумиле отсюда. То были домики семейных военнослужащих, которые по тем или иным причинам предпочитали жить на базе.

Хотя лай умолк, я продолжал двигаться в его направлении, уверенный, что найду Орсона - и, возможно, Джимми. Трава снова сменилась потрескавшимся асфальтом. Я перепрыгнул канаву, забитую палыми листьями, обрывками бумаги и другим мусором, и оказался на улице, с обеих сторон обсаженной старыми гигантскими магнолиями. Половина деревьев цвела, и залитые лунным светом тротуары покрывала узорчатая тень листьев, но половина стояла сухой, вцепившись в небо черными узловатыми сучьями.

Лай раздался снова. Теперь он был ближе, но все еще недостаточно близко, чтобы точно определить место. На этот раз он сменился сопением, рычанием, а затем жалобным воем.

Сердце забилось о ребра сильнее, чем в тот момент, когда мне угрожала дубинка. Я затаил дыхание.

Аллея, по которой я бежал, была проложена среди унылых рядов разрушающихся одноэтажных домиков. В стороны от нее уходила сеть других улиц.

Снова лай, снова вой, а затем тишина.

Я замер посреди улицы и завертел головой из стороны в сторону, напряженно вслушиваясь, пытаясь справиться с одышкой и ожидая новых звуков битвы.

Живые деревья были такими же неподвижными, как и те, которые стояли без листьев.

Дыхание восстановилось быстро. Но хотя я стоял тихо, ночь была еще тише.

Форт-Уиверн в его нынешнем состоянии становится более понятным, если думать о нем как о парке аттракционов, копии Диснейленда, созданной злобным двойником Уолта Диснея. Главное в здешнем парке - не магия чуда, но сверхъестественная угроза, празднующая не жизнь, а смерть.

Диснейленд разделен на части, называющиеся "Сегодняшние Соединенные Штаты", "Страна Будущего", "Страна Приключений", "Страна Фантазии". Но в Уиверне тоже есть свои аттракционы. Три тысячи домиков и примыкающих к ним строений, среди которых я находился, составляли страну, называвшуюся Мертвым Городом. Если в Форт-Уиверне водились призраки, они должны были сделать своим обиталищем именно это место.

Стоявшую здесь тишину нарушил лишь звук, с которым луна вновь закуталась в свое облачное одеяло.


* * *


Глава 5

Я вторгся в страну мертвых, не удосужившись предварительно умереть, и задумчиво побрел по освещенным звездами улицам в поисках Орсона. Ночь была столь безмолвной и сверхъестественно тихой, что казалось, будто мое гулко бьющееся сердце - одно на тысячу миль в округе.

Омытый слабым сиянием далеких созвездий, Мертвый Город казался всего лишь обычным пригородом, мирно дремлющим в ожидании завтрака. Темнота скрывала детали одноэтажных коттеджей, бунгало и домиков на две семьи; голая геометрия стен и крыш рождала ощущение уверенности, порядка и целесообразности.

Однако было достаточно бледного света полной луны, чтобы обнажить подлинное лицо города-призрака. А на некоторых улицах было бы достаточно и месяца. Под ржавыми запорами красовались потеки. Фасады, некогда одинаково белые и выстроенные в воинском порядке, были пегими и шелушились. Многие окна были разбиты, зияли, как широко раскрытые голодные рты, и лунный свет лизал зазубренные края стеклянных зубов.

Так как дождевальные установки больше не действовали, засушливые калифорнийские лето и осень могли пережить только те деревья, корни которых сумели найти глубоко лежащие подземные источники воды. Кустарник засыхал без полива, угнетенный сорняками и ползучими лианами. Зеленая трава вырастала лишь влажной зимой, а к июню становилась золотистой и ломкой, как нива, ожидающая жнеца.

У министерства обороны не хватало денег на снос или поддержание этих домиков в приличном состоянии на случай, если они когда-нибудь понадобятся, а других претендентов на Уиверн не существовало в природе. Некоторые из военных баз, закрытых после краха Советского Союза, были проданы гражданским лицам, переоборудованы в жилые кварталы и торговые центры. Но здесь, в самом сердце калифорнийского побережья, существовали обширные участки земли, частично освоенные фермерами, частично нет и ждавшие, пока Лос-Анджелес, как гигантская клякса, растечется далеко на север, а с другой стороны до нас дотянутся кольцевые пригороды Силиконовой долины, то есть Лас-Вегаса. В настоящее время Уиверн представлял ценность скорее для мышей, ящериц и койотов, нежели для людей.

Однако вздумай бы какой-нибудь застройщик польститься на эти 34456 акров, скорее всего он получил бы резкий отказ. У меня были основания считать, что Уиверн никогда не станет свободным, что его тайные подземелья, расположенные намного ниже быстро ветшавших фасадов, продолжают действовать. Здесь осуществлялись проекты, достойные таких безумцев, как доктор Моро и доктор Джекил. Не вышел ни один пресс-релиз с выражением искреннего соболезнования безработным чокнутым ученым Уиверна, никто не предлагал программ переподготовки, а поскольку большинство их обитало на базе и составляло довольно замкнутое сообщество, никто из горожан не знал, куда они исчезли. Здесь царило запустение, но оно могло быть камуфляжем, за которым кипела напряженная работа.

Добравшись до перекрестка, я остановился и прислушался. Когда луна снова вышла из-за облаков, я описал полный круг, изучив не только все дома и черные провалы между ними, но и мрачные комнаты за окнами. Иногда во время ночных прогулок по Уиверну я был уверен, что за мной следят. Но это был не хищник, жаждавший встречи со мной, а скорее прятавшийся в тени соглядатай, жадно интересовавшийся каждым моим движением.

Я научился доверять своей интуиции. На этот раз она подсказывала, что за мной никто не следит. Я был один и оставался незамеченным.

"Глок" вернулся в кобуру, но моя влажная ладонь еще долго ощущала прикосновение ребристой рукоятки.

Часы, тикавшие на моем запястье, показывали девять минут второго.

Я отошел с улицы в тень магнолии, отстегнул от пояса сотовый телефон, включил его и сел на корточки, прижавшись спиной к шершавому стволу.

У Бобби Хэллоуэя, моего лучшего друга в течение семнадцати с лишним лет, было несколько номеров. Самый тайный из них знали всего пять человек, и на этот звонок он отзывался в любое время дня и ночи. Я набрал номер и нажал кнопку "передача".

Бобби взял трубку после третьего гудка.

- Что-нибудь важное?

Хотя я был уверен, что в этой части Мертвого Города больше никого нет, но все равно говорил вполголоса.

- Ты спал?

- Нет. Ел кибби.

Кибби - средиземноморское блюдо из говядины, лука, кедровых орехов и трав, завернутых в лепешку из сырого теста и быстро, но хорошо прожаренных.

- И с чем ты их ел?

- С огурцами, помидорами и маринованными овощами.

- Хорошо, что я позвонил не тогда, когда ты занимался сексом.

- Ты сделал хуже.

- Ты так серьезно относишься к кибби?

- Серьезнее некуда.

- Меня прихлопнуло, - сказал я, что на языке серферов означает быть смытым большой волной и потерять свою доску.

- Ты на берегу? - спросил Бобби.

- Я фигурально.

- Лучше не надо.

- Иногда приходится, - ответил я, намекая на то, что кто-то может прослушивать его телефон.

- Ненавижу это дерьмо.

- Пора привыкнуть, брат.

- Испортил мне аппетит.

- Я ищу пропавшую сигару.

Сигара - это ребенок; данное слово обычно, но не всегда является синонимом слова "кренгельс", которое означает малолетнего серфера. Джимми Уинг был слишком мал для серфера, но он действительно был ребенком.

- Сигару? - спросил Бобби.

- Очень маленькую сигару.

- Снова играешь в Нэнси Дрю4?

- С головы до ног, - подтвердил я.

- Как, - сказал он. Обычно на данном участке побережья один серфер так обзывает другого, но в тоне Бобби мне почудилась нотка искреннего отвращения.

Внезапный хлопок заставил меня вскочить на ноги прежде, чем я сообразил, что источником звука была птица, усевшаяся на ветку над моей головой. Козодой или гуахаро, одинокий соловей или печной иглохвост, но уж никак не сова.

- Бобби, дело серьезнее некуда. Мне нужна твоя помощь.

- Ничего серьезного на суше не бывает.

Бобби живет далеко от города, на южной оконечности бухты, и серфинг - его призвание, профессия и дело жизни, основа его философии, не просто любимый спорт, но культ. Океан - его кафедральный собор, и голос бога он слышит только в рокоте волн. По мнению Бобби, что-то важное может произойти не ближе чем в полумиле от берега.

Я вглядывался в крону дерева, но не мог обнаружить тихо сидевшую птицу, хотя лунный свет был ярким, а листва - не слишком густой. Я снова сказал, обращаясь к Бобби:

- Мне нужна твоя помощь.

- Сам справишься. Встань на стул, надень петлю на шею и прыгни.

- Здесь нет стула.

- Тогда нажми на "собачку" мизинцем ноги.

Он может заставить меня смеяться в любых обстоятельствах, а смех позволяет сохранить разум.

Сознание того, что жизнь - это космическая шутка, составляет ядро философии, которую исповедуем мы с Бобби и Сашей. Ее основные принципы просты: если можешь, не причиняй вреда другим; ради друга иди на любые жертвы; отвечай сам за себя, ничего не проси у других и развлекайся как можешь. Не слишком задумывайся о том, что будет завтра, живи моментом и верь, что твое существование имеет смысл даже тогда, когда окружающий мир превращается в хаос и катится в тартарары. Когда жизнь бьет тебя молотком в лицо, делай вид, что это не молоток, а кремовый торт. Иногда нам не остается ничего, кроме черного юмора, но черный юмор - тоже поддержка.

Я сказал:

- Бобби, знай ты имя "сигары", был бы уже здесь. Он вздохнул.

- Брат, как же я смогу оставаться полным и законченным лодырем, если ты будешь настаивать, что у меня есть совесть?

- Тебе никуда не деться от чувства ответственности.

- Именно этого я и боюсь.

- Лохматый малый тоже пропал, - сказал я, имея в виду Орсона.

- "Гражданин Кейн"?

Орсона назвали в честь режиссера фильма "Гражданин Кейн" Орсона Уэллса. Пес смотрел все его картины как загипнотизированный.

- Я боюсь за него, - с трудом выдавил я.

- Сейчас буду, - тут же ответил Бобби.

- Договорились.

- Где это?

Снова захлопали крылья, и к первой птице, сидевшей в листьях магнолии, присоединились еще одна-две.

- Мертвый Город, - сказал я ему.

- Ох, малый... И когда ты будешь слушаться старших?

- Я плохой мальчик. Иди по реке.

- По реке?

- Там припаркован "Сабурбан", принадлежащий психу, так что будь осторожен. В заборе проделана дыра.

- Идти крадучись или открыто?

- Красться уже не имеет смысла. Просто береги задницу.

- Мертвый Город, - с отвращением пробормотал он. - И что я буду за это иметь?

- Станешь телезвездой этого месяца.

- Как, - снова выругался он. - А где в Городе?

- Встретимся у кино.

Бобби знал Уиверн хуже меня, но кинотеатр у торгового центра неподалеку от заброшенных домов найти смог бы. Будучи подростком и еще не отдавшись с потрохами океану, Бобби некоторое время встречался с дочкой военного, которая жила на базе вместе с родителями.

- Мы найдем их, брат, - сказал Бобби.

Я был вне себя. Боязнь смерти была свойственна мне меньше, чем можно было ожидать, потому что с раннего детства я жил с ощущением собственной смертности, более острым и постоянным, чем у большинства людей; однако потеря тех, кого я любил, доводила меня до отчаяния. Казалось, скорбь, в которую я погрузился при одной мысли о предстоящей потере, скорбь более острая, чем любое орудие пытки, перерезала мне голосовые связки.

- Расслабься, - сказал Бобби.

- Похоже, я слетаю с катушек, - хрипло ответил я.

- Это уже слишком.

Он положил трубку, и я отсоединился.

В темноте снова захлопали крылья, перья прорезали листву, и к растущей стае на магнолии присоединилась еще одна птица.

Никто из них не подавал голоса. Крик козодоя, который мечется в воздухе, хватая насекомых острым клювом, напоминает отчетливое "пинт-пинт-пинт". Соловей испускает протяжные трели, вставляя в свои чарующие рулады то хриплые, то нежные свирельные ноты. Даже сова, которая обычно молчит, чтобы не спугнуть грызунов, свою основную пищу, время от времени ухает то ли для собственного удовольствия, то ли для того, чтобы подтвердить свое членство в сообществе сов.

Молчание птиц было непонятным и зловещим не потому, что я думал, будто эти твари собираются наброситься на меня и разорвать в клочья, как в фильме Хичкока5. Просто оно было слишком похоже на ту короткую, но глубокую прострацию, которая охватывает представителей животного мира после внезапного проявления насилия. Когда койот ловит кролика и ломает ему хребет, когда лиса ловит мышь и душит ее, короткий крик умирающей жертвы, даже едва слышный, заставляет замолчать всех в округе. Хотя Мать-Природа прекрасна, щедра и милостива, она кровожадна. Непрекращающаяся бойня, которой она руководит, является чертой, которую никогда не фиксируют настенные календари или пространные панегирики в публикациях "Сьерра-клуба". Каждое поле в ее владениях является полем боя, и поэтому сразу же по окончании очередного кровавого пиршества ее многочисленные дети хранят молчание. Одни молчат из инстинктивного уважения к закону природы, благодаря которому они существуют, другие - помня про старую деву-убийцу и надеясь, что в следующий раз тоже сумеют избежать ее внимания. Именно поэтому немота птиц так встревожила меня. Уж не потому ли они умолкли, что были свидетелями того, как пролилась кровь маленького мальчика и собаки?

Ни звука.

Я вышел из-под сени магнолии и поискал более укромное место, откуда можно было бы позвонить еще раз. Я чувствовал, что, кроме птиц, за мной никто не следит, но почему-то не желал оставаться под открытым небом.

Пернатые стражи не оставили своего насеста, чтобы последовать за мной. Окружавшая их листва даже не колыхнулась.

Я не кривил душой, когда говорил, что не верю, будто они могут разыграть сцену из Хичкока, но все же не отвергал такой возможности. В конце концов, Уиверн - да и весь Мунлайт-Бей, если на то пошло, - место, в котором безобидный соловей может оказаться опаснее тигра. Известно, что покончить с миром может дыхание печного иглохвоста или кровь крошечной мышки.

Я продолжал идти по улице. Свет проснувшейся луны был таким ярким, что я отбрасывал слабую тень, которая двигалась не впереди или позади, а строго рядом со мной, как будто хотела напомнить, что мой четвероногий брат, обычно занимавший это место, исчез.


* * *


Глава 6

У половины коттеджей и бунгало Мертвого Города имелись только открытые веранды. Но это бунгало было из другой половины; к его крыльцу вело несколько кирпичных ступенек.

Между пилястрами, обрамлявшими крыльцо, свил паутину паук. В темноте его изделие было незаметно, однако оно явно не служило домом гигантскому мутанту, потому что шелковистые нити и спирали были такими хрупкими, что подались без всякого сопротивления. Несколько нитей прилипло к моему лицу, но я, взбираясь на крыльцо, стер их одной рукой, заботясь о произведенных мной разрушениях не больше, чем Годзилла, оставлявший за собой раздавленные небоскребы.

Хотя события последних недель научили меня с величайшим уважением относиться ко многим животным, с которыми мы делим этот мир, я никогда не был склонен к пантеизму. Пантеисты обожествляют все формы жизни, включая пауков и мух, но я не могу не думать о том, что пауки, мухи, жуки, червяки и прочие твари (в основном извивающиеся) будут есть меня после моей смерти. Я не собираюсь относиться к каждому живому созданию как к гражданину планеты, имеющему те же права, что и я, если это создание смотрит на меня как на обед. Уверен, что Мать-Природа понимает эту мою позицию и не обижается.

Входная дверь с облупившейся краской, слегка фосфоресцировавшей в лунном свете, была приоткрыта. Проржавевшие петли не заскрипели, а затрещали, как высохшие пальцы скелета, сжимающего кулак.

Я шагнул внутрь.

Поскольку у меня была причина позвонить не с улицы, а из дома, я решил, что будет безопаснее закрыть дверь. А вдруг птицы стряхнут с себя зловещий ступор и с криками устремятся за мной?

С другой стороны, открытая дверь - путь к отступлению. Я решил оставить ее открытой.

Хотя тьма вокруг стояла как при игре в жмурки, я знал, что нахожусь в гостиной, потому что сотни бунгало с крылечками были построены по одному и тому же плану. Здесь не было таких изысков, как вестибюль или холл. Гостиная, столовая, кухня и две спальни.

Даже тогда, когда за домиками ухаживали, эти скромные жилища предлагали минимум удобств семьям молодых офицеров, которые занимали их пару лет, а потом переезжали в другое место. Сейчас здесь пахло пылью, плесенью, гнилью и мышами.

Полы были деревянными, покрытыми несколькими слоями краски; линолеум имелся только на маленькой кухне. Половицы скрипели даже под ногами такого мастера беззвучного передвижения, как ваш покорный слуга.

Скрип меня не заботил. Он означал, что никто не сможет войти в бунгало с черного хода и застать меня врасплох.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я разглядел передние окна. Пробитые на уровне козырька крыльца, они были видны даже в отраженном лунном свете. Пепельно-серые прямоугольники в кромешной черноте.

Я подошел к ближайшему из двух окон, как ни странно, целых. Стекло было грязным; я вынул салфетку "Клинекс" и протер середину.

Передние дворы этих хором невелики; меж магнолий виднелась улица. Я не ожидал увидеть там парад, но поскольку даже местные драм-мажоретки в коротких юбочках могли оказаться такими же оборотнями, как и все остальные, следовало проявлять осторожность.

Я снова включил сотовый телефон и набрал отсутствующий в справочниках номер "Кей-Бей", самой большой радиостанции графства Санта-Розита, где работала диск-жокеем Саша Гуделл. Сегодня она была в прямом эфире с полуночи до шести часов утра. Вообще-то она была исполнительным директором, но, поскольку с закрытием Форт-Уиверна станция лишилась военной аудитории, а вместе с ней и львиной доли доходов, Саше, как и многим служащим, пришлось заняться совместительством.

Телефон стоял непосредственно в радиобудке, поэтому вместо звонка на противоположной от микрофона стене вспыхивала синяя лампочка. Видимо, в данный момент Саша не была в эфире, потому что взяла трубку она, а не радиоинженер.

- Привет, Снеговик.

Я не был единственным обладателем этого номера. Как многие люди, любящие уединение, я направил телефонной компании просьбу не включать мой номер в справочник; но даже если первой к аппарату подходила Саша, а не инженер, она всегда знала, что это я.

- Какую песню крутишь? - спросил я.

- "Мессу в стиле блюз".

- Элвис.

- Осталось меньше минуты.

- Я знаю, как ты это делаешь, - сказал я.

- Что делаю?

- Говоришь "привет, Снеговик" еще до того, как я успеваю что-нибудь сказать.

- И как же я это делаю?

- Наверно, половина звонков по этому телефону принадлежит мне, поэтому ты всегда говоришь "привет, Снеговик".

- Неверно.

- Верно, - стоял я на своем.

- Я никогда не вру. Это была правда.

- "Останься со мной, малыш", - пропела она и умолкла.

Дожидаясь, пока Саша снова возьмет трубку, я слышал, как она ведет программу. Живая речь чередовалась с записями. В данный момент она вела диалог с местным торговцем автомобилями.

Голос у нее был хрипловатым, но нежным, негромким и возбуждающим. Она могла бы продать мне "таймшер" в аду... при условии, что там будет кондиционер.

Я пытался не отвлекаться и одним ухом прислушивался, не скрипят ли половицы. Улица по-прежнему была пустынной.

Чтобы иметь для разговора со мной целых пять минут, она поставила одну за другой сразу две песни: "Это был чудесный год" Синатры и "Я разлетаюсь на куски" Пэтси Клайна.

Когда она вернулась, я сказал:

- Никогда не слышал более эклектичной программы. Синатра, Элвис и Пэтси?

- Это тема сегодняшней передачи, - ответила она.

- Тема?

- Разве ты не слышал?

- Был занят. Какая тема?

- "Ночь оживших мертвецов", - сообщила она.

- Лучше не придумаешь.

- Спасибо. Что случилось?

- Кто с тобой дежурит?

- Доги.

Доги Сассман - живописно татуированный фанатик мотоциклов "Харлей-Дэвидсон", весящий сто двадцать килограммов, минимум десять из которых приходятся на его буйную светлую шевелюру и густую шелковистую бороду. Несмотря на шею размером с опору моста и брюхо, на котором могла бы разместиться целая колония морских чаек, Доги - кумир женщин, среди которых попадаются девушки, являющиеся украшением пляжей от Сан-Франциско до Сан-Диего. Хотя он чудесный парень, медвежье очарование которого могло бы сделать его звездой диснеевских мультфильмов, но, как говорит Бобби, успех Доги среди сногсшибательно красивых вахини, для победы над которыми одного обаяния личности недостаточно, является одной из величайших тайн всех времен - вроде причины гибели динозавров или того, почему торнадо неизменно обходят стороной стоянки автотрейлеров. Я спросил:

- Ты не можешь улизнуть на пару часов и дать Доги вести программу с контрольного пульта?

- Быстрый пистон?

- С тобой - когда угодно.

- Мистер Романтик, - сказала она саркастически, но не без тайного удовольствия.

- Одному другу очень нужна поддержка. Тон Саши тут же изменился:

- Что случилось?

Я не стал описывать ситуацию прямо, так как телефон мог прослушиваться. В Мунлайт-Бее полиция следит за вами так искусно, что вы этого попросту не замечаете. Им не следовало знать, что Саша должна приехать к дому Лилли Уинг, иначе ее остановили бы по дороге. Лилли отчаянно нуждалась в помощи. Но если Саша сумеет пробраться к ней с черного хода, полицейские почувствуют на своей шкуре, что она может вцепиться в человека, как блесна с пятью крючками.

- Ты знаешь... - уловив какое-то движение на улице, я прищурился, но затем решил, что это просто тень облака, на мгновение закрывшего половину луны. - Ты знаешь тринадцать способов?

- Тринадцать способов?

- Черная птица, - сказал я, снова протирая "Клинексом" стекло, запотевшее от моего дыхания.

- Черная птица. Конечно.

Мы говорили о поэме Уоллеса Стивенса "Тринадцать способов увидеть черную птицу".

Моего отца очень беспокоило, как я, больной ХР, буду жить, когда останусь один. Поэтому он завещал мне полностью оплаченный дом и огромную страховку. Но он оставил мне в наследство кое-что не менее ценное: любовь к современной поэзии. А поскольку Саша разделяла со мной эту страсть, мы могли говорить с ней намеками. Так же, как с Бобби, где я использовал сленг серферов.

- Там есть слово, которое должно быть, но оно так ни разу и не появляется.

- Ага, - сказала Саша, и я понял, что до нее дошло. Менее талантливый поэт, написав тринадцать стансов о черной птице, обязательно использовал бы слово "крыло"6, но Стивенс его не применяет.

* * *

Саша - вторая женщина, которую я люблю в полном смысле этого слова. Она клянется, что ни за что не бросит меня, и я ей верю. Она никогда не лжет.

У Саши есть электродрель с большим набором сверл, лежащих в пластмассовой коробке. На стальном стержне полу дюймового сверла красным лаком для ногтей написано мое имя: КРИС. Я очень надеюсь, что это шутка.

Пусть не волнуется. Если я когда-нибудь разобью Саше сердце, то сам просверлю себе грудь и избавлю ее от необходимости умыть руки.

Она называет меня "мистер Романтик".

- Какая поддержка? - спросила Саша.

- Поймешь, когда окажешься на месте.

- Что передать?

- Только одно слово. Надежда. Она еще есть. Я говорил уверенно, но кривил душой. Это сообщение могло оказаться не правдой. В отличие от Саши я иногда лгу и отнюдь не горжусь этим.

- Где ты? - спросила она.

- В Мертвом Городе.

- Черт!

- Ты сама спросила.

- Вечно ищешь приключений на свою задницу.

- Это мой девиз.

Я не посмел сказать ей об Орсоне даже намеком, используя шифр поэзии. Голос мог сорваться и выдать всю глубину моей боли, с которой я пытался справиться из последних сил. Узнай Саша, что Орсону грозит серьезная опасность, она примчалась бы в Уиверн искать его.

Саша могла оказаться очень полезной. Недавно я с удивлением обнаружил, что она владеет искусством самообороны и обращения с оружием, которому не учат ни в одной диск-жокейской школе. На амазонку она не похожа, но дерется ничуть не хуже. Однако друг она лучший, чем боец, а Лилли Уинг сильнее нуждалась в ее помощи, чем я.

- Крис, знаешь, в чем причина твоих трудностей?

- В том, что я слишком красивый?

- О да! - саркастически сказала она.

- Слишком умный?

- Нет. Ты слишком заботливый.

- Надо будет попросить у врача какие-нибудь таблетки.

- Снеговик, именно за это я тебя и люблю, но кончится тем, что тебя убьют.

- Сам погибай, а товарища выручай, - сказал я, намекая на Лилли Уинг. - Да нет, все будет в порядке. Сейчас приедет Бобби.

- Ага... Тогда я начинаю сочинять вам эпитафию.

- Я передам ему твои слова.

- Два самозванца-неумейки.

- Догадываюсь. Карли и Ларри из комикса?

- Верно. Оба вы слишком глупы, чтобы претендовать на роль Мо.

- Я люблю тебя, Гуделл.

- А я тебя, Снеговик.

Я выключил телефон и готов был отвернуться от окна, когда на улице снова что-то задвигалось. И теперь это была не тень облака, наползшего на луну.

На сей раз я увидел обезьян.

Я прицепил телефон к поясу и освободил обе руки.

Обезьяны шли не гурьбой и не стадом. Оказывается, обезьян, путешествующих группой, принято называть не стадом, не прайдом, а отрядом.

В последнее время я узнал об обезьянах куда больше, чем слово "отряд". По той же причине, по которой, живя в болотах Южной Флориды, я стал бы экспертом по крокодилам.

Мимо домиков Мертвого Города шел отряд обезьян, двигавшийся в том же направлении, что и я. В лунном свете их шерсть казалась скорее серебристой, чем бурой.

Несмотря на этот блеск, который делал их более заметными, я с трудом вел счет. Пять, шесть, восемь... Некоторые шли на четырех лапах, другие передвигались в полусогнутом состоянии; третьи стояли почти так же прямо, как люди. Десять, одиннадцать, двенадцать...

Они шли не быстро, то и дело поднимали головы, смотря в небо или по сторонам и иногда подозрительно оглядывались туда, откуда пришли. Хотя их поведение могло объясняться осторожностью и даже страхом, я подозревал, что они ничего не боятся, а просто ищут или охотятся на кого-то.

Может быть, на меня.

Пятнадцать, шестнадцать.

Если бы отряд находился на арене цирка и был облачен в соответствующие костюмы и красные шапочки, это вызвало бы улыбки, смех и бурю восторга. Но эти обезьяны не танцевали, не выделывали антраша, не кувыркались, не разыгрывали сценки и не валяли дурака. Казалось, никто из них не заинтересован в том, чтобы сделать карьеру в шоу-бизнесе.

Восемнадцать.

Это были резусы - вид, чаще всего использующийся в медицинских исследованиях. Все они были очень крупными для своей породы: шестьдесят с лишним сантиметров и пятнадцать-двадцать килограммов костей и мышц. Я на собственном опыте убедился, что эти резусы быстры, ловки, поразительно умны и опасны.

Двадцать.

Дикие обезьяны живут повсюду, где имеются джунгли, саванны, степи и горы. Их нет только в Северной Америке - за исключением Мунлайт-Бея, о чем не знает никто, кроме горстки местных жителей.

Теперь я понял причину молчания птиц. Они чувствовали приближение этого сверхъестественного парада.

Двадцать один. Двадцать два.

Отряд становился батальоном.

Упоминал ли я про зубы? Обезьяны всеядны, что бы там ни говорили вегетарианцы. О да, основу их питания составляют фрукты, орехи, семена, листья, цветы и птичьи яйца, но когда они испытывают потребность в мясе, то едят насекомых, пауков и мелких млекопитающих вроде мышей, крыс и кротов. Ни за что не принимайте от обезьяны приглашение на обед, пока не будете точно знать его меню. А поскольку обезьяны всеядны, они обладают мощными резцами и клыками, предназначенными для того, чтобы хватать и рвать добычу.

Но резусы, в темноте рыскавшие по Форт-Уиверну и Мунлайт-Бею, не были обычными обезьянами. Это были психически неуравновешенные, маленькие подонки, полные злобы и ненависти. Если бы они смогли выбирать между вкусной жирной мышкой, зажаренной в масле, и возможностью перегрызть вам горло для собственного удовольствия, то выбрали бы последнее и даже не облизнулись бы после трапезы.

Едва я закончил счет на двадцати двух, как шествовавший по улице мохнатый отряд внезапно остановился и развернулся. Его члены стали совещаться друг с другом, словно заправские заговорщики. Было легко поверить, что один из них является той самой таинственной фигурой, которую видели на поросшем травой далласском холме во время убийства Кеннеди.

Хотя мое бунгало интересовало обезьян не больше остальных, они стояли прямо перед ним и находились достаточно близко, чтобы дать мне повод для самых чудовищных фантазий. Приглаживая одной рукой вставшие дыбом волосы на затылке, я подумывал, не удрать ли мне через черный ход, пока эти твари не стали стучать в парадное, показывая аккредитационные карточки какого-нибудь обезьяньего журнала.

Но в таком случае я не узнал бы, куда они направятся после краткого совещания. Шансы столкнуться и разминуться с ними были одинаковыми. А встреча с обезьянами имела бы гибельные последствия.

Я насчитал двадцать две обезьяны, но наверняка пропустил кого-то. Их как минимум тридцать. В моем 9-миллиметровом "глоке" было десять патронов, из которых два я уже использовал. В кобуре находилась запасная обойма. Даже если бы внезапно в меня вселился дух знаменитой снайперши прошлого века Энни Оукли и каждая пуля каким-то чудом попала в цель, двенадцать уцелевших обезьян быстро выпустили бы мне кишки.

Перспектива врукопашную сражаться с двумя центнерами вопящих обезьян не соответствовала моим представлениям о честном поединке. Честным поединком я назвал бы драку с одной безоружной, беззубой, близорукой старой обезьяной. Полет ястреба, атакующего вертолет.

А приматы все еще совещались. Они прижались друг к другу так тесно, что в свете луны казались одним телом со множеством голов и хвостов.

Я не мог понять, что они делают. Наверно, потому, что не был обезьяной.

Я прильнул к окну, прищурился и стал наблюдать за сценой в лунном свете, пытаясь настроиться на обезьяний лад.

Среди кучки сумасбродов, работавших в самых глубоких бункерах Уиверна, была группа, исследования которой вызывали наибольшее любопытство и, кстати, щедрее всего финансировались. Целью ее работы было развитие интеллекта человека и животных, а также улучшение их зрения, слуха, обоняния, повышение ловкости, скорости передвижения и продолжительности жизни. Исследование должно было закончиться созданием генетического материала, годного для подсадки особям любого вида.

Хотя моя мать была великим ученым, настоящим гением, но можете мне поверить, к фанатикам она не относилась. Она занималась теорией генетики и редко сидела в лабораториях. Ее рабочим кабинетом был мозг, оборудованный не хуже, чем исследовательские центры всех университетов страны. Офис матери находился в колледже Эшдон, и она посещала лаборатории, получавшие гранты от правительства, лишь от случая к случаю. Иными словами, мать думала, а всю тяжелую черновую работу выполняли другие. Мать пыталась не уничтожить человечество, а спасти его, и я убежден, что она долго не имела представления, каким образом ее теории используют в Уиверне.

А использовались они для создания механизма передачи генетического материала от одного вида к другому. В безумной надежде создать высшую расу. Стремясь получить образцового солдата. Множество маленьких чудовищ для будущих битв. В самом широком биологическом спектре - от крошечных вирусов до гигантских медведей-гризли.

О господи...

Все это заставляет меня испытывать тоску по добрым старым временам, когда самые фанатичные "яйцеголовые" бредили уничтожающими большие города ядерными бомбами, управляемыми со спутников "лучами смерти" и нервно-паралитическим газом, сбрасываемым с воздуха на танковые колонны и заставляющим экипажи выбираться наружу.

Первой жертвой этих опытов стали животные, которые не могли себе позволить нанять первоклассных адвокатов, чтобы спастись от эксплуатации; однако, как ни странно, нашлись добровольцы и среди людей. Солдатам, которых военно-полевой суд приговорил к наказанию за особо жестокие убийства, предложили выбрать, что лучше: до конца жизни гнить в неприступных военных тюрьмах или заслужить свободу участием в тайных экспериментах.

А затем что-то пошло не так.

Очень не так.

Все исследования, ведущиеся людьми, неизбежно кончаются "не так". Кое-кто объясняет это хаотичностью Вселенной. Другие говорят, что человечество изначально проклято господом. В чем бы ни заключалась причина, но среди людей на одного Мо приходятся тысячи Карли и Ларри.

Проще говоря, моя ма, великий ученый Глициния Джейн Сноу, как ни странно, находившая время для того, чтобы печь замечательные пирожные с шоколадным кремом, создала средство доставки нового генетического материала к клеткам исследуемых объектов, в цепи ДНК которых этот материал должен был внедриться. Таким средством стал искусственно созданный ретровирус. Он был хрупким, недолговечным - точнее, стерильным, - совершенно безобидным и предназначенным для сугубо конкретной цели. Ретровирус должен был сделать свое дело и умереть. Но вскоре он мутировал и превратился в устойчивую, быстро размножающуюся мерзость, которая внедрялась в жидкие субстанции человеческого тела через простой контакт с кожей и вместо болезни вызывала генетические изменения. Эти микроорганизмы захватили у лабораторных животных определенные последовательности ДНК и передали их ученым, которые до поры до времени не догадывались о том, что медленно, но верно становятся другими. Физически, умственно и эмоционально. Прежде чем они поняли, что с ними случилось и почему, некоторые ученые Уиверна начали изменяться... так же, как подопытные животные в лабораторных вольерах.

Пару лет назад в лабораториях произошел эпизод, после которого все вышло наружу. Никто не объяснил мне, что именно случилось. Люди убивали друг друга в свирепых стычках. А экспериментальные животные то ли сбежали, то ли были нарочно выпущены людьми, которые ощущали с ними странную родственную связь.

Среди этих животных были и резусы с искусственно повышенным интеллектом. Хотя я считал, что интеллект зависит от размеров мозга и количества извилин на его поверхности, эти резусы не обладали увеличенными черепами. Если не считать некоторых малозаметных признаков, они ничем не отличались от своих собратьев.

С тех пор обезьяны находятся в бегах. Они скрываются от федеральных и военных властей, которые пытаются тайно уничтожить их, как и все другие улики случившегося в Уиверне, пока широкая публика не узнала, что избранные ею люди вызвали конец того света, к которому она привыкла. Кроме заговорщиков, о случившемся было известно лишь горстке людей. Если бы мы попытались обратиться к общественности, даже не имея неопровержимых доказательств, нас бы убили не колеблясь. Так же, как резусов.

Они убили мою ма. Говорили, что она считала себя ответственной за то, как воспользовались результатами ее работы, и покончила с собой, разогнав машину и врезавшись в опору моста на юге города. Но моя мать не была паникершей. И никогда не оставила бы меня наедине с кошмарным миром, который должен был прийти на смену нынешнему. Я убежден, что она хотела обратиться к людям и сообщить правду средствам массовой информации в надежде привлечь к ликвидации последствий катастрофы лучших генетиков мира и создать объединение более крупное, чем тайные лаборатории Уиверна и "Манхэттенский проект", в результате которого родилась атомная бомба. А ее вытолкали и с треском захлопнули дверь. Я знаю, что так и было. Но у меня нет доказательств. Что ж, ладно. В конце концов, она моя мать, поэтому я имею право думать что угодно.

Тем временем зараза распространялась быстрее, чем обезьяны, и было непохоже, что ее можно уничтожить или хотя бы остановить. Персонал Уиверна, зараженный ретровирусом, разогнали по всей стране, прежде чем кто-нибудь узнал о происшедшем и успел устроить карантин. Возможно, генетические мутации передадутся всем остальным видам. Вопрос лишь в том, произойдет ли это медленно, в течение нескольких десятилетий или нескольких веков, или же этот ужас обрушится на нас стремительно. До сих пор последствия, за редкими исключениями, были незаметными и носили локальный характер, но это могло быть затишьем перед бурей. Я был убежден, что ответственные за катастрофу лихорадочно ищут средство спасения, но они потратили слишком много сил на попытки скрыть случившееся, так что теперь никто не узнает, кого в ней винить.

Никто в правительстве не хочет навлечь на себя гнев общественности. Они не боятся расстаться со своими постами. Если правда выйдет наружу, виновных будет ждать нечто куда худшее, чем потеря работы. Их привлекут к суду по обвинению в преступлениях против человечества. Наверно, они оправдывают строгую секретность стремлением избежать массовой паники, уличных беспорядков и даже карантина всего североамериканского континента, но по-настоящему их пугает только одно: то, что разъяренные сограждане разорвут их на куски.

Возможно, несколько созданий, собравшихся на улице перед бунгало, были среди тех двенадцати, которые сбежали из лаборатории в ту историческую кровавую ночь. Большинство принадлежало к потомкам сбежавших. Они выросли на свободе, но были такими же разумными, как их родители.

Обычные обезьяны - отчаянные болтуны, однако эти тридцать не производили никакого шума. Они общались между собой очень оживленно, размахивая руками и хвостами, но даже если беседа велась на повышенных тонах, этого не было слышно ни через окно, ни через открытую дверь, хотя обезьяны находились от нее всего лишь в нескольких метрах.

Они замышляли нечто куда худшее, чем обычные проделки обезьян.

Хотя резусы не так умны, как люди, преимущество последних не столь велико, чтобы я взялся играть с тремя обезьянами в покер. Разве что напоив их предварительно.

Однако сии не по годам развитые приматы были не самой страшной угрозой, зародившейся в лабораториях Уиверна. Конечно, эта честь принадлежала вирусу - переносчику генов, который мог переделать любое живое существо. Но, как все мерзавцы на свете, эти обезьяны быстро объединились и создали чертовски сплоченную шайку.

Чтобы до конца понять, какую угрозу представляют собой вырвавшиеся на волю резусы, достаточно вспомнить крыс. Эти страшные вредители обладают лишь малой толикой человеческого интеллекта. Ученые подсчитали, что грызуны уничтожают двадцать процентов съестных припасов, несмотря на то что люди достаточно успешно борются с крысами и поддерживают их количество на более-менее приемлемом уровне. Но представьте себе, что крысы стали вполовину такими умными, как люди, и смогли договориться между собой. Нам пришлось бы вступить с ними в отчаянную борьбу, чтобы не умереть с голоду.

Следя за обезьянами на улице, я раздумывал, не являются ли они нашими противниками в некоем будущем Армагеддоне.

Помимо высокого интеллекта, они имели еще одно свойство, которое делало их более страшным врагом, чем любые крысы. Крысы руководствуются исключительно инстинктом и имеют слишком малый мозг, чтобы относиться к чему-то особо, но эти обезьяны ненавидели нас лютой ненавистью.

Я думаю, они были враждебно настроены к человечеству, потому что мы создали их, но остановились на полдороге. Мы лишили их простой невинности, свойственной животным. Невинности, которая их удовлетворяла. Мы повысили интеллект обезьян до такой степени, что они начали осознавать окружающий мир и свое место в нем, но не дали им знаний, которые позволили бы им изменить свою судьбу. Мы сделали обезьян достаточно умными, чтобы их перестала удовлетворять животная жизнь, дали им способность мечтать, но не дали средства воплощения этих мечтаний в действительность. Они лишились своей ниши в царстве животных и не смогли найти для себя новое место. Обрезали пуповину, соединявшую их с природой, и оказались бездомными, беспризорными, потерянными и полными стремлений, которым не суждено осуществиться.

Я не осуждаю их за эту ненависть. Если бы я был одним из них, я бы тоже ненавидел.

Однако эта симпатия не спасла бы меня, вздумай я выйти из бунгало на улицу, нежно взять какую-нибудь из обезьян за подбородок, выразить свое возмущение действиями безответственных людей и с воодушевлением спеть что-нибудь вроде "Да, у нас нет бананов".

Через минуту они превратили бы меня в котлетный фарш.

Этот отряд был обязан своим существованием работам моей матери. Кажется, они знали это, потому что однажды уже нападали на меня. Мать умерла, и они не могли отомстить ей за свою жизнь отверженных. Но я был ее единственным сыном, и обезьяны перенесли свою враждебность на меня. Возможно, они имели на это право. Возможно, их ненависть ко всем Сноу была справедлива. Я имел право осуждать их меньше всех на свете, но это не значило, что я должен был расплачиваться за сделанное моей матерью.

Стоя за окном бунгало, пока еще целый и невредимый, я услышал то, что казалось зычным ударом большого колокола, за которым последовал непонятный скрежет. Обезьяны сгрудились вокруг предмета, которого я не видел. Скрежет металла по камню повторился, а затем несколько обезьян поставили на бок какой-то тяжелый предмет.

Суетящиеся обезьяны не дали мне рассмотреть его. Я заметил только то, что он был круглым. Они начали катать его по кругу, от тротуара к тротуару и обратно. Одни резусы следили за этим действом со стороны, другие ковыляли рядом с предметом, поддерживая его за край и не давая упасть. В свете луны этот предмет напоминал огромную монету, выпавшую из кармана какого-нибудь великана. Но вскоре я понял, что это всего лишь крышка водосточного люка, вынутая из мостовой.

Внезапно они разразились криками, словно группа возбужденных детей, играющих старой покрышкой. Судя по моему опыту, игривость была им совершенно не свойственна. Однажды я столкнулся с резусами лицом к лицу, и они вели себя не как дети, а как шайка бритоголовых убийц, налакавшихся коктейля из кокаина и ЛСД.

Им быстро надоело катать крышку. Три особи начали раскручивать ее, словно монету, и совместными усилиями быстро превратили в сверкающее пятно.

Затем отряд вновь погрузился в молчание. Обезьяны собрались вокруг вращавшегося диска, не мешая крышке, но глядя на нее с большим интересом.

Три обезьяны по очереди подходили к крышке и умело подкручивали, не давая ей упасть. Их действия говорили как об элементарном знании законов физики, так и о ловкости рук, присущей этому виду.

Сильно раскрученный диск издавал жужжание, его металлический край скрежетал о бетонную мостовую. Этот низкий металлический звук был единственным звуком в ночи; он отклонялся от основной ноты не больше чем на полтона.

Было непонятно, чем кружащаяся крышка водосточного люка смогла вызвать такое внимание. Обезьяны были вне себя и едва не впадали в транс. Я не мог поверить, что диск чисто случайно набрал такую скорость вращения, которая в сочетании с низким звуком оказывала на обезьян гипнотическое влияние.

Очевидно, я стал свидетелем не игры, а некоего ритуала, церемонии, исполненной символического значения, которое было ясно резусам, но для меня оставалось тайной, покрытой мраком. Ритуал и символ предполагали не только наличие способности к абстрактному мышлению, но и то, что жизнь этих обезьян имела духовный смысл, что они были не просто умны, а способны задумываться над источником происхождения мира и целью собственного существования.

Эта мысль произвела на меня такое впечатление, что я едва не отвернулся от окна.

Несмотря на их враждебность к людям и страсть к насилию, я испытывал симпатию к этим несчастным созданиям, этим отверженным, лишенным своего места в природе. Если они и в самом деле обладают способностью размышлять о боге и творении космоса, то могут знать и ту боль, которая хорошо знакома людям, а именно стремление понять, почему Создатель обрек нас на муки, неутолимую тягу отыскать Его, увидеть Его лицо, прикоснуться к Нему и понять, что Он существует. Если они разделяют с нами это тихое, но глубокое страдание, то я сочувствую их положению и искренне жалею их.

Но если я их жалею, то почему не колеблясь убиваю, когда они угрожают моей жизни или жизни моих друзей? Совсем недавно я был вынужден стрелять в них, чтобы отбить нападение. Легко сеять смерть, когда у твоего врага мозгов не больше, чем у акулы. Еще легче нажать на спусковой крючок, когда ты ненавидишь врага так же, как он тебя. Жалость заставляет раздумывать и колебаться. Жалость может быть ключом, которым открываются врата рая, если рай действительно существует, но это отнюдь не преимущество, когда ты сражаешься за свою жизнь с беспощадным врагом.

Звук, доносившийся с улицы, стал меняться. Крышка люка теряла скорость.

Никто из членов отряда не бросился вперед, чтобы поддержать вращение. Обезьяны как зачарованные следили за виляющим диском и прислушивались к постепенно замедляющемуся "уа-уаа-уааа-уаааа".

Наконец диск остановился, плашмя упал на мостовую, и тут обезьяны застыли на месте. Ночь огласила последняя нота, за которой последовали молчание и неподвижность столь полные, что Мертвый Город стал казаться запечатанным в гигантскую посылку. Насколько я мог судить, каждый член отряда смотрел на железную крышку как загипнотизированный Затем, словно очнувшись от долгого сна, они, пошатываясь, подошли к диску, медленно окружили его, уперлись костяшками рук в землю и стали рассматривать с пытливостью цыганок, гадающих на кофейной гуще.

Кое-кто отошел, то ли недовольный увиденным, то ли ждавший своей очереди. Эти замешкавшиеся подозрительно косились на мостовую, на деревья, обрамлявшие улицу, на звездное небо - на что угодно, но только не на диск.

Одна из обезьян уставилась на бунгало, бывшее моим убежищем.

Я не напрягся и не затаил дыхание, так как был уверен, что это бунгало ничем не отличается от сотен других запущенных и заброшенных домов, расположенных по соседству. Даже в открытой двери не было ничего необычного: большинство здешних построек было брошено на волю стихий.

Смерив бунгало взглядом, обезьяна подняла глаза к выпуклой луне. Поза резуса говорила о глубокой меланхолии... если только я не ударился в сентиментальность и не приписал обезьянам чисто человеческие качества.

Я не двигался и не произносил ни звука; тем не менее жилистая тварь повернулась, выпрямилась, утратила интерес к небу и снова посмотрела на бунгало.

- Нет, обезьяна, только не сюда, - пробормотал я.

Резус неторопливо двинулся к тротуару, пересек его и остановился под сенью раскидистой магнолии.

Я сопротивлялся желанию отпрянуть от окна. Окружавшая меня темнота была такой же непроницаемой, как свинцовый гроб Дракулы, и я чувствовал себя невидимым. Козырек крыльца надежно прикрывал меня от лунного света.

Казалось, несчастный маленький подлец изучал не окно, за которым я стоял, а каждую деталь маленького домика, словно собирался найти агента по торговле недвижимостью и предложить ему продать эти хоромы.

Я чрезвычайно чувствителен к игре света и тени; она кажется мне более сладострастной, чем тело любой женщины. О да, женское тело дарит удовлетворение, но дело в том, что я могу воспринимать только самый слабый свет. Любое освещение кажется мне пропитанным эротикой; я остро ощущаю ласку каждого луча. Я знал, что здесь, в бунгало, меня не коснется ничей взгляд, потому что я являлся такой же частью тьмы, как крыло является частью летучей мыши.

Обезьяна сделала несколько шагов по тропинке, которая разделяла двор пополам и вела к крыльцу. Тварь находилась от меня не далее чем в шести метрах.

Резус повернул голову, и я увидел блеск его горящих глаз. Обычно мутно-желтые и мрачные, как у сборщика налогов, в скудном свете они казались ярко-оранжевыми и еще более угрожающими. Они были наполнены тем же светом, что и глаза большинства ночных животных.

Тень магнолии делала обезьяну почти незаметной, и лишь беспокойное движение ее горящих глаз говорило о том, что резуса интересует не мое окно. Может быть, он услышал писк мыши или шорох травы, потревоженной обитателем этих мест тарантулом, и вознамерился перекусить?

Другие члены отряда оставались на улице и продолжали возиться с крышкой люка.

Обычные резусы ведут дневной образ жизни и не рыскают во тьме. Члены уивернского отряда лучше видели ночью, чем другие обезьяны, но, по моим наблюдениям, сильно уступали совам и кошкам. Острота их зрения лишь немного превосходила остроту зрения приматов, из семейства которых они были выведены с помощью методов генной инженерии. В абсолютной темноте они были почти так же беспомощны, как и я.

Любопытная обезьяна сделала еще три шага, вышла из тени и снова оказалась на лунном свету. Когда резус остановился, до него оставалось четыре с половиной метра, включая полутораметровое крыльцо.

Возможно, незначительное улучшение ночного зрения было побочным эффектом захватывающего дух эксперимента, который породил их. Насколько я знал, оно не сопровождалось обострением других чувств. Обычные обезьяны не могут находить добычу по следу, как делают собаки и некоторые другие животные с острым чутьем. Они могли бы обнаружить меня по запаху не раньше, чем я мог бы обнаружить их, то есть в метре-полутора. Тем более что семейка у них была весьма пахучая. Кроме того, эти длиннохвостые террористы не отличались сверхъестественным слухом и не летали, как их дико вопящие собратья, находившиеся в услужении у Злой Западной Колдуньи7. Хотя резусы могут внушить страх, особенно если значительно превосходят вас числом, они не так ужасны, чтобы их можно было убить лишь серебряной пулей или криптонитом.

Любопытный резус присел на корточки, обхватил туловище длинными руками, словно успокаивая самого себя, и снова уставился на луну. Он смотрел в небо так долго, что, казалось, совсем забыл про бунгало.

Я украдкой посмотрел на часы, беспокоясь, что не успею выбраться из ловушки и встретить Бобби у кинотеатра.

Он тоже рисковал наткнуться в темноте на обезьян. Даже такой ловкий и находчивый человек, как Бобби Хэллоуэй, не смог бы одолеть этих тварей в одиночку.

Если обезьяны не уйдут, придется позвонить Бобби по мобильному телефону и предупредить его. Я не знал, как быть с электронным зуммером, который раздавался при включении моего сотового телефона. В абсолютной тишине Мертвого Города этот писк мог прозвучать как неприличный звук, изданный монахом в обители, где все соблюдают клятву молчания.

Наконец любопытный резус закончил любоваться медальоном луны, опустил голову и поднялся на ноги. Он потянулся, растопырив узловатые руки, потряс головой и заковылял обратно на улицу.

Но едва я испустил еле слышный вздох облегчения, как маленький мерзавец завопил. Не приходилось сомневаться, что этот хриплый крик являлся сигналом тревоги.

Любопытный резус раз за разом прыгал в воздух, вопил, визжал, кувыркался, плясал джигу, бил по тропинке кулаками, шипел, плевался, хватал воздух когтистыми лапами, словно тот был тряпкой, которую можно разорвать, кривлялся, изгибался так, как будто хотел увидеть собственный зад, крутился, молотил себя в грудь, завывал, подбегал к бунгало, пулей отбегал от него и устремлялся на улицу, топая так, словно хотел пробить в бетоне дыру.

Как бы ни был беден язык приматов, я был уверен, что это послание.

Хотя большинство членов отряда находилось от бунгало метрах в двенадцати, я видел их глаза-бусинки, горевшие, как жирные светляки.

Некоторые обезьяны начали ворковать и ухать. Их голоса были тише и спокойнее, чем вопли Любопытного, но звучали отнюдь не так, как приветственные возгласы, которыми члены торжественной комиссии встречают почетного гостя.

Я вытащил "глок" из наплечной кобуры.

В обойме оставалось восемь патронов.

Еще одна запасная обойма лежала в кобуре.

Восемнадцать патронов. Тридцать обезьян.

Я сделал расчеты заранее, но сейчас повторил их. В конце концов, я поэт, а не математик, так что был смысл еще раз проверить свои выкладки. Повторенье - мать ученья.

Мой Любопытный снова устремился к дому. На этот раз он не остановился.

За ним выступал весь отряд. Они пересекли газон и направились прямо к бунгало. Эти твари шли молча, что означало наличие хорошей организации, дисциплины и целеустремленности.


* * *


Глава 7

Я все еще не верил, что отряд мог увидеть, услышать или унюхать меня. Однако они как-то умудрились сделать это, потому что их неудовольствие было вызвано явно не архитектурной безликостью бунгало. Обезьян обуревала ярость, свидетелем которой я уже был; ярость, приберегаемая ими для людей.

Очевидно, по распорядку их дня настало время обеда. Я был таким же мясным блюдом, как мышь или сочный паук, и представлял собой деликатес для тех, кому надоели фрукты, орехи, семена, листья, цветы и птичьи яйца.

Я отвернулся от окна на сто восемьдесят градусов и пошел через гостиную, вытянув руки перед собой, двигаясь быстро и слепо веря в свое знакомство с такими домами. Мне повезло. Я прошел в столовую, лишь слегка задев плечом косяк полуоткрытой двери.

Хотя обезьяны держали себя в руках и продолжали молчаливую психическую атаку, я слышал топот их лап по деревянному полу крыльца. Оставалась надежда, что они замешкаются у входа, сдержат свой пыл, будут соблюдать осторожность и дадут мне время оторваться от них.

Единственное окно маленькой столовой прикрывала косо висевшая рваная занавеска. В комнату проникало слишком мало света, чтобы он мог рассеять тьму.

Я продолжал движение, зная, что дверь кухни находится как раз напротив двери столовой, которая только что осталась у меня за спиной. На этот раз я даже не ударился плечом о косяк.

Два кухонных окна над раковиной не прикрывали ни шторы, ни занавески. Эти окна, омытые неярким лунным светом, горели призрачным фосфорическим сиянием только что выключенного телеэкрана.

Старый линолеум громко трещал у меня под ногами, мешая слышать, не крадется ли кто-нибудь следом.

На кухне так воняло тухлятиной, что меня чуть не вырвало. Должно быть, в углу или в одном из чуланов разлагался труп крысы или какого-нибудь другого дикого животного.

Сдерживая дыхание, я заторопился к двери черного хода, верхняя половина которой была стеклянной. Дверь оказалась запертой.

Когда здесь была военная база, каждый, кто жил на территории, обнесенной забором, чувствовал себя в безопасности и не боялся воров. Следовательно, замки были простыми и запирались лишь снаружи.

Я стал искать шаровидную ручку, в центре которой находилась кнопка, освобождавшая замок. Но едва моя рука коснулась холодной латуни, как на стекло упала тень обезьяны.

Я тихо отпустил ручку и сделал два шага назад, раздумывая, как быть дальше. Можно было открыть дверь и, паля из пистолета, попытаться прорваться сквозь полчища обезьян-убийц, словно я Индиана Джонс без кнута и шляпы, лихо сражающийся за собственную жизнь. Единственным другим выходом было остаться на кухне и посмотреть, что из этого выйдет.

Обезьяна вспрыгнула на внешний подоконник одного из окон, для страховки уцепилась за раму, прижалась к стеклу и стала разглядывать кухню.

В лунном свете этот шелудивый гремлин казался силуэтом, и я не видел его лица. Только жарко горящие глаза. И белый полумесяц улыбки без намека на юмор.

Он повертел головой направо и налево, прищурился и снова широко открыл глаза. Судя по вопросительному взгляду, которым резус обводил кухню, он меня не видел.

Варианты. Остаться здесь и оказаться в ловушке. Или рвануться в ночь только для того, чтобы меня поймали и растерзали под сумасшедшей луной.

Вариантов не было, поскольку каждый из них заканчивался одинаково. Любому паршивому серферу известно: разобьет ли тебя о волнолом или о морское дно, результат один - капут.

На подоконник другого окна вспрыгнула еще одна обезьяна.

Все мы живем в мире, одурманенном кино и подкупленном Голливудом. Стоило мне впасть в нарциссизм, как в моем мозгу начинали звучать экранные мелодии. Если я ощущал тоску или печаль, это были липкие сентиментальные наигрыши группы струнных инструментов; в минуту триумфа мне слышались выжимающие слезу и надрывающие душу рапсодии, исполняемые полным составом оркестра; а моменты, когда я валял дурака (что случалось нечасто), сопровождались саркастическим соло рояля. Саша настаивает, что я похож на покойного киноартиста Джеймса Дина, и хотя лично я такого сходства не вижу, временами оно мне льстит. Честно говоря, я без особых усилий представляю себя героем "Беспричинного мятежа" и слышу музыку к этому фильму. Когда мгновением раньше на стекло задней двери упала тень обезьяны, в моих ушах прозвучал патетический скрипичный аккорд из кульминационной сцены хичкоковского "Психо". Теперь же, когда я обдумывал свой следующий шаг, внутренний голос сказал мне: "Представь себе низкие, зловещие пульсирующие звуки контрабаса, подчеркнутые чистым, высоким, протяжным, но негромким голосом кларнета".

Хотя склонность к иллюзиям присуща мне не меньше, чем всем прочим, я решил воздержаться от наиболее кинематографического варианта и не бросаться наобум в объятия ночи. В конце концов, хотя Джеймс обладает известной харизмой, он все же не Гаррисон Форд: в каждом из немногих фильмов Дина его рано или поздно избивают до полусмерти.

Я быстро попятился и от окна, и от дверей столовой. И тут же уперся в буфет.

Буфеты во всех домах Мертвого Города были одинаковыми. Простые, но крепкие, с распахивающимися дверцами, которые красили столько раз, что потеки лака скрывались под последующими наслоениями. Их рабочие поверхности были покрыты пятнистым пластиком того или иного цвета.

Нужно было успеть спрятаться прежде, чем кто-нибудь войдет на кухню из передней части дома. Если я встану спиной к стенке, забьюсь в угол, буду совершенно неподвижным и ухитрюсь дышать бесшумно, как рыба, пропускающая воздух через жабры, может быть, мне удастся уцелеть. Линолеум так высох и покоробился, что трещал не только от малейшего переноса центра тяжести с ноги на ногу, но даже от одной мысли об этом. Наверняка этот предательский треск раздастся в тот момент, когда обезьяны застынут на месте и начнут вслушиваться в тишину.

Несмотря на темноту, столь плотную, что она казалась материальной, и на невыносимую вонь, которой было достаточно, чтобы перебить любой другой запах, я сомневался, что мне удастся ускользнуть от обезьян. Даже если те станут обыскивать кухню на ощупь. Тем не менее попробовать стоило.

Если бы мне удалось залезть на крышку буфета, я оказался бы зажатым в узком пространстве между пластиком и верхними полками. Можно было лечь на левый бок и повернуться лицом к комнате. Однако если бы я подтянул колени к груди и принял позу эмбриона, чтобы стать как можно меньше и не привлекать к себе внимания, то занял бы самую неудобную позицию для сражения с этими ходячими обиталищами вшей.

Прижимаясь к буфету, я дошел до угла, за которым во всех кухнях здешних бунгало начинался чулан для хранения швабр с высоким нижним отделением и единственной полкой наверху. Сумей я втиснуться в это узкое пространство и закрыть за собой дверь, это избавило бы меня по крайней мере от треска линолеума и обнаружения в тот же момент, как только сюда вломится отряд и начнет обыскивать, обшаривать и обстукивать кухню.

Чулан оказался там, где ему и полагалось, но дверь отсутствовала. Я с досадой нашарил сначала одну погнутую и сломанную петлю, затем другую и даже провел ладонью в воздухе, как будто правильная последовательность магических жестов могла заставить проклятую дверь вернуться на свое место.

Хотя орда обезьян, следовавшая за Любопытным, все еще толкалась на крыльце, не то разрабатывая стратегию, не то обсуждая цену на кокосы, времени у меня оставалось в обрез.

Мое убежище внезапно сильно уменьшилось в размерах.

К несчастью, выбора у меня уже не было.

Я выудил из кобуры запасную обойму и зажал ее в левой руке. Затем вытянул перед собой "глок", попятился... и сообразил, что источник стоявшего на кухне запаха смерти может находиться именно в этом чулане. Желудок тут же закорчился, как клубок совокупляющихся угрей, но под моими ногами ничто не хлюпало.

Чулан оказался достаточно широким, чтобы вместить меня. Правда, для этого пришлось слегка ссутулить плечи. Хотя росту во мне больше метра восьмидесяти, пригибаться не понадобилось, но нижняя часть полки прижала мою бейсболку с надписью "Загадочный поезд" так крепко, что кнопка на макушке вонзилась мне прямо в скальп.

Чтобы не передумать и не поддаться приступу клаустрофобии, я решил не тратить времени на размышления о том, при каких условиях мое укрытие может превратиться в гроб.

Ни на что другое времени уже не оставалось. Едва я успел забраться в чулан, как на кухню из столовой вошли обезьяны.

Я догадался о приближении резусов только по конспиративному свисту и бормотанию, при помощи которых они общались друг с другом. Они помешкали, видимо, оценивая ситуацию, затем разом ворвались в дверь и, сверкая горящими глазами, встали по ее краям, словно члены группы захвата из телевизионного фильма.

Треск линолеума заставил их вздрогнуть. Один из них удивленно взвыл, и все застыли на месте.

Насколько я заметил, первая команда состояла из трех членов. Я не видел ничего, кроме их блестящих глаз, которые были заметны лишь тогда, когда обезьяны смотрели в мою сторону. Поскольку обезьяны стояли смирно и лишь поворачивали головы, осматривая темную комнату, я был уверен, что они меня не видят.

Приходилось дышать через рот, и не только потому, что этот способ тише. Попытка дышать носом могла вызвать приступ тошноты; вонь в чулане стояла ужасающая. Живот сводило судорогами. Я начинал ощущать вкус отравленного воздуха: во рту стояла горечь, горло заливала кислая слюна, грозившая мне удушьем.

После паузы, потребовавшейся для того, чтобы оценить ситуацию, храбрейший из троицы сделал шаг вперед... и снова замер, когда линолеум громко запротестовал.

Попытка его приятеля сделать движение окончилась тем же. Малый застыл на месте и начал озираться по сторонам.

У меня закололо в левой лодыжке. Я начал молить бога, чтобы это не кончилось судорогой.

После продолжительного молчания самый робкий из команды издал жалобный вой, в котором звучал страх.

Можете называть меня бесчувственным, жестоким, можете называть ненавистником обезьян-мутантов, но в данных обстоятельствах я был рад тому, что в голосе этой твари ощущалась тревога.

Страх резусов был настолько явным, что, вздумай я гавкнуть, они завопили бы, подпрыгнули до потолка, вцепились в него скрюченными пальцами и повисли. Обезьяны-сталактиты.

Конечно, они тут же описались бы, но в конце концов спустились бы и вместе с остальными членами отряда вырвали мне кишки. Что испортило бы шутку.

Будь резусы так пугливы, как мне показалось, они ограничились бы беглым осмотром и ушли из дома, после чего Любопытный стал бы в отряде чем-то вроде мальчика-пастушонка, кричавшего: "Волк!"

Свойственный этим обезьянам повышенный интеллект был для них скорее проклятием, чем благословением. С ростом интеллекта приходит осознание сложности мира, а это осознание влечет за собой веру в тайну и в чудо. Обратной стороной веры в чудеса является суеверие. Создания с примитивным животным разумом боятся только реальных вещей - например, хищников. Но те из нас, кто обладает более развитым сознанием, начинают мучить себя воображаемыми угрозами: привидениями, гоблинами, вампирами и чудовищными пресмыкающимися, высасывающими мозг. Хуже того, они не могут не задавать себе самого страшного вопроса на всех языках, не исключая и обезьяньего: а что, если...

Я сильно рассчитывал на то, что эти создания парализует бесконечный перечень "если".

Один из команды фыркнул носом, как будто пытался избавиться от вони, а потом с отвращением сплюнул.

Трус взвыл снова.

Однако собрат ответил ему не воем, а злобным ворчанием, которое уничтожило мою слабую надежду на то, что все обезьяны слишком пугливы, чтобы надолго задержаться в бунгало. По крайней мере, ворчавший был не робкого десятка; этого ворчания вполне хватило, чтобы успокоить двух остальных.

Все трое прошли на кухню, прошествовали мимо чулана и исчезли из моего поля зрения. Казалось, они дрожали, но треск линолеума их больше не сдерживал.

В комнату вошла вторая команда, также состоявшая из трех членов и также заметная только по блеску глаз. Они остановились, чтобы сориентироваться в непроглядной тьме, и по очереди посмотрели в мою сторону, но ничего не заметили.

Треск линолеума усиливался. Я слышал скрежет и топот. Не приходилось сомневаться, что этот шум производила одна из трех первых обезьян, карабкавшаяся на буфет.

Кнопка бейсболки, прижатая к верхней полке, давила на макушку, словно палец господа, таким не слишком приятным способом заявлявшего, что мой срок настал, билет пробит, деньги недействительны и лицензия на жизнь аннулируется. Если бы я мог пригнуться и стать ниже на пару сантиметров, давление стало бы слабее, но я боялся, что занятые поисками обезьяны услышат шум трения моих плеч и спины о стенки узкого чулана. Кроме того, мою левую ногу начинало сводить; достаточно было малейшего изменения позы, чтобы лодыжку скрутила судорога и я ощутил мучительную боль.

Член второй команды медленно двинулся в мою сторону; его сверкающие глаза тревожно рыскали по сторонам. Когда умная маленькая бестия приблизилась, я услышал, что она ритмично постукивает ладонью по стене, пытаясь сориентироваться в клейкой темноте.

В другом углу комнаты заскрипели ржавые петли. Громко хлопнула закрывшаяся дверца.

Видимо, они открывали буфеты и вслепую шарили внутри.

Я надеялся, что они недостаточно умны для тщательного поиска или, наоборот, слишком умны, чтобы подвергать себя опасности и соваться в те места, где их может поджидать вооруженный человек, чтобы отправить в обезьяний ад. Организовать тщательный поиск они сумели, однако оказались слишком безрассудными для того, чтобы проявить приличествующую случаю осторожность. Предыдущие встречи с ними должны были научить меня уму-разуму. Забравшись в этот гроб, я совершил ошибку, однако упрямо отказывался признать свое поражение.

Шлепавший по стене все еще шел ко мне. Сейчас он был лишь в метре от чулана.

Заскрипели новые петли. Перекосившаяся дверь буфета открылась с трудом, а другая дверца захлопнулась.

Боль в лодыжке внезапно усилилась. Жар. Острый укол. Я стиснул зубы, чтобы не застонать. Вдобавок у меня болела голова: кнопка пронзала череп, втыкалась в мозг и норовила выйти через правый глаз. Шею сводило. Ссутуленные плечи тоже не добавляли хорошего самочувствия. Поясница разламывалась, заныл правый верхний зуб; я начинал подозревать, что заболел геморроем в нежном возрасте двадцати восьми лет, и вообще чувствовал себя чертовски скверно.

Добравшись до угла буфета и обнаружив чулан, Хлопун опустил лапу и остановился. Теперь он был прямо передо мной.

Я был на метр двадцать выше этой обезьяны и на пятьдесят с лишним килограммов тяжелее. Хотя резус был потрясающе умен, но я был намного умнее. Тем не менее я смотрел на эту тварь с таким ужасом и отвращением, как будто передо мной предстал сам дьявол, явившийся из преисподней.

Легко посмеиваться над обезьяньим отрядом издали. Но встреча лицом к лицу наполняет вас первобытным страхом, заставляет испытывать надрывающее душу чувство чего-то чуждого, обостряет восприятие окружающего мира и одновременно превращает действительность в сюрреалистический кошмар.

Сочувствие, которое я испытывал к этим созданиям, все еще оставалось при мне, но жалости к ним я уже не ощущал. И слава богу.

Судя по направлению взгляда и шаркающим звукам ладоней, обезьяна исследовала косяк, к которому должна была прикрепляться дверь чулана.

"Глок" весил немногим больше килограмма, но казалось, что я держу в руке гранитную могильную плиту. Я напряг палец, лежавший на спусковом крючке.

Восемнадцать патронов.

Точнее, семнадцать.

Придется считать выстрелы, чтобы оставить последнюю пулю для себя.

Звуки, доносившиеся с кухни, не мешали мне слышать, что обезьяна прикоснулась к сломанной петле, на которой когда-то висела дверь чулана.

Глубина моего ненадежного убежища составляла около двух футов; это означало, что нас с любопытным приматом разделяет лишь несколько сантиметров. Если резус протянет лапу, ничто не помешает ему обнаружить меня. Если бы не ужасная вонь с кухни, он уже давно уловил бы мой запах.

Левая лодыжка заболела так, словно в нее вонзился кусок колючей проволоки. Я боялся, что нога может не выдержать моего веса.

На кухне хлопнула очередная дверца.

Затем завизжали петли, и открылась другая.

Под маленькими быстрыми лапами трещал линолеум.

Обезьяна сплюнула, словно пытаясь избавиться от мерзостного вкуса во рту.

Я испытывал странное чувство, что сейчас проснусь и окажусь в постели рядом с Сашей.

Когда передо мной всплыло лицо Саши, пульс, и без того учащенный, стал лихорадочным. То, что я больше никогда не увижу ее лица, никогда не обниму, никогда не загляну в ее добрые глаза, пугало меня не меньше, чем перспектива быть разорванным на куски отрядом обезьян. Однако меня тут же посетила еще более страшная мысль: меня не будет рядом, чтобы помочь ей справиться с чудовищным, полным насилия новым миром; пройдет этот день, в Мунлайт-Бей снова вернется ночь, и Саша встретит ее в одиночестве.

Стоявшая передо мной обезьяна оставалась невидимой, если не считать горящих глаз, которые становились все больше, подозрительно вглядываясь в тесный чулан. Они изучили мои ноги, туловище и уперлись в лицо.

Возможно, ее умение видеть в темноте превосходило мое, но жидкая чернота, которая царит только на дне моря, находящемся в четырех милях от поверхности, делала нас одинаково слепыми.

И все же наши глаза встретились.

Казалось, мы меряемся взглядами, и на сей раз это не было игрой моего воображения. Тварь смотрела не на мой лоб, не на кончик носа, а уставилась прямо в оба глаза.

И не отводила своих.

Хотя мои глаза не выдавали себя блеском, но могли служить зеркалом, в котором тускло отражались сверкающие глаза резуса. Возможно, в них вспыхивали крошечные искорки, отвечавшие яростно полыхавшему взгляду обезьяны. Резус не верил своим глазам, но застыл на месте, парализованный тайной.

Я раздумывал, не закрыть ли глаза, чтобы взгляд обезьяны встретил только мои ничего не отражающие веки. Но было страшно пропустить миг узнавания и не успеть выстрелить до того, как резус бросится на меня, выбьет пистолет или вскарабкается по моему туловищу и вцепится в лицо.

Я напряженно смотрел в глаза обезьяны и дивился тому, что страх и острое отвращение могут существовать рядом с другими сильными эмоциями: гневом на тех, кто создал этот новый вид, скорбью из-за неминуемой гибели, которая ждет дарованный нам господом прекрасный мир, ошеломлением от нечеловеческого, но несомненного разума, горевшего в этих странных глазах. А еще черным отчаянием. Ощущением одиночества. И... ни на чем не основанной, безумной надеждой.

Обезьяна, стоявшая прямо на линии огня и не догадывавшаяся о близости гибели, что-то тихонько бормотала, производя звуки, свойственные скорее голубю, чем резусу. Тон у этих звуков был явно вопросительный.

И тут на кухне кто-то взвыл.

Я чуть было не нажал на спусковой крючок "глока".

Первому голосу отозвались два других.

Обезьяна, стоявшая передо мной, резко развернулась и сделала несколько шагов в глубь кухни, привлеченная наступившей суматохой.

Нестройный гвалт говорил о том, что все шестеро собрались в дальнем углу комнаты. Я больше не видел устремленных на меня горящих глаз.

Они обнаружили что-то интересное. Уж не источник ли тошнотворного запаха?

Когда я снял палец с крючка, к горлу подкатила клейкая масса - то ли сердце, то ли ленч. Пришлось сделать глотательное движение, чтобы запихнуть ее обратно и получить возможность дышать.

Глядя в глаза обезьяны, я испытывал столь странное физическое состояние, что совсем забыл о боли в лодыжке. Теперь она вернулась и стала еще более мучительной.

Пользуясь тем, что члены поисковой команды отвлеклись от своей цели и сильно шумели, я изо всех сил начал разминать больную ногу, перенося вес тела с пятки на носок и обратно. Этот маневр слегка ослабил боль; правда, я едва ли смог бы грациозно двигаться, вздумай одна из обезьян пригласить меня на танец.

Совещавшиеся члены поисковой партии заговорили в полный голос. Они были возбуждены. Хотя я не верил, что их язык хотя бы отдаленно напоминает наш, однако их ворчание, свист, шипение и пыхтение явно имели какой-то смысл. Кажется, резусы забыли, ради чего пришли сюда. Они легко отвлекались, быстро теряли ориентацию и изменяли общим интересам ради ссор с ближними. В первый раз за все время знакомства эти ребята показались мне до ужаса похожими на людей.

Чем дольше я слушал их, тем сильнее верил, что смогу выбраться из этого бунгало живым.

Я все еще качал ногой, сгибая и разгибая лодыжку, когда один из споривших покинул компанию и пошел к дверям столовой. Увидев блеск его глаз, я перестал двигаться и прикинулся шваброй.

Обезьяна остановилась на пороге гостиной и коротко взвыла. Казалось, то был призыв к остальным членам отряда, которые скорее всего ждали на крыльце или обыскивали спальни.

Тут же прозвучали ответные голоса. Они приближались.

Мысли о том, что сейчас на кухне появятся другие обезьяны - возможно, весь отряд, - было достаточно, чтобы погасить только что воскресшую надежду. Когда моя недолгая уверенность в себе сменилась таким же уверенным отчаянием, я вновь начал прикидывать варианты и не нашел ни одного стоящего.

Глубина моего отчаяния была такой, что я спросил себя, как на моем месте поступил бы бессмертный Джекки Чан. Ответ был прост: Джекки одним мощным прыжком выскочил бы из чулана, опустился в середине поисковой партии, лягнул одну обезьяну между ног, ладонями рубанул по шее двух других, сделал сальто, четко приземлился, хладнокровно придерживаясь избранного направления, совершил головокружительный пируэт, ломая руки и ноги множеству соперников, скорчил несколько уморительных гримас, которых никто не видел со времен Бестера Китона и Чарли Чаплина, пробежал по головам оставшихся членов отряда, выбил окно над раковиной и удрал. У Джекки Чана никогда не сводило лодыжку.

А лодыжка тем временем разболелась так, что у меня на глазах выступили слезы.

На кухню вошли новые обезьяны. Они оживленно переговаривались на ходу, словно обнаружение каких-то разложившихся останков было поводом для того, чтобы созвать всех родственников, открыть бочонок пива и устроить пир горой.

Я не мог понять, сколько резусов присоединилось к шести первым. Может быть, двое. Может быть, четверо. Но едва ли больше пяти-шести.

Слишком много.

Никто из вновь прибывших не проявлял интереса к моему углу комнаты. Они подошли к остальным, столпились вокруг чем-то очаровавшего их холмика разложившейся плоти и продолжили спор.

Однако везение не могло быть долгим. Они в любой момент могли продолжить обыск. Резус, который едва не обнаружил меня, мог вспомнить, что увидел в дальнем углу нечто странное.

Я подумывал о том, чтобы выбраться из чулана, прокрасться вдоль стены, выйти в дверь и спрятаться в углу столовой, как можно дальше от оживленной магистрали. До того как войти на кухню, первая поисковая команда должна была убедиться, что в столовой никого нет; едва ли они станут тщательно осматривать уже освоенную территорию.

Но проклятая нога не давала мне быстро двигаться, поэтому приходилось рассчитывать лишь на помощь темноты, моего старого, испытанного друга. Но если задержка будет долгой, мои нервы просто не выдержат и взорвутся.

Как только я убедил себя, что надо двигаться, одна из обезьян быстро отделилась от других, вернулась к порогу столовой и взвыла, очевидно призывая новых членов отряда подойти и понюхать мерзкие останки.

Вопли и бормотание толпы, собравшейся над трупом, не помешали мне услышать ответный крик, донесшийся из других комнат бунгало.

В кухне было лишь чуть менее шумно, чем в обезьяньем вольере. Сейчас принесут свет, и в этот момент я окажусь в Зоне Сумерек. Наверно, Кристофер Сноу - это не моя нынешняя сущность, а имя, которое я носил в прошлой жизни; сейчас же я - один из них, воплощенный заново в виде резуса. Может быть, мы находимся не в бунгало Мертвого Города, а в гигантской клетке, окруженной людьми, которые указывают пальцами и смеются, когда мы отворачиваемся от прутьев и начинаем чесать свой голый зад.

Хотя, думая о свете, я всего лишь искушал судьбу, в передней части дома что-то замерцало. Я узнал об этом только потому, что обезьяна у порога столовой начала возникать из черноты, как изображение на проявляемой фотопленке.

Это превращение не только не встревожило, но даже не удивило маленькую бестию, из чего следовало, что за светом послала именно она.

Я радовался этому обстоятельству намного меньше обезьяны. Скрывавшая меня завеса тьмы должна была упасть с минуты на минуту.


* * *


Глава 8

Поскольку приближавшийся свет был скорее белым, чем желтым, и не мигал, как открытое пламя, он был больше всего похож на свет фонарика. Луч не сфокусировался на дверном проеме; наоборот, остановившаяся там обезьяна была окутана сиянием, что указывало на большой фонарь с двумя-тремя батарейками.

Выходит, члены отряда обладали достаточно ловкими руками, чтобы пользоваться инструментами. Они то ли нашли фонарь, то ли украли его - скорее последнее, потому что эти обезьяны относились к закону и праву собственности с таким же уважением, как к правилам этикета мисс Мэннерс.

Обезьяна, стоявшая в дверях, осматривала столовую со странным удивлением, если не сказать с благоговением.

Резусы, столпившиеся в дальнем углу комнаты, которого я не видел, внезапно умолкли. Я подозревал, что их позы соответствуют позе обезьяны, находившейся в поле моего зрения. Видимо, они тоже были зачарованы или испытывали священный трепет.

Так как в источнике света не было ничего экзотического, я предположил, что это благоговение вызвала сама фигура светоносца. Хотя этот малый заинтересовал меня, я не хотел умирать ради удовлетворения собственного любопытства.

Тем временем на кухне стало опасно светло. Монархия тьмы перестала быть абсолютной. Я уже различал контуры буфетов.

Опустив глаза, я увидел собственные руки и пистолет. Хуже того, я видел свою одежду и обувь, которые были совершенно черными.

Лодыжку снова обожгла боль, но я старался не думать об этом. Как будто можно не думать о медведе-гризли, который грызет твою ногу...

Чтобы лучше видеть, я сморгнул слезы боли и капли холодного пота. Следовало забыть об опасности, которую нес с собой свет, иначе отряд скоро обнаружит запах туалетной воды "Сноу", несмотря на вонь гниющих останков.

Обезьяна, стоявшая на пороге столовой, сделала два шага назад, и в чулане стало светлее. Если она посмотрит в мою сторону, то неминуемо заметит.

Я был готов сыграть в детскую игру и притвориться невидимым.

Однако носитель фонаря заметил в столовой что-то интересное и отвернулся. Собравшиеся на кухне дружно зароптали.

В углах снова сгустилась маслянистая тьма, и тут я услышал звук, который привлек внимание обезьяны. То был гул мотора. Или тракторного двигателя. Он становился громче.

Из передней части дома донесся тревожный крик.

Светоносец, застрявший в столовой, выключил фонарь.

Поисковая партия спешно покинула кухню. Под их лапами трещал линолеум, но никаких других звуков не раздавалось.

Выбираясь из столовой, они соблюдали тот же порядок, что и прежде, когда входили в бунгало с улицы.

Все это было проделано так беззвучно, что я не поверил в их уход. Казалось, обезьяны играют со мной и ждут за порогом. Когда я выйду с кухни, они столпятся вокруг, радостно завопят: "Сюрприз!" - вцепятся мне в глаза, разорвут губы и станут предсказывать будущее по моим внутренностям.

Рычание мотора становилось громче, хотя транспортное средство, производившее этот шум, находилось еще довольно далеко.

Я посвятил изучению Форт-Уиверна много ночей, но ни разу не слышал здесь механического звука. Обычно тут было тихо, как после конца света, когда перестает вставать солнце, звезды не меняют своего места на небе и единственным звуком становится тихий стон ветра, дующего неизвестно откуда.

Осторожно выбираясь из чулана для швабр, я вспомнил о вопросе, который задал Бобби, когда я попросил его прибыть по реке: "Идти крадучись или открыто?"

Я ответил, что красться уже не имеет смысла, но это не означало, что он может прибыть сюда под стук барабана и звуки фанфар. Наоборот, я велел ему беречь задницу.

Хотя мне не приходило в голову, что Бобби приедет в Уиверн, теперь я почти не сомневался, что приближается его джип. Черт, этого следовало ожидать. Бобби есть Бобби.

Сначала я подумал, что отряд испугался шума двигателя, что они сбежали из-за страха обнаружения и преследования. Большую часть времени они скрывались в холмах, в глуши, приходя в Мунлайт-Бей (ради чего, непонятно) только после захода солнца и предпочитая наносить свои визиты по ночам, под двойным покровом темноты и тумана. Но даже тогда они придерживались дренажных труб, парков, оврагов, пересохших русел, пустых автостоянок или просто перебирались с дерева на дерево. За редким исключением они не показывались и проявляли чудеса конспирации, перемещаясь среди нас так же незаметно, как термиты, грызущие стены домов, или дождевые черви, вскапывающие землю у нас под ногами.

Однако здесь, на привычной для них территории, реакция резусов на гул мотора могла быть более дерзкой и агрессивной, чем в городе. Они могли вообще бежать не от него, а к нему. Если обезьяны скрытно последуют за машиной, дождутся, пока водитель припаркует ее и выйдет наружу...

Звук мотора становился все громче. Машина находилась по соседству - возможно, лишь в нескольких кварталах.

Плюнув на осторожность и тряся ногой так, словно я хотел сбросить боль, как вцепившуюся в лодыжку дворнягу, я кое-как выбрался из кухни и прошел в оставленную обезьянами столовую. Судя по всему, в гостиной тоже никто не задержался.

Я добрался до окна, из которого следил за ними раньше, прижался лбом к стеклу и увидел на улице восемь-десять членов отряда. Они один за другим спускались в отверстие люка, в котором, видимо, уже исчезли их товарищи.

К счастью, Бобби не грозило, что ему оторвут голову, вычерпают ложкой мозг и сделают из черепа вазу для цветов, дабы украсить ею спальню какой-нибудь обезьяны. Во всяком случае, пока не грозило.

Резусы просачивались в отверстие, как вода или, скорее, как струйка ртути. Оставленная ими улица с рядами деревьев по краям тротуаров казалась не более материальной, чем сон, оптическим обманом искривленных теней и скудного света; можно было поверить, что отряд привиделся мне в ночном кошмаре.

Добравшись до входной двери, я вернул в кобуру запасную обойму, но продолжал сжимать в руке "глок".

Когда я достиг крыльца, крышка люка заскользила на свое место. Меня удивило, что обезьяны оказались достаточно сильными, чтобы орудовать таким тяжелым предметом снизу. Это было трудной задачей даже для взрослого мужчины.

Рев двигателя эхом отдавался от деревьев и стен бунгало. Машина была рядом, но я по-прежнему не видел фар.

Кода я вышел на улицу, все еще разминая затекшую ногу, крышка люка со звоном легла в предназначенное для нее гнездо. Я прибыл как раз вовремя, чтобы заметить блеск изогнутого конца стального крючка, выдернутого снизу из прорези в металле. Такими приспособлениями вооружены городские ремонтники, чтобы поднимать крышки, не поддевая их за край. Должно быть, обезьяны нашли или украли крючок; пара резусов, стоя на служебной лесенке, могла поставить диск на место, чтобы прикрыть свой отход.

Умение резусов пользоваться инструментами имело столь зловещие последствия, что об этом было страшно подумать.

Наконец между бунгало мелькнул свет фар. Автомобиль. Он ехал по параллельной улице, за домиками.

Хотя я не видел подробностей, но был уверен, что это Бобби. Похоже, то был мотор джипа, да и ехала машина в сторону торгового центра Мертвого Города, где мы договорились встретиться.

Я захромал вслед за удалявшимся шумом. Боль в лодыжке прошла, но мышцу продолжало дергать. Судорога могла вернуться в любой момент, так что о беге было нечего и думать.

Сверху донеслось хлопанье крыльев, разрезавших воздух, как кривые ятаганы. Я поднял глаза и с опаской пригнулся, когда стая птиц пролетела у меня над головой и исчезла в ночи.

Скорость и темнота помешали мне определить их вид. Это могла быть та самая таинственная команда, сидевшая на дереве, из-под которого я звонил Бобби.

Когда я добрался до конца квартала, стая кружила над перекрестком, словно дожидаясь меня. Я насчитал десять-двенадцать птиц. На сей раз их было больше, чем в ветвях магнолии.

Поведение птиц было странным, но я не думал, что они хотят причинить мне вред.

Но даже если я ошибался и они представляли какую-то опасность, сбежать от них было невозможно. Куда бы я ни пошел, они тут же последовали бы за мной.

Они летели медленнее, чем раньше; свет заходящей луны позволил мне рассмотреть их. Похоже, это были козодои. Мы вели с ними один образ жизни, и я хорошо изучил их повадки.

Козодои питаются насекомыми - бабочками, летучими муравьями, москитами, жуками - и съедают их на лету. Выхватывая из воздуха мошек, они мечутся взад-вперед, и их можно отличить не только по внешнему виду, но и по характерной манере летать.

Полнолуние предоставляло им прекрасные возможности для банкета; насекомые были видны как на ладони. Обычно в таких условиях козодои пируют, не зная отдыха и оглашая воздух пронзительными криками.

Лампа луны, которую сейчас не скрывали облака, обеспечивала хорошую охоту, но птицы не собирались пользоваться этим преимуществом. Вопреки инстинкту, они не обращали внимания на лунный свет и продолжали безостановочно летать по кругу диаметром метров в двенадцать. Большая часть держалась стаей, но три пары летели рядом, не ловя мошек и не издавая ни единого крика.

Я миновал перекресток и пошел дальше.

Отдаленный гул мотора внезапно оборвался. Если это был джип Бобби - значит, он прибыл на место встречи.

Я дошел до трети квартала, когда стая последовала за мной. Птицы держались чуть выше, чем раньше, но все же достаточно низко, чтобы заставить меня пригнуться.

Когда я добрался до следующего перекрестка, они снова устроили птичью карусель без каллиопы8, держась на высоте в девять-десять метров. Хотя любая попытка сосчитать их вызвала бы более сильное головокружение, чем бутылка текилы, я был уверен, что козодоев стало больше.

Мы прошли еще два квартала; не было необходимости пересчитывать птиц, чтобы убедиться в росте стаи. Когда я добрался до тройного перекрестка, которым заканчивалась улица, надо мной тихо кружила как минимум сотня птиц. Теперь они разбились на пары и составили два кольца, одно повыше, другое пониже. Расстояние между кольцами составляло от полутора до трех метров.

Я поднял глаза и застыл на месте.

Благодаря цирку, который гнездится в моем мозгу, малейшее отклонение от общепринятого порядка заставляет меня делать вывод о приближении катаклизма космического масштаба. Но... Хотя птицы выбивали меня из колеи, однако я все еще не верил, что они могут представлять серьезную угрозу.

Их неестественное поведение было зловещим, несмотря на отсутствие агрессивности. Этот воздушный балет, однообразный, но поразительно изящный, создавал такое же безошибочно узнаваемое настроение, как любой танец, как любая музыка, неизменно трогающая сердца... и это настроение было скорбью. Скорбью столь пронзительной, что от нее захватывало дух. Я чувствовал себя так, словно по моим жилам течет не кровь, а горечь.

Как у поэтов, так и у тех, кто при слове "поэзия" начинает ощущать колики в животе, летящие птицы неизменно вызывают мысли о свободе, надежде, вере и радости. Однако эта вращающаяся шестеренка была мрачной, как острый порыв арктического ветра, преодолевшего тысячу миль голого льда. От этого зрелища щемило сердце.

Продемонстрировав великолепную хореографическую подготовку и синхронность, которые предполагали наличие психической связи между членами стаи, птицы перестроились и вместо двойного кольца образовали восходящую спираль. Они поднялись в ночное небо, как столб черного дыма, мелькнули на фоне рябой луны, становясь все менее заметными, устремились к звездам и, наконец, окончательно растворились в заоблачной крыше мира.

Вокруг была тишина. Безветрие. Смерть.

Поведение козодоев было не просто странным явлением природы. В их воздушном шоу был расчет - и, следовательно, смысл.

Загадка была сложной.

Я вообще не был уверен, что хочу складывать эту мозаику. Картинка могла получиться жутковатой. Сами птицы не представляли собой угрозы, но устроенное ими представление было явно не к добру.

Знак. Предзнаменование.

Не то предзнаменование, которое заставляет вас купить счастливый лотерейный билет, съездить попытать судьбу в Лас-Вегас или сыграть на бирже. Нет, после таких предзнаменований хочется уехать в Нью-Мексико, подняться в горы Сангре-де-Кристо и затаиться там, взяв с собой запас еды, двадцать тысяч патронов... и молитвенник.

Я вернул пистолет в наплечную кобуру и внезапно почувствовал себя вымотанным до предела.

Я несколько раз глубоко вздохнул, но каждый вздох был таким же тяжелым, как окружающий воздух.

Я провел ладонью по лицу, надеясь стереть пот, а вместе с ним и усталость, но кожа оказалась сухой и горячей.

Нащупав под левой скулой желвак величиной с цент и массируя его кончиком пальца, я пытался вспомнить, обо что ударился во время своих ночных похождений.

Любая беспричинная боль может являться ранним сигналом формирующейся раковой опухоли, от которой до сих пор я был избавлен. Если желвак или опухоль появятся на лице или руках, подверженных действию света, несмотря на защитный экран, весьма вероятно, что они окажутся злокачественными.

Я опустил руку и напомнил себе, что надо жить моментом. Благодаря ХР у меня не было будущего, однако, несмотря на все ограничения, я жил полной - и, возможно, лучшей из возможных - жизнью, не слишком интересуясь тем, что принесет с собой завтрашний день. Если вы понимаете, что у вас нет ничего, кроме настоящего, оно становится куда важнее, нужнее и драгоценнее.

"Сагре diem", - сказал поэт Гораций больше двух тысяч лет назад. Лови день. И не верь в завтра.

Но мне больше подходит девиз "Саrре noctem". Я ловлю ночь, беру у нее все, что она может мне предложить, и отказываюсь смириться с мыслью о том, что в конце концов вечная тьма сделает то же самое со мной.


* * *


Глава 9

Скорбные птицы исчезли, уронив на землю тоску и выпавшие из крыльев перья. Я оставил эти мрачные атрибуты позади и двинулся к кинотеатру, где ждал Бобби Хэллоуэй.

Желвак на скуле мог никогда не превратиться в нарыв или опухоль. Раздумья о нем были лишь поводом для того, чтобы не думать о куда более страшных вещах: чем дольше нет вестей о Джимми Уинге и Орсоне, тем больше шансов, что оба они уже мертвы.

У северной окраины Мертвого Города находится парк с гандбольным полем и теннисными кортами. Их разделяет площадка для пикника, расположенная в тени калифорнийских дубов. К счастью, деревья уцелели после закрытия базы. Так же, как игровая площадка с качелями и гимнастическими снарядами, открытый павильон и огромный бассейн.

Большой овальный павильон, где летними вечерами играл джаз-оркестр, является единственным красивым зданием Уиверна. Он выстроен в викторианском стиле, обнесен балюстрадой и резными колоннами, снабжен затейливым портиком и необычной крышей, напоминающей крышу цирка-шапито. Здесь, под рождественскими гирляндами из цветных лампочек, танцевали молодые люди со своими женами... а потом уезжали, чтобы погибнуть на полях Второй мировой, в Корее, Вьетнаме и менее значительных стычках. Кое-где эти гирлянды еще свисали со стропил, выключенные, покрытые пылью, и в лунную ночь стоило лишь прищуриться, чтобы увидеть, как призраки мучеников демократии танцуют с духами своих вдов.

Обходя по высокой траве общинный бассейн, весь периметр которого окружала сетчатая изгородь, местами полностью отсутствовавшая, я ускорил шаг не только потому, что хотел поскорее добраться до кинотеатра. В этом месте не было ничего страшного, но инстинкт подсказывал мне не мешкать возле болота с бетонными стенками. Бассейн имел шестьдесят метров в длину, двадцать пять в ширину и островок в середине. Сейчас он был на две трети заполнен дождевыми стоками. Черная вода была бы черной и днем из-за опавших дубовых листьев и всякого хлама. Эта зловонная грязь лишала луну серебряной чистоты, искажая ее отражение и делая его желчно-желтым, как лицо приснившегося тебе гоблина.

Запах гниения чувствовался даже на расстоянии. Эта вонь уступала царившей в бунгало, но разница была невелика.

Хуже запаха была аура бассейна, не воспринимаемая пятью обычными чувствами, однако доступная сверхъестественному шестому. Нет, мое чересчур развитое воображение было здесь ни при чем. То была черта, присущая всем бассейнам мира: неуловимая холодная энергия чего-то извивающегося, заставляющая съеживаться разум и вызывающая то же ощущение, что прикосновение червяка к ладони.

Мне послышался всплеск. Что-то нарушило неподвижную поверхность. За этим последовал маслянистый звук, словно пловец делал "волну". Сначала я счел эти звуки плодом своего воображения, но когда пловец приблизился к моему краю бассейна, я бросился бежать.

За парком пролегает Интендантская дорога, вдоль которой стоят здания местных обслуживающих предприятий. Когда-то наряду с такими же службами Мунлайт-Бея они обеспечивали потребности тридцати шести тысяч штатных сотрудников базы и тринадцати тысяч членов их семей. Интендантство и кинотеатр стояли на противоположных концах длинной улицы. Между ними находились парикмахерская, химчистка, цветочный магазин, пекарня, банк, клуб для нижних чинов, офицерский клуб, библиотека, площадка игровых автоматов, детский сад, начальная школа, спортивный центр и магазины. Теперь все они пустовали; вывески выцвели и пострадали от непогоды.

Эти одно - и двухэтажные домики были простыми, но их простота радовала глаз. Белый тес, цветные цементные блоки, штукатурка. Утилитарная армейская архитектура в сочетании с экономностью эры Великой депрессии, которыми был пронизан каждый проект в 1939 году, году основания базы, могли бы создать уродливый индустриальный пейзаж. Но военные архитекторы и строители не пожалели усилий, чтобы придать зданиям какое-то изящество. При этом они опирались лишь на гармонию линий и углов, ритмичное чередование окон и разнообразное, но в целом единое оформление крыш.

Кинотеатр был таким же скромным, как и другие здания. Над его входом красовались остатки афиши. Я не знал, какой фильм показывали здесь последним и кто в нем играл. От названия и титров остались лишь три черные пластмассовые буквы, складывавшиеся в слово "КТО".

Хотя продолжения не было, я читал это загадочное послание как безнадежный вопрос, имевший отношение к генетическому ужасу, который был выведен в здешних тайных лабораториях: "Кто я? Кто вы? Кто сделал это? Кто спасет нас?"

Кто? Кто?

Перед кинотеатром был припаркован черный джип. Бобби снял виниловые крышу и стенки, и открытая машина была под стать ночи.

Когда я подошел к джипу, луна скрылась за облаками. В этот момент она стояла так низко над горизонтом, что едва ли появилась бы в следующий раз, но даже с расстояния в квартал я четко видел, что за рулем сидит Бобби.

Мы с ним одного роста и веса. Хотя я блондин, а он темный шатен, хотя глаза у меня бледно-голубые, а у него такие угольно-черные, что кажутся синими, мы можем сойти за братьев. Мы стали самыми близкими друзьями в одиннадцать лет, росли вместе и обзавелись похожими привычками. Мы стоим, сидим и двигаемся одинаково; у нас те же манеры и походка. Я думаю, это случилось оттого, что мы так много времени проводим в океане, занимаясь серфингом. Саша говорит, что у нас "кошачья грация". Конечно, это наглая лесть, но даже если в нас есть что-то кошачье, мы не лакаем молоко из блюдца и предпочитаем пользоваться туалетом, а не коробкой с песком.

Я подошел к пассажирскому сиденью, взялся за перекладину и перемахнул через борт, не открывая двери, сел и уперся ногами в пластмассовую сумку-холодильник.

На Бобби были брюки цвета хаки, белый хлопчатобумажный свитер с длинными рукавами и гавайская рубашка: другого стиля этот тип не признавал.

Он пил "Хайникен".

Хотя я никогда не видел Бобби пьяным, это не помешало мне сказать:

- Надеюсь, ты не слишком раскис. Не сводя глаз с улицы, он отозвался:

- Пьяный проспится, дурак - никогда. Ночь была прохладной, но не холодной, поэтому я спросил:

- Плеснешь мне "Хайни"?

- Сам бери.

Я выудил из сумки-холодильника бутылку и открыл крышку. Мне и в голову не приходило, до какой степени я хочу пить. Пиво быстро избавило меня от горечи во рту.

Бобби на мгновение посмотрел в зеркало заднего вида, а затем снова уставился прямо перед собой.

Между сиденьями стояло помповое ружье с пистолетной рукояткой, обращенное стволом назад.

- Пиво и ружья, - сказал я, качая головой.

- На дружеский прием тут рассчитывать не приходится.

- Ты прибыл по реке, как я сказал?

- Ага.

- Как ты проехал сквозь ограду?

- Расширил дырку.

- Я думал, ты придешь пешком.

- Холодильник слишком тяжелый.

- Что ж, скорость лишней не будет, - заключил я, думая о площади, которую нам предстояло обследовать.

- Здорово смердишь, брат, - сказал он.

- Пришлось попотеть.

С зеркала заднего вида свешивался ярко-желтый освежитель воздуха в форме банана. Бобби снял его и повесил на мое левое ухо.

Иногда его шутки заходят слишком далеко. Я не засмеялся.

- Это банан, - промолвил я, - а пахнет ананасом.

- Классическая американская изобретательность.

- Ничего подобного.

- Мы высадились на Луне.

- И придумали сдабривать кашу шоколадным кремом.

- Не забудь про пластмассовую блевотину.

- Да, это был мировой рекорд безвкусицы.

Произнеся сей патриотический панегирик, мы с Бобби торжественно чокнулись бутылками и сделали по большому глотку пива.

Хотя мне отчаянно хотелось пуститься на поиски Орсона и Джимми, я притворялся таким же неторопливым, как Бобби, который придерживается именно этого стиля жизни. Когда он навещает кого-то в больнице, сестры по ошибке принимают моего лодыря за больного, стаскивают с него гавайскую рубашку и напяливают больничный халат прежде, чем он успевает их поправить. Если не считать моментов ловли гигантской волны, грозящей вдребезги разбить серфера о мелководье, Бобби предпочитает спокойствие. Неторопливой и непринужденной беседой его пронять гораздо легче, чем понуканиями. За семнадцать лет нашей дружбы я научился ценить его невозмутимость, даже если она казалась мне не слишком естественной. Невозмутимость - ценное качество, когда приходится совершать дерзкие поступки. Поскольку Бобби действует по принципу "семь раз отмерь, один отрежь", он никогда не теряет головы. Он выглядит расслабленным, а временами даже сонным, но может, как мастер дзен-буддизма, замедлить ход времени, пока не найдет способа разрешить кризис.

- Потрясная рубашка, - сказал я.

Он надел одну из своих любимых антикварных рубашек: коричневую, с азиатским ландшафтом. В его коллекции была пара сотен гаваек, и о каждой он знал все.

Прежде чем он ответил, я сказал:

- Сшита Кахалой около 1950 года. Шелк, пуговицы из скорлупы кокоса. Такую же рубашку носил Джон Уэйн в "Большом Тиме Маклейне".

Бобби молчал так долго, что за это время я мог бы дважды повторить сказанное. Но я знал, что он меня слышал.

Он еще раз глотнул из бутылки и наконец удостоил меня ответом:

- Ты действительно начал интересоваться гавайскими тряпками или просто насмехаешься надо мной?

- Насмехаюсь.

- А... Ну-ну.

Когда он снова посмотрел в заднее зеркало, я спросил:

- Что это у тебя на коленях?

- И сразу рассчитаемся, - проворчал он, поднимая громадный револьвер. - "Смит-вессон", модель 29.

- Из такой пукалки грешно промахнуться.

- Так что случилось?

- Какой-то псих украл сынишку Лилли Уинг, - ответил я.

- Вуфи, - проворчал он, что на языке австралийских серферов означает прибой, загрязненный сточными водами, но имеет и другие значения, отнюдь не положительные.

Я сказал:

- Он выкрал Джимми прямо из спальни, через окно.

- Лилли позвонила тебе?

- Просто я оказался в неподходящее время в неподходящем месте. Приехал на велосипеде сразу же, как только псих сделал свое дело.

- А как ты оказался здесь?

- Благодаря носу Орсона.

Я рассказал ему про психа-похитителя, с которым столкнулся в подвалах склада. Бобби нахмурился.

- Говоришь, желтые глаза?

- Точнее, желто-карие.

- Отливающие во тьме желтым?

- Нет. Цвета жженого янтаря, вполне обычные. Недавно мы с ним встретили пару людей с выраженными генетическими изменениями. Эти парни превращались во что-то большее или меньшее, чем человек. В основном они были такими же, как все, однако их чуждость выдавали короткие, но заметные вспышки животного блеска в глазах. Потребности у них были странные, противоестественные, и эти люди были склонны к крайнему насилию. Если Джимми оказался в руках такого малого, то разнообразие грозивших ему издевательств намного превзошло бы самые необузданные фантазии обычного психопата.

- Ты знаешь этого психа? - спросил я Бобби.

- Говоришь, лет тридцати, черные волосы, желтые глаза, коренастый, как погромщик?

- И мелкие младенческие зубки.

- Не мой тип.

- Я тоже никогда его не видел, - сказал я.

- В городе двенадцать тысяч человек.

- Этот малый не из пляжников, - сказал я, намекая на то, что похититель - не серфер. - Он может быть и местным. Просто мы с ним незнакомы.

Впервые за все это время поднялся бриз, легкое дуновение с моря на сушу, принесшее слабый, но ощутимый запах соли. В парке напротив дубы начали шептаться друг с другом, как заговорщики.

- Почему этот псих притащил Джимми именно сюда? - спросил Бобби.

- Может быть, из-за уединенности. Чтобы сделать свое дело без помех.

- Мне бы тоже хотелось сделать свое дело. Четвертовать гада.

- Плюс зловещая атмосфера этого места. Возможно, она подхлестывает его безумие.

- Если только это не связано с Уиверном напрямую.

- Да. А Лилли волнуется из-за того малого по радио.

- Какого малого?

- Который ворует ребятишек и держит их под замком. Когда набирает трех - пятерых или больше из одного места, сжигает всех разом.

- В последние дни я не слушаю новости.

- Ты их никогда не слушал.

- Да. Но поводы для этого разные. - Оглянувшись по сторонам, Бобби спросил:

- Так где они могут быть сейчас?

- Где угодно.

- Может быть, это "где угодно" и за год не обойти. Он давно не смотрел в зеркало, поэтому я повернулся и проверил, что творится позади.

- Видел по дороге обезьяну, - небрежно бросил Бобби. Сняв с уха освежитель воздуха и повесив его обратно на зеркало, я сказал:

- Только одну? Я не знал, что они путешествуют поодиночке.

- Моя была одна. Я завернул в Мертвый Город, а она тут как тут. Бежит по улице в свете фар. Маленький такой уродец. Не из твоей обычной компании с отсутствующей эволюционной цепью, или как ее там.

- Другая?

- Ростом в метр двадцать.

Тут у меня по спине побежали мурашки.

Те резусы, которых мы знали, были вдвое меньше. Они и так доставляли много хлопот. Теперь угроза увеличивалась.

- Здоровенная башка, - сказал Бобби.

- Что?

- Метр двадцать, здоровая башка.

- Насколько здоровая?

- Мне ей шляпу не покупать.

- Ну, примерно.

- Примерно с твою или мою.

- На теле в метр двадцать?

- Как шляпка гриба. И не правильной формы.

- Хреново, - пробормотал я.

- Еще как хреново.

Бобби перегнулся через руль, прищурился и посмотрел в лобовое стекло.

В квартале отсюда что-то двигалось. Размером с обезьяну. Оно медленно, но верно приближалось.

Я положил руку на пистолет и спросил:

- Что еще?

- Я больше ничего не видел, брат. Она быстро смылась.

- Что-то новенькое.

- Может, их скоро будет здесь целый выводок.

- Перекати-поле, - сказал я, наконец определив приближавшийся предмет.

В свете заходящей луны было легко представить себе, что парк напротив кишит фантасмагорическими фигурами, скрывающимися в тени и кроне огромных дубов.

Когда я описал встречу с бандой, которая едва не схватила меня в бунгало, Бобби сказал:

- Тридцать? Ну, мужик, они быстро размножаются. Я сообщил ему о том, как они пользовались фонариком и крышкой люка.

- В следующий раз, - резюмировал Бобби, - они будут ездить на машинах и пытаться назначать свидания нашим женщинам.

Допив пиво, он передал мне пустую бутылку, и я поставил ее в сумку-холодильник.

Откуда-то издалека донесся тихий ритмичный скрежет. Наверно, ветер раскачивал сорвавшуюся с петель вывеску.

- Значит, Джимми может быть где-то в Уиверне, - сказал Бобби. - А Орсон?

- Когда я в последний раз слышал его лай, это было где-то в Мертвом Городе.

- Здесь, на Интендантской дороге, или в домах?

- Не знаю. В этом направлении.

- Здесь уйма домов. - Бобби посмотрел на коттеджи в другом конце парка.

- Три тысячи.

- Допустим, по четыре минуты на дом. На то, чтобы обойти их все, понадобится дней девять-десять, если искать круглые сутки. А ты не можешь работать днем.

- Может быть, Орсон вообще не в этих домах.

- Но мы должны с чего-то начать. Откуда? Ответа у меня не было. Кроме того, я не доверял собственному голосу. Он мог сорваться.

- Думаешь, Орсон с Джимми? Если мы найдем одного, то найдем и другого? Я пожал плечами.

- Может быть, на этот раз привлечем Рамиреса? - предложил Бобби.

Мануэль Рамирес был нынешним начальником полиции Мунлайт-Бея. Когда-то он был хорошим человеком, но теперь, как и всех копов в городе, его подкупили.

- Может быть, - продолжил Бобби, - если его интересы совпадут с нашими, у него найдутся люди для поиска.

- Он подкуплен не деньгами, - ответил я. - Он превращается.

Превращается. Это слово использовали некоторые мутанты, пытаясь описать происходящие с ними физические, умственные и эмоциональные перемены, но только до тех пор, пока эти малозаметные изменения не заканчивались кризисом.

Бобби удивился:

- Он сам сказал тебе об этом?

- Он сказал, что все наоборот. Но с ним что-то не так. Я не доверяю Мануэлю.

- Черт, я и себе-то не до конца доверяю, - сказал Бобби, облекая в слова то, что пугало нас больше всего на свете: возможность не только заразиться ретровирусом, но перестать быть людьми, даже не заметив этого.

Я тоже допил свой "Хайникен" и сунул пустую бутылку в холодильник.

- Надо найти Орсона, - сказал я.

- Мы найдем его.

- Это самое главное, брат.

- Найдем.

Орсон - это не просто собака. Моя ма принесла его из лабораторий Уиверна, когда он был щенком. До недавнего времени я не догадывался, что собой представляет эта лохматая образина, потому что ма ничего не сказала, а Орсон крепко хранил тайну. Эксперименты по повышению интеллекта проводились не только на обезьянах и преступниках, доставленных из военных тюрем, но также на собаках, кошках и других животных. Я никогда не подвергал Орсона тесту на коэффициент интеллектуальности; карандашей для собачьих лап не существует, а сложных голосовых связок у него нет, поэтому он не разговаривает. Однако он все понимает и умудряется заставить понимать себя. Он умнее обезьян.

Думаю, он так же умен, как человек. Если не умнее.

Я уже говорил, что обезьяны ненавидят нас, потому что мы дали им способность мечтать, но не дали средства, которое позволило бы им реализовать мечту, нарушив естественный порядок вещей. Но если их враждебность и страсть к насилию объясняется именно этим, почему Орсон, который тоже оказался по ту сторону естественного порядка вещей, такой добрый и любящий?

Он заключен в теле, которое служит потребностям разума куда хуже, чем тело обезьяны. У него нет рук, да и зрение относительно слабое, как у большинства одомашненных представителей семейства псовых.

Обезьяны могут найти покой среди себе подобных, но Орсон обречен на страшное одиночество. Хотя должны быть и другие умные собаки, я их еще не встречал. Мы с Сашей и Бобби любим его, но этого мало: мы не можем разделить его опыт и взгляды. Поскольку Орсон единственный в своем роде (по крайней мере, пока), я могу догадываться, но не могу полностью понять тоски, которую он испытывает, даже находясь среди друзей.

Может быть, то, что он не ощущает ненависти, объясняется его собачьей натурой. Я думаю, собаки появились на этом свете для напоминания человечеству о том, что любовь, преданность, доверие, смелость и доброта есть качества, которые наряду с честностью являются главными на свете, квинтэссенцией настоящей жизни.

В доброте Орсона я вижу то, ради чего трудилась моя мать. То, что наука способна принести свет в наш довольно темный мир, сделать нас лучше, возвысить дух и напомнить, что Вселенная обладает удивительным и поистине бесконечным потенциалом.

Моя ма надеялась закончить работу огромного значения. Она связалась с разработкой биологического оружия, потому что это был единственный способ получить финансирование, необходимое для реализации ее проекта создания ретровируса, сращивающего гены, что, как она считала, позволило бы лечить многие наследственные болезни и не в последнюю очередь мой ХР.

Как видите, моя ма уничтожила мир, руководствуясь благими намерениями. Она пыталась помочь мне. Так что мир оказался на краю пропасти из-за меня. Причиной вселенского ужаса стала материнская любовь.

Поэтому не пытайтесь говорить о двойственных чувствах, которые вы испытываете к своей матери.

Мы с Орсоном ее сыновья. Я сын ее души и чрева; Орсон - сын ее ума, но она создала его так же, как и меня. Мы братья. Это не аллегория. Мы связаны не узами крови, но любовью нашей матери, и в этом смысле у нас одна душа.

Если что-то случится с Орсоном, часть моей души умрет навсегда. Самая лучшая, самая чистая часть.

- Его надо найти, - повторил я.

- Так и будет, брат, - ответил Бобби.

Он потянулся к ключу зажигания, но не успел включить двигатель, как раздался звук, перекрывший лепет миллионов листьев на ветру и приближавшийся с каждой секундой.

Бобби положил руку на "смит-вессон".

Я не стал вытаскивать пистолет, потому что узнал этот звук. То был шум хлопающих крыльев. Множества крыльев.

Вынырнувшая из ночи молчаливая стая, похожая на полоски дранки, сорванные ветром с крыши мира, хлопая крыльями, снизилась в полуквартале отсюда и полетела к нам параллельно мостовой. Естественно, частью этой стаи была сотня птиц, которых я уже видел, но теперь к ним присоединилась еще одна сотня. Может быть, две.

Бобби передумал и потянулся за ружьем, стоявшим между сиденьями.

- Остынь, - сказал я.

Юн бросил на меня странный взгляд; обычно именно Бобби советовал мне сохранять хладнокровие.

Хотя семнадцать лет дружбы научили его доверять мне, тем не менее патрон он дослал.

Стая, занимавшая всю ширину улицы, пронеслась в метре над нашими головами. Птицы летели с удивительной точностью и слишком организованно, чтобы это было случайностью. Воздушное шоу в исполнении всей стаи оставляло странное ощущение неестественного порядка и одновременно угнетало своей многозначительностью.

Бобби пригнулся, но я смотрел на темное облако крыльев и оперенных телец, пытаясь определить, есть ли среди них кто-нибудь, кроме козодоев. Но мне мешали темнота и скорость.

Когда огромная стая пролетала мимо, на нас не спикировала ни одна птица. Никто из них не издал ни звука. Этот полет был настолько чуждым миру, что я счел бы его галлюцинацией, но перья, сыпавшиеся на джип и мостовую, подтверждали реальность происходящего.

Когда ветер унес последние кусочки пуха, Бобби открыл дверь, вылез из джипа и поглядел вслед стае. Он все еще держал ружье, но делал это одной рукой; дуло смотрело на мостовую, показывая, что у Бобби нет намерения стрелять.

Я тоже выбрался из машины и начал следить за птицами. Достигнув конца улицы, они вереницей поднялись к звездам и исчезли в темноте между далекими солнцами.

- Аж в дрожь бросает, - пробормотал Бобби.

- Ага.

- Но...

- Ага.

- И душа в пятки уходит.

Я знал, что он имеет в виду. На этот раз птицы излучали нечто большее, чем скорбь, которую я чувствовал раньше. Хотя от птичьей хореографии захватывало дух, а молчание стаи вызывало странное уважение, за этим представлением скрывалась угроза. Таким же грозным выглядит залитое солнцем море, когда под гладкой поверхностью начинают бушевать волны, дающие о себе знать белыми барашками пены, сулящими близкий шторм. В такую погоду становится не по себе даже бывалому серферу.

Хотя козодои улетели, мы с Бобби долго стояли, глядя на созвездие, в котором они исчезли. То была сцена из какого-то старого фильма Спилберга, где люди ждут прибытия корабля с родины, который омоет их белым светом, лишь чуть менее ярким, чем сияние покровов господа.

- Я уже видел их, - сказал я.

- Враки.

- Правда.

- Безумие.

- Как штык.

- Когда?

- По пути сюда, - сказал я. - С другой стороны парка. Но тогда стая была меньше.

- Что они делают?

- Не знаю. Они летят снова.

- Я их не слышу.

- Я тоже. И не вижу. Но они летят.

Бобби помедлил, затем задумчиво кивнул и сказал:

- Ага. - Значит, он тоже чувствовал их.

Звезды над звездами и под звездами. Самая большая - наверно, Венера. Одна, две, три, расположенные рядом, вспыхивают, как сгорающие в атмосфере метеоры. Маленькая мигающая красная точка движется с востока на запад. Авиалайнер плывет в пространстве между нашим морем воздуха и безвоздушным морем, разделяющим миры.

Я уже был готов усомниться в своей интуиции, когда они вернулись из той же самой части неба, в которой исчезли. Невероятно, но факт: птицы влетели на улицу спиралью, промчались мимо нас и ввинтились в Интендантскую дорогу, с шумом рассекая воздух крыльями.

Это невероятное зрелище было таким возбуждающим, что неизбежно рождало мысль о чуде, а в каждом чуде есть зерно радости. У меня захватывало дух, но радость сдерживалась ощущением не правильности поведения птиц, несмотря на его чарующую новизну.

Должно быть, Бобби чувствовал то же самое, потому что довольный смешок, которым он встретил птичью спираль, внезапно умолк. Он смотрел вслед удалявшимся козодоям с застывшей улыбкой, больше напоминавшей гримасу.

В двух кварталах отсюда птицы снова взмыли в небо, как последний вихрь ослабевшего торнадо.

Эта воздушная акробатика требовала значительных усилий; удары птичьих крыльев были столь яростными, что я чувствовал вибрацию ушами, душой и костями даже тогда, когда шум умолк.

Козодои скрылись, оставив после себя звук, напоминавший свист ветра.

- Еще не все, - сказал Бобби.

- Нет.

Птицы вернулись быстрее, чем раньше. Теперь они появились не там же, где исчезли, а над парком. Мы услышали их раньше, чем увидели, и звук, извещавший об их приближении, был не свистом крыльев, а громким криком.

Они изменили обету молчания, нарушили его. Пронзительно крича, хлопая крыльями, свистя, щебеча и треща, птицы стремительно пикировали на землю. Их крики были такими отчаянными, что у меня заложило уши; в этих криках звучала пронизывающая душу безысходность.

Бобби не стал поднимать ружье.

Я не потянулся за пистолетом.

Мы знали, что птицы не нападают. В их криках был не гнев, а лютое горе, обездоленность и мрак.

Вслед за леденящим душу криком появились и птицы. Они больше не занимались воздушной акробатикой, забыли о строе и летели беспорядочно. Теперь у козодоев осталась только скорость, потому что именно она служила их цели; они ныряли вниз, сложив крылья и используя для ускорения силу тяжести.

Преследуя цель, которую не могли предсказать ни я, ни Бобби, они пролетели через парк, через улицу и врезались в фасад двухэтажного здания за три двери от кинотеатра, перед которым стояли мы с Бобби. Они ударялись в дом с такой силой, что звук "пок-пок-пок", который раздавался, когда маленькие тельца разбивались о штукатурку, напоминал очередь из крупнокалиберного пулемета; от этих ударов и хриплых криков на землю со звоном сыпались остатки зазубренных стекол.

Чувствуя тошноту, я отвернулся от страшного зрелища и прислонился к джипу.

При такой скорости полета птиц-камикадзе барабанная дробь смерти могла продолжаться лишь секунды, но они показались нам часами. Тишина, последовавшая за этим ужасным звуком, была такой же катастрофической, как безмолвие, наступающее после взрыва бомбы.

Вся природа сошла с ума. За последний месяц я многое узнал о том, что произошло в секретных лабораториях Уиверна. Но край обрыва, на котором стояло будущее, оказался более узким, пропасть - более глубокой, а скалы внизу - более острыми, чем я думал. Действительность превзошла мои худшие опасения.

Я не закрывал глаз, но передо мной с фотографической точностью предстало лицо матери. Такое мудрое. Такое доброе.

Этот образ померк. На мгновение померкло все, в том числе улица и кинотеатр.

Я сделал неглубокий вдох, от которого мучительно заныла грудь. Второй вдох дался легче, и я вытер глаза рукавом куртки.

Мне досталось в наследство быть свидетелем, и я не мог уклониться от этого долга. Свет солнца мне заказан, однако света истины избегать нельзя. Он жжет, но скорее закаляет, чем разрушает.

Я повернулся и посмотрел на умолкшую стаю.

Тротуар усеяли сотни птичек. Лишь кое-где слабо трепетали крылья - знак уходящей жизни. Большинство разбилось так сильно, что раздробило себе хрупкие черепа или сломало шею.

Да, это были обычные козодои... Какое внутреннее изменение произошло с ними? На первый взгляд разница была не видна, но она существовала. И была такой, что птицы сочли дальнейшее существование невыносимым.

Впрочем, возможно, этот самоубийственный полет не был сознательным актом. Возможно, он был результатом нарушения их инстинктов, массовой слепотой или помешательством.

Нет. Вспоминая их воздушную акробатику, я был вынужден признать, что изменения были более глубокими, более таинственными и более страшными, чем простое нарушение физических функций.

Позади зачихал двигатель джипа, зарычал и утих, когда Бобби нажал на газ.

Я не видел, как он уселся за руль.

- Брат, - сказал Бобби.

Хотя самоуничтожение стаи не было прямо связано с исчезновением Орсона или похищением Джимми, оно делало необходимость найти мальчика и собаку еще более острой.

Похоже, Бобби впервые в жизни почувствовал, что поток времени уносит с собой его растворенную сущность, как вода, уходящая в дренажную трубу.

- Давай-ка прошвырнемся, - сказал Бобби. Мрачное выражение его глаз противоречило легкомысленному тону и небрежности фразы.

Я забрался в джип и хлопнул дверью.

Ружье снова заняло свое место.

Бобби включил фары и отъехал от тротуара.

Когда мы проезжали мимо могильного кургана, я заметил, что крылья теперь если и шевелятся, то только от ветра.

Ни Бобби, ни я не говорили о том, чему стали свидетелями. Не было таких слов на белом свете.

Миновав место побоища, он смотрел только вперед и ни разу не оглянулся на мертвых птиц.

А вот я не мог оторвать от них глаз - и обернулся, когда птицы остались позади.

В ушах у меня стояла музыка, исполняемая только на черных клавишах рояля, позвякивающая и диссонирующая.


* * *


Глава 10

Мертвый Город мог сойти за преддверие ада, где осужденные не горят на кострах и не кипят в масле, но подвергаются более суровому наказанию одиночеством и вечной тишиной, дабы как следует поразмыслили над своими прегрешениями. В таком случае мы были призваны освободить из чистилища две невинно осужденные души. Мы с Бобби обшаривали улицы в поисках следов моего лохматого брата или сына Лилли.

С помощью мощного ручного фонаря, который Бобби включил в розетку для зажигалки, я осматривал промежутки между домами, вздымавшимися, как надгробные плиты. Заглядывал в треснувшие или частично выбитые стекла, светившиеся, словно лица призраков, в колючие бурые живые изгороди и мертвые кусты, отбрасывавшие острые тени.

Хотя луч был направлен от меня, отсвет был достаточно неприятным. Глаза быстро устали; казалось, в них насыпали песку. Можно было надеть солнечные очки, которые я на всякий случай брал с собой даже ночью, но они чертовски затруднили бы поиск.

Медленно продвигаясь вперед и всматриваясь в ночь, Бобби спросил:

- Что у тебя с лицом?

- Саша говорит, что ничего.

- Ей нужно срочно привить хороший вкус. Что ты там ковыряешь?

- Ничего.

- Разве мама не говорила тебе, что ковырять нельзя?

- У меня ветрянка.

Держась правой рукой за рукоятку фонаря, пальцем левой я непроизвольно трогал болячку на лице, обнаруженную сегодня ночью.

- Синяк видишь? - спросил я, указывая на свою левую щеку.

- При этом свете нет.

- Больно.

- Ну, стукнулся обо что-то.

- Так оно и начинается.

- Что?

- Рак.

- Это просто прыщик.

- Сначала болячка, потом опухоль, а потом, поскольку у кожи нет защиты... быстрые метастазы.

- Ты пессимист, - сказал Бобби. Бобби свернул направо и спросил:

- Много ли проку в твоем реализме?

Снова заброшенные дома. Снова мертвые изгороди.

- Да уж, головной боли он добавляет, - сказал я.

- Зато у меня от тебя голова раскалывается.

- Однажды у меня начнется головная боль, которая не пройдет никогда. Мозг будет поврежден ХР.

- Ох, мужик, у тебя психосоматических симптомов больше, чем у Скруджа Макдака9 денег.

- Спасибо за диагноз, доктор Боб. За семнадцать лет ты не сказал мне ничего утешительного.

- Тебе никогда не требовалось утешений.

- Иногда, - сказал я.

Полквартала он ехал молча, а потом ответил:

- А ты никогда не дарил мне цветов.

- Что?

- Ты никогда не говорил мне, что я красивый. Я волей-неволей расхохотался.

- Пошел в задницу!

- Ну вот... я же говорю, что ты жестокий.

Бобби остановил джип посреди улицы.

Я тревожно огляделся.

- Ты что-то видишь?

- Мужик, если бы я был в неопрене, то не стал бы останавливаться, - сказал он, имея в виду неопреновый непромокаемый костюм, который серферы надевают, когда температура воды слишком низка, чтобы раскатывать по волнам в одних плавках.

Подолгу находясь в холодной воде, серферы время от времени облегчаются прямо в костюмы. Это называется "уринофорией"; ощущение приятного тепла длится до тех пор, пока его не смывает морская вода.

Если серфинг не самый романтичный и замечательный вид спорта на свете, то я не знаю, что может его превзойти. Уж, во всяком случае, не гольф.

Бобби вылез из джипа, шагнул на тротуар и повернулся ко мне спиной.

- Надеюсь, тяжесть в мочевом пузыре не означает, что у меня рак.

- Ты уже изложил свою точку зрения, - сказал я.

- Это странное стремление облегчиться... Мужик, дело скверное.

- Давай быстрей.

- Я и так слишком долго терпел. Отравился мочевой кислотой.

Я выключил фонарь, опустил его и поднял ружье. Бобби сказал:

- У меня взорвутся почки, волосы выпадут, отвалится нос. Я умираю.

- Сейчас умрешь, если не заткнешься.

- Но даже если я не умру, какая вахине захочет встречаться с плешивым малым без носа, со взорванными почками?

Шум мотора, включенные фары и фонарь могли привлечь внимание кого-нибудь или чего-нибудь враждебного, находящегося по соседству. Когда Бобби приехал в Уиверн, рев джипа заставил отряд спрятаться, но вдруг с тех пор обезьяны передумали? Они могли понять, что нас только двое и что даже оружие не поможет нам справиться с ордой злобных приматов. Хуже того, они могли знать, что один из нас - Кристофер Сноу, сын Глицинии Сноу, известной им под именем Глицинии фон Франкенштейн.

Бобби застегнул "молнию" и благополучно вернулся в джип.

- Впервые в жизни ходил по-маленькому, пока меня прикрывали огнем.

- De nada10.

- Ну что, брат, полегчало тебе?

Бобби знал меня как облупленного и понимал, что мой припадок ипохондрии вызван тревогой за Орсона. Я сказал:

- Извини, что распустил сопли.

Освободив тормоз и включив двигатель, он ответил:

- Людям свойственно ныть, а Бобби свойственно прощать.

Когда мы двинулись, я опустил ружье и снова поднял фонарь.

- Так мы никогда их не найдем.

- Есть идея получше?

Не успел я ответить, как раздался крик. Звук был зловещий, но не совсем чужой; наряду с непонятным в нем было что-то знакомое. То был вой животного, полный человеческой тоски и чувства потери.

Бобби снова нажал на тормоз.

- Где?

Я уже включил фонарь и направил луч туда, откуда донесся вой. Перила и столбы отбрасывали тени, создавая иллюзию того, что на крыльце бунгало что-то движется. На тесовой стене метались тени сухих веток.

- Там! - сказал Бобби и ткнул пальцем в темноту. Направив луч туда, куда он указывал, я увидел, как что-то мелькнуло в высокой траве и исчезло за четырехфутовой живой изгородью, отделявшей газоны четырех бунгало от улицы.

- Что это? - спросил я.

- Может быть, то, о чем я тебе говорил.

- Большая Голова?

- Большая Голова.

За долгие месяцы без воды изгородь засохла, и даже благодатные зимние дожди не смогли ее оживить. На колючих ветках не было ни клочка зелени; лишь кое-где виднелись остатки бурых листьев, похожих на полупережеванное мясо.

Бобби, придерживаясь середины улицы, медленно поехал вдоль изгороди.

Но мертвые кусты оказались достаточно густыми, чтобы надежно скрыть эту тварь. Я сомневался, что увижу животное еще раз, однако внезапно заметил его. Бурая шерсть была неразличима на фоне бурых веток, но округлый силуэт сильно отличался от очертаний изгороди.

Я направил луч прямо на нашу цель, не увидев подробностей, но заметив блеск зеленых глаз, напоминавших кошачьи.

Тварь была слишком велика для кошки. Таких размеров достигает разве что снежный барс.

Но это был не барс.

Обнаруженное животное снова взвыло и припустило вдоль мертвой изгороди с такой скоростью, что я не сумел удержать его в луче. В изгороди имелся проход на улицу, и Большая Голова - Йети, волк-оборотень, выловленное чудовище озера Лох-Несс или черт его знает кто проскочил его с ходу. Я не разглядел ничего, кроме шелудивого зада, да и тот видел не слишком ясно. Впрочем, даже ясная картинка его зада ничего бы мне не дала.

У меня сложилось лишь смутное впечатление, что животное передвигалось в полусогнутом состоянии, как обезьяна, ссутулив плечи, нагнув голову вниз и едва не касаясь костяшками пальцев рук земли. Оно было намного крупнее резуса и могло оказаться выше, чем предполагал Бобби. Если бы это существо поднялось в полный рост, оно смогло бы посмотреть на нас через изгородь в метр двадцать высотой и показать язык.

Я водил фонарем взад-вперед, но не видел эту скотину за другой частью изгороди.

- Вот она! - Бобби рывком остановил машину, приподнялся и показал пальцем, куда светить.

Направив луч за изгородь, я увидел бесформенную фигуру, скачками передвигавшуюся по двору к углу бунгало.

Я поднял фонарь, но ветви магнолии мешали разглядеть убегавшую тварь, готовую вот-вот исчезнуть в высокой траве.

Бобби снова плюхнулся на сиденье, свернул к изгороди, включил четырехколесный привод и нажал на газ.

- В погоню, - сказал он.

Поскольку Бобби живет моментом и считает, что умрет от чего-то действующего быстрее меланомы, он не боится солнца и загорел до черноты. На фоне смуглой кожи его зубы и глаза кажутся белыми, как кости дикого животного, обглоданные чернобыльским плутонием. Этот контраст делает Бобби неотразимым, придавая ему нечто цыганское. Однако сейчас улыбка Бобби больше напоминала оскал сумасшедшего.

- Не глупи, - возразил я.

- В погоню! - стоял он на своем, впиваясь в руль.

Джип пересек тротуар, проскочил под ветвями двух магнолий и врезался в изгородь с такой силой, что в сумке-холодильнике загремели пустые бутылки. Мы мчались по газону, давя шинами пышную растительность и оставляя за собой запах свежескошенной травы.

Тем временем животное исчезло за углом бунгало.

Но Бобби продолжал погоню.

- Оно не имеет отношения к Орсону с Джимми! - крикнул я, перекрывая рев двигателя.

- Откуда ты знаешь?

Он был прав. Я не мог этого знать. Может быть, между ними была связь. Во всяком случае, лучшего объекта для преследования у нас не было.

Направляя джип между двумя бунгало, Бобби сказал:

- Carpe diem! He забыл?

Я уже рассказал ему о своем новом девизе. И теперь жалел об этом. Теперь эти слова будут повторять по всякому поводу, пока они не станут пресными, как сыворотка из-под простокваши.

Бунгало разделяло узкое пространство метров в пять, свободное от кустов. Будь тварь здесь, мы бы увидели ее в свете фар. Но ее здесь не было.

Это исчезновение не заставило Бобби передумать. Наоборот, он прибавил газу.

Мы выехали на задний двор как раз тогда, когда наш беглец перепрыгнул через штакетник и исчез во дворе следующего дома, снова не показав нам ничего, кроме шерстистой задницы.

Штакетник произвел на Бобби не большее впечатление, чем живая изгородь. Направив джип на забор, он засмеялся и сказал:

- Скеггинг, - что на языке серферов означает "знатная забава". Большинство считает, что это выражение происходит от слова "скег" - выступ в днище доски для серфинга, который играет роль руля и позволяет совершать головокружительные маневры.

Бобби - отъявленный лентяй и любитель спокойствия, который мог бы занять в Зале Славы Лодырей такое же почетное место, какое Саддам Хусейн занимает в Зале Славы Безумных Диктаторов, но если уж этот тип начал действовать, остановить его - то же, что остановить цунами. Он может сидеть на берегу часами, изучая волну и дожидаясь чего-то необыкновенного, равнодушный к прелестям девушек, настолько терпеливый и неподвижный, что ему мог бы позавидовать каменный истукан с острова Пасхи. Но когда Бобби видит то, что ему нужно, и встает на доску, он не болтается на гребне как поплавок; нет, он становится настоящим хозяином прибоя, режет волны, как масло, приручает даже громоподобных гигантов и владеет ими настолько, что, если какая-нибудь акула по ошибке примет его за своего, он щелкнет ее по носу и оставит далеко позади.

- Ничего себе скеггинг, - проворчал я, когда мы врезались в забор.

Облезлые белые штакетины пролетали над капотом джипа, ударялись о лобовое стекло, разбивались о борта, и я ждал, что одна из них вот-вот отлетит, выбьет мне глаз или превратит мозги в люля-кебаб. Но ничего не случилось. Мы пересекли газон дома, фасад которого выходил на другую улицу.

Двор, оставленный нами позади, был гладким, но передний оказался полным ям и ухабов. Мы преодолели их на такой скорости, что мне пришлось придержать рукой бейсболку.

Несмотря на риск откусить себе язык, я, заикаясь, произнес:

- Ты его видишь?

- Вижу, - заверил Бобби, хотя фары неистово скакавшего джипа описывали дуги, в свете которых можно было рассмотреть разве что дом.

Я выключил фонарь, потому что он освещал либо мои ноги, либо далекие созвездия и только мешал всматриваться в темноту.

Пространство между бунгало было таким же изрытым, как задний двор; территория перед домом оказалась ничем не лучше. Похоже, хозяин хоронил здесь коров, да не каких-нибудь замухрышек, а настоящих голштинок.

Мы резко затормозили, не добравшись до улицы. Живая изгородь здесь отсутствовала, а стволы магнолий были такими тонкими, что не скрыли бы и супермодель, не то что нашего беглеца.

Я включил фонарь и осветил улицу. Там не было ни души.

- Я думал, ты видишь его, - сказал я.

- Видел.

- А сейчас?

- Нет.

- И что теперь?

- Новый план, - сказал он.

- Я жду.

- Плановик у нас ты, - буркнул Бобби, поднимая рычаг ручного тормоза.

Тут раздался новый дикий вопль, похожий на скрип ногтем по аспидной доске, вой издыхающего кота и визг испуганного ребенка, собранные воедино и исполненные сумасшедшим музыкантом на испорченном синтезаторе. Мы вскочили с мест не только потому, что от этого вопля застывала кровь в жилах, но и потому, что он прозвучал прямо за нашими спинами.

Я сам не понял, как успел выпрямить ноги, развернуться, схватиться за борт и запрыгнуть на сиденье, но, должно быть, проделал все это с ловкостью олимпийского чемпиона по гимнастике, потому что оказался в такой позе, когда вопль достиг крещендо и внезапно прервался.

Равным образом я не понял, когда Бобби успел схватить ружье, распахнуть дверь и выскочить из джипа, но он стоял снаружи, держал в руках "моссберг" 12-го калибра и смотрел в ту сторону, откуда мы приехали.

- Свет, - сказал он.

Фонарь по-прежнему был у меня в руке, и я тут же включил его.

Позади джипа ничто не маячило.

Колыхалась высокая трава, любовно покачиваемая ветерком. Затаись в траве какой-нибудь хищник, готовый наброситься на нас, он неминуемо оставил бы в ней заметный след.

Это бунгало не имело крыльца. К входной двери вели ступеньки и открытая веранда. Все три окна были целы, но никакой злодей не косился на нас из-за запыленных стекол.

Бобби сказал:

- Он орал прямо здесь.

- Прямо у меня под задницей.

Крепко держа ружье и пристально всматриваясь в обманчиво мирную ночь, он промолвил:

- Дело швах. - Да уж, - согласился я.

Тут лицо Бобби стало чрезвычайно подозрительным, и он медленно попятился от джипа.

Я не знал, заметил ли он что-нибудь под колесами или действовал по наитию.

Мертвый Город был еще тише, чем следовало из его названия. Дул легкий бриз, но и он был немым.

Все еще стоя на пассажирском сиденье, я опустил глаза и осмотрел непотревоженную траву. Если бы какая-нибудь злобная тварь выскочила из-под машины, она перегрызла бы мне глотку раньше, чем я успел бы сказать "мама".

Фонарь можно было держать и одной рукой. Я вынул из кобуры "глок". Бобби сделал три-четыре шага и опустился на колено.

Стремясь облегчить Бобби задачу, я вытянул руку с фонарем и посветил вниз в надежде, что это поможет ему что-нибудь обнаружить.

Бобби, стоявший в классической позе бывалого охотника на чудовищ, нагнул голову и заглянул под джип.

- Nada, - сказал он.

- Ничего?

- Абсолютно.

- А жаль.

- Еще бы.

- Хотелось пнуть его в задницу.

Нас положили на обе лопатки.

Но стоило Бобби подняться, как ночь разорвал новый вопль. Тот же самый скрежет ногтей - вой кота - визг ребенка - испорченный синтезатор, который заставил нас подпрыгнуть несколько секунд назад.

На этот раз я успел заметить направление, осветил фонариком крышу бунгало и увидел Большую Голову. Бобби окрестил его правильно: башка была действительно огромная.

Обезьяна сидела на самом коньке, метрах в пяти над нами, как Кинг-Конг на крыше Эмпайр-Стейт-Билдинг в малобюджетной копии для видео. Прикрыв руками лицо, как будто вид людей приводил его в ужас. Большая Голова изучал нас с Бобби лучащимися зелеными глазами, которые виднелись между скрещенными лапами.

Хотя лица твари было не видно, я заметил, что голова слишком велика для такого туловища. Кроме того, мне показалось, что она деформирована не только по человеческим меркам, но и по стандартам обезьяньей красоты.

Я не мог определить, происходит ли он от резуса или какой-то другой породы. Его шерсть напоминала шерсть резуса; длинные руки и покатые плечи тоже были похожи, но чудовище казалось сильнее обычной обезьяны. Оно было грозным, как горилла, хотя ничем не напоминало последнюю. Не требовалось обладать сверхразвитым воображением, чтобы заметить в нем влияние самых разных генетических образцов: от теплокровных позвоночных до рептилий... если не чего-нибудь похуже.

- Ну и образина, - сказал Бобби, прислонившись спиной к джипу.

- Настоящий громила, - согласился я.

Сидевший на крыше Большая Голова обратил взгляд к небу, словно изучая звезды. Его лицо было по-прежнему закрыто руками.

И тут я ощутил с этим созданием нечто общее. Поза и поведение Большой Головы подсказали мне, что он скрывает лицо от смущения или стыда, не желая, чтобы мы видели его отталкивающую внешность. Это означало, что он действительно чувствует себя уродом. Я понял его лишь потому, что сам двадцать восемь лет пробыл изгоем. Мне не было нужды скрывать лицо, но я с детства знал, что значит быть отверженным. Жестокие мальчишки дразнили меня упырем, Дракулой, привидением и еще хуже.

Я услышал собственные слова "настоящий громила", сказанные несколько мгновений назад, и поморщился. Наше преследование этого создания ничем не отличалось от издевательств, которые я вынес в детстве. Даже когда я научился давать сдачи, мои мучители не отставали, рискуя получить в глаз ради того, чтобы смутить или помучить меня. Конечно, то, что Орсону и Джимми угрожала опасность, до некоторой степени оправдывало нас. Мы не руководствовались здравым смыслом, но теперь меня угнетало ощущение злорадного удовольствия, с которым мы вели погоню.

Любитель звезд отвлекся от созерцания небес и снова уставился на нас, по-прежнему пряча лицо.

Я направил луч на залитую битумом дранку у ног создания, не желая светить ему прямо в глаза.

Это не заставило Большую Голову опустить руки, однако он испустил звук, не похожий на прежний вопль. Звук, странно противоречивший его внешности: то было нечто среднее между воркованием голубя и мурлыканьем кошки.

Бобби отвлекся от созерцания твари ровно настолько, чтобы обернуться на 360 градусов и осмотреть окрестности.

Я тоже едва отделался от неприятного ощущения, что Большая Голова отвлекает нас от более непосредственной угрозы.

- Слишком мирно, - резюмировал Бобби.

- Пока.

Воркованье-мурлыканье Большой Головы стало громче, а затем превратилось в беглый набор экзотических звуков, простых, ритмичных, упорядоченных и ничем не напоминавших животные. То были отчетливые группы слогов, полные модуляций, отмеченные чувством, и было нетрудно заподозрить в них слова. Речь Большой Головы еще нельзя было назвать языком, как английский, французский или испанский, но это была явная попытка передать какой-то смысл. Язык в стадии становления.

- Чего он хочет? - спросил Бобби.

Его вопрос независимо от того, понимал ли это сам Бобби или нет, означал, что создание не просто что-то лопочет, но разговаривает с нами.

- Понятия не имею, - ответил я.

Голос Большой Головы не был ни гневным, ни угрожающим. Странный, как волынка в составе джаз-оркестра, он был похож на голос девяти-десятилетнего ребенка, не совсем человеческий, но находящийся на полпути к нему; он был угловатым, ломким, не слишком музыкальным, однако в этом голосе чувствовалась молящая нотка, вызывавшая невольную симпатию к его обладателю.

- Бедный сукин сын, - сказал я, когда Большая Голова умолк.

- Ты серьезно?

- Серьезнее некуда.

Бобби изучил этого Квазимодо11, ищущего свою колокольню, и наконец изрек:

- Может быть.

- Ей-богу, он горюет.

- Хочешь подняться на крышу и обнять его?

- Позже.

- Я включу в джипе радио. Можешь залезть туда и пригасить его на танец. А вдруг это его утешит?

- Я пожалею его издали.

- Типично мужское поведение. Говоришь о сострадании, а как доходит до дела, так в кусты.

- Я боюсь отказа.

- Ты боишься серьезной связи. Большая Голова отвернулся в сторону, отвел руки от лица, встал на четыре лапы и пошел по крыше.

- Свети на него! - крикнул Бобби.

Я попытался, но это создание двигалось проворнее жалящей змеи. Я ждал, что оно спрыгнет прямо на нас или исчезнет за коньком, однако обезьяна прошла по гребню и без усилий перепрыгнула через пятиметровую пропасть между двумя бунгало. С кошачьей ловкостью она забралась на конек соседнего дома, встала на задние лапы, обернулась, окинула нас взглядом зеленых глаз, сиганула на третью крышу, перелезла через гребень и исчезла позади дома.

Во время этого стремительного бегства лицо обезьяны несколько раз оказывалось в луче света, меняясь, как в калейдоскопе. Это было скорее впечатление, чем настоящий образ. Задняя часть ее черепа была продолговатой, лоб нависал над большими, глубоко посаженными глазами. Грубое лицо искажали выдающиеся скулы.

Если голова была слишком большой по сравнению с туловищем, то рот был слишком большим для такой головы. Щелкнув челюстями, напоминавшими ковш экскаватора, создание показало острые кривые зубы, выглядевшие куда более грозными, чем коллекция ножей Джека-потрошителя.

Бобби дал мне возможность передумать.

- Говоришь, горюет?

- Я остаюсь при своем мнении.

- Мужик, у тебя чересчур нежное сердце.

- Отстань.

- Двигается слишком быстро, здоровенные... Наверняка питается не только фруктами, овощами и цельным зерном.

Я выключил фонарь. Хотя луч был направлен в другую сторону, меня уже тошнило от света. Я мало что видел, но и увиденного было более чем достаточно.

Никто из нас не собирался продолжать охоту на Большую Голову. Серферы не соревнуются с акулами; когда мы видим плавники, то вылезаем из воды. Поймать такую быструю и сильную тварь было нечего и думать; мы не смогли бы догнать ее ни пешком, ни на джипе. Но даже если бы удалось загнать тварь в угол, мы не были готовы убить ее или взять в плен.

- Допустим, что эта скотина не привиделась нам с пьяных глаз... - задумчиво сказал Бобби, садясь за руль.

- Допустим.

- Тогда что это было?

Я сел на место, уперся ногами в сумку-холодильник и ответил:

- Он может быть потомком обезьян, сбежавших из лаборатории. Мутации в новом поколении бывают более сильными и странными.

- Мы уже встречали таких потомков. Ты сам видел сегодня ночью целый отряд, верно?

- Ага.

- Они выглядели как нормальные обезьяны.

- Ага.

- Но эта была жутко ненормальная.

Я уже знал, кем был Большая Голова и откуда он взялся, но не был готов рассказать об этом Бобби. Поэтому я промолвил:

- Вот улица, на которой они поймали меня в бунгало. Видя, что все улицы здесь похожи друг на друга как близнецы, Бобби спросил:

- Ты можешь их различать?

- Почти всегда.

- Значит, ты провел здесь чертову уйму времени, брат.

- Для телесенсации маловато.

- Тогда развесил бы здесь таблички, что ли.

- Слишком скучное занятие.

Когда Бобби выехал с газона на тротуар, а с него на мостовую, я вынул из кобуры 9-миллиметровый "глок" и велел свернуть направо.

Мы миновали два квартала, и я сказал:

- Стоп. Это здесь. Именно тут они крутили крышку люка.

- Если они овладеют миром, то сделают этот вид спорта олимпийским.

- По крайней мере, это интереснее, чем синхронное плавание.

Когда я вылез из джипа, Бобби спросил:

- Куда ты?

- Езжай вперед и припаркуйся так, чтобы одно колесо стояло на люке. Не думаю, что они еще там. Они ушли. Но береженого бог бережет. Не хочу, чтобы они набросились на нас, когда мы войдем внутрь.

- Внутрь чего?

Я шел перед машиной и командовал, пока правая передняя шина не оказалась точно на крышке.

Бобби выключил двигатель, взял ружье и вышел из джипа.

Слабый ветерок немного усилился, и стоявшее на западе облако переместилось к востоку, открыв луну, но закрыв звезды.

- Внутрь чего? - повторил Бобби.

Я указал на бунгало, где сидел в чулане, прячась от обезьян.

- Хочу взглянуть, что там гниет на кухне.

- Очень хочешь?

- Ужасно, - сказал я, направляясь к бунгало.

- Извращенец, - проворчал он, идя следом.

- Отряд был зачарован.

- Значит, мы должны спуститься до уровня обезьян?

- Это может оказаться важным.

- Мой желудок полон кибби и пива, - предупредил Бобби.

- И что из этого?

- Просто дружески предупреждаю, брат. В таком состоянии я очень чувствителен.


* * *


Глава 11

Входная дверь бунгало осталась незакрытой. В гостиной по-прежнему пахло пылью, плесенью, сухой гнилью и мышами; кроме того, здесь пахло шелудивой обезьяной.

Фонарик, которым я раньше не смел здесь пользоваться, осветил в углу между задней стеной и потолком несколько желтоватых коконов длиной сантиметров в восемь. Их свили бабочки, мотыльки или какой-нибудь сверхплодовитый паук. Более светлые прямоугольники на выцветших стенах отмечали места, где когда-то висели картинки. Штукатурка потрескалась меньше, чем можно было ожидать от дома, построенного шестьдесят лет назад и пустовавшего почти два года, но сеть тонких трещинок делала стены похожими на яйцо, из которого вот-вот вылупится птенец.

В углу валялся красный детский носок. Он не мог иметь отношения к Джимми, потому что оброс пылью и лежал здесь давно.

Когда мы шли к двери гостиной, Бобби сказал:

- Вчера купил новую доску.

- Конец света. Ты ходил в магазин?

- Друзья в Хоби сделали это за меня.

- Хорошая? - спросил я, проводя его в столовую.

- Еще не распаковал.

В углу потолка виднелось несколько таких же коконов, как и в гостиной. Каждый из них был длиной от восьми до десяти сантиметров и шириной с толстую сосиску.

До сих пор такие конструкции мне не попадались. Я остановился и осветил их.

- Аж мурашки по спине, - сказал Бобби. Внутри пары коконов виднелись темные пятна, изогнутые в форме вопросительного знака, но они были так плотно запечатаны, что я не смог разглядеть подробности.

- Видишь что-то двигающееся?

- Нет.

- Я тоже.

- Может, они мертвые.

- Ага, - не слишком убежденно сказал я. - Просто несколько больших, мертвых, недоделанных мотыльков.

- Мотыльков?

- А чего же еще? - спросил я.

- Больно здоровые.

- Может быть, новый вид. Более крупный. Превращаются.

- Насекомые? Превращаются?

- Люди, собаки, птицы, обезьяны. А насекомые чем хуже? Бобби нахмурился и обдумал эту мысль.

- Пожалуй, имеет смысл запастись парой лишних шерстяных свитеров.

Сознание того, что я находился в этих комнатах, не имея представления о жирных коконах над головой, заставило меня испытать приступ тошноты. Я сам не знал, почему эта мысль вызывала у меня такое омерзение. В конце концов, никакое насекомое не могло бы пригвоздить меня к стене и заключить в удушающий кокон. С другой стороны, это был Уиверн, в котором возможно все.

Впрочем, тошноту могла вызвать и доносившаяся с кухни вонь. Я забыл, насколько она сильна.

Держа ружье в правой руке и прикрывая левой рот и нос, Бобби потребовал:

- Скажи, что хуже не будет.

- Не будет.

- И так достаточно.

- Ода.

- Давай поживей.

Едва я отвел луч от кокона, как мне показалось, что одна из темных скрюченных запятых пошевелилась. Я снова осветил потолок.

Никто из таинственных насекомых не двигался. Бобби спросил:

- Что, дрейфишь?

- А ты нет?

- Бр-р-р!

Мы вошли на кухню с трескучим линолеумом. Стоявший в воздухе запах разложения был густым, как чад прогорклого жира в какой-нибудь придорожной забегаловке.

Прежде чем искать источник вони, я осветил потолок. В его дальнем углу виднелись те же коконы, что и в предыдущих двух комнатах. Тридцать-сорок. Большинство имело восемь-десять сантиметров в длину; несколько штук было вдвое меньше. Еще двадцать разместилось в самом центре, у остатков лампы дневного света.

- Плохо дело, - сказал Бобби.

Я опустил фонарик и тут же увидел источник тошнотворного запаха. У раковины лежал распростертый труп.

Сначала я подумал, что этого человека убили коконы. Мне представилось, что во рту у мужчины торчит шелковый кляп, уши забиты желтовато-белыми хлопьями, а из носа лезут нитки.

Однако коконы оказались тут ни при чем. Это было самоубийство.

У живота мужчины лежал револьвер, и распухший указательный палец все еще нажимал на спусковой крючок. Судя по ране на горле, человек приставил дуло к подбородку и всадил себе пулю прямо в мозг.

В прошлый раз я прошел к черному ходу, взялся за ручку и остановился, когда на стекло упала тень обезьяны. Подходя к двери, а потом пятясь от нее, я прошел в нескольких сантиметрах от трупа и едва не наступил на него.

- Именно этого ты и ждал? - глухо спросил Бобби, по-прежнему прикрывая лицо рукой.

- Нет.

Я сам не знал, чего ждал, но в глубоких подвалах моего воображения гнездились картины и похуже. Увидев труп, я испытал облегчение; мое подсознание предвидело нечто более ужасное.

Белые кроссовки, легкие хлопчатобумажные брюки, вязаный красно-зеленый свитер... Мертвец лежал на спине, вытянув левую руку ладонью вверх, словно просил милостыню. Одежда плотно облегала его тело, и он казался толстым, но это было делом бактерий - труп распирали газы.

Его лицо распухло, темные глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу сквозь растянутые в гримасе губы и оскаленные зубы. Изо рта и ноздрей вытекала вызванная разложением сукровица, которую неопытные люди часто принимают за кровь. Кожа была бледно-зеленой, а местами зеленовато-черной, что также вызывалось разложением крови в венах и артериях.

- Сколько он пролежал здесь? Неделю-другую? - спросил Бобби.

- Меньше. Дня три-четыре.

На прошедшей неделе погода стояла обычная; ни жара, ни холод не влияли на разложение, и оно шло как полагается. Если бы этот человек умер давно, вся его плоть стала бы зеленовато-черной, а местами совершенно почернела бы. Состояние кожи и волос позволяли мне с уверенностью определить дату самоубийства.

- Все еще держишь в голове "Судебную медицину"?

- Держу.

Я почерпнул эти сведения в четырнадцать лет. В этом возрасте мальчишки обожают читать и смотреть "ужастики". Степень взрослости у подростков мужского пола определяется способностью выдержать зрелища и идеи, которые являются проверкой на смелость, присутствие духа и отсутствие брезгливости. В те дни мы с Бобби были поклонниками книг Г. П. Лавкрафта, биологически точных картин Г. Р. Джаджера и дешевых мексиканских фильмов с огромным количеством кровавых убийств.

Со временем мы переросли это увлечение (в отличие от других увлечений юности), но в те дни я узнал смерть лучше, чем Бобби, потому что от "ужастиков" перешел к чтению серьезных книг. Я изучил историю и технику изготовления мумий и бальзамирования, а также жуткие подробности Великой Чумы, в 1348-1350 годах уничтожившей половину Европы.

Теперь мне понятно, что это стремление было вызвано надеждой смириться с собственной смертностью. Задолго до наступления отрочества я знал, что каждый из нас подобен песку в часах, неуклонно текущему из верхнего шарика в нижний, и что перемычка в моих часах шире, чем в часах других людей, а песок течет быстрее. Эта истина слишком тяжела для ребенка, и я рассчитывал, что профессиональное изучение смерти поможет мне избавиться от ужаса перед ней.

Зная степень смертности больных ХР, умные родители прививали мне не трудолюбие, а склонность к игре, удовольствиям, отношение к будущему как к захватывающей тайне. Они научили меня радоваться жизни, верить в бога и в то, что я родился с определенной целью. Узнав о моем увлечении, мать с отцом встревожились, но, будучи учеными и веря в освободительную силу знания, не стали чинить мне препятствий.

Поэтому я попросил отца купить книгу, которая завершила мое образование в этой области: "Судебную медицину", толстый том, выпущенный издательством "Эльзевир" и предназначенный для юристов-профессионалов, занимающихся расследованием преступлений. Этот увесистый фолиант, щедро иллюстрированный фотографиями жертв, от которых застыла бы кровь в жилах самого толстокожего человека, имелся не во всякой библиотеке и не рекомендовался для детского чтения. Но в свои четырнадцать лет (при продолжительности жизни больных ХР, составляющей двадцать) я вполне мог считаться человеком среднего возраста.

В "Судебной медицине" описывалось множество видов смерти: от болезней, ожогов, обморожения, утопления, поражения электрическим током, отравления, истощения, удушья, повешения, огнестрельных ран, увечий, нанесенных тупыми, а также режущими и колющими предметами. Закончив книгу, я перерос свое увлечение смертью - и страх перед ней. Фотографии разложившихся трупов доказывали, что качества, которые я ценил в любимых людях - ум, юмор, смелость, верность, сострадание и благородство, - принадлежат не плоти. Они переживают тело, навечно оставаясь в памяти родных и друзей и вдохновляя их на доброту и любовь. Юмор, верность, смелость и сострадание не гниют и не исчезают; они неподвластны бактериям, времени или силе тяжести; они хранятся в чем-то менее хрупком, чем кровь и плоть, - а именно в бессмертной душе.

Однако вера в загробную жизнь и новую встречу с теми, кого я люблю, не мешала мне бояться, что они умрут и оставят меня одного. Иногда мне снились кошмары, в которых я оставался последним человеком на Земле; я лежал в постели, трепеща от страха, и не звонил Саше, боясь, что она не ответит и сон станет явью. Стоя на кухне, Бобби сказал:

- Трудно поверить, что он пролежал здесь всего три-четыре дня.

- Для полного разложения и обнажения скелета нужно две недели. При обычных условиях - одиннадцать-двенадцать дней.

- Значит, я превращусь в скелет через две недели?

- Веселая мысль, правда?

- Веселее некуда.

Достаточно налюбовавшись мертвым, я направил фонарь на вещи, которые он положил на пол перед тем, как спустить курок. Водительские права штата Калифорния, с фотокарточкой. Библия в бумажной обложке. Белый официальный конверт без адреса. Четыре моментальных снимка, уложенных рядком. Маленькая рубиново-красная стекляшка, в которую обычно вставляют поминальные свечи; однако в этой стекляшке никаких свечей не было.

Привыкая к тошноте и вызывая в памяти запах роз, я нагнулся и посмотрел на права с фотографией. Несмотря на разложение, лицо трупа сохранило достаточное сходство с карточкой, чтобы развеять мои сомнения.

- Лиланд Энтони Делакруа, - прочел я вслух.

- Не знаю такого.

- Тридцать пять лет.

- Тем более.

- Адрес - Монтеррей.

- Почему он приехал умирать именно сюда? - задумчиво спросил Бобби.

В поисках ответа я направил луч на четыре моментальных снимка.

На первом из них была симпатичная блондинка лет тридцати, в белых шортах и ярко-желтой блузке. Палуба морской яхты, голубое небо, голубая вода, паруса... У нее была озорная, привлекательная улыбка.

Вторая фотография была сделана в другое время и в другом месте. Та же женщина в блузке в горошек и Лиланд Делакруа сидят за столом, накрытым для пикника. Он обнимает ее за плечи и смотрит в камеру, а женщина улыбается ему. Делакруа счастлив, а она явно влюблена.

- Его жена, - сказал Бобби.

- Может быть.

- У нее обручальное кольцо.

На третьем снимке было двое детей: мальчик лет шести и похожая на эльфа девочка лет четырех. Они были в купальных костюмах, стояли на бортике бассейна и улыбались в аппарат.

- Хотел умереть в кругу своей семьи, - догадался Бобби. Казалось, четвертая фотография подтверждала это. Блондинка, Делакруа и дети стояли на зеленой лужайке, дети перед родителями, и позировали фотографу. Должно быть, то был какой-то праздник. Женщина, еще более счастливая, чем на других фото, была в летнем платье и туфлях на высоких каблуках. Девочка щербато улыбалась, явно довольная своим нарядом - белыми туфлями, белыми носочками и ярко-розовым платьем на нижней юбке. Мальчик, причесанный и вымытый так, что ощущался запах мыла, был облачен в синий костюм, белую рубашку и красный галстук-бабочку. Делакруа в военном мундире и форменной фуражке, чин которого было трудно определить - возможно, капитан, - казался воплощением гордости.

Видимо, из-за того, что все они были так счастливы, фотографии производили невыразимо грустное впечатление.

- Они стоят перед одним из этих бунгало, - заметил Бобби, указывая на четвертый снимок.

- Не перед одним из этих. Перед этим самым.

- Откуда ты знаешь?

- Нутром чую.

- Значит, они жили здесь?

- И он вернулся сюда умирать.

- Почему?

- Может быть... именно здесь он был в последний раз счастлив.

- Это означает, что именно здесь все пошло вкривь и вкось, - сделал вывод Бобби.

- Не только у них. У всех нас.

- Как ты думаешь, где его жена и дети?

- Умерли.

- Опять нутро подсказывает?

- Ага.

- Мне тоже.

Внутри маленького красного подсвечника что-то блеснуло. Я поддел его фонариком и перевернул. На линолеум выпали два женских кольца: обручальное и свадебное.

Это было все, что осталось от любимой жены Делакруа, не считая нескольких фотографий. Возможно, я торопился с выводами, но был уверен, что знаю, почему Делакруа хранил кольца в подсвечнике для поминальных свечей: это означало, что память об их браке для него священна.

Я снова посмотрел на фотографию, снятую перед бунгало. От щербатой улыбки девочки-эльфа разрывалось сердце.

- Иисусе, - тихо сказал я.

- Пойдем-ка отсюда, брат.

Мне не хотелось трогать вещи, которыми окружил себя покойный, но содержимое конверта могло оказаться важным. Насколько я видел, конверт не был запачкан ни кровью, ни чем-нибудь другим. Едва прикоснувшись к нему, я понял, что внутри не бумага.

- Аудиокассета, - сказал я Бобби.

- С похоронным маршем?

- Скорее всего с предсмертным посланием.

В прежние времена - до того, как из лабораторий Уиверна выполз вялотекущий Армагеддон, - я бы позвонил в полицию, сообщил о находке и постарался ничего не трогать, хотя эта смерть явно была самоубийством.

Но прежние времена прошли.

Я поднялся на ноги и сунул конверт с кассетой во внутренний карман куртки.

Бобби переключил внимание на потолок и вцепился в ружье обеими руками.

Я посветил туда фонариком.

Коконы казались прежними.

- Ты что? - спросил я.

- Ты ничего не слышал?

- Нет.

Он прислушался и наконец сказал:

- Должно быть, показалось.

- Что ты слышал?

- Самого себя, - загадочно сказал он и пошел к двери столовой.

Я чувствовал угрызения совести, бросая здесь покойного Лиланда Делакруа и не будучи уверен, что сообщу об этом самоубийстве властям. Даже анонимно. Но ведь он сам хотел умереть здесь.

Пересекая столовую, Бобби сказал:

- В этом младенце три с половиной метра. Коконы над нашими головами не шевелились.

- В каком младенце? - спросил я.

- В моем новом серфе.

Самая длинная из досок не составляла и трех метров. Чудовища в три с половиной метра обычно висели только на стенах прибрежных ресторанов, освещенные холодным светом люминесцентных ламп.

- Декоративный? - спросил я.

- Нет. Тандем.

Коконы в гостиной были такими же, как прежде, однако Бобби смотрел на них с опаской, пока не добрался до входной двери.

- Шестьдесят с лишним сантиметров в ширину и тринадцать в толщину, - похвастался он.

Чтобы управлять доской такого размера, даже имея на борту 50 килограммов, требовались талант, координация и вера в упорядоченную, благосклонную к нам Вселенную.

- Тандем? - переспросил я, выключая фонарик. - Стало быть, решил променять волнорез на лошадь с телегой?

- Ни за что. Но маленький тандем - вещица симпатичная.

Если он собирался плавать на тандеме, то должен был найти себе партнера - вернее, партнершу. Единственной женщиной, которую любил Бобби, была серферша и художница Пиа Клик, которая уже три года медитировала в Уэймеа-Бей на Гавайях, пытаясь найти себя. Три года назад она вылезла из постели Бобби, чтобы сходить на пляж, позвонила ничего не подозревавшему любовнику уже из самолета и сообщила, что поиски начались.

Она была самой доброй, милой и умной из всех, кого я знал, талантливой и преуспевающей художницей. Но Пиа верила, что ее духовным домом является Уэймеа-Бей, а не Оскалуза, штат Канзас, где она родилась и выросла, и не Мунлайт-Бей, где она влюбилась в Бобби. А потом она заявила, что является инкарнацией Каха Хуны, богини серфинга.

Так что странные времена настали задолго до катастрофы в лабораториях Уиверна.

Мы остановились у подножия крыльца и сделали несколько медленных вдохов, чтобы очиститься от запаха смерти, пропитавшего нас, как маринад. Кроме того, мы воспользовались этим моментом, чтобы вглядеться в ночь, прежде чем окунаться в нее в поисках Большой Головы, отряда или новой угрозы, которой не могло предвидеть даже мое буйное воображение.

Над просторами Тихого океана раскинулись две гряды переплетенных облаков, плотных, как габардин, и занимавших большую половину неба.

- Можно купить лодку, - сказал Бобби.

- Какую лодку?

- Какую мы сможем себе позволить.

- И?..

- Остаться в море.

- Радикальное решение, брат.

- Днем парус, ночью вечеринка. Будем бросать якорь на пустынных пляжах и ловить тропические волны.

- Мы с тобой, Саша и Орсон?

- Захватим Пиа в Уэймеа-Бей.

- Каха Хуну.

- Морская богиня на борту не помеха, - сказал он.

- А горючее?

- Парус.

- Еда?

- Рыба.

- Рыба тоже может быть носителем ретровируса.

- Тогда найдем необитаемый остров.

- Где это?

- В заднице у нигде.

- И что дальше?

- Будем выращивать собственную еду.

- Фермер Боб.

- Без комбинезона со "слюнявчиком".

- Удобряющий землю собственным навозом.

- Самообеспечение. Это возможно, - стоял на своем Бобби.

- Так же, как ходить на медведя с рогатиной. То ли ты сваришь из него суп, то ли он сделает из тебя такое.

- Не сделает, если я научусь убивать медведей.

- Тогда прежде, чем поднять парус, тебе придется четыре года проучиться в сельскохозяйственном колледже.

Бобби сделал глубокий вдох, прочистил бронхи и выдохнул.

- Я знаю только одно: не хочу закончить свои дни, как Делакруа.

- Каждый, кто родился на этот свет, рано или поздно кончает, как Делакруа, - сказал я. - Но это не конец. Это путь. К тому, что наступит после.

Он мгновение помолчал, а потом ответил:

- Сомневаюсь, что верю в это так, как ты, Крис.

- Зато веришь, что можешь избежать конца света, выращивая картошку и брокколи на каком-то острове к востоку от Бора-Бора, где необычайно плодородная почва и замечательный прибой. Разве это более правдоподобно, чем загробная жизнь?

Он пожал плечами:

- Большинству легче поверить в брокколи, чем в бога.

- Только не мне. Я ненавижу брокколи. Бобби повернулся к бунгало и сморщился, словно еще ощущал запах разложения Делакруа.

- До чего же сволочное место, брат. При воспоминании о висящих на потолке коконах у меня побежали мурашки по спине, и я поспешил согласиться:

- Место отвратное.

- Хорошо будет гореть.

- Да, но сомневаюсь, что коконы угнездились только в этом бунгало.

Дома Мертвого Города, похожие друг на друга как близнецы, внезапно показались мне построенными не людьми, а термитами или пчелами.

- Давай сожжем это для начала, - предложил Бобби. Ветер, свистевший в высокой траве, стучавший ветками мертвых кустов и шелестевший листьями магнолий, подражал звукам множества насекомых, словно в насмешку над нами, как будто предсказывал неизбежность будущего, принадлежащего шести-, восьми - и стоногим представителям фауны.

- О'кей, - сказал я. - Сожжем.

- Жаль, бензина мало.

- Но не сейчас. Из города приедут копы и пожарники, а нам они ни к чему. Кроме того, у нас мало времени. Нужно ехать.

Когда мы вышли на тропинку, он спросил:

- Куда?

Я понятия не имел, где искать Джимми Уинга и Орсона в безбрежном Форт-Уиверне, и предпочел не отвечать.

Ответ был заткнут за "дворник" напротив пассажирского сиденья джипа. Я увидел его сразу же, как только обошел машину. Он был похож на квитанцию штрафа за парковку в неположенном месте.

Я выдернул послание из-под резиновой щетки и включил фонарик, чтобы рассмотреть его.

Когда я опустился на сиденье, Бобби наклонился и посмотрел на мою находку.

- Кто это сделал?

- Не Делакруа, - сказал я, всматриваясь в темноту и снова пытаясь победить чувство, что за мной следят.

У меня в руках было запечатанное в пленку удостоверение личности площадью в двадцать пять квадратных сантиметров, которое обычно пришпиливается к нагрудному карману рубашки или лацкану пиджака. Фотография с правой стороны принадлежала Делакруа, хотя она и отличалась от фото на водительских правах, найденных у его тела. На этом снимке у Делакруа были широко раскрытые, испуганные глаза, словно вспышка магния заставила его увидеть собственное самоубийство. Под фото значилось "Лиланд Энтони Делакруа"; с левой стороны перечислялись его возраст, рост, вес, цвет глаз, волос и номер социальной страховки. Над ним было написано: "Инициализировать при вступлении в должность". Всю лицевую часть удостоверения украшала объемная голограмма, не мешавшая видеть фотографию и надписи. То были три прозрачные бледно-голубые буквы: DOD12.

- Министерство обороны, - сказал я. У моей ма тоже был пропуск от МО, хотя она никогда не носила такую табличку.

- "Инициализировать при вступлении в должность", - задумчиво повторил Бобби. - Держу пари, что в эту штуку встроен чип.

Бобби у нас ходячий компьютер. Я никогда не стану таким. Мне не нужен компьютер, а поскольку мои биологические часы тикают быстрее ваших, у меня нет времени на его освоение. Кроме того, считывать данные с монитора через солнцезащитные очки очень трудно. Часами сидя перед экраном, вы купаетесь в низкочастотном ультрафиолетовом излучении, которое для вас не опаснее весеннего дождя; однако из-за кумулятивного действия такого излучения мне грозит превращение в сплошную гигантскую меланому столь странного вида, что я никогда не смогу одеваться удобно и в то же время модно. Бобби сказал:

- Когда человек приезжает сюда, они инициализируют его микрочип. Ты понял?

- Нет.

- Инициализируют - значит очищают память. А потом каждый раз, когда человек переступает порог, чип на карточке отвечает на вделанные в косяк микроволновые передатчики и записывает, где был этот человек и сколько он там оставался. Потом, когда человек уходит, эти данные автоматически заносятся в его файл.

- Меня бросает в дрожь, когда ты разговариваешь, как компьютер.

- Я все тот же лоботряс, брат.

- А не твой двойник?

- На свете есть только один Бобби, - заверил он. Я обернулся на оставленное бунгало, всерьез ожидая, что в окнах появятся зловещие огни, по стенам замечутся тени крыльев гигантских насекомых, а на крыльцо выйдет пошатывающийся труп.

Постучав пальцем по табличке, я сказал:

- Следить за каждым шагом человека, которого пропустили через проходную, - это уже паранойя.

- Должно быть, она лежала на полу вместе со всем остальным. Кто-то вошел в бунгало до нас, забрал ее и оставил здесь. Но зачем?

Ответ был написан на нижней части удостоверения. "Форма допуска: ЗП".

Бобби спросил:

- Думаешь, это удостоверение давало ему право доступа в лаборатории, где велись генетические эксперименты? В то самое место, где вывели это дерьмо?

- Может быть. ЗП. "Загадочный поезд". Я посмотрел на слова, вышитые на моей бейсболке, а затем снова на удостоверение.

- Нэнси Дрю гордилась бы тобой. Я включил фонарик.

- Думаю, я знаю, куда он нас посылает.

- Кто посылает?

- Тот, кто оставил это под "дворником".

- И кто он?

- Я не могу знать ответы на все вопросы, брат.

- Но ты же веришь в загробную жизнь, - сказал он, заводя мотор.

- Я знаю ответы только на главные вопросы. А на второстепенные у меня ответов нет.

- О'кей. Так куда мы едем?

- В яйцевидную комнату.

- Стало быть, мы смотрим кино про Бэтмена, где ты исполняешь роль Отгадчика?

- Это не в Мертвом Городе. Тот ангар находится на северной окраине базы.

- Яйцевидная комната...

- Сам увидишь.

- Он не наш друг, - сказал Бобби.

- Кто "он"?

- Тот, кто оставил эту табличку, брат. Он нам не друг. В этом месте у нас нет друзей.

- Не уверен.

Освобождая ручной тормоз и трогаясь с места, Бобби предупредил:

- Это может быть ловушкой.

- А может и не быть. Если он хотел избавиться от нас, у него была возможность вывести джип из строя и свернуть нам шею сразу же, как только мы выйдем из бунгало.

На выезде из Мертвого Города Бобби сказал:

- И все же это может быть ловушкой.

- О'кей, может.

- Это заботит тебя не так, как меня. У тебя есть бог, загробная жизнь, хоры ангелов и золотые дворцы на небесах, а у меня только брокколи.

- Вот и думай об этом, - посоветовал я.

Я посмотрел на часы. До восхода солнца оставалось не больше двух часов.

Темные и ноздреватые, как неизвестные науке грибы, огромные тучи тянулись далеко на восток, оставляя узкую полоску чистого неба, на которой горели звезды, казавшиеся еще более холодными и далекими, чем обычно.

Ретровирус - переносчик генов, выведенный Глицинией Джейн Сноу, - вырвался на волю больше двух лет назад. За это время разрушение естественного порядка вещей происходило почти так же медленно, как в безветренный зимний день движутся по небу большие пушистые снежные тучи. Но я ожидал, что вот-вот на нас обрушится либо буран, либо лавина.


* * *


Глава 12

Ангар вздымался, как храм некоего чужого гневного бога. С трех сторон его окружали более мелкие постройки, которые могли сойти за скромные кельи монахов и послушников. Он был длинным и широким, как футбольное поле, имел семь этажей без окон, если не считать узкой стеклянной полосы под сводчатой крышей стиля куонсет.

Бобби припарковался у дверей в торце, выключив двигатель и фары.

Дверей было две, каждая имела шесть метров в ширину и двенадцать в высоту, рельсы сверху и снизу и управлялась мотором, но энергия была давно отключена.

Пугающая масса здания и огромные стальные двери делали это место грозным, как крепость, поставленная на краю пропасти между нашим миром и адом, чтобы не дать дьяволам вырваться наружу.

Взяв с сиденья фонарь, Бобби сказал:

- Это и есть твоя яйцевидная комната?

- Она под ангаром.

- Мне не нравится это место.

- А я и не прошу тебя быть здешним домоправителем. Выйдя из джипа, он спросил:

- Мы что, рядом со взлетной полосой?

Форт-Уиверн имел все удобства и был оснащен аэродромом, способным принимать не только большие реактивные самолеты, но и гигантские "Си-13", предназначенные перевозить тракторы, военную технику и танки.

- Полоса в полумиле отсюда. Вон там. - Я показал пальцем. - Но здесь не обслуживали Воздушные Силы. Может быть, контролировали полеты, однако тоже едва ли.

- Тогда что же здесь было?

- Не знаю.

- Зато я знаю. Зал для игры в бинго.

Несмотря на отрицательную ауру вокруг здания и на то, что нас направили сюда личности незнакомые и, возможно, враждебные, я не чувствовал, что нам угрожает близкая опасность. Но как бы там ни было, ружье Бобби могло остановить любого нападающего успешнее, чем мой 9-миллиметровый "глок". Оставив пистолет в кобуре и неся только фонарь, я подошел к двери в человеческий рост, пробитой в одном из огромных порталов.

- Идет большая волна, - сказал Бобби.

- В фигуральном смысле?

- В прямом.

Бобби зарабатывал себе на жизнь, анализируя данные метеорологических спутников и другие сведения, чтобы с высокой точностью предсказывать условия для занятия серфингом во всем мире. Его компания "Серфкаст" снабжает информацией десятки тысяч серферов, передавая по факсу или электронной почте специальный бюллетень, а также отвечая по телефону на 800 с лишним тысяч запросов в год. Поскольку Бобби ведет простой образ жизни и не имеет офиса, никто в Мунлайт-Бее не догадывается, что он мультимиллионер и самый богатый человек в городе. Если бы кто-нибудь узнал об этом, он бы ахнул. Но Бобби наплевать на деньги. Для него богатство - это возможность каждый божий день заниматься серфингом, а все остальное имеет для него такое же значение, как сальса13 под энчиладас14.

- Как минимум трехметровая волна до самого горизонта, - пообещал Бобби. - А кое-где и три шестьдесят. Весь день и ночь. Мечта серфера.

- А по этому ветерку с моря не скажешь, - отозвался я, подставляя ладонь бризу.

- Я имею в виду послезавтра. К тому времени подует с суши. Волны будут такие, что ты почувствуешь себя в барреле, как маринованный огурчик.

Баррелем называется узкий проход в волне, поднятой на дыбы ветром с суши; серферы живут на свете только для того, чтобы сновать по нему взад и вперед, пока рухнувший гребень не переломает им кости. Такая волна бывает далеко не каждый день. Это подарок судьбы, святыня, и когда приходит серф, ты скачешь по нему, пока хватает сил, пока ноги не становятся ватными и не начинают дрожать мышцы живота. Тогда ты шлепаешься на песок и либо издыхаешь, как выброшенная на берег рыба, либо очухиваешься и жадно съедаешь миску кукурузных чипсов.

- Три с половиной метра, - с завистью сказал я, открывая проход в двенадцатиметровой двери. - Два человеческих роста.

- Результат шторма к северу от Маркизских островов.

- Есть для чего жить, - промолвил я, переступая порог ангара.

- О том и речь, брат. Повод для того, чтобы не свернуть здесь шею.

Даже два фонаря не могли осветить все пещерообразное пространство главного помещения ангара, но зато мы видели над головой рельсы, по которым от стены к стене перемещался давно демонтированный и увезенный портальный кран. Массивность поддерживавших рельсы стальных конструкций подтверждала, что кран поднимал чрезвычайно тяжелые предметы.

Мы переступали через стальные швеллеры толщиной в два дюйма, все еще поддерживавшие заляпанную маслом и химикатами бетонную крышу, под которой когда-то собирали тяжелую технику. Глубокие извилистые траншеи в полу, очевидно предназначенные для гидравлических механизмов, заставляли нас идти зигзагами.

Бобби тщательно проверял каждое отверстие. А вдруг там прячется какая-нибудь тварь, готовая выскочить и откусить нам головы?

Когда лучи фонарей падали на рельсы и их опоры, на стенах и высоком изогнутом потолке начинали плясать тени. Они образовывали странные, постоянно меняющиеся загадочные иероглифы, которые вспыхивали у нас над головой и тут же исчезали в темноте, следовавшей за нами по пятам.

- Хреново тут, - тихо сказал Бобби.

- Подожди немного. - Я тоже говорил чуть ли не шепотом, не столько из страха быть подслушанным, сколько из-за того, что здесь царила угнетающая атмосфера церкви, где только что прошло отпевание, больницы или похоронного бюро.

- Ты был здесь один?

- Нет. Всегда с Орсоном.

- Я думал, хоть у него есть голова на плечах. Я вел Бобби к пустой шахте лифта и широкой лестнице в юго-западном углу ангара.

Как и на складе, где я столкнулся с крысами "веве" и парнем, вооруженным дубиной, вход на нижние этажи был тщательно замаскирован. Подавляющее большинство персонала, работавшего в ангаре, - порядочных людей, честно служивших своей стране, - и не подозревало о том, что творилось у них под ногами.

Фальшивые стены или приспособления, скрывавшие вход на нижние этажи, были содраны во время демонтажа. Хотя дверь на лестницу отсутствовала, стальной косяк на верхней площадке оставался нетронутым.

Когда мы перешагнули порог, лучи фонарей осветили кучи мертвых насекомых на бетонных ступеньках. Некоторые были раздавлены, но большинство оставалось целехонькими и крупными, как дробинки.

Кроме того, в пыли красовались отпечатки лап и подошв. Они вели как вниз, так и вверх.

- Мы с Орсоном, - сказал я, узнав следы. - Осталось от предыдущих визитов.

- Что внизу?

- Три подземных этажа, каждый больше этого ангара.

- Изрядно.

- Mucho15.

- Что они там делали?

- Гадости.

- Это-то ясно.

Лабиринт коридоров и комнат под ангаром был ободран до голого бетона. Из стен были вырваны даже воздушные фильтры и розетки: тут не было ни проводка, ни выключателя. Многие помещения Уиверна остались нетронутыми. Обычно эвакуаторы определяли на глаз самое ценное оборудование, которое можно было демонтировать с наименьшими усилиями. Однако проходы и комнаты под ангаром были обчищены так тщательно, словно виновные предприняли геркулесовы усилия, чтобы не оставить на месте преступления никаких улик.

Когда мы бок о бок спускались по лестнице, металлическое эхо моего голоса возвращалось ко мне сразу из нескольких точек, в то время как другие части стен поглощали слова так же, как звукоизоляция радиобудки, из которой Саша вела ночные музыкальные передачи радиостанции "Кей-Бей".

Я сказал:

- Они вывезли отсюда все дающее представление о том, чем тут занимались. Все, кроме одного. Но не думаю, что это было сделано из соображений государственной безопасности. Это всего лишь догадка, однако, судя по тому, как вывернуты наизнанку эти три этажа, они боялись того, что здесь случилось... но не просто боялись. Стыдились.

- Это те самые генетические лаборатории?

- Нет. Таким лабораториям требуется абсолютная биологическая изоляция.

- То есть?

- Тогда тут повсюду были бы камеры очистки. Между лабораториями, у каждой двери лифта, у каждого выхода на лестницу. По виду камер можно понять, для чего они предназначены. Даже после того, как их демонтировали.

- Ты родился детективом, - сказал Бобби, когда мы добрались до площадки второго этажа и продолжили спуск.

- Простая дедукция, - скромно ответил я.

- Может быть, я стану твоим Ватсоном.

- Нэнси Дрю не работала с Ватсоном. Это был Шерлок Холмс.

- А кто был правой рукой Нэнси Дрю?

- Никто. Нэнси была одинокой волчицей.

- Та еще сучка, верно?

- Как и я. Здесь, внизу, только одна комната, которая может быть очистной камерой. Она очень странная. Сам увидишь.

Далее мы спускались молча. Тишину нарушал лишь тихий скрип резиновых подошв и треск панцирей мертвых насекомых.

Хотя Бобби нес ружье, это не мешало ему спускаться по лестнице с непринужденностью и грацией, которые могли бы убедить кого угодно, что он абсолютно спокоен и даже доволен собой. Бобби почти всегда доволен собой - за исключением чрезвычайных ситуаций. Но я знал его достаточно долго и понимал, что сейчас Бобби не по себе. Если он что-то и напевал себе под нос, то наверняка не безмятежные песенки Джимми Баффета.

Еще месяц назад я и не догадывался, что Бобби Хэллоуэй - он же беспечный Гек Финн - может бледнеть от страха и стучать зубами. Но последние события показали, что даже сердце прирожденного мастера дзен может делать больше 58 ударов в минуту.

Меня не удивляла его нервозность, потому что эта лестница могла бы вогнать в уныние даже самую безмятежную из монахинь. Бетонный потолок, бетонные стены, бетонные ступеньки. Вместо перил - железная труба, выкрашенная черной краской и вделанная одним концом в стену. Душный воздух тоже казался бетонным: холодный, плотный, сухой, с запахом покрывавшей стены известки. Все поверхности поглощали больше света, чем отражали, поэтому, несмотря на фонари, мы спускались во мгле, как средневековые монахи, идущие в подземные катакомбы молиться за души умерших собратьев.

Царившую здесь атмосферу разрядил бы даже череп со скрещенными костями над сделанным огромными красными буквами предупреждением о смертельной дозе радиоактивности. Или хотя бы затейливо расположенные крысиные кости.

Нижний этаж этого здания, где не было ни пыли, ни панцирей насекомых, имел очень странный план. Он начинался широким коридором в форме вытянутого овала, проходившим по всему периметру и похожим на велотрек. Множество комнат разной ширины, но одинаковой глубины заполняло внутреннюю часть трека. Через некоторые из них можно было выйти во второй овальный коридор, расположенный концентрически по отношению к первому; он был не таким широким и длинным, но тоже огромным. Этот малый трек окружал единственное центральное помещение: яйцевидную комнату.

Меньший коридор заканчивался тупиком. Тут стоял соединительный модуль, через который можно было попасть во внутреннее святилище. Переходная камера представляла собой квадратную комнату три на три метра, куда можно было войти через вращающийся турникет шириной метра в полтора. Внутри камеры, с левой стороны, стоял другой такой же турникет, преграждавший вход в яйцевидную комнату. Я был уверен, что в свое время оба турникета были обнесены грозными стальными плитами вроде переборок подводной лодки или дверей банковских сейфов и что соединительный модуль был воздухонепроницаемым.

Несмотря на мое убеждение, что биологические исследовательские лаборатории находились не здесь, воздухонепроницаемая камера была предназначена для того, чтобы ни в яйцевидную комнату, ни из нее не просочились бактерии, споры, пыль и другие загрязняющие вещества. Возможно, персонал, входивший и выходивший из этого святилища, обрабатывали сильными струями стерилизующего раствора и убивали микробов ультрафиолетовым излучением.

Однако у меня сложилось впечатление, что в яйцевидной комнате было избыточное давление и что переходной герметичный модуль служил той же цели, что и водонепроницаемая судовая переборка. Впрочем, он мог выполнять функции декомпрессионной камеры, которая используется для предотвращения у водолазов кессонной болезни.

Как бы там ни было, а переходной модуль был сделан для того, чтобы не пропустить что-то в яйцевидную комнату... или наружу.

Зайдя в модуль вместе с Бобби, я направил луч на приподнятый порог внутреннего проема и провел им по косяку, пытаясь определить толщину стен центрального овоида. Полтора метра армированного железобетона. Проход больше напоминал тоннель.

Бобби тихонько присвистнул.

- Настоящий бункер.

- Можешь не сомневаться, это фильтр. Он что-то задерживал.

- Что, например? Я пожал плечами.

- Иногда для меня здесь оставляли подарки.

- Подарки? Так ты здесь нашел свою бейсболку? "Загадочный поезд"?

- Да. Она лежала на полу, в самом центре яйцевидной комнаты. Не думаю, что я нашел ее случайно. Ее оставили здесь нарочно, а это совсем другое дело. В следующий раз кто-то оставил в воздухонепроницаемой камере фотографию моей матери.

- В воздухонепроницаемой камере?

- А что, разве не похоже? Я кивнул.

- Так кто же оставил фото?

- Не знаю. Но со мной всегда был Орсон, и он тоже не почуял того, кто вошел сюда следом за нами.

- А уж у него нос дай боже.

Бобби осторожно осветил первый круглый турникет и коридор, который мы только что миновали. Тот был по-прежнему пустынным.

Я прошел через внутренний проем (вернее, тоннель) пригнувшись, потому что в полный рост его мог бы преодолеть лишь коротышка не выше полутора метров.

Бобби пролез в яйцевидную комнату следом за мной, и я впервые за семнадцать лет нашей дружбы увидел его в священном трепете. Он медленно повернулся, осветил стены и попытался что-то сказать, но не смог произнести ни звука.

Этот овоид имел тридцать шесть метров в длину, чуть меньше восемнадцати в самом широком месте и сужался с обоих концов. Стены, потолок и пол искривлялись так плавно, что складывалось полное впечатление, будто ты находишься в пустой скорлупе гигантского яйца.

Все поверхности были покрыты молочно-золотистым прозрачным веществом, толщина которого, судя по проему, составляла около семи-восьми сантиметров и так крепко соединялась с бетоном, что не было видно шва.

Свет наших фонарей отражался от тщательно отполированного покрытия и одновременно проникал в этот экзотический материал, колебался и подрагивал в его глубине, вызывая вихри искрящейся золотистой пыли и поддерживая на весу крошечные галактики. Вещество обладало сильной отражательной способностью, но свет не дробился в нем, как в хрустальной линзе; наоборот, он образовывал яркие маслянистые потоки, теплые и чувственные, как пламя свеч, колеблемое ветром и распространяющееся по всей плотной, блестящей поверхности покрытия, создавая впечатление жидкости, текшей от нас в дальние темные углы комнаты. Там свет рассыпался яркими молниями, за которыми следует раскат грома. Я поглядел на пол, уверенный, что стою в озере бледно-янтарного масла.

Очарованный неземной красотой этого зрелища, Бобби шагнул в комнату.

Хотя этот блистающий материал казался скользким, как мокрый фарфор, скользким он не был. Наоборот, временами (но не всегда) пол льнул к нашим ногам, словно глина, и притягивал их, как магнит притягивает железо.

- Стукни по нему, - негромко сказал я. Эти слова отразились от стен, потолка, пола и вернулись ко мне в уши с разных сторон. Бобби недоуменно замигал.

- Давай. Вперед. Стволом ружья, - подсказал я. - Стукни!

- Это же стекло, - возразил Бобби.

- Если и стекло, то небьющееся.

Он неохотно ткнул дулом ружья в пол.

Раздался тихий звон, возникший одновременно во всех углах огромного помещения. Затем он ослабел, сменившись многозначительной тишиной, как будто колокола возвестили о наступлении великого праздника или прибытии очень важной персоны.

- Сильнее, - сказал я.

Когда он снова стукнул об пол стальным стволом, звон прозвучал громче, словно в трубе органа: гармонично, чарующе и в то же время странно, как музыка с другого конца Вселенной.

Едва звук умолк, снова сменившись напряженной тишиной, Бобби присел на корточки и погладил ладонью то место, которого коснулось дуло.

- Не раскололось.

Я сказал:

- Можешь молотить по нему кувалдой, скрести ножом, царапать острием - на нем не останется ни царапинки.

- Ты делал все это?

- Даже сверлил ручной дрелью.

- Ты разрушитель.

- Это у нас семейное.

Прижав ладонь к разным местам пола, Бобби пробормотал:

- Он слегка теплый.

Бетонные здания Форт-Уиверна даже жаркими летними ночами были холодны, как пещеры, и могли бы служить винными погребами; холод пронизывал тебя тем сильнее, чем больше ты боялся здешних мест. Все другие поверхности в этих подвалах, за исключением овальной комнаты, были ледяными на ощупь.

- Пол всегда теплый, - сказал я, - но в комнате холодно, как будто тепло не распространяется по воздуху. Непонятно, как этот материал может хранить тепло через восемнадцать месяцев после закрытия базы.

- Ты же сам чувствуешь... в этом есть энергия.

- Здесь нет ни электричества, ни газа. Ни труб отопления, ни котельных, ни генераторов, ни машин. Все увезено.

Бобби поднялся с корточек и прошел дальше, освещая фонарем пол, стены и потолок.

Однако, несмотря на два фонаря и необычно высокую отражательную способность материала, в комнате царили тени. В искривленных поверхностях плавали пунктиры, лепестки, гирлянды и булавочные головки, напоминавшие светлячков. Они были по преимуществу золотыми и желтыми, но попадались красные, а в дальних углах даже сапфировые. Это было похоже на фейерверк, слизываемый и поглощаемый ночным небом, ошеломляющий, но не рассеивающий темноту. Бобби задумчиво сказал:

- Она большая, как концертный зал.

- Не совсем. Она кажется больше, чем есть на самом деле, потому что все поверхности искривляются.

Едва я вымолвил эти слова, как в помещении изменилась акустика. Эхо моих слов превратилось в шепот и быстро угасло, да и мой голос утратил громкость. Казалось, воздух уплотнился и стал передавать звук хуже, чем раньше.

- Что случилось? - спросил Бобби. Его голос тоже прозвучал сдавленно и глухо, как в трубке испорченного телефона.

- Не знаю, - хотя я едва не кричал, звук оставался тусклым и таким же громким, как если бы я говорил нормально.

Я бы решил, что повышение плотности воздуха - плод моего воображения, если бы не почувствовал, что стало трудно дышать. Удушья не было, но мне приходилось делать усилие, чтобы втягивать в себя воздух и выдыхать его. С каждым вдохом я делал инстинктивное глотательное движение; воздух напоминал жидкость, и нужно было проталкивать его внутрь. Он скользил по горлу, как глоток холодной воды. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие наполнялись не газом, а жидкостью. Закончив вдох, я чувствовал жгучее желание избавиться от этого воздуха, извергнуть его, как будто я тонул. А выдыхал я с таким звуком, словно полоскал горло.

Давление.

Несмотря на растущий страх, голова у меня работала достаточно ясно, и я понял, что никакой алхимик не превращал газ в жидкость, а просто неожиданно увеличилось давление, как будто слой земной атмосферы удвоился, утроился и начал жать на нас так, что затрещали кости. Барабанные перепонки вибрировали, в лобных пазухах пульсировала кровь, призрачные пальцы выдавливали глазные яблоки и зажимали ноздри после каждого выдоха.

У меня задрожали, а затем подогнулись колени. Плечи ссутулились под невидимым грузом. Руки повисли по швам, как плети. Фонарик выпал из пальцев, упал на пол и беззвучно закрутился на месте, потому что я больше не слышал никаких звуков, даже стука собственного сердца.

И тут все кончилось.

Давление снова пришло в норму.

Я со свистом втянул в себя воздух. Бобби сделал то же самое.

Он тоже уронил фонарь, но ружье держал мертвой хваткой.

- Дерьмо! - выпалил он.

- Ага.

- Дерьмо.

- Ага.

- Что это было?

- Не знаю.

- Такое уже бывало?

- Нет.

- Дерьмо.

- Ага, - сказал я, радуясь тому, что могу наполнить легкие.

Хотя наши фонари лежали на полу, количество римских свеч, катящихся колес, серпантинов, шутих и световых спиралей на полу и стенах не уменьшалось.

- Эта хреновина не отключена, - сказал Бобби.

- Отключена. Ты сам видел.

- В Уиверне все не такое, каким кажется, - процитировал меня Бобби.

- Каждая комната и коридор, которые мы прошли, ободраны и обесточены.

- А два этажа над нами?

- Голые стены.

- А внизу ничего нет?

- Нет.

- Там что-то есть.

- Если бы было, я бы нашел.

Мы подняли фонари, и когда лучи двинулись вдоль стен и пола, извержение света в стекловидной поверхности утроилось - нет, учетверилось, пока не стало гневным и яростным. Должно быть, настало четвертое июля: вокруг летали воздушные шары с яркими лентами, в воздухе взрывались ракеты и хлопушки; били фонтаны; все это было беззвучно, но до ужаса реально и так походило на праздник Дня независимости, что мы ощущали запах селитры, серы и угля, слышали марш Джона Филиппа Соузы и чувствовали вкус горячих сосисок с горчицей и жареным луком.

Бобби сказал:

- Еще не кончилось.

- С чего ты взял?

- Подожди.

Бобби изучал непрестанно меняющиеся цветные узоры света так, словно они были словами, напечатанными на странице; надо было только знать буквы.

Хотя я сомневался, что эти роскошные отражения содержат больше ультрафиолетовых лучей, чем луч вызвавшего их фонарика, но мои глаза не привыкли к столь яркому свету. По моему неприкрытому лицу и рукам лились ручьи и потоки, по ним непрерывно барабанили кванты, но даже если световой дождь нес мне смерть, сопротивляться этому вдохновляющему зрелищу было невозможно. Мое сердце колотилось не столько от страха, сколько от ощущения чуда.

А затем я увидел дверь.

Очарованный карнавалом света, я повернулся вокруг своей оси и сначала ничего не заметил. Лишь потом до меня дошло, что именно я вижу. То была массивная круглая дверь диаметром в полтора метра, сделанная из полированной стали. Именно таким нам представляется вход в подвалы банка. Не оставалось сомнений в том, что она была герметичной.

Я вздрогнул и шагнул к двери... но она исчезла. Пандемониум быстрых, как газели, пятен света и тени не мешал мне видеть круглое отверстие в стене, через которое мы вошли сюда: дыру с темным бетонным тоннелем за ней, ведущую в то, что когда-то было воздухонепроницаемой камерой.

Я сделал два шага к отверстию, прежде чем понял, что Бобби разговаривает со мной. Повернувшись к нему, я снова заметил дверь, на этот раз краешком глаза. Но когда я посмотрел на проклятую штуковину прямо, ее там не оказалось.

- Что случилось? - тревожно спросил я. Бобби погасил свой фонарь. Потом он ткнул пальцем в мой и сказал:

- Выключи.

Я сделал, как он велел.

Фейерверки в стекловидной поверхности должны были тут же исчезнуть и смениться абсолютной темнотой. Однако цветные звезды, хризантемы и вращающиеся колеса продолжали жить в этом таинственном материале, передвигаться по всей комнате, образовывать карусель света и тени, меркнуть и уступать место новым огненным извержениям.

- Оно управляет собой, - сказал Бобби.

- Кто управляет?

- Процесс.

- Какой процесс?

- Помещение, машина, процесс... Что бы ни было.

- Оно не может управлять собой, - заспорил я, отрицая очевидное.

- Лучевая энергия? - предположил он.

- Что?

- Энергия световых лучей?

- Ничего не понимаю...

- Я и сам не понимаю. Но что-то должно было включить эту чертовщину. Энергия лучей фонариков. Я покачал головой:

- Не может быть. В них почти нет энергии.

- Эта хреновина впитывает в себя свет, - стоял на своем Бобби, шаркая ногой по сверкающему полу, - превращает его в энергию и использует ее для того, чтобы начать вырабатывать энергию самостоятельно.

- Как?

- Как-то.

- Это не наука.

- В "Звездных войнах" показывали штуки и похлеще.

- Это колдовство.

- Наука или колдовство, но это есть.

Даже если Бобби был прав - а в его словах была по крайней мере крупинка истины, - феномен не мог поддерживаться вечно. Часть световых извержений начала меркнуть. Это относилось как к краскам, так и к интенсивности излучения.

У меня так пересохло во рту, что в воображении мигом появилась запотевшая бутылка "Хайникена" и мучительно долго не хотела исчезать.

- Почему этого не было раньше? - наконец произнес я.

- А ты когда-нибудь приходил сюда с двумя фонарями?

- Нет. Я однофонарный.

- Может быть, это была критическая масса. Минимальное количество света, необходимое для включения.

- Критическая масса из двух вшивых фонариков?

- Может быть.

- Бобби Эйнштейн. - Я посмотрел на выход с тревогой, которая слегка уменьшилась из-за ослабления яркости светового шоу. - Ты видел ту дверь?

- Какую дверь?

- Толстую и круглую, как у ядерного реактора.

- Ты что, пива перепил?

- Она была там и не там.

- Дверь?

- Ага.

- Брат, это не дом с привидениями.

- Зато лаборатория с привидениями.

Я удивился тому, каким правильным и подходящим к случаю оказалось слово "привидения". Инстинкт подсказывал: да, это так. Такой дом не обязательно должен быть заброшенным, иметь множество высоких шпилей, трескучие половицы и быть холодным как склеп. Я явственно ощущал присутствие злобных духов, приникших к невидимой преграде между моим и их миром, атмосферу ожидания, предшествующую скорой материализации злобного и склонного к насилию существа.

- Дверь была там и не там, - упорствовал я.

- Это похоже на дзен-буддистский коан: какой звук можно извлечь, хлопая одной ладонью? Куда может вести дверь, если она "там" и одновременно "не там"?

- Не думаю, что у нас есть время для медитации.

Я действительно ощущал, что время уходит и космические часы быстро тикают, приближая нас к развязке. Это предчувствие было таким сильным, что я едва не устремился к выходу.

Единственное, что меня удерживало в яйцевидной комнате, - это уверенность, что Бобби не последует за мной. Он не интересуется ни политикой, ни культурной, ни светской жизнью, и ничто не может отвлечь его от пляжа, солнца и прибоя, кроме помощи другу, оказавшемуся в беде. Он не доверял тем, кого называл "плановиками", - людям, которые думают, что знают, как построить лучший мир, которые учат других, как им следует жить и что думать. Но по зову друга он пошел бы на баррикады. Стоило Бобби узнать причину - в данном случае ею было исчезновение Джимми Уинга и славного Орсона, - и он бы ни за что не сдался и не отступил.

Я тоже не оставил бы друга в беде. Только убеждения и друзья помогают нам пережить трудные времена. Друзья - единственные в этом несовершенном мире, с кем нам хотелось бы встретиться на том свете; друзья и любимые - единственный свет, который освещает наше будущее.

- Идиот, - сказал я.

- Задница, - откликнулся Бобби.

- Я не тебе.

- А тут больше никого нет.

- Я обозвал идиотом себя. За то, что приперся сюда.

- А... тогда беру "задницу" обратно.

Бобби включил фонарик, и на стенах яйцевидной комнаты вновь заиграли тихие фейерверки. На сей раз они не медлили и сразу врубились на полную мощность.

- Включи свой фонарь, - сказал Бобби.

- Мы что, вконец очумели?

- Не вконец, а недостаточно.

- Это место не имеет отношения к Джимми и Орсону, - сказал я.

- Откуда ты знаешь?

- Их здесь нет.

- Но есть что-то, что поможет нам найти их.

- Мы не сможем помочь им, если умрем.

- Будь идиотом-паинькой и включи фонарь.

- Это глупо.

- Ничего не бойся, брат. Carpe noctem.

- Черт! - выругался я, попав в собственную ловушку. И включил фонарь.


* * *


Глава 13

На окружавших нас пурпурных стенах бушевал разгул неистовых огней, и было легко представить себе, что мы находимся в большом городе, охваченном мятежом. Вокруг кишели бомбометатели, поджигатели, попавшие в собственную огненную ловушку и в ужасе бегущие сквозь ночь. Циклоны бушующего огня неслись по бульварам, мостовую заливала лава; из широких окон небоскребов вырывалось оранжевое пламя; тлеющие обломки ограждений, карнизов и балконов обрушивались на улицу, оставляя за собой искры и струи дыма, похожие на хвост кометы.

Но стоило слегка сменить ракурс, как извержение вулкана превращалось в театр теней, потому что каждая вспышка "коктейля Молотова", каждый клубок напалма, каждый сверкающий след трассирующих пуль сопровождались движущейся темной тенью, напоминавшей облачные лица и фигуры. Опущенные эбеновые капюшоны, развевающиеся черные мантии, свернувшиеся спиралью змеи, стаи ворон, шныряющие над головой и под ногами, армии обугленных скелетов, вооруженных острыми обломками костей, крадущиеся в ночи коты, плетки тьмы, сладострастно хлещущей пламя, и рубящие огонь угольно-черные клинки...

Завороженный хаосом вращающегося пламени и кувыркающихся теней, я перестал ориентироваться в этом аду света и темноты. Хотя я стоял неподвижно, широко расставив ноги для равновесия, но чувствовал, что кувыркаюсь, как бедная Элли16 в экспрессе Канзас - Оз. С каждой секундой становилось труднее понять, где право, где лево, где верх, а где низ.

И снова краем глаза я заметил дверь. Когда я посмотрел прямо на нее, грозно сияющая сталь осталась на своем месте.

- Бобби...

- Вижу.

- Она мне не нравится.

- Это не настоящая дверь, - сделал вывод Бобби.

- Ты же сказал, что это не дом с привидениями.

- Мираж.

Буря света и тени крепчала и стремилась к зловещему крещендо.

Я боялся, что неистовая пляска узоров на стенах предвещает внезапный ураган. Эта яйцеобразная комната была такой странной, что я не мог представить себе ни природу приближавшейся угрозы, ни направление, с которого ее следовало ожидать. Впервые в жизни "трехсотаренное" воображение отказывалось мне помочь.

Круглая дверь крепилась с этой стороны и открывалась внутрь. В косяке было множество отверстий, занятых толстыми болтами, но замочная скважина отсутствовала; следовательно, дверь можно было открыть только со стороны воздухонепроницаемой камеры. Получалось, что мы заперты здесь.

Нет. Не заперты.

Борясь с приступом клаустрофобии, я убеждал себя, что дверь не настоящая. Бобби прав: это галлюцинация, иллюзия, мираж.

Видимость.

Мое ощущение яйцевидной комнаты как дома с привидениями все росло, и я не мог от него отделаться. Внезапно игравшие на стенах световые пятна показались мне пленными духами, которые кружатся в мучительной пляске безумного дервиша, стремясь избежать проклятия; прозрачные стены стали окнами с видом на преисподнюю.

Когда сердце заколотилось так, что чуть не взорвало аорты, я сказал себе, что вижу яйцевидную комнату не такой, какая она есть в настоящий момент, а какой она была до того, как прилежные гномы Уиверна обчистили ее - а заодно и всю базу - до голого бетона. Следовательно, массивная круглая дверь была здесь в ту пору, но не сейчас. И все же я видел ее. Дверь была демонтирована, увезена и переплавлена на кастрюли, булавки и зубные скобки. От нее осталась одна видимость; пройти через нее было так же легко, как через паутинку на крыльце бунгало Мертвого Города.

Не собираясь останавливаться и желая убедиться, что это мираж, я шагнул к выходу. Через два шага у меня закружилась голова. Я едва не упал лицом вниз, расквасив себе нос и выбив такое количество зубов, которое вызвало бы у дантиста довольную улыбку. В последний момент я восстановил равновесие, раздвинул ноги и уперся ступнями в пол, как будто резиновые подошвы моих кроссовок могли превратиться в ножки клеща-кровососа.

Комната не двигалась, хотя и качалась, как корабль на крутой волне. Ее движение было моим личным ощущением, симптомом усиливавшейся дезориентации в пространстве.

Глядя на круглую дверь в тщетной попытке заставить ее исчезнуть и гадая, не встать ли мне на четвереньки, я заметил странную особенность ее конструкции. Дверь крепилась на одной длинной цилиндрической петле, диаметр которой составлял сантиметров двадцать - двадцать пять. В цилиндре имелись шарниры, очевидно, двигавшиеся относительно центральной оси в тот момент, когда дверь открывали и закрывали. У большинства таких петель они перемещаются. Но здесь они не перемещались. Шарниры были заклепаны полосами легированной стали, а ось прикрыта толстым щитком, чтобы отвадить каждого, кто попытается подобрать шифр и пройти с этой стороны. Если бы дверь открывалась наружу, петля не крепилась бы в яйцевидной комнате: из-за полутораметровых стен дверь на этом конце тоннеля могла открываться только внутрь. Очевидно, овоидное помещение и смежный с ним переходной модуль были спроектированы так, чтобы выдерживать избыточное давление в несколько атмосфер и сдерживать загрязнители воздуха; однако все подтверждало вывод о том, что оно было построено с намерением (по крайней мере, при определенных условиях) не дать кому-то или чему-то вырваться наружу.

До сих пор калейдоскопические изображения на стенах не сопровождались звуком. Но сейчас, хотя воздух оставался совершенно неподвижным, откуда-то донесся тихий и скорбный стен ветра, пролетающего над выжженной степью.

Я посмотрел на Бобби. На его лице продолжали играть свет и тень, но я видел, что он взволнован.

- Слышишь? - спросил я.

- Обман слуха.

- Именно, - согласился я. Этот звук нравился мне ничуть не больше.

Если этот слух был такой же галлюцинацией, как и дверь, то мы, по крайней мере, галлюцинировали вместе. Нам была дарована высокая милость - сходить с ума в хорошей компании.

Нематериальный ветер завывал все громче; теперь в нем слышалось сразу несколько голосов. Негромкий стон звучал по-прежнему, но к нему присоединился резкий свист северо-западного ветра, проносящегося через рощу; яростный свист, предупреждающий о приближении грозы. Стон, невнятное бормотание, шелест, вой. И заунывный свист зимней бури, играющей на струях дождя со снегом, как на ледяных флейтах.

Услышав первые слова хора ветров, я решил, что мне почудилось, но они становились все громче и разборчивей. Мужские голоса: пять-шесть, может быть, больше. Отдаленные, тихие, словно доносившиеся сквозь длинную стальную трубу. Незаконченные фразы, прерывающиеся помехами. Переносные рации или радио.

-..где-то здесь, прямо здесь...

-., ради Христа, скорее!

-..дай... не...

- Джексон, прикрой меня...

Усиливавшаяся какофония ветра сбивала с толку не меньше, чем стробоскопическая игра света и теней, метавшихся вокруг, словно легионы летучих мышей на охоте. Я не мог понять, откуда доносятся голоса.

-..собираемся... здесь... и обороняемся.

-..попробуй транслировать...

-..собираемся, черт... пошевеливайся, трусливый осел!

-..транслируй же!

-..вращай его, вращай...

Духи. Я слышал духов. Эти люди были мертвы. Они умерли еще до закрытия базы. И это были последние слова, произнесенные ими перед гибелью.

Я не знал, что именно с ними случилось, но не сомневался, что постигшая их судьба была ужасной. Именно об этом говорил спиритический сеанс, свидетелем которого я стал.

Голоса становились все более настойчивыми и наконец начали перебивать друг друга:

-..вращай его!

-..слышишь их? Слышишь, как они приближаются?

-..быстрее... какого черта...

-..случилось... Иисусе... что случилось? Потом раздались крики, одни хриплые, другие пронзительные, но и в тех и в других слышался страх:

- Вращай! Открывай скорее!

- Выпустите нас отсюда!

- О боже, боже, о боже!

- ВЫПУСТИТЕ НАС ОТСЮДА!

Теперь вместо слов слышались такие вопли, которых я до сих пор не слышал и надеюсь никогда не услышать снова; то были крики людей, умирающих долгой и мучительной смертью; вопли, в которых звучала не только страшная боль, но и безнадежное отчаяние, как будто их страдания были и физическими, и нравственными. Судя по этим воплям, их не просто убивали, а четвертовали существа, которые знали, в какой части тела находится душа. Я слышал - вернее, думал, что слышу, - как таинственный хищник выцарапывает дух из плоти и жадно пожирает это лакомство, прежде чем проглотить смертные останки.

Когда я снова посмотрел на дверь, сердце стучало как бешеное, в глазах мутилось. Вида этих заклепанных петель было достаточно, чтобы понять страшную правду, но, увы, какофония звука и света помешала мне сделать это.

Если бы цилиндрическая петля не была прикрыта щитком, если бы в нашем распоряжении были мощные приспособления, сверла с алмазными наконечниками и уйма времени, чтобы высверлить эти шарниры и выбить ось...

В каждой поверхности комнаты шла битва света и тьмы. Батальоны теней сшибались с армиями света еще яростнее, чем прежде; все это сопровождалось воем и свистом невидимого ветра и несмолкающими воплями призраков.

...но даже если бы удалось сломать петлю, дверь осталась бы на месте, потому что мощные болты, вкрученные в заранее приготовленные гнезда, надежно прикрепляли ее к стальному кольцу вокруг косяка...

Вопли. Казалось, они приобрели материальность и заливали мне уши, пока я не почувствовал, что вот-вот взорвусь. Я открыл рот, чтобы избавиться от черной энергии этих призрачных криков.

Пытаясь сконцентрироваться, я прищурился, посмотрел на дверь и понял, что с ней не справилась бы даже бригада профессиональных вскрывателей сейфов. Здесь мог помочь только взрыв. Следовательно, эта дверь была предназначена не для того, чтобы сдерживать простых людей.

И тут мне наконец открылась страшная правда. Целью легированной двери было предохранение не от проникновения людей, избыточного давления или вируса. Нет, речь шла о чем-то более крупном, сильном и смертельно опасном. О какой-то дьявольщине, которую было бессильно представить даже мое живое воображение.

Я выключил фонарь, отвернулся от двери и окликнул Бобби.

Завороженный шоу света и тени, загипнотизированный шумом ветра и криками, он не слышал меня, хотя находился не далее как в трех метрах.

- Бобби! - крикнул я.

Едва он повернулся ко мне, как по комнате пронесся порыв ветра, растрепавший нам волосы и чуть не сорвавший с меня куртку, а с Бобби - гавайскую рубашку. Ветер был горячим, влажным, пахнущим смолой и гнилыми растениями.

Я не мог понять, откуда он взялся. В безукоризненно гладких стенах комнаты не было ни вентиляционных решеток, ни каких бы то ни было отверстий, не считая круглой двери. Если стальные плиты, прикрывавшие несуществующую дверь, тоже были миражом, то ветер мог дуть только через тоннель, соединявший яйцевидную комнату с воздухонепроницаемой камерой; однако казалось, что он дует сразу со всех сторон.

- Свет! - крикнул я. - Выключи свет!

Но прежде чем Бобби выполнил мою просьбу, зловонный ветер принес еще одно подтверждение собственной реальности. Через изогнутую стену прошла фигура, как будто полтора метра армированного железобетона были облаком тумана.

Бобби обеими руками схватился за ружье и выронил фонарь, не успев его выключить.

Астральный гость был пугающе близко, менее чем в шести метрах от нас. Из-за игры света и тени, служивших постоянно меняющимся камуфляжем, я не смог рассмотреть нарушителя границы. Сначала он показался мне человеком, потом машиной и наконец огромной тряпичной куклой.

Бобби не выстрелил только потому, что все еще считал увиденное иллюзией, миражом, галлюцинацией или и тем и другим вместе. Я судорожно цеплялся за ту же мысль, но все рухнуло, когда пошатывающаяся фигура устремилась к нам.

Стоило ей сделать три неверных шага, как я увидел человека в герметичном костюме из белого винила. Похоже, этот наряд был вариантом костюма, разработанного НАСА для космонавтов, но предназначенным не для предохранения хозяина от ледяного межпланетного вакуума, а для изоляции от смертоносной инфекции биологически загрязненной окружающей среды.

Белый шлем с нависающим забралом мешал видеть лицо пришельца, так как в плексигласе отражались отблески светового шоу. На шлеме было выведено по трафарету: ХОДЖ-СОН.

То ли Ходжсон был ослеплен фейерверком, то ли (что более вероятно) ослеп от страха, но он не видел нас с Бобби. Он влетел с криком более громким, чем те, которые еще доносил гнилой ветер. Отойдя от стены на несколько шагов, он повернулся к ней лицом и вытянул обе руки, словно отбивался от нападения врага, которого я не видел.

Затем Ходжсон задергался, как будто в него попало несколько крупнокалиберных пуль.

Я не слышал выстрелов, но инстинктивно пригнулся.

Ходжсон рухнул навзничь. Он полулежал-полусидел, опираясь на баллон с воздухом и ранцеобразную ректификационную систему, прикрепленную к спине. Его руки бессильно повисли вдоль туловища.

Мне не требовалось рассматривать Ходжсона, чтобы понять, что он мертв. Я не имел представления, что могло его убить, и не собирался выяснять это.

Но если он уже был призраком, то как мог умереть снова?

На некоторые вопросы лучше не отвечать. Любопытство - двигатель прогресса, но оно никуда не годится, если заставляет тебя изучать строение зубов льва по ту сторону его пасти.

Я наклонился, подобрал фонарик Бобби и выключил его.

Ярость ветра тут же утихла, подтвердив гипотезу о том, что для инициации столь лихорадочной активности было достаточно лучей двух фонариков.

Вонь дымящейся смолы и гниющей растительности тоже ослабела.

Я поднялся на ноги и снова посмотрел на дверь. Она была на месте. Огромная, сверкающая. И слишком реальная.

Хотелось уйти отсюда, но я не мог сделать ни шагу. А вдруг дыры в стене не окажется и кошмарный сон превратится в кошмар наяву?

Однако световое шоу продолжалось с прежней силой. Когда мы выключили фонари в прошлый раз, оно длилось недолго, но, как видно, теперь накопило больше энергии.

Я подозрительно осмотрел стены, пол и потолок, ожидая, что вот-вот на их опалесцирующем фоне возникнет другая фигура, более угрожающая, чем человек в биозащитном костюме.

Бобби шагнул к Ходжсону. Видимо, дезориентирующее влияние светового шоу не лишило его чувства равновесия.

- Брат, - предупредил я.

- Спокойно.

- Не надо.

У него было ружье. Он верил, что это защита.

Я же считал, что оружие потенциально так же опасно, как и фонари. Пули, не попавшие в цель, со страшной скоростью срикошетировали бы от стены к потолку, а от того к полу. Кинетическая энергия каждого кусочка свинца могла передаться этому стекловидному материалу и вызвать новые феномены.

Ветер сменился легким бризом.

Однако в каждой искривленной поверхности еще пылали и мерцали фейерверки, вращающиеся колеса голубых огней и оранжево-красные фонтаны вулканической лавы.

Круглая дверь казалась обескураживающе твердой.

Никакой призрак не выглядел так достоверно, как тело в костюме космонавта. Ни Джейкоб Марли, гремящий костями в Скрудже, ни Рождественский Призрак Будущего, ни Белая Дама Авенеля, ни тень отца Гамлета, ни даже сам Каспер.

Я удивился, обнаружив, что могу держаться на ногах. Возможно, кратковременная утрата чувства равновесия была вызвана не игрой вращающихся пятен света и тени, а эффектом, похожим на внезапный рост давления, который заглушил наши голоса и затруднил дыхание.

Жаркий ветер и вонь, которую он нес, исчезли. Воздух снова стал холодным и неподвижным. Вой ветра тоже начинал стихать.

Пора было и лежавшему на полу человеку в костюме космонавта превратиться в облако водяного пара, подняться в воздух и исчезнуть. Духу следовало возвратиться в царство теней. Ну, скорее... Прежде, чем мы успеем посмотреть ему в лицо. Пожалуйста.

Уверенный, что отговорить Бобби не удастся, я последовал за ним. Бобби был в том же лунатическом состоянии, в котором он седлал шестиметровые волны, которые напоминали вставших на дыбы бегемотов. Его обычная расслабленность сменилась полной сосредоточенностью камикадзе. Если уж он встал на доску, то проделает весь путь до конца барреля... и однажды уйдет из жизни.

Сияние стены яйцевидной комнаты сильно поблекло, и рассмотреть Ходжсона было трудно.

- Свет, - сказал Бобби.

- Глупо.

- Тогда я сам.

Неохотно согласившись посмотреть на зубы льва с обратной стороны, я подошел к телу справа, а Бобби - слева, сделав это куда менее осторожно. Затем я включил фонарь и направил луч на чересчур твердое привидение. Луч трепетал, но я быстро справился с дрожью в руках.

Забрало шлема было тонированным. Одного фонаря не хватало, чтобы рассмотреть выражение лица Ходжсона.

Он - или она - был неподвижным, безмолвным, как могильная плита, и бесповоротно мертвым, несмотря на свою призрачность.

На его груди красовалось изображение американского флага, а прямо под ним - мчащийся на всех парах локомотив. Эта картинка периода дизайна в стиле арт деко явно была выбрана в качестве логотипа данного научного проекта. Хотя образ был дерзким и динамичным, без всякой таинственности, я готов был дать на отсечение левую руку, что этот Ходжсон был членом команды "Загадочного поезда".

Единственной другой отличительной чертой передней части костюма были шесть отверстий вдоль живота и груди. Припомнив, как Ходжсон повернулся лицом к стене, из-за которой появился, выставил руки, защищаясь, и задергался, словно в него попала автоматная очередь, я решил, что эти отверстия являются дырками от пуль.

Однако при более пристальном рассмотрении до меня дошло, что кусочки свинца, посланные с большой скоростью, разорвали бы винил, оставив в нем звездообразные прорехи. Но идеально круглые дыры размером с монету выглядели так, словно были аккуратно вырезаны или прожжены лазером. Не говоря о том, что они были слишком велики; пули такого калибра прошили бы Ходжсона насквозь и убили нас с Бобби.

Крови не было.

- Зажги второй, - сказал Бобби.

Голоса, доносимые ветром, умолкли, и воцарилась тишина.

На стенах продолжали мелькать бессмысленные иероглифы, возможно, чуть менее яркие, чем минуту назад. Судя по опыту, этот феномен тоже угасал, и мне не хотелось вызывать его вновь.

- Только на секунду, а потом выключи, - велел он. Скрепя сердце я выполнил его просьбу и присел на корточки над громоздкой фигурой.

Затемненный плексиглас все еще частично скрывал то, что находилось за ним, но я с первого взгляда понял, почему мы не видим лица несчастного Ходжсона; у Ходжсона больше не было лица. Внутри шлема находилась влажная пенистая масса, жадно пожиравшая останки. То был тошнотворный клубок извивавшихся, шевелившихся, дергавшихся и копошившихся тварей, мягких, как черви, но не червей. Они были покрыты хитином, как жуки. Целая колония скользких белых безымянных тварей вторглась в костюм и убила его владельца так же мгновенно, как выстрел в сердце. Сейчас эти извивающиеся штуковины, разбуженные прикосновением света к поверхности плексигласового забрала, пришли в неистовство.

Я рывком вскочил на ноги и попятился. В одном из отверстий на животе и груди пробитого костюма что-то зашевелилось, как будто твари, убившие Ходжсона, пытались выбраться наружу.

Бобби резко отпрянул, не успев выстрелить, что можно было легко сделать от потрясения и страха. Слава богу, что он не нажал на спусковой крючок. Даже десять выстрелов из ружья не уничтожили бы эту мерзость, а только разозлили бы ее.

Я выключил фонари на бегу; фейерверки вновь начинали набирать силу.

Хотя Бобби был дальше от входа, чем я, он оказался там первым.

Круглая дверь продолжала оставаться такой же чертовски твердой.

Взгляд вблизи лишний раз подтвердил то, что я уже знал: в двери не было ни маховика, ни какого-нибудь другого механизма, который позволял бы ее открыть.


* * *


Глава 14

Костюм Ходжсона лежал ближе к центру комнаты, примерно в двенадцати метрах от круглой двери. Судя по тому, что он не опал, как спущенный шарик, его по-прежнему наполняла кошмарная колония или остатки Ходжсона, которыми питались эти извивающиеся твари.

Бобби стукнул в дверь дулом ружья. Ему ответил звон стали.

- Мираж? - отплатил я ему той же монетой, засовывая один фонарик за пояс, а второй - в карман куртки.

- Фикция.

Вместо ответа я похлопал ладонью по двери.

- Фикция, - стоял на своем Бобби. - Посмотри на часы.

Но время интересовало меня меньше, чем то, что могло вылезти из костюма Ходжсона.

Я вздрогнул, поняв, что отряхиваю рукава куртки, вытираю затылок и лицо, пытаясь избавиться от шевелящихся тварей, которых там не было и не могло быть.

Яркое воспоминание об ордах, копошащихся внутри шлема, заставило меня вцепиться в край двери и потянуть его на себя. Я сплюнул, выругался и потянул снова, как будто действительно мог сдвинуть с места несколько тонн стали, съев на завтрак булочку с джемом и выпив чашку горячего шоколада.

- Посмотри на часы, - повторил Бобби.

Он засучил рукав хлопчатобумажного пуловера, надетого под гавайку, и бросил взгляд на собственные часы, которых никогда не носил прежде.

Взглянув на светящиеся цифры, я вздрогнул. 4.08 пополудни! Конечно, на самом деле было четыре утра.

- Мои тоже, - сказал он, имея в виду, что показания наших часов сходятся.

- Испортились одновременно?

- Нет. Столько и есть. Здесь. Сейчас. В этом месте.

- Чертовщина.

- Настоящий Сейлем17.

Тут я посмотрел на дату в окошке над светящимися цифрами. Сегодня было 12 апреля. Но часы утверждали: "Понедельник. 19 февраля". То же показывали часы Бобби.

Интересно, какой год показали бы часы, будь окошко на четыре цифры больше. Прошлое. День катастрофы, постигшей команду "Загадочного поезда". День, когда дерьмо вырвалось наружу.

Скорость перемещения и яркость кувыркавшихся на стене огней медленно, но верно уменьшались.

Я посмотрел на скафандр, который защищал от враждебных организмов, как соломенная шляпка или фиговый листок, и увидел, что он беспокойно шевелится. Руки неловко шарили по полу, одна нога согнулась в колене, а тело дергалось, словно через него пропустили мощный электрический заряд.

- Плохо дело, - решил я.

- Оно исчезнет.

- Да?

- Как вопли, голоса и ветер.

Я постучал костяшками пальцев по круглой двери.

- Исчезнет, - стоял на своем Бобби.

Хотя световое шоу ослабевало, Ходжсон - вернее, костюм Ходжсона - становился все более активным. Он колотил по полу пятками, сгибал и разгибал руки.

- Пытается встать, - сказал я.

- Он не сможет повредить нам.

- Ты серьезно? - Моя логика была несокрушимой. - Если круглая дверь достаточно реальна, чтобы держать нас здесь, то и эта мразь достаточно реальна, чтобы причинить нам вред.

- Он исчезнет.

Но костюм, видимо, не знал, что все его усилия обречены на провал, потому что он дрыгался, извивался и шевелился до тех пор, пока не перевалился через бак с запасом воздуха и не лег на бок. Я снова посмотрел на темное забрало и ощутил, что кто-то смотрит на меня сквозь тонированный плексиглас. То была не безмозглая масса червей или жуков, а полностью сформировавшееся грозное существо с враждебным сознанием, которое интересовалось мной не меньше, чем я им.

На сей раз мое не в меру развитое воображение было ни при чем.

Это ощущение было сильным и недвусмысленным, как холод, который бы я почувствовал, если бы к моей шее приложили кусочек льда.

- Он исчезнет, - повторил Бобби, но звучавшая в его голосе нотка страха говорила о том, что он тоже заметил наблюдение.

Меня не утешало, что Ходжсон находился от нас в двенадцати метрах. Я бы не чувствовал себя в безопасности, даже если бы нас разделяло двенадцать тысяч километров и я смотрел бы на него в телескоп. Теперь пиротехника работала на треть прежней мощности. Дверь под моей ладонью оставалась холодной и твердой. Свечение убывало, и видимость ухудшалась, но даже в сгущавшихся сумерках я заметил, что Ходжсон перекатился на живот и пытается встать на четвереньки.

Если я правильно понял мерзкое зрелище, которое мельком увидел через забрало, сотни, а то и тысячи отдельных плотоядных созданий, пробравшихся в костюм, представляли собой рой. В колониях насекомых существует изощренная система разделения труда, поддержания общественного порядка и совместной работы ради выживания и процветания; но даже если скелет Ходжсона остался нетронутым, я не мог поверить, что колония в состоянии придать себе человеческую форму и овладеть координацией движений, согласованностью и силой, необходимыми для того, чтобы идти в космическом костюме, подниматься по лестнице и управлять сложными механизмами.

"Ходжсон" встал на ноги.

- Мерзость, - пробормотал Бобби.

Под моей влажной ладонью что-то дрогнуло. Нет, это была не вибрация. Намного сильнее. Слабый волнообразный... трепет. Дверь не просто колебалась; секунду-другую она колыхалась так, словно была сделана не из стали, а из желатина, а затем снова затвердела и стала непроницаемой.

Тварь в костюме покачивалась, как карапуз, неуверенно держащийся на ногах. Она выставила вперед левую ступню, помешкала и сделала шаг правой. Стекловидный пол отзывался на эти шаги негромким стуком.

Левая, правая...

Она шла к нам.

Может быть, от Ходжсона остался не только скелет. Может быть, колония не полностью сожрала человека и даже не убила его, но внедрилась в его тело, вошла в его плоть и кровь, сердце и печень, вступив с ним в чудовищный симбиоз, установив жесткий контроль над нервной системой от мозга до последней мельчайшей клетки.

Бушевавший в стенах фейерверк темнел, становясь ян-1арным, коричневым, кроваво-красным, а "Ходжсон" все выставлял вперед левую ногу, медлил и подтаскивал к ней правую. Так двигался старый двуногий робот Имхотеп, сыгранный в 1932 году Борисом Карловым18. Дверь под моей ладонью снова вздрогнула... и внезапно превратилась в кашу.

Я ахнул, когда страшный мороз иглами вонзился в мою правую руку, словно она окунулась в нечто куда более холодное, чем ледяная вода. От запястья до кончиков пальцев она стала единым целым с круглой дверью. Хотя освещенность яйцевидной комнаты стремительно убывала, я видел, что сталь стала полупрозрачной; в ней чувствовалось центробежное движение, как в небольшом вихре. И на этом сером фоне явственно выделялись мои более бледные пальцы.

Я в испуге отдернул руку и сделал это как раз вовремя: сталь снова стала твердой.

Тут мне вспомнилось, что сначала дверь можно было видеть только краешком глаза. Для материализации ей требовалось какое-то время - следовательно, она не могла исчезнуть в мгновение ока.

Должно быть, Бобби видел происходящее, потому что он отшатнулся, как будто стальной водоворот мог выбросить щупальце и увлечь его за собой.

Что было бы, если бы я вовремя не отдернул руку? Оторвало бы мне ладонь или нет? Неужели на память об этом приключении у меня осталась бы культя? Ответа не требовалось. Пускай это навеки будет тайной.

Ощущение холода исчезло, как только я отдернул руку, но в перерыве между двумя глубокими вдохами я продолжал твердить слово "дерьмо", как больной синдромом Туретта, обреченный до конца жизни повторять одно и то же.

Тем временем Ходжсон приближался к нам в кровавом отсвете огней, окруженный легионами мечущихся теней, как космонавт, возвращающийся из полета на планету Ад Он одолел уже половину разделявшего нас расстояния, был уже в шести метрах и без устали стремился вперед, ничуть не покоробленный моими выражениями и влекомый голодом, столь же ощутимым, как прежний запах горячей смолы и гниющей растительности, который донес до нас ветер ниоткуда.

Бобби с досады стукнул дверь стволом ружья. Стальная поверхность зазвенела, как колокол.

Он и не пытался направить дуло на Ходжсона, видимо, тоже придя к выводу, что удары пуль о стены комнаты могут добавить им энергии и продлить наше заключение.

Световое шоу закончилось, и вокруг нас снова сгустилась абсолютная темнота.

Если бы мне удалось справиться с сердцебиением и одышкой, может быть, я и услышал бы шарканье резиновых подошв по стекловидному полу, но это было свыше моих сил.

Бобби снова ткнул дверь ружьем. На этот раз она не зазвенела. Звук был глухой и не такой раскатистый, как прежде. Он скорее напоминал стук от удара молотком по деревянной колоде.

Может быть, дверь и находилась в процессе дематериализации, но по-прежнему блокировала выход. Попытка пройти сквозь нее в этот момент была бы рискованной: растворяясь навсегда, дверь могла прихватить на память энное количество молекул наших тел.

Что будет, если "Ходжсон" крепко вцепится в меня в момент превращения? Если моя рука на мгновение стала частью стальной двери, то часть моего тела станет частью герметичного костюма и существа, извивающегося внутри него; это единство сведет меня с ума, даже если каким-то чудом я останусь цел физически.

Темнота давила на мои открытые глаза так, словно я был под водой. Хотя я пытался уловить малейший признак приближавшейся фигуры, но был слеп так же, как в коридоре перед комнатой с костями крыс "веве".

И тут мне вспомнился похититель с жемчужными зубками, к лицу которого я прикоснулся в непроглядной тьме.

Как и тогда, я снова ощущал близость чьего-то присутствия, но на сей раз с куда большим основанием.

После всего случившегося в зале ожидания "Загадочного поезда", этом преддверии ада, я больше не приписывал свои страхи чересчур развитому воображению. На этот раз я не стал вытягивать руку, чтобы доказать себе беспочвенность мрачных подозрений; я знал, что мои пальцы встретят гладкую поверхность плексигласового забрала.

- Крис!

Я вздрогнул и только потом узнал голос Бобби.

- Твои часы, - сказал он.

Светящиеся зеленые цифры были видны даже в кромешной тьме. Они менялись так стремительно, что за долю секунды проходило несколько часов. Буквы в окошках "день недели" и "месяц" превратились в сплошное туманное пятно.

Прошедшее время уступало место настоящему.

Черт побери, я понятия не имел о том, что здесь творилось. Может быть, ситуация была совсем другой и время не имело никакого отношения к событиям, свидетелями которых мы стали. Может быть, мы бредили, потому что кто-то подсыпал нам в пиво ЛСД. Может быть, я лежал в своей постели, спал и видел сон. Может быть, верх был низом, правое левым, а белое черным. Я знал только одно: то, что происходит сейчас, правильно, потому что оно избавляет меня от объятий существа в костюме Ходжсона.

Однако если мы действительно погрузились в прошлое на два с лишним года и теперь возвращались в ту самую апрельскую ночь, когда началась наша отчаянная авантюра, я должен был что-то чувствовать - звон в ушах, жар от трения бешено пролетающих часов, ощущение возврата прежнего возраста, хоть что-нибудь. Но даже спуск в нескоростном лифте имел бы более сильные физические последствия, чем это перемещение вдоль оси времени.

Внезапно часы остановились на слове "апрель". Секундой спустя замерли цифры в окошках "дата" и "день недели", а в следующее мгновение на циферблате появились четкие цифры "3.58 А.М.".

Мы были дома, хотя и без Тотошки19.

- Уф-ф, - сказал Бобби.

- Да уж, - подтвердил я.

Однако требовалось ответить на вопрос, не привезли ли мы с собой червеобразного приятеля в герметическом костюме. Приятеля, которого в Канзасе отродясь не видывали.

Логика подсказывала, что "Ходжсон" остался в прошлом.

Однако на бредовые ситуации логика не распространяется.

Я вытащил из-за пояса фонарик.

Включать его не хотелось.

И все же я сделал это.

Страх оказался напрасным: "Ходжсона" рядом не было. Проведя лучом из стороны в сторону, я убедился, что мы с Бобби одни... по крайней мере, в той части яйцевидной комнаты, которую освещал фонарь.

Круглая дверь исчезла. Я не видел ее ни периферическим зрением, ни тогда, когда смотрел на тоннель прямо.

Видимо, комната стала такой чувствительной к свету, что хватило и одного луча, чтобы на стенах, полу и потолке вновь заиграли сполохи.

Я тут же выключил фонарь и вернул его за пояс.

- Пошли.

- Пошли, - откликнулся Бобби.

Когда снова стало темно, я услышал, что Бобби переступил через высокий порог и сделал шаг по полутораметровому тоннелю.

- Чисто, - сказал он.

Я пригнулся и вслед за ним пролез в то, что когда-то было воздухонепроницаемой камерой.

Я не включал фонарь, пока мы не оказались в коридоре, откуда никакой луч не мог долететь до стекловидного материала, выстилавшего стены овоида.

- Говорил же тебе, что он исчезнет, - проворчал Бобби.

- Разве я когда-нибудь сомневался в твоей правоте? Мы молча одолели три подземных этажа, вышли из ангара и направились к джипу, который одиноко стоял под беззвездным небом, окутанным густыми облаками.


* * *


Глава 15

Мы с выключенными фарами проехали через Форт-Уиверн на юго-запад, миновали Мертвый Город, склады, где я столкнулся с похитителем, достигли Санта-Розиты, спустились по пандусу в высохшее русло и двинулись вперед, не обращая внимания на дорожные знаки и ограничения скорости. Позади стояло ружье, в наплечной кобуре лежал "глок", на который у меня не было разрешения, между моими ногами стояла сумка-холодильник с пивом, и мы плевать хотели на распоряжения федерального правительства о закрытии и эвакуации военной базы, на собственное политически не правильное поведение и даже на прямое нарушение закона. Мы были двумя Клайдами без Бонни.

Бобби так расширил брешь в ограде, что мы проехали через нее с запасом. Он остановился за пределами базы, затем мы вылезли из джипа и опустили на место кусок проволочной сетки, закатанный и прикрепленный к верхушке забора.

Если присмотреться, брешь была заметна, но с расстояния в пять метров это не бросалось в глаза.

Мы не хотели оставлять следов вторжения. Вскоре нам предстояло вновь воспользоваться этим маршрутом, и было желательно, чтобы вход остался открытым.

Нас выдавали следы шин, но так как быстро избавиться от них было невозможно, оставалось надеяться, что бриз сменится ветром, который распрямит примятую траву.

За несколько часов мы увидели больше того, что могли осмыслить, проанализировать и использовать для решения наших проблем. То, что нам отчаянно хотелось никогда не видеть. Мы предпочли бы не возвращаться на базу, но, поскольку найти Джимми Уинга и Орсона не удалось, долг требовал снова посетить это вместилище кошмаров.

Мы уезжали, потому что временно оказались в тупике, не знали, в каком направлении продолжать поиск, и должны были разработать план дальнейших действий. Может быть, для прочесывания даже разведанной части Уиверна понадобится помощь других людей.

Кроме того, до рассвета оставалось чуть больше часа, а я не удосужился захватить с собой плащ Человека-Слона20 с капюшоном и вуалью.

"Сабурбан", оставленный похитителем у ограждения, исчез. Это меня не удивило. К счастью, я хорошо запомнил его номер.

Бобби подрулил к куче плавника и шаров перекати-поля, находившейся в двадцати метрах от изгороди. Я достал из тайника велосипед и забросил его в заднюю часть джипа.

Проезжая с выключенными фарами темный тоннель под шоссе, Бобби прибавил скорость. Шум мотора, эхом отдававшийся от бетонных стен, напоминал очередь счетверенного пулемета.

Я вспомнил таинственную фигуру, которую видел на склоне у западного конца тоннеля; когда дальний конец стал ближним, я напрягся, ожидая нападения, но все обошлось.

В сотне метров западнее Бобби нажал на тормоз и выключил сцепление.

С тех пор как мы выбрались из яйцевидной комнаты в коридор, не было сказано ни слова. Теперь он промолвил:

- "Загадочный поезд"...

- Ушел. И забрал с собой всех.

- Название исследовательского проекта, да?

- Судя по табличке Лиланда Делакруа, да. - Я выудил этот предмет из кармана куртки и в темноте потрогал его пальцем, вспоминая о человеке, который умер рядом с фотографиями родных и обручальным кольцом в подсвечнике.

- По-твоему, именно этот проект привел к созданию отряда обезьян, ретровируса и всех этих мутаций? Компания твоей ма по чаепитию и Судному дню?

- Может быть.

- Я так не думаю.

- А что же тогда?

- Она ведь была генетиком-теоретиком, верно?

- Моя ма была подмастерьем у бога.

- Изобретатель ретровируса, создатель создания.

- Лечебных, полезных вирусов.

- За исключением одного.

- Твои родители тоже не подарок, - парировал я. Он ответил с ноткой искренней гордости:

- Ну, если бы моим предкам представилась такая возможность, они разрушили бы мир задолго до твоей ма.

Родители Бобби были владельцами "Мунлайт-Бей Газетт", единственной газеты в округе, и их религией была политика, а богом - власть. Это были типичные "плановики", безгранично верившие в собственную правоту. Бобби не разделял их утопических взглядов, и они отказались от него десять лет назад. Видимо, утопия требует абсолютного единомыслия, как у пчел или термитов.

- Я все думаю про тот вонючий роковой дворец, - начал он. - Брат, они не занимались биологическими исследованиями.

- Ходжсон был в герметичном костюме, а не в теннисных шортах, - напомнил я. - Это типовое средство биологической защиты.

- Это-то ясно. Но ты сам сказал, что это место создано не для возни с микробами.

- Да, там не была предусмотрена стерилизация, - согласился я. - Никаких обеззараживающих средств, кроме разве что безвоздушной камеры. И площадь слишком велика для секретной биолаборатории.

- Этот сумасшедший дом, эта световая бомба вовсе не лаборатория.

- Яйцевидная комната.

- Называй ее как хочешь. Тут никогда не было бунзеновских горелок, чашек Петри и клеток с белыми мышами, у которых вся голова в шрамах от нейрохирургии. Ты сам знаешь, что это было, брат. Мы оба знаем.

- Я как раз думал над этим.

- Это был транспорт, - сказал Бобби.

- Транспорт?

- Они всадили в эту комнату чертову уйму энергии, а когда она заработала на полную мощность, то куда-то зашвырнула Ходжсона. И еще нескольких человек. Мы слышали, как они звали на помощь.

- И куда же она их зашвырнула? Вместо ответа он промолвил:

- Саrре cerevisi.

- В смысле?

- Лови пиво.

Я вынул из сумки-холодильника ледяную бутылку и передал ему, помешкал и взял бутылку себе.

- Нельзя пить за рулем.

- Сейчас Апокалипсис. Не до правил. Сделав большой глоток, я сказал:

- Бьюсь об заклад, господь любит пиво. Значит, у него есть шофер.

По обе стороны от нас вздымались шестиметровые стены дамбы. Низкое беззвездное небо казалось железным и давило на нас, как крышка жаровни.

- Транспорт куда? - спросил я.

- Вспомни свои часы.

- Может быть, они испортились.

- Мои показывали ту же чушь, - напомнил он.

- Кстати, с каких пор ты стал носить часы?

- С тех самых, когда я впервые в жизни почувствовал, как бежит время, - ответил он, имея в виду не столько собственную смертность, сколько смертность всего человечества и конечность того мира, который мы знали. - Мужик, я ненавижу часы и то, для чего они созданы. Дьявольские механизмы. Но в последнее время я часто думал об этом самом времени, хотя до сих пор ничего такого не делал. Без часов на меня стал нападать какой-то зуд. Так что теперь я ношу их, как делает весь остальной мир. Разве это не засасывает?

- Засасывает.

- Хуже торнадо. Я сказал:

- В яйцевидной комнате время взбесилось.

- Эта комната - машина времени.

- Мы не можем делать такое предположение.

- Я могу, - сказал он. - Такой дурак, как я, способен на что угодно.

- Путешествия во времени невозможны.

- Средневековое представление, брат. Тогдашние люди сказали бы, что невозможны аэропланы, полеты на Луну, ядерные бомбы, телевидение и яичный порошок без холестерина.

- Ладно, предположим, что это возможно.

- Это возможно.

- Но если это было путешествие во времени, то при чем здесь герметичный костюм? Разве путешественники во времени должны соблюдать осторожность? Так подозрительны были только герои "Звездных войн", но этот фильм снят в 1980-м.

- Защита от неизвестной болезни, - ответил Бобби. - Может быть, тамошняя атмосфера бедна кислородом или заражена ядовитыми загрязнителями.

- Это в 1980-м?

- Должно быть, они собирались в будущее.

- Этого не знаем ни ты, ни я.

- В будущее, - настаивал Бобби; пиво явно добавило ему уверенности в себе. - Они думали, что нуждаются в защите с помощью космических костюмов, потому что... будущее могло быть совершенно другим. Так оно и вышло.

Ил, выстилавший пересохшее русло, отливал серебром даже без лунного света. Тем не менее апрельская ночь была темной.

Еще в семнадцатом веке Томас Фуллер сказал, что ночь темнее всего перед рассветом. С тех пор прошло больше трехсот лет, но он все еще был прав, хотя давно умер.

- Как далеко в будущее? - спросил я, снова ощутив дыхание горячего зловонного ветра в яйцевидной комнате.

- На десять лет, на век, на тысячелетие. Какая разница? Как бы далеко они ни улетели, что-то уничтожило их.

Я вспомнил призрачные голоса в овоиде: ужас, крики о помощи, вопли...

Меня затрясло. Глотнув из бутылки, я сказал:

- Эта штуковина... или штуковины в костюме Ходжсона...

- Это часть нашего будущего.

- Ничего такого в нашем мире нет.

- Пока нет.

- Но они такие странные... Должна была измениться вся экология. Измениться радикально.

- Если найдешь динозавра, спроси его, возможно ли это. Мне расхотелось пива. Я высунул руку из джипа и вылил остатки на землю.

- Даже если это была машина времени, - заспорил я, - она была демонтирована. Но Ходжсон, явившийся ниоткуда, круглая дверь, то исчезающая, то появляющаяся... все, что случилось с нами... Как это могло произойти?

- Остаточное действие.

- Остаточное действие?

- Типичное остаточное действие. В натуральную величину.

- Если взять мотор "Форда", убрать коробку передач и вырвать с мясом стартер, никакое остаточное действие не позволит этой чертовой машине добраться до Лас-Вегаса.

Глядя на мерцающее, слегка светящееся русло реки так, словно оно вело в наше странное будущее, Бобби сказал:

- Они пробили дыру в реальности. Может быть, такая дыра не зарастает сама по себе.

- И что это значит?

- То, что значит, - ответил он.

- Загадочно.

- Припадочно.

При чем тут "припадочно"? А, кажется, понял. Да, возможно, его объяснение было загадочным, но, по крайней мере, за него можно было зацепиться. Только знакомая мысль позволила бы нам не сойти с ума. Так своевременно принятое лекарство избавляет больного от припадка эпилепсии.

Если, конечно, Бобби не насмехался над моей доставшейся в наследство от отца любовью к метафорам. В таком случае Бобби выбрал это слово исключительно для рифмы.

Я не доставил ему удовольствия и не попросил объяснения.

- По-твоему, они не знали про остаточное действие?

- Ты имеешь в виду умников, которые корпели над этим проектом?

- Ага. Людей, которые сначала создали его, а потом разрушили. Если это было остаточное действие, они бы снесли здесь все до основания и залили развалины несколькими тысячами тонн бетона. Ни за что не оставили бы этот кошмар дуракам вроде нас с тобой.

Он пожал плечами:

- Может, эффект проявился, когда они давно ушли отсюда.

- А может, все это нам померещилось, - промолвил я.

- Сразу обоим?

- Такое бывает.

- Одинаковые галлюцинации?

Подходящего ответа у меня не было, поэтому я сказал:

- Припадочно.

- Упадочно.

Я отказывался верить в это.

- Если "Загадочный поезд" был проектом путешествия во времени, то он не имел никакого отношения к работе моей матери.

- Ну и что?

- А то. Если он не имел отношения к ма, почему кто-то оставил мне эту бейсболку в яйцевидной комнате? Почему в другую ночь он оставил ее фото в воздухонепроницаемой камере? Почему сегодня кто-то засунул пропуск Лиланда Делакруа под "дворник" и послал нас сюда?

- Ты настоящая машина для задавания вопросов. Бобби допил свой "Хайникен", и я засунул наши пустые бутылки в сумку-холодильник.

- Может быть, мы не знаем и половины того, что считаем известным, - сказал Бобби.

- Например?

- Может быть, в Уиверне все пошло наперекосяк из-за лабораторий генной инженерии, и причиной этого кавардака были теории твоей ма, как мы думали до сих пор. А может быть, и нет.

- Ты хочешь сказать, что наш мир уничтожила не моя мать?

- Ну, брат, мы можем быть уверены, что она приложила к этому руку. Как-никак, она была здесь не последним человеком.

- Спасибо.

- С другой стороны, она могла быть виноватой в этом лишь частично, причем вполне возможно, что на ее долю пришлась меньшая часть.

Мой отец месяц назад умер от рака, причем, как я подозревал, рака не слишком естественного происхождения. После его смерти я нашел записки, в которых рассказывалось об Орсоне, об экспериментах по повышению интеллекта животных и сбежавшем ретровирусе, выведенном моей матерью.

- Ты сам читал записки моего отца.

- Возможно, он не знал всего.

- У них с ма не было секретов друг от друга.

- Ага. Два тела, одна душа.

- Это правда, - сказал я, задетый его сарказмом. Он посмотрел на меня, поморщился и перевел взгляд на русло реки.

- Извини, Крис. Ты совершенно прав. Твои родители были не чета моим. Они были... особенные. В детстве я мечтал, чтобы мы с тобой были не просто друзьями, а братьями и чтобы твои па и ма были моими.

- Мы и есть братья, Бобби.

Он кивнул.

- Ближе, чем кровные, - сказал я.

- Не разводи нюни.

- Извини. В последнее время я ел слишком много сладкого.

Есть вещи, о которых мы с Бобби не говорим никогда, потому что их не опишешь и потому что слова могут их опошлить. Одна из таких вещей - наша святая дружба.

Бобби продолжил:

- Я вот о чем. Твоя ма тоже могла не знать всего. Не знать про проект "Загадочный поезд", который мог быть виноват в случившемся больше, чем она.

- Идея заманчивая. Но как?..

- Я не Эйнштейн, брат. Просто полощу себе мозги. Он завел мотор и двинулся вниз по руслу, все еще не включая фар. Я сказал:

- Я знаю, кем может быть Большая Голова.

- Просвети.

- Это один из второго отряда.

Первый отряд сбежал из лабораторий Уиверна в ту роковую ночь больше двух лет назад. Эти обезьяны были настолько неуловимыми, что все усилия поймать и уничтожить их оказались тщетными. Отчаявшись извести обезьян до того, как те устрашающе расплодятся, ученые, принимавшие участие в проекте, выпустили на волю второй отряд, чтобы он нашел первый. Эти умники исходили из того, что обезьяна быстрее найдет обезьяну.

Каждому члену нового отряда вшили передатчик со взрывателем, чтобы можно было уничтожить "следопыта" вместе с теми, кого он обнаружит. Хотя новые обезьяны вряд ли сознавали, для чего это сделано, оказавшись на воле, они выгрызли друг у друга передатчики и освободились.

- По-твоему, Большая Голова - обезьяна? - недоверчиво спросил Бобби.

- Сильно переделанная. Может быть, не совсем резус. Кажется, там есть кое-что от бабуина.

- Или от крокодила, - кисло сказал Бобби и нахмурился. - Я думал, что второй отряд более совершенен. Менее агрессивен.

- То есть?

- Большая Голова не похож на домашнюю киску. Он создан для битвы.

- Но он не нападал на нас.

- Просто он достаточно умен, чтобы знать, что сделает с ним ружье.

Впереди был пандус, по которому я съезжал на велосипеде. Тогда рядом со мной бежал Орсон. Именно туда Бобби вел джип.

Вспомнив несчастное животное, сидевшее на крыше бунгало и прикрывавшее лицо руками, я сказал:

- Не думаю, что он убийца.

- Ага, а зубы ему служат только для открывания банок с ветчиной.

- У Орсона тоже внушительные зубы, но он не убийца.

- Ладно, будем считать, что ты меня убедил. Давай пригласим Большую Голову на вечеринку с ночевкой, как делают школьницы. Приготовим побольше воздушной кукурузы, пиццу, будем завивать друг другу волосы и болтать о мальчиках.

- Задница.

- Минуту назад мы были братьями.

- Это было давно.

Бобби поднялся на насыпь между двумя знаками, предупреждавшими об опасности наводнения, проехал пустырь, оказался на улице и наконец включил фары. Он направлялся к дому Лилли Уинг.

- Думаю, мы с Пиа скоро снова будем вместе, - сказал Бобби, имея в виду Пиа Клик, которая считала себя воплощением Каха Хуны, богини серфинга.

- Она считает своим домом Уэймеа, - напомнил я.

- Я собираюсь применить мохо.

Мать-Земля вращалась, приближая рассвет, но улицы Мунлайт-Бея были такими тихими и пустынными, что ничего не стоило представить их полными призраков и трупов. Как в Мертвом Городе.

- Мохо? Ты что, подался в вудуисты? - спросил я Бобби.

- Фрейдистское мохо.

- Пиа слишком умна, чтобы клюнуть на это, - предсказал я.

Хотя последние три года Пиа вела себя странно, она не была дурочкой. До знакомства с Бобби она с отличием закончила Лос-Анджелесский университет. В те дни ее гиперреалистические картины продавались за большие деньги, а статьи, которые она писала для художественных журналов, отличались знанием дела и прекрасным стилем.

- Я расскажу ей про доску-тандем, - сказал он. - Ага. С намеком на то, что найдешь себе новую вахине.

- Брат, ты оторвался от действительности. С Пиа это не поможет. Я скажу ей только одно: у меня есть серф, и я готов принять ее в любое время.

Так как медитации Пиа заставили ее счесть себя реинкарнацией Каха Хуны, она решила, что поддерживать плотскую связь с простым смертным будет с ее стороны святотатством. Это означало, что она до конца жизни обречена на целомудрие. Бобби пришел в уныние.

Призрак надежды забрезжил, когда Пиа пришла к следующему выводу: Бобби является реинкарнацией Кахуны, гавайского бога серфинга. Легенда о Кахуне была сложена современными серферами и опиралась на факты из жизни одного старого знахаря, в котором божественного было не больше, чем в местном костоправе. Тем не менее Пиа говорила, что Бобби в образе Кахуны - единственный человек на Земле, с которым она может заниматься любовью. Но для того, чтобы все началось сначала, он должен был осознать свою бессмертную сущность и смириться с судьбой.

Однако тут возникла новая проблема. То ли считая, что быть смертным Бобби Хэллоуэем ничуть не менее почетно, то ли из чистого упрямства, которого ему было не занимать, мой друг отказывался признавать себя богом серфинга.

По сравнению с трудностями современных влюбленных страдания Ромео и Джульетты казались высосанными из пальца.

- Так ты все-таки решил признать себя Кахуной? - спросил я, когда машина начала взбираться на холмы.

- Нет. Я сыграю в таинственность. Не стану говорить, что я не Кахуна. Буду спокоен. Когда она поднимет эту тему, напущу на себя загадочный вид, и пусть думает что хочет.

- Этого мало.

- Есть и еще кое-что. Я расскажу ей свой сон. Она явилась мне в образе прекрасной богини, облаченной в золотисто-голубой шелк "холоку", летающей над великолепной трехметровой волной, и сказала мне: "Папа xe'e налу". По-гавайски это значит "доска для серфинга".

Мы находились в жилом районе неподалеку от Оушн-авеню (главной улицы Мунлайт-Бея, проходившей на юго-запад), когда из-за угла на перекресток выехала машина и двинулась в нашу сторону. Это был солидный седан, "Шевроле" последней модели, бежевый или белый, с обычным калифорнийским номером.

Я закрыл глаза, чтобы защитить их от света приближавшихся фар. Хотелось пригнуться, вжаться в сиденье и прикрыть лицо, но это привлекло бы ко мне внимание надежнее, чем хлопок бумажного пакета.

Когда "шевви" поравнялся с нами и его фары перестали быть опасными, я открыл глаза и увидел двух мужчин впереди, а одного на заднем сиденье. Это были здоровенные ребята в темных костюмах, бесстрастные, как турнепс, и не обращавшие на нас никакого внимания. Их мертвые глаза ночных созданий были пустыми, холодными и решительными.

Тут мне почему-то вспомнилась темная фигура на склоне опоры тоннеля под шоссе № 1.

Когда мы миновали "шевви", Бобби сказал:

- Служители закона.

- Профессионалы, - согласился я.

- Это у них на лбу написано.

Я поглядел на их хвостовые фары в зеркало заднего вида и сказал:

- Во всяком случае, они не по нашу душу. Похоже, что-то ищут.

- Элвиса Пресли21.

Убедившись, что "шевви" не собирается преследовать нас, я напомнил:

- Ты остановился на том, что Пиа летала над волнами и сказала тебе: "Папа xe'e налу".

- Верно. Во сне она велела мне купить доску-тандем, чтобы мы могли плавать вместе. Поэтому я купил доску и готов к встрече.

- Бредятина, - сказал я, полный дружеского скепсиса.

- Это правда. Я действительно видел сон.

- Не может быть.

- Может. Честно говоря, я видел его три ночи подряд и слегка струхнул. Расскажу ей все, а там пусть сама решает.

- Когда напустишь на себя таинственность, не признавайся, что ты Кахуна, но источай божественную харизму.

Бобби встревожился и даже притормозил перед знаком, чего до сих пор не делал.

- Ты думаешь, я на это не способен? Если уж говорить о харизме, то тут Бобби нет равных. Она сочится из всех его пор.

- Брат, - сказал я, - в тебе столько харизмы, что, вздумай ты основать секту самоубийц, с тобой в пропасть прыгнули бы тысячи людей.

Он был доволен.

- Да? Ты не пудришь мне мозги?

- Нет, - заверил я.

- Mahalo22.

- На здоровье. Только один вопрос. Он прибавил газу и сказал:

- Спрашивай.

- Почему прямо не сказать Пиа, что ты Кахуна?

- Я не могу лгать ей. Я ее люблю.

- Этот невинный обман.

- Ты лжешь Саше?

- Нет.

- А она тебе?

- Она вообще никому не лжет, - сказал я.

- Между любящими не бывает невинных обманов.

- Ты продолжаешь удивлять меня.

- Своей мудростью?

- Своей сентиментальной душой плюшевого мишки.

- Нажми мне на живот, и я спою колыбельную.

- Поверю на слово.

Мы были всего лишь в нескольких кварталах от дома Лилли Уинг.

- Подъедешь с черного хода, через переулок, - распорядился я.

Я бы не удивился, если бы нас поджидал полицейский патруль или еще одна машина без опознавательных знаков, полная людей с лицами из гранита, но в переулке было пустынно. У дверей гаража стоял Сашин "Форд-Эксплорер", и Бобби припарковался рядом с ним.

За проходом в гигантских эвкалиптах лежал овраг, погруженный в непроглядную тьму. В отсутствие луны там могло быть что угодно: бездонная пропасть, огромное темное море, конец земли и пасть вечности.

Выходя из джипа, я вспомнил, как мой дорогой Орсон в поисках следа Джимми изучал сорняки на краю оврага. Его возбужденное тявканье, когда удалось обнаружить запах. И безоглядную готовность тут же устремиться в погоню.

Всего несколько часов назад. Несколько веков назад.

Казалось, время сорвалось с цепи и здесь, вдали от яйцевидной комнаты.

При мысли об Орсоне сердце сжалось так, что я не мог дышать.

Я вспомнил, как два с лишним года назад, в январе, при свечах сидел рядом с отцом в холодном морге больницы Милосердия, дожидаясь катафалка, который должен был отвезти тело моей матери в похоронное бюро Кирка, чувствуя себя так, словно сам умер от горя, и боясь пошевелиться или заговорить, как будто я был полой фаянсовой фигуркой, над которой занесен молоток. И палату отца всего лишь месяц назад. Страшную ночь его смерти. Как я держал его руку в своей, склонившись над ограждением кровати, вслушиваясь в его последние, сказанные шепотом слова: "Ничего не бойся, Крис. Ничего не бойся". А потом его рука бессильно повисла. Я поцеловал его в лоб, в щетинистую щеку. Так как я сам был ходячим чудом, сумевшим с диагнозом ХР прожить до двадцати восьми лет, то верил в чудеса, в их реальность и необходимость. Поэтому я крепко держал отцовскую руку, целовал небритую щеку, еще горячую от лихорадки, и ждал - нет, яростно требовал чуда. Прости меня господь, я ждал, что отец восстанет, как Лазарь, потому что боль от его потери была невыносимой, а мир без него - холодным и темным. Хотя я и без того был избалован чудесами, но жаждал еще одного. Я просил бога, умолял Его, торговался с Ним, но сохранение естественного порядка вещей важнее наших желаний, поэтому, как ни горько, мне пришлось смириться и неохотно выпустить безжизненную руку отца.

А теперь я стоял в переулке и не мог вздохнуть, вновь пронизанный страхом, что переживу и Орсона, моего брата, особое, драгоценное существо, которое было в этом мире еще более чужим, чем я. Если бы он умер в одиночестве, без гладящей его дружеской руки, без успокаивающего голоса, который бы говорил ему, что его любят, мысль о его мучениях разорвала бы мне сердце.

- Брат, - сказал Бобби, кладя руку мне на плечо и слегка сжимая его. - Все будет хорошо.

Я не говорил ни слова, но Бобби знал, какие страхи обуревали меня, когда я стоял в переулке и смотрел на темный овраг за эвкалиптами.

Способность дышать внезапно вернулась ко мне, а с ней вернулась и надежда. То был один из отчаянных приступов надежды, которая, оказываясь тщетной, убивает тебя, надежды безумной, беспочвенной, но убеждающей. Надежды, на которую в преддверии гибели мира я не имел права: мы найдем Джимми Уинга и Орсона живыми и здоровыми, а те, кто хотел причинить им вред, будут гореть в аду!


* * *


Глава 16

Всю дорогу от деревянной калитки до заднего двора, где стоял густой запах жасмина, я думал только об одном: удастся ли передать Лилли хотя бы частичку моей вновь обретенной веры, что я найду ее сына живым и невредимым. Мне нечем было подкрепить эту оптимистическую версию. Наоборот, расскажи я ей хотя бы часть того, что мы с Бобби видели в Форт-Уиверне, Лилли тоже лишилась бы надежды.

На улице перед бунгало типа "Кейп-Код" вовсю светили фонари. Но в окнах кухни Лилли теплились свечи. Здесь ждали моего возвращения.

На заднем крыльце стояла Саша. Должно быть, она вышла с кухни, услышав, как у гаража остановился джип.

Образ Саши, который я ношу с собой, идеален; и все же когда я вижу ее после долгого перерыва, она кажется мне красивее, чем в воспоминаниях. Хотя мое зрение адаптировалось к темноте, но свет был таким скупым, что я не видел ее прозрачно-серых глаз, волос цвета красного дерева и сияния слегка веснушчатой кожи. И все же она сияла.

Мы обнялись, и она прошептала:

- Привет, Снеговик.

- Привет.

- Джимми?

- Еще нет, - шепотом ответил я. - А теперь и Орсон пропал.

Ее объятия стали крепче.

- В Уиверне?

- Ага.

Она поцеловала меня в щеку.

- У него не только доброе сердце и виляющий хвост. Он сильный и может постоять за себя.

- Мы вернемся за ним.

- Верно, черт побери. И я с вами.

Сашина красота не физическая. Вернее, не столько физическая. В ее лице есть мудрость, сострадание, смелость и сияние вечности. Эта другая красота - красота духовная, глубинная, скрытая - иногда пугает меня и приводит в отчаяние. В такие минуты я понимаю жрецов древних культов, не желавших отрекаться от своей веры и становившихся мучениками.

Я не чувствую, что совершаю святотатство, сравнивая красоту Саши с милосердием господа, потому что одно из них является отражением другого. Самозабвенная любовь, которую мы отдаем другим людям - вплоть до желания умереть за них, как происходит у нас с Сашей, - лишний раз доказывает, что люди - не эгоистичные животные; мы несем в себе божественную искру, и, если знаем о ее существовании, наша жизнь обретает достоинство, смысл и надежду. В Саше эта искра горит очень ярко, но этот свет не вредит мне, а лечит.

Обняв Бобби, который нес ружье, Саша прошептала:

- Лучше оставь его здесь. Лилли и без того трясет.

- Меня тоже, - пробормотал Бобби.

Он положил ружье на крыльцо, но оставил за поясом "смит-вессон", прикрыв его гавайкой.

Саша была в джинсах, майке и просторной джинсовой куртке. Когда мы обнялись, я ощутил под ней кобуру с пистолетом.

У меня был 9-миллиметровый "глок".

Если бы выведенный моей матерью ретровирус можно было расстрелять, мы бы сделали это, предотвратили конец света и устроили знатную вечеринку на пляже.

- Копы? - спросил я Сашу.

- Были и ушли.

- Мануэль? - спросил я, имея в виду Мануэля Рамиреса, нынешнего начальника полиции, который был моим другом, пока не продался шушере из Уиверна.

- Ага. Когда он увидел меня, то изменился в лице, как от почечной колики.

Саша провела нас на кухню, где было так тихо, что наши негромкие шаги звучали как цоканье деревянных подошв в храме. Мучения Лилли окутывали этот скромный дом такой же плотной пеленой, как бархатное покрывало на гробе. Словно Джимми уже нашли мертвым.

Из уважения к моему состоянию на кухне светились лишь часы над камином, газовая горелка под чайником и две толстые желтые свечи. Свечи, стоявшие в белых блюдцах на кухонном столе, распространяли ванильный запах, как нельзя менее подходивший к мрачной атмосфере этого места.

Стол стоял торцом к окну; к нему можно было придвинуть три стула. Лилли в тех же джинсах и фланелевой рубашке, что и раньше, сидела ко мне лицом.

Бобби оставался у двери, следя за задним двором, а Саша стояла у плиты и наблюдала за чайником.

Я взял стул и уселся напротив Лилли. Между нами стояли свечи в блюдцах, и я сдвинул их в сторону.

Лилли сидела прямо, положив руки на сосновый стол.

- Барсук... - начал я.

Насупив брови, прищурившись и крепко сжав губы, она смотрела на свои сложенные руки с таким неослабевающим вниманием, словно пыталась прочитать судьбу своего ребенка на острых костяшках, в узоре вен и веснушек, как будто они были картами Таро или палочками "и цзин".

- Я ни за что не отступлюсь, - пообещал я. Я явился тихо, и Лилли уже знала, что поиски ни к чему не привели, но не подала виду.

- Мы перегруппируем силы, возьмем побольше людей и найдем его.

Тут она подняла голову и посмотрела мне в глаза. За ночь Лилли страшно постарела. Даже при свечах она выглядела усталой, изможденной и измученной сильнее, чем несколько часов назад. Ее светлые волосы казались седыми. Голубые глаза, когда-то яркие и лучистые, стали темными, скорбными и полными гнева.

- Мой телефон не работает, - бесстрастно сказала Лилли, однако ее глаза говорили о более сильных эмоциях.

- Телефон? - Мне пришло в голову, что Лилли помешалась от горя.

- Когда копы ушли, я позвонила маме. Через три года после смерти отца она снова вышла замуж. Живет в Сан-Диего. Разговор прервала телефонистка. Сказала, что междугородная связь временно не работает. Обрыв на линии. Она соврала.

Меня поразила странная и абсолютно не свойственная ей речь. Короткие фразы, рубленые выражения. Казалось, она в состоянии выговаривать лишь односложные слова, выдавать сжатую информацию, как будто боялась, что у нее сорвется голос, выдаст ее чувства и дело кончится слезами.

- Откуда ты знаешь, что телефонистка соврала?

- Потому что это была не телефонистка. Ты бы и сам услышал. Не те выражения. Не тот голос. Не тот тон. Не то настроение. Они все говорят одинаково. Их учат этому. А это была подделка.

Движения ее глаз были под стать ритму речи. Она смотрела на меня, но тут же отводила взгляд; мучимый стыдом, я думал, что Лилли не может видеть меня, потому что я обманул ее. Она отрывалась от лицезрения своих рук только на мгновение - возможно, потому что все на этой кухне вызывало воспоминания о Джимми. Воспоминания, которые могли бы вдребезги разбить ее самообладание, если бы Лилли дала себе волю.

- Тогда я попыталась позвонить в город. Матери Бена. Моего покойного мужа. Бабушке Джимми. Она живет на другом конце города. Но сигнала не было. Телефон как мертвый. Нет телефона.

С другого конца кухни донесся звон фарфора и звяканье ложек. Это Саша выдвинула ящик из буфета.

Лилли сказала:

- Копы тоже не были копами. Выглядели как копы. В форме. Со значками. Пистолетами. Люди, которых я знала всю жизнь. Мануэль. Выглядит как Мануэль. Но действует совсем не так, как он.

- В чем разница?

- Они задали несколько вопросов. Что-то записали. Залили гипсом след. Под окном спальни Джимми. Посыпали порошком, но не всюду, где следовало. Только для отвода глаз. Они не старались. И даже не нашли ворону.

- Ворону?

- Их ничто... не волновало, - продолжила она, как будто не слыша моего вопроса и пытаясь понять причину их безразличия. - Мой свекор Лу был копом. Он старался. И делал свое дело. То, что должен был, понимаешь? Он был хороший коп. И добрый человек. Люди всегда знали, что ему не все равно. Не как... этим.

Я обернулся к Саше, думая, что она объяснит мне, при чем тут ворона и Луис Уинг. Саша кивнула. Я понял, что она знает, о чем идет речь, и все растолкует позже, если расстроенная Лилли не сделает этого сама.

Разыгрывая "адвоката дьявола", я сказал Лилли:

- Полиция должна быть невозмутимой и беспристрастной, чтобы хорошо делать свое дело.

- Я не о том. Они будут искать Джимми. Расследовать. Попытаются. Я думаю, это правда. Но они... давили на меня.

- Давили?

- Велели молчать. Двадцать четыре часа. Говорили, это затруднит расследование. Похищения детей пугают людей, понятно? Сеют панику. В полицию начинают звонить. Они потратят время на то, чтобы успокоить публику. Не смогут направить все силы на поиски Джимми. Дерьмо. Я не дура. Просто не в своей тарелке... но не дура. - Она едва не утратила самообладание, но сделала глубокий вдох и закончила тем же бесстрастным тоном:

- Они просто хотят заставить меня замолчать. На двадцать четыре часа. Но почему?

Я понимал, что именно заставляет Мануэля добиваться ее молчания. Ему требовалось время, чтобы определить, обычное ли это преступление или оно связано с Уиверном. Он был обязан скрывать последние. Сейчас он надеялся, что похититель - просто психопат, педофил, сатанист или человек, имеющий зуб на Лилли. Но вторгшийся в чужие владения мог быть одним из "превращающихся", человеком с ДНК, нарушенной ретровирусом, с измененной психикой, у которого чувство принадлежности к человечеству растворилось в кислоте желаний и стремлений, намного более странных и темных, чем любая мания. Но могла быть и другая связь с Уиверном. В последние дни следы всех бед, сваливавшихся на Мунлайт-Бей, вели в страшную зону за сеткой и колючей проволокой.

Будь похититель Джимми одним из "превращающихся", он ни за что не предстал бы перед судом. Если бы его поймали, то отправили бы в тайные генетические лаборатории Уиверна (которые, как мы подозревали, еще работают) либо в похожее и столь же секретное учреждение в другом месте, где его изучали бы и тестировали, отчаянно пытаясь найти лечение. Тогда Лилли попытались бы заставить принять состряпанную наспех версию того, что случилось с ее сыном. Если бы Лилли не удалось ни убедить, ни запугать, ее убили бы или поместили в психическое отделение больницы Милосердия ради соображений государственной безопасности и спокойствия общественности, хотя подлинной причиной этого было бы стремление защитить политиков, которые довели нас до краха.

Саша подошла к столу и поставила перед Лилли чашку чаю. На блюдечке лежал ломтик лимона. Рядом с чашкой она поместила фарфоровый поднос с молочником и сахарницей, из которой торчала серебряная ложечка.

Вместо того чтобы вернуть нас к действительности, эти предметы придали происходящему потусторонний характер. Я бы ничуть не удивился, если бы за этим столом очутились Алиса, Белый Кролик и Оболваненный Шляпник.

Видно, Лилли просила чаю, но сейчас она едва ли сознавала, что именно стоит перед ней. Ее усилия сдержаться становились все более заметными. Казалось, Лилли вот-вот сорвется, но она еще продолжала монотонно бормотать:

- Телефон мертвый. О'кей. Может, мне съездить к свекрови? Рассказать ей о Джимми. Думаешь, меня остановят? Остановят по дороге? Посоветуют молчать? Ради Джимми? А если я не остановлюсь? Если не буду молчать?

- Что тебе сказала Саша? - спросил я.

Лилли посмотрела мне в глаза и тут же отвела взгляд.

- В Уиверне что-то случилось. Что-то странное. Плохое. И как-то действует на нас. На каждого в Мунлайт-Бее. Они пытаются держать это в секрете. Это может иметь отношение к исчезновению Джимми. Какое-то отношение.

Я повернулся к Саше, которая успела отойти в дальний конец кухни.

- Это все?

- А разве она не окажется в большей опасности, если узнает остальное? - спросила Саша.

- Определенно, - сказал Бобби, продолжавший наблюдать за задним двором.

Учитывая состояние Лилли, я понял, что рассказывать ей все подробности не стоит. Если Лилли поймет, что человечеству грозит Апокалипсис, она потеряет остатки веры в то, что ее мальчик еще жив. Я ни за что не стал бы отнимать у нее последнюю надежду.

Кроме того, я увидел в окне, что на ночном небе появился сероватый налет, предвестник рассвета. Он был настолько слабым, что его мог заметить только такой человек с обостренным восприятием света и тени, как я. Мы потратили слишком много времени. Скоро мне придется скрыться от солнца. Я предпочитал делать это в хорошо оборудованном святилище моего собственного дома.

Лилли сказала:

- Я заслужила право знать. Знать все.

- Да, - согласился я.

- Все.

- Но сейчас у нас не хватит времени. Мы...

- Я боюсь, - прошептала она.

Я отодвинул чашку и протянул Лилли обе руки.

- Ты не одна.

Она посмотрела на мои руки, но не приняла их, как будто это прикосновение помешало бы ей держать себя в узде. Положив руки на стол ладонями вверх, я сказал:

- Если сейчас ты узнаешь больше, это не поможет. Я все расскажу тебе позже. Все. Но сейчас... Если тот, кто украл Джимми, не имеет отношения к... кутерьме в Уиверне, Мануэль сделает все, чтобы вернуть его тебе. Я знаю. Но если это связано с Уиверном, то полиции, включая Мануэля, доверять нельзя. Тогда нам придется рассчитывать только на себя. А мы предполагали это с самого начала.

- Тогда дело плохо.

- Да.

- Безумие.

- Да.

- Дело плохо, - повторила Лилли; ее тихий голос звучал зловеще, лицо напряглось, как сжатый кулак.

Я не мог смотреть на нее, но не отводил взгляда. Пусть она видит мои глаза. Может быть, это слегка успокоит ее.

- Побудь дома, - сказал я. - Мы должны знать, где тебя искать, если... когда мы найдем Джимми.

- На что ты надеешься? - ровно спросила Лилли, но в ее голосе слышалась дрожь. - Ты против... кого? Полиции? Армии? Правительства? Против всех?

- Все не так безнадежно. Этот мир станет безнадежным только тогда, когда мы сами захотим этого. Но, Лилли... тебе нужно быть здесь. Потому что, если это не связано с Уиверном, полиции может понадобиться твоя помощь. Или нужно будет сообщить тебе хорошую новость. В том числе и полиции.

- Но ты не должна быть одна, - сказала Саша. - Я съезжу за Дженной. - Дженна Уинг была свекровью Лилли. - О'кей?

Лилли кивнула.

Она не прикасалась к моим рукам, и я сложил их. Так же, как сделала она.

- Ты спрашивала, что они могут сделать, если ты не захочешь молчать и играть по их правилам. Что угодно. На это они способны... - Я сделал паузу, а затем продолжил:

- Я не знаю, куда ехала моя мать в день своей гибели. Она ехала из города. Может быть, для того, чтобы нарушить заговор молчания. Потому что она знала, Лилли. Знала, что случилось в Уиверне. Ей не сиделось на месте. Так же, как сейчас тебе.

У нее расширились глаза.

- Это был несчастный случай. Автокатастрофа.

- Нет.

В первый раз за все это время Лилли посмотрела мне в глаза и не отвела взгляда через секунду.

- Твоя мать. Генетика. Ее работа. Вот откуда ты так много знаешь.

Я промолчал. Лилли могла догадаться, что моя мать не просто хотела поднять шум, но сама была из тех, кто отвечал за случившееся в Уиверне. А если похищение Джимми имело отношение к заговору молчания, Лилли могла сделать еще один логический вывод и решить, что Джимми оказался в опасности в результате работы моей матери. Это тоже было бы верно, но далее она могла прийти к совершенно нелогичному следствию: решить, что я тоже отношусь к числу заговорщиков, принадлежу к ее врагам, и отшатнуться от меня. Но что бы ни сделала моя мать, я был Лилли другом и ее единственной надеждой на спасение сына.

- Лилли, ты можешь рассчитывать на нас. На меня, Бобби и Сашу. Верь нам.

- Я ничего не могу сделать. Ничего, - с тоской сказала она.

Напрягшееся лицо Лилли изменилось, но не расслабилось от сознания того, что друзья разделяют ее горе. Наоборот, оно стало еще жестче, словно собственная беспомощность угнетала Лилли и в то же время выводила из себя.

Три года назад, после смерти Бена, Лилли оставила работу помощника учителя, так как этого жалованья было недостаточно, чтобы вырастить Джимми. Поэтому она рискнула страховкой и открыла в порту, который посещало много туристов, магазин сувениров. Она не жалела усилий, и дело пошло на лад. Пытаясь преодолеть одиночество и боль потери, Лилли занималась Джимми и самообразованием: научилась класть кирпичи, замостила все дорожки вокруг бунгало, поставила красивый штакетник, заново отделала буфеты на кухне, стала первоклассной садовницей и разбила лучший цветник в своем квартале. Она привыкла сама заботиться о себе и справлялась с любым делом. Никакие трудности не мешали ей оставаться оптимисткой; Лилли была деятелем, борцом, не желавшим считать себя жертвой обстоятельств.

А сейчас - возможно, впервые в жизни - Лилли ощущала свою беспомощность в борьбе с тем, чего она не понимала и не могла понять. На этот раз веры в собственные силы было недостаточно. Ей оставалось только ждать. Ждать, что Джимми найдут живым и здоровым. Мертвым. Или случится самое страшное, и ей придется ждать всю жизнь, так и не узнав, что с ним случилось. Эта невыносимая беспомощность заставляла ее ощущать гнев, ужас и скорбь одновременно.

Наконец она разжала руки.

В глазах Лилли блеснули слезы, которых она больше не могла скрыть.

Я думал, что она потянется ко мне, и протянул ей руки.

Однако она закрыла лицо ладонями, заплакала и пробормотала:

- Ох, Крис, мне так стыдно!

Не зная, что заставляет ее стыдиться - то ли беспомощность, то ли неспособность держать себя в руках, - я обошел стол и привлек Лилли к себе.

Какое-то мгновение она сопротивлялась, но потом встала, обняла меня, уткнулась лицом в плечо и прерывающимся голосом произнесла:

- Я была... о боже... я была так жестока к тебе... Пораженный до глубины души, я пролепетал:

- Нет, нет, Лилли... Ты что, Барсук? Никогда такого не было...

- У меня не хватило... духу, - она дрожала как в лихорадке, с трудом выталкивала из себя слова, стучала зубами и цеплялась за меня, словно потерявшийся испуганный ребенок.

Я крепко обнимал ее и не мог вымолвить ни слова, как будто ее боль передалась мне. До меня начинало доходить, что именно она имеет в виду.

- Я обещала, - невнятно пробормотала она, задыхаясь от раскаяния. - Обещала. Но я не... смогла... когда дошло до дела... не смогла, - Лилли судорожно вздохнула и вцепилась в меня еще сильнее. - Я говорила, что мне все равно, но оказалось, что нет.

- Перестань, - прошептал я. - Все хорошо. Все правильно.

- Твое отличие, - сказала она, и на сей раз я понял. - Твое отличие. В конце концов оно сыграло свою роль. И я отвернулась от тебя. Но ты здесь. Когда понадобилось, ты пришел.

Бобби вышел с кухни на крыльцо. Нет, на заднем дворе не было ничего подозрительного. И вышел он не потому, что хотел оставить нас наедине. Напускное бесстрастие было броней, за которой прятался мягкосердечный, сентиментальный Бобби Хэллоуэй, которого, по его мнению, не знал никто. Даже я.

Саша пошла следом за Бобби. Когда она посмотрела на меня, я покачал головой, убеждая ее остаться.

Сбитая с толку, она стала вновь собирать на стол и сменила нетронутую чашку с остывшим чаем.

- Ты никогда не отворачивалась от меня, никогда, никогда, - сказал я Лилли, гладя ее по волосам и желая никогда в жизни не слышать этих слов.

Четыре года - с тех пор, как нам исполнилось шестнадцать, - мы мечтали пожениться. Но мы повзрослели и однажды поняли, что наши дети тоже могут страдать ХР. Я мирился со своей болезнью, однако не мог обречь на то же своего ребенка. Но даже если ребенок и не унаследовал бы этот ген, его ожидало сиротство, потому что я не рассчитывал жить долго. Хотя я мог бы прожить с Лилли и без детей. Она хотела иметь семью, что было справедливо и правильно. Ей приходилось бороться с вероятностью остаться молодой вдовой и со зловещей перспективой стать свидетельницей быстро развивающихся немощей, которые должны были поразить меня в последние годы, физических и духовных: запинающейся речи, потери слуха, неконтролируемой дрожи головы и рук, а то и слабоумия.

- Мы оба знали, что это должно кончиться, оба, - сказал я Лилли. Это было правдой, потому что позже я осознал, какому страшному испытанию хотел подвергнуть ее любовь.

Честно говоря, я мог уговорить ее выйти за меня и обречь на жизнь со слабоумным инвалидом: ее близость сделала бы мой закат менее пугающим и более терпимым. Мог закрыть глаза на то, что порчу ей жизнь из-за собственного эгоизма. Я не гожусь в святые, потому что не лишен себялюбия. Однажды она дерзнула высказать робкие сомнения; спустя неделю я неохотно понял, что ради меня она пойдет на любые жертвы - а я был готов позволить ей это, - но любовь, которую она будет испытывать ко мне после моей смерти, будет неизбежно испорчена сожалениями и горечью. А поскольку долго жить я не собирался, то таил про себя суетную мечту: тот, кто знал меня, должен был сохранить обо мне только светлую память. Я достаточно тщеславен и хочу, чтобы эту память лелеяли, чтобы обо мне вспоминали с любовью и смехом. В конце концов я понял, что для блага Лилли и моего собственного мы должны отказаться от мечты о совместной жизни, если не хотим, чтобы эта мечта превратилась в кошмар.

Сейчас, держа Лилли в объятиях, я понимал, что она чувствует себя виноватой в нашем разрыве, потому что первой заговорила о своих сомнениях. Когда мы перестали быть любовниками и договорились быть просто друзьями, меня продолжало тянуть к ней. Я впал в меланхолию, замкнулся, и мне не хватило доброты и человечности, чтобы поговорить с ней. Тем самым я заставил ее ощутить чувство вины и теперь, по прошествии восьми лет, должен был излечить нанесенную мной рану.

Когда я начал говорить это, Лилли пыталась возражать. Она привыкла осуждать себя, все эти годы мазохистски каялась в воображаемой вине, с ощущением которой не хотела расставаться. Раньше я считал, что она не хочет смотреть мне в глаза, потому что я не смог найти Джимми; как и она, я привык мучить себя угрызениями совести. Таковы последствия изгнания из рая. Осознанно или нет, но все мы чувствуем пятно на душе и пользуемся любой возможностью соскрести это пятно стальной щеткой.

Я держал в объятиях это дорогое мне существо, уговаривал, пытался убедить в том, что был жадным эгоистом и восемь лет назад едва не заставил ее пожертвовать ради меня своим будущим. Намеренно снижал сложившийся у нее мой образ. Это оказалось самым трудным делом на свете... потому что, обнимая Лилли и вытирая ей слезы, я понимал, что все еще дорожу ею и отчаянно хочу, чтобы она вспоминала обо мне светло, хотя мы больше никогда не будем любовниками.

- Мы поступили правильно. Оба. Если бы восемь лет назад мы этого не сделали, - заключил я, - ты бы не нашла Бена, а я Сашу. Это были самые драгоценные мгновения в нашей жизни - твоя встреча с Беном, а моя с Сашей. Святые мгновения.

- Я люблю тебя, Крис.

- А я тебя.

- Не так, как когда-то.

- Знаю.

- Лучше.

- Знаю, - повторил я.

- Чище, чем прежде.

- Можешь не говорить.

- Не потому, что я была готова была пойти против всех и любить тебя, несмотря ни на что. Не потому, что ты другой. Теперь я люблю тебя, потому что ты - это ты.

- Барсук... - сказал я.

- Да?

Я улыбнулся.

- Закрой рот.

У Лилли вырвался не то смешок, не то всхлип. Вернее, и то и другое. Она поцеловала меня в щеку и села на место, слегка успокоившаяся, но все еще снедаемая страхом за сына.

Саша поставила на стол другую чашку. Лилли взяла ее за руку и крепко сжала.

- Ты читала "Ветер в ивах"?

- Нет, пока не познакомилась с Крисом, - ответила Саша. Даже при свечах на ее щеках были видны слабо мерцавшие дорожки слез.

- Он называл меня Барсуком, потому что я заступалась за него. А теперь он мой Барсук. И твой тоже. А ты его, правда?

- Она здорово умеет размахивать дубиной, - отозвался я.

- Мы найдем Джимми, - сказала Саша, избавляя меня от необходимости повторять это немыслимое обещание, - и привезем его тебе.

- Ворона у тебя? - спросила Лилли.

Саша вынула из кармана лист бумаги и расправила его.

- После ухода копов я осмотрела спальню Джимми. Обыск был небрежный. Я подумала, что они могли что-то проглядеть. Это лежало под одной из подушек.

Я поднес листок к свече и увидел сделанный чернилами рисунок летящей птицы в профиль, с крыльями назад. Под рисунком было тщательно выведено от руки:

"Луис Уинг будет моим слугой в аду".

- Какое отношение имеет к этому твой свекор? - спросил я Лилли.

Ее лицо снова потемнело:

- Не знаю.

Бобби вернулся с крыльца:

- Пора ехать, брат.

Теперь все видели, что рассвет недалек. Солнце еще не вышло из-за восточных холмов, но небо посветлело, превратившись из черного в пыльно-серое. Задний двор казался не ночным пейзажем, а карандашным наброском.

Я показал Бобби рисунок.

- Может быть, это не имеет отношения к Уиверну. Может, у кого-то зуб на Луиса.

Бобби изучил листок, но не поверил, что похищение было всего лишь фактом мести.

- Как бы там ни было, следы ведут в Уиверн.

- Когда Луис ушел из полиции? - спросил я.

Лилли ответила:

- Он вышел в отставку четыре года назад, за год до смерти Бена.

- И до того, как в Уиверне все полетело кувырком, - заметила Саша. - Так что, возможно, эти вещи не связаны друг с другом.

- Связаны, - заупрямился Бобби. Он постучал пальцем по листку. - Слишком зловеще.

- Нам нужно поговорить с твоим свекром, - сказал я Лилли.

Она покачала головой.

- Невозможно. Он в Шорхейвене.

- В интернате для престарелых?

За последние четыре месяца у него было три инсульта.

После третьего наступил паралич. Он лишился речи. Врачи говорят, долго не протянет.

Высказанная Бобби характеристика "слишком зловеще" относилась не столько к словам, сколько к самой вороне. От рисунка исходила злобная аура: перья стояли дыбом, клюв был открыт в безмолвном крике, когти растопырены, и даже глаз, представлявший собой простой белый кружок, излучал гнев и ненависть.

- Можно взять? - спросил я Лилли. Она кивнула.

- Это грязь. Я не хочу к ней прикасаться. Мы оставили Лилли с чашкой чая и надеждой, сравнимой с каплей сока, которую можно было выжать из лежавшей на блюдце дольки лимона.

Спускаясь с крыльца, Саша сказала:

- Бобби, как можно скорее привези сюда Дженну Уинг. Я отдал ему набросок вороны.

- Покажи это ей. Спроси, не помнит ли она случая, когда Луис... ну, что-нибудь, что могло бы объяснить рисунок.

Пока мы шли через двор, Саша держала меня за руку.

Бобби спросил ее:

- Кто крутит музыку в твое отсутствие?

- Меня прикрывает Доги Сассман, - ответила она.

- Мистер "Харлей-Дэвидсон", человек-гора, секс-машина, - сказал Бобби, ведя нас по кирпичной дорожке к гаражу. - Что он предпочитает? "Хэви метал", от которого гудит в голове?

- Вальсы, - ответила Саша. - Фокстроты, танго, румбы, ча-ча-ча. Я предупредила, чтобы он ставил только приготовленную мной окрошку, иначе это была бы сплошная танцевальная музыка. Он любит бальные танцы.

Бобби, уже взявшийся за калитку, остановился, обернулся и недоверчиво посмотрел на Сашу. Потом он повернулся ко мне:

- Ты знал это?

- Нет.

- Бальные танцы?

- Он выиграл несколько призов, - сказала Саша.

- Доги? Он же здоровенный, как "Фольксваген".

- Старый или новый? - спросил я.

- Новый, - ответил Бобби.

- Он здоровенный, но очень изящный, - сказала Саша.

- У него хороший радиус поворота, - сказал я Бобби. То, что сближало нас, произошло снова. Слов не требовалось; достаточно было ритма, соблюдения заведенного ритуала, общего настроения или какого-нибудь пустяка, чтобы мы опять ощутили себя единым целым. Можно справиться со всем, включая конец света, если рядом друзья, которые чувствуют то же, что и ты. Бобби сказал:

- Я думал, Доги сшивается в барах для мотоциклистов, а не в танцевальных залах.

- Он ходит в бары для мотоциклистов два раза в неделю для развлечения, - ответила Саша. - Но не для того, чтобы покрасоваться там.

- Для развлечения? - переспросил Бобби.

- Он обожает подраться, - объяснила Саша.

- А кто этого не обожает? - пробормотал я. Когда мы вышли в переулок, Бобби промолвил:

- Этот малый отличный радиоинженер, правит "Харлеем", как будто выехал на нем из материнской утробы, встречается с красотками, которые могут заставить почувствовать себя устрицей даже "мисс Вселенную", для развлечения дерется с пьяными психами, берет призы в бальных танцах... Именно о таком брате мы мечтали, когда думали о возвращении в Уиверн.

- Ага, - буркнул я. - Ума не могу приложить, что будем делать, если нас пригласят на соревнования по танго.

- Точно. - Повернувшись к Саше, Бобби спросил:

- Он согласится? Она кивнула.

- Думаю, Доги согласится на что угодно.

Я ожидал встретить у гаража патрульную машину или неприметный седан с невозмутимыми стражами порядка, но переулок был пуст.

Небо над восточными холмами окрасилось в бледно-серый цвет. Листья эвкалиптов, росших на краю оврага, тихо шептали, что надо торопиться домой, пока не настало утро.

- Кроме того, он татуирован с ног до головы, - вспомнил я.

- Ага, - отозвался Бобби. - Татуировок у него больше, чем у пьяного матроса с четырьмя матерями и десятью женами.

Я сказал Саше:

- Если попадешь во враждебную среду, а рядом окажется здоровенный малый, покрытый татуировкой, волей-неволей захочешь, чтобы он был на твоей стороне.

- Это основной закон выживания, - согласился Бобби.

- Он описан в каждом учебнике биологии, - сказал я.

- И в Библии, - отозвался Бобби.

- В книге Левит, - сказал я.

- В Исходе тоже, - добавил Бобби. - И во Второзаконии.

Тут мой друг, увидевший какое-то движение и блеск глаз, вскинул ружье, я выхватил из кобуры "глок", Саша вынула револьвер, и мы развернулись в сторону приближавшейся угрозы, образовав группу махровых бандитов-параноиков. Для полноты картины нам не хватало только флага времен борьбы за независимость, на котором красовались бы свернувшаяся кольцом змея и слова "Не наступай на меня".

С восточного конца переулка к нам бесшумно приближалась стая койотов. Звери передвигались между стволами эвкалиптов, выходя из оврага и минуя полосу, заросшую густой травой и кустами чертополоха.

Эти степные волки, ростом уступающие лесным, с более узкими мордами и светлой шерстью, относятся к самым красивым и грациозным представителям семейства собачьих. Но даже тогда, когда койоты благодушны, сыты после удачной охоты, играют или греются на солнышке, они хищны, опасны и нисколько не похожи на плюшевые игрушки. Если бы следующий президент Соединенных Штатов вздумал сфотографироваться рядом с такой тварью на газоне дома 1600 по Пенсильвания-авеню, можно было бы не сомневаться, что на ядерной кнопке лежит палец Антихриста.

Койоты, выходившие в переулок при пепельном свете раннего пасмурного утра, напоминали адских охотников, рыскающих по земле после Судного дня. Вытянув головы, сверкая в темноте желтыми глазами, подняв уши и раскрыв мрачно усмехающиеся пасти, они собирались в стаю и молча оборачивались к нам. Эта картина напоминала мистическое видение индейца-навахо, вдохновленное пейотлем.

Обычно койоты передвигаются цепочкой, но эти шли толпой. Выходя в переулок, они становились плечом к плечу и образовывали более плотную шеренгу, чем свора собак или крысиная стая. От их жаркого дыхания в воздухе курился пар. Я не считал койотов, но их было больше тридцати. Все взрослые, без щенков.

Мы могли сесть в Сашин "Эксплорер" и закрыть двери, но чувствовали, что любое движение или демонстрация страха могут спровоцировать нападение. Единственное, что мы могли себе позволить, - это немного попятиться и прижаться спиной к двум машинам.

Койоты нападают на взрослых людей редко, но такие случаи известны. Охотясь парой или стаей, они преследуют мужчин или женщин только тогда, когда отчаянно голодают из-за мора мышей, кроликов и другой мелкой дичи. Они могут схватить, загрызть и утащить маленького ребенка, оставшегося без присмотра в парке или на заднем дворе, граничащем с пустошью, однако это также бывает чрезвычайно редко, учитывая, что люди живут рядом с койотами на всем западе Соединенных Штатов.

Меня больше всего тревожили не сами койоты, а ощущение того, что это не простые животные. Они вели себя необычно для данного вида; именно в этом заключалась опасность.

Хотя головы койотов были повернуты к нам, я чувствовал, что объектом их внимания является что-то другое. Они едва замечали нас, смотря куда-то вдаль, хотя переулок был пустым и тихим на протяжении восьми-десяти кварталов.

Внезапно стая двинулась вперед.

Хотя койоты живут семьями, но являются ярыми индивидуалистами и учитывают лишь собственные нужды, вкусы и настроения. Их независимость проявляется даже тогда, когда они охотятся вместе, но эта стая передвигалась с единодушием пираний, как будто руководствовалась общим разумом и общей целью.

Прижав уши, раскрыв пасти, словно для укуса, наклонив головы, вздыбив загривки, ссутулившись и опустив хвосты, койоты бросились вперед, но не к нам. Они держались восточного края переулка. Большинство бежало по гравию, но кое-кто придерживался пыльной обочины. Звери смотрели прямо перед собой, как будто видели жертву, не доступную глазу человека.

Ни я, ни Бобби не собирались стрелять; нам тут же вспомнилось поведение стаи козодоев в Уиверне. Сначала казалось, что птицы собираются с недобрыми намерениями, потом - что они что-то празднуют, а в конце - что ими владеет слепая страсть к самоуничтожению. Но у койотов я не ощущал ауры мрака и скорби, исходившей от козодоев, не чувствовал, что они ищут конца, несмотря на владевший ими странный пыл. Казалось, они представляли опасность, но не для нас.

Пока стая пробегала мимо, Саша держала револьвер обеими руками. Но, видя, что никто не косится на нас желтым глазом и даже не рычит, она медленно опускала оружие, пока то не уставилось дулом в землю.

Эти жарко дышавшие хищники словно соткались из предутреннего воздуха. Если бы не запах и не шлепанье лап по гравию, их можно было бы принять за призраков койотов, вышедших в поход после окончания шабаша, чтобы вернуться в свои истлевшие скелеты, ожидавшие их в полях и на пустырях.

Когда мимо нас пробежали замыкающие, мы повернулись и посмотрели вслед быстро удалявшейся процессии. Преследуемые серым рассветом, они исчезали вдали, как будто бежали за отступавшей на запад ночью.

Саша, которая была не только ди-джеем, но и автором песен, процитировала Пола Маккартни:

- "Бэби, я поражен".

- Мне есть что рассказать тебе, - промолвил я. - Сегодня ночью мы видели много странного.

- Просто каталог чертовщины, - подтвердил Бобби. Койоты исчезли в темноте. Я надеялся, что они просто свернули с переулка в овраг и вернулись в те неведомые царства, из которых появились.

- Мы видим их не в последний раз, - предсказала Саша; в ее тоне слышалась нотка дурного предчувствия.

- Может быть, - ответил я.

- Не может быть, а точно, - стояла на своем она - Ив следующий раз они не будут такими мирными.

Бобби переломил ружье, вытряхнул в ладонь патроны и сказал:

- Сейчас здесь будет солнце.

Это была не аллегория; приближался день. Беспощадное утро неторопливо снимало с ночи черный капюшон и обнажало ее мертвенно-бледное лицо.

Плотная пелена облаков не могла защитить меня от разрушительного действия солнца. Ультрафиолетовое излучение проникает даже сквозь грозовые тучи, и хотя оно обжигает не так сильно, как яркий солнечный свет, но все же повреждает мои глаза и кожу. Защитные лосьоны помогают снять ожог, однако не в состоянии предупредить меланому. Следовательно, мне нужно было искать убежище даже в такие дни, когда небо было угольно-черным, как сажа от трубки Сатаны, в которой сгорела пригоршня грешных душ. Я ответил Бобби:

- Надо немного поспать, а то от нас будет мало проку. Подави ухо, а потом заедешь за мной и Сашей между двенадцатью и часом дня. Составим план и отправимся на поиски.

- Ты не сможешь поехать в Уиверн до заката. Может быть, кому-то из нас следует отправиться туда раньше, - ответил он.

- Я за, но нет смысла делить Уиверн на квадраты и прочесывать их. На это уйдет слишком много времени. Так мы их никогда не найдем, - сказал я, гоня от себя мысль, что мы можем найти их слишком поздно. - Не имеет смысла идти туда без ищейки.

- Ищейки? - спросила Саша, засовывая револьвер в кобуру под джинсовой курткой.

- Мангоджерри, - ответил я, делая то же самое с "глоком".

Бобби заморгал глазами:

- Кошка?

- Она не просто кошка, - напомнил я Бобби.

- Да, но...

- И наша единственная надежда.

- Разве кошки могут быть ищейками?

- Эта может.

Бобби покачал головой.

- Брат, я никогда не привыкну к этому новому миру умных животных. Как будто живешь в мультфильме про утенка Дональда, где звери хихикают, а потом вспарывают себе брюхо.

- Мир Эдгара Аллана Диснея23, - сказал я. - Как бы там ни было, а Мангоджерри обитает в районе пристани. Нанеси визит Рузвельту Фросту. Он подскажет, как найти нашу ищейку.

Из затопленного тенями оврага к востоку от нас донесся жуткий вой койотов. Даже баньши24 не могли бы издавать более зловещих звуков, если бы они существовали на свете.

Саша сунула правую руку под куртку, как будто снова хотела вынуть револьвер.

Такой пронзительный хор часто звучит по ночам. Обычно он означает либо успешное окончание кровавой охоты, когда стае удается затравить оленя или какое-нибудь крупное животное, либо наступление полнолуния, неизменно оказывающего на этих зверей странное влияние; но этот леденящий душу вой редко слышится после рассвета. Как и все, что мы испытали этой ночью, жуткая серенада койотов вызвала у меня дурное предчувствие.

- Хреново, - поежился Бобби.

- Белые барашки, - сказал я, что на языке серферов означает огромные волны, опасные, как стая акул.

Пока я садился в Сашин "Эксплорер", Бобби проехал мимо нас в джипе, направляясь к дому Дженны Уинг, стоявшему на другом конце города.

Мы должны были увидеться не раньше чем через семь часов, но в то утро двенадцатого апреля еще не знали, что за денек нам предстоит. Неприятные сюрпризы стали накатываться на нас один за другим, как гряда монолитных волн выше человеческого роста, плодов тайфуна, разбушевавшегося на другом конце Тихого океана.


* * *


Глава 17

Саша припарковала "Эксплорер" на подъездной аллее, поскольку гараж был занят машиной моего отца, а также коробками с его одеждой и личными вещами. Однажды я почувствую, что смогу расстаться с этими предметами памяти, но пока этот день еще не настал.

Конечно, я понимал, что это нелогично. Воспоминания об отце, дававшие мне силу жить, не имели никакого отношения к одежде, которую он носил от случая к случаю, к его любимому свитеру или очкам в серебряной оправе. Отец оставался со мной благодаря его доброте, уму, смелости, любви и жизнерадостности. И все же дважды за три недели, прошедшие с тех пор, как я запаковал его вещи, я раскрывал одну из коробок просто для того, чтобы посмотреть на эти очки и этот свитер. В такие моменты я понимал, что мне тяжелее, чем кажется. Водопад скорби более высок, чем Ниагара, и я догадывался, что еще не достиг дна реки.

Выйдя из "Эксллорера", я не стал торопиться в дом, хотя утро уже почти настало. День с трудом восстанавливает цвета, украденные у мира ночью; и в самом деле, вокруг царили пепельно-серые тона, приглушавшие яркие отсветы. Несмотря на кумулятивный эффект ультрафиолетового излучения, стоило провести минуту-другую, любуясь двумя дубами перед входом.

Эти калифорнийские дубы с могучей кроной и толстыми черными сучьями возвышались над домом, который находился под их сенью круглый год: в отличие от восточных дубов они не сбрасывают листву на зиму. Я всегда любил эти деревья, часто лазил на них по ночам, чтобы стать ближе к звездам, но в последнее время они стали значить для меня еще больше, потому что напоминали о родителях, которые пожертвовали собственной жизнью ради того, чтобы вырастить такого неудачного ребенка, как я, и дать мне возможность жить припеваючи.

Свинцовый рассвет придавил своей тяжестью даже ветер. Дубы стояли неподвижно; каждый лист казался отлитым из бронзы.

Спустя минуту, успокоенный этой неподвижностью, я пересек газон и пошел к дому.

Это сооружение с каменной поперечной балкой, посеребренными временем и непогодой кедровыми стропилами, шиферной крышей, низкими стрехами и просторным крыльцом было современным, но естественным и, что называется, близким к земле. Это был единственный дом, который я когда-либо знал, а учитывая как среднюю продолжительность жизни больных ХР, так и мою способность находить приключения на свою задницу, не приходилось сомневаться, что я проживу в нем до самой смерти.

Тем временем Саша открыла переднюю дверь, и я вслед за ней прошел в холл.

Днем все окна были затянуты плотными шторами. Большинство светильников было снабжено реостатами; когда мы включали свет, он горел вполнакала. Большую часть времени я провожу при свечах, накрытых янтарными или розовыми плафонами, в полумраке, который одобрил бы любой медиум, общающийся с духами мертвых.

Саша прожила здесь весь месяц, прошедший после смерти отца, переехав из дома, который полагался ей как исполнительному директору "Кей-Бей". Но до сих пор она днем ходит из комнаты в комнату, встревоженная слабым солнечным светом, который пробивается сквозь закрытые ставни.

Она считает, что мой зашторенный мир успокаивает душу, что жизнь в полумраке Снежного королевства приятна и даже романтична. Чаще всего я соглашаюсь с ней, хотя иногда испытываю легкие припадки клаустрофобии и начинаю видеть в этой тени предвестницу близкой могилы.

Не прикасаясь к выключателям, мы поднялись в ванную и вместе приняли душ при лучистом свете декоративной керосиновой лампы. Это совместное омовение было не таким веселым, как обычно, и даже не таким веселым, как совместное катание на доске для серфинга, потому что мы устали физически, были измучены морально и беспокоились об Орсоне и Джимми. Я успел сделать за это время только одно: изложить Саше сильно сокращенный вариант моей встречи с похитителем, Большой Головой, Делакруа и событий в яйцевидной комнате.

Я позвонил Рузвельту Фросту, который жил на "Ностро-то", 18-метровой яхте класса "Блюуотер", стоявшей в бухте Мунлайт-Бея, и оставил, на автоответчике сообщение с просьбой прийти ко мне после двенадцати часов в любое удобное для него время, по возможности прихватив с собой Мангоджерри.

Кроме того, я позвонил Мануэлю Рамиресу. Дежурный сказал, что его нет на месте, и по моей просьбе передал сообщение на пейджер. Я продиктовал номер "Сабурбана" и сказал:

- На нем приехал похититель Джимми Уинга. Если хочешь, позвони мне после полудня.

Мы с Сашей уже лежали под простынями, когда кто-то позвонил в дверь. Саша накинула халат и пошла посмотреть, кто звонит.

Я тоже надел халат, босиком прошлепал на лестничную площадку и прислушался.

"Глок" был при мне. Конечно, Мунлайт-Бей - не парк юрского периода, но я бы не удивился, если бы в дверь позвонил вор на велосипеде.

Однако это был Бобби, явившийся вместо двенадцати в шесть утра. Услышав его голос, я сошел вниз.

Холл был едва освещен, но над столиком в стиле "Стикли" ярко горела репродукция картины Максфилда Пэрриша "Рассвет", как окно в лучший, таинственный мир.

Бобби был мрачен.

- Я ненадолго. Но тебе нужно это знать. Я отвез Дженну Уинг к Лилли и завернул к Чарли Даю.

Чарли Дай, имя которого по-вьетнамски звучало как Дай Тран Джи, был одним из издателей и главным репортером "Мунлайт-Бей Газетт" - газеты, принадлежавшей родителям Бобби. Хэллоуэи отказались от Бобби, но Чарли продолжал оставаться его другом.

- Чарли не может написать о сынишке Лилли, - продолжил Бобби, - по крайней мере, до тех пор, пока не получит разрешение, но я решил, что он должен знать. Честно говоря, я думаю, что он и так все знал.

Чарли был одним из горстки жителей Мунлайт-Бея - нескольких сотен из двенадцати тысяч, - знавших о биологической катастрофе, разразившейся в Уиверне. Его жена, доктор Нора Дай - бывшая Дай Мин Ту-Ха, - сейчас полковник в отставке; она была военным врачом и шесть лет командовала медсанчастью Форт-Уиверна; это очень высокий пост на базе с населением больше пятидесяти тысяч человек. Ее подчиненные лечили раненых и умирающих в ту ночь, когда несколько ученых из генетических лабораторий, достигнув кризиса в процессе "превращения", о котором тогда никто не догадывался, зверски набросились на своих коллег. Нора Дай слишком много знала, и уже через несколько часов после этих страшных событий ей и Чарли предъявили обвинение в подделке иммиграционных документов, оформленных двадцать шесть лет назад. Это была ложь, но пока они не согласились скрывать правду об уивернской катастрофе и ее последствиях, им грозила депортация без суда и следствия обратно во Вьетнам, откуда они уже никогда не вернулись бы. Угроза распространялась также на их детей и внуков, потому что те, кто состряпал это прикрытие, не ограничивались полумерами.

Мы с Бобби не знали, чем удалось подкупить Хэллоуэев, но "Мунлайт-Бей Газетт" опубликовала тщательно составленную версию происшедшего. Возможно, они верили в необходимость сохранения тайны. Возможно, не понимали всего ужаса происшедшего. Или просто боялись.

- Чарли заткнули рот, - сказал Бобби, - но в его жилах еще течет достаточно чернил. Он по-прежнему слышит новости и собирает их независимо от того, дают ему писать или нет.

- Он такой же мастер своего дела, как ты своего, - сказал я.

- Типичная газетная крыса, - согласился Бобби. Он стоял у одного из окон, обрамлявших вход: то были прямоугольные витражи из красных, янтарных, зеленых и прозрачных стекол. Они не были завешены наглухо, потому что низкий козырек и гигантские дубы и без того достаточно предохраняли крыльцо от прямого солнечного света. Бобби смотрел в кусок прозрачного стекла, словно ждал, что на дворе вот-вот появится нежелательный гость.

- Как бы там ни было, - продолжил он, - я подумал, что, если Чарли уже слышал о Джимми, он может знать еще что-то, чего мы не знаем. Он мог выудить информацию из Мануэля или кого-нибудь другого. Но я не был готов к тому, что мне выложил этот прохиндей. В ту ночь Джимми был одним из троих.

У меня свело живот от страха.

- Одним из троих похищенных детей? - спросила Саша. Бобби кивнул.

- Двойняшки Дэла и Джуди Стюартов.

Дэл Стюарт имел кабинет в колледже Эшдон и числился служащим министерства образования, но ходили слухи, что он тайно работает не то на министерство обороны, не то на агентство по охране окружающей среды, не то на федеральное бюро по выпечке пирожков. Возможно, он сам распространял эти слухи, чтобы скрыть правду. Он называл себя "уполномоченным по поиску грантов"; с таким же успехом можно называть ассенизатора "специалистом по утилизации органических удобрений". Официально его работа заключалась в ведении делопроизводства и бухгалтерии у тех профессоров, которые принимали участие в программах, финансируемых из федерального бюджета. Были веские причины впитать, что большинство таких исследований, ведущихся в Эшдоне, посвящено разработке альтернативного оружия, что колледж превратился в летнюю резиденцию бога войны Марса и что Дэл осуществлял связь между источниками финансирования разработки тайного оружия и учеными, которые получали свою долю. Как моя ма.

Я не сомневался, что Дэл и Джуди Стюарт были убиты исчезновением двойняшек, но в отличие от бедной Лилли Уинг, которая не была ни в чем виновата и не подозревала о том, что творится в Мунлайт-Бее, Стюарты были добровольными шпионами Сатаны и знали, что сделка, в которую они вступили, требует от них страдать молча. Я донельзя удивился, узнав, что Чарли вообще слышал о похищениях.

- Чарли и Нора Дай живут с ними дверь в дверь, - объяснил Бобби, - хотя не думаю, что они ходят друг к другу на шашлыки. Близнецам по шесть лет. Около девяти вечера Джуди полола сорняки и вдруг услышала шум. Она обернулась и увидела рядом незнакомца.

- Коренастого, с коротко стриженными черными волосами, желтыми глазами, толстыми губами и зубами, как зерна кукурузы, - сказал я, описывая похитителя, с которым столкнулся в подземельях склада.

- Высокого, атлетического сложения, светловолосого, зеленоглазого, со сморщенным шрамом на левой щеке.

- Новенький, - сказал я.

- Абсолютно. В руке у него была тряпка с хлороформом, и прежде чем Джуди поняла, что происходит, малый набросился на нее, как масло на сыр.

- Масло на сыр? - удивился я.

- Так выразился Чарли.

Чарли Дай, спаси его бог, пишет великолепные статьи, но хотя считает английский своим родным языком уже двадцать пять лет, он владеет разговорной лексикой далеко не так, как классической прозой. Идиомы и метафоры часто подводят его. Однажды он сказал мне, что августовский вечер был "жарким, как три жабы на кухне". Я два дня хлопал глазами, пока не понял, что он спутал два английских слова: "toads" - жабы и "toasts" - гренки.

Бобби снова посмотрел в мозаичное окно, на сей раз более внимательно, а затем повернулся ко мне:

- Когда Джуди очнулась от хлороформа, двойняшки Аарон и Энсон исчезли.

- Два психа украли троих детей в одну и ту же ночь? - не веря своим ушам, спросил я.

- В Мунлайт-Бее не бывает случайных совпадений, - сказала Саша.

- Плохая новость для нас, а для Джимми просто ужасная, - промолвил я. - Если мы имеем дело не с извращенцами, то эти мерзавцы действуют из побуждений, которые не имеют ничего общего с психопатологией, потому что это не лезет ни в какие ворота. Они "превращаются", а то, во что они "превращаются", толкает их на неслыханные зверства.

Есть нечто еще более странное, чем "превращение" двух подонков в чудовищ, - сказал Бобби. - Мерзавец оставил в кровати близнецов рисунок.

- Ворона? - догадалась Саша.

- Чарли назвал ее вороном. Есть разница. Ворон сидит на камне, расправив крылья для полета. Не в той же позе, что на первом рисунке. Но послание то же: "Дэл Стюарт будет моим слугой в аду".

- Дэл имеет представление, что это значит? - спросил я.

- Чарли Дай говорит, нет. Но он думает, что Дэл узнал похитителя по описанию Джуди. Может быть, поэтому малый и показался ей. Он хотел, чтобы Дэл знал.

- Но если бы Дэл узнал его, то сообщил бы копам, - сказал я, - и с мерзавцем было бы покончено.

- Чарли сказал, что Дэл ничего им не сообщил. В голосе Саши прозвучали отвращение и недоверие:

- Его детей похитили, а он скрывает информацию от копов?

- Дэл по уши увяз в истории с Уиверном, - вмешался я. - Может быть, он обязан помалкивать о личности похитителя, пока не получит у своего начальства разрешение на разговор с копами.

- Если бы это были мои дети, я бы плюнула на правила, - ответила она.

Я спросил Бобби, что сказала Дженна Уинг о вороне и послании, оставленном под подушкой. Оказалось, что она не имеет об этом представления.

- Впрочем, я слышал еще кое-что, - сказал Бобби, - и это окончательно превращает дело в головоломку.

- То есть?

- Чарли говорит, что две недели назад школьные медсестры и врачи из управления здравоохранения округа проводили ежегодный осмотр всех дошкольников и младшеклассников в городе. Обычная проверка зрения, слуха, флюорография. Но на этот раз они брали анализы крови.

Саша нахмурилась.

- Всем ребятишкам делали анализ?

- Пара медсестер заикнулась, что для этого нужно разрешение родителей, но чиновник из округа навешал им лапши на уши насчет нескольких случаев скрытого гепатита, который может перерасти в эпидемию. Мол, именно поэтому они проводят предварительное обследование.

Мы сразу поняли, что имеет в виду Бобби, и Саша обхватила себя руками, словно ей стало холодно.

- Они проверяют ребятишек не на гепатит, а на ретро-вирус.

- Чтобы определить, насколько он распространился в городе, - добавил я.

Тут Бобби и изложил свою версию, куда более зловещую.

- Мы знаем, что "яйцеголовые" ломают себе мозги в поисках лекарства, верно?

- Аж уши дымятся, - согласился я.

- А вдруг они выяснили, что небольшой процент инфицированных обладает природным иммунитетом к ретровирусу?

- А вдруг эта мерзость не может передать некоторым генетический материал, который она несет? - подхватила Саша.

Бобби пожал плечами.

- Или что-нибудь другое. Они могут захотеть изучить тех, кто обладает иммунитетом.

При мысли о том, к чему это ведет, меня затошнило.

- Джимми Уинг, двойняшки Стюартов... Может быть, анализы обнаружили в их крови антитела, энзимы, механизмы, или как их там...

Но Саша не хотела принимать нашу логику.

- Для исследований им не нужны дети. Достаточно брать образцы крови или тканей каждые несколько недель.

С неохотой вспомнив людей, которые когда-то работали с моей ма, я сказал:

- Если у тебя нет моральных ограничений, если ты уже использовал в экспериментах людей вроде осужденных каторжников, похитить ребенка для тебя раз плюнуть.

- Ничего не надо объяснять, - подтвердил Бобби. - И родителей уговаривать не придется.

Саша пробормотала слово, которого я никогда от нее не слышал.

- Брат, - сказал Бобби, - кажется, у конструкторов автомобильных и авиационных двигателей есть термин, означающий "тест на разрушение".

- А, понимаю, куда ты клонишь. Да, я уверен, что в некоторых биологических исследованиях есть то же самое. Проверка на то, сколько может выдержать организм, пока не разрушится.

Саша прошипела то же слово, которое я только что слышал, и повернулась к нам спиной, словно не хотела ни видеть, ни слышать нас. Бобби сказал:

- Может быть, самый быстрый способ понять, почему тот или иной объект - в данном случае один из этих малышей - имеет иммунитет к вирусу, заключается в том, чтобы заражать его лошадиными дозами инфекции и изучать реакцию организма.

- Пока не убьют его, да? - гневно спросила Саша, снова поворачиваясь к нам. Ее прелестное лицо раскраснелось так, словно она наполовину наложила грим для пантомимы.

- Пока не убьют окончательно, - подтвердил я.

- Мы не знаем этого наверняка, - попытался утешить ее Бобби. - У нас нет данных. Это всего лишь полусумасшедшая гипотеза.

- Полусумасшедшая, однако правдоподобная, - уныло сказал я. - Но при чем тут эта дурацкая ворона? Мы посмотрели друг на друга. Ответа не было.

Бобби снова подозрительно уставился в окно. Я спросил:

- Брат, что там? Ты заказал пиццу?

- Нет, но город кишит анчоусами.

- Анчоусами?

- Рыбообразными типами. Вроде тех зомби, которых мы видели сегодня ночью, когда ехали из Уиверна к дому Лилли. Типов с мертвыми глазами в седане. Я видел и других. У меня такое чувство, что готовится какое-то выдающееся паскудство.

- Худшее, чем конец света? - спросил я. Он бросил на меня удивленный взгляд, а затем усмехнулся.

- Ты прав. Хуже не бывает.

- Да уж, - мрачно буркнула Саша. - Хрен редьки не слаще.

Бобби обернулся ко мне и сказал:

- Я знаю, за что ты ее любишь.

- За то, что она мое личное солнышко, - ответил я.

- Ходячая добродетель, - сказал он.

- Пятьдесят пять кило меду, - сказал я.

- Пятьдесят, а не пятьдесят пять, - уточнила она. - И забудьте о том, что я называла вас Карли и Ларри. Для Ларри это оскорбление.

- Значит, мы Карли и Карли? - спросил Бобби.

- Она думает, что она Мо, - сказал я. Саша ответила:

- Я думаю, что хочу спать. Но боюсь, что от таких новостей не уснешь.

Бобби покачал головой.

- Это единственное, что я мог сделать, - промолвил он и вышел.

Я запер дверь и смотрел Бобби вслед, пока он не уехал.

Расставание с другом заставило меня нервничать.

Может быть, я нытик, невротик, параноик. Но в данных обстоятельствах только это спасало меня от безумия.

Если бы мы всегда сознавали, что дорогие нам люди смертны, что их жизнь висит не на волоске, а на паутинке, возможно, мы были бы более добры к ним и более благодарны за их любовь и дружбу.

Мы с Сашей поднялись наверх, легли в постель, взялись за руки и помолчали.

Мы боялись. Боялись за Орсона, за Джимми, за Стюартов, за самих себя. Чувствовали себя маленькими и беспомощными. Однако через несколько минут заговорили о наших любимых итальянских соусах. Едва не победил песто с орехами, но в конце концов мы сошлись на марсале, а затем снова умолкли.

Едва я решил, что Саша задремала, как она сказала:

- Ты плохо знаешь меня, Снеговик.

- Я знаю твое сердце. Этого достаточно.

- Я никогда не рассказывала тебе о своей семье, о своем прошлом, кем я была и что делала до того, как пришла в "Кей-Бей".

- Хочешь рассказать это сейчас?

- Нет.

- Вот и хорошо. А то у меня нет сил.

- Неандерталец.

- А ты кроманьонец. Именно этим и объясняется твое превосходство.

Она помолчала и ответила:

- Может быть, я никогда не расскажу тебе о своем прошлом.

- Даже завтра?

- Ты действительно не хочешь этого знать?

Я сказал:

- Я люблю тебя такой, какая ты есть. И уверен, что любил бы тебя такой, какой ты была. Но мне нравится то, чем я владею сейчас.

- Ты относишься к людям без предубеждения.

- Я праведник.

- Я серьезно.

- Я тоже. Праведник и есть.

- Задница.

- Нехорошо так говорить о праведниках.

- Ты единственный человек из всех, кого я знаю, кто судит людей только по их поступкам и прощает их, когда они исправляются.

- Ну да. Нас таких двое. Я и Иисус.

- Неандерталец.

- Осторожнее, - предупредил я. - Можно навлечь на себя кару небесную. Огненные стрелы. Кипящую смолу. Чуму на всю эту местность. Дождь из лягушек. Геморрой.

- Я смущаю тебя, да? - спросила она.

- Да, Мо, смущаешь.

- Крис, все, о чем я говорю, составляет твою особенность. Именно это отличает тебя от других. Не ХР. Я молчал. Она сказала:

- Ты изо всех сил ищешь реплику, которая заставит меня снова сказать тебе "задница".

- Или хотя бы "неандерталец".

- Это тоже твоя особенность. Спокойной ночи. Она выпустила мою руку и легла на бок.

- Я люблю тебя, Саша.

- А я тебя, Снеговик.

Несмотря на темные маркизы и плотно закрытые шторы, края окон окаймляли полоски слабого света. Даже это пасмурное утро было прекрасно. Мне до ужаса хотелось выйти наружу, встать, поднять лицо к небу и начать разглядывать облачные фигуры и животных. Хотелось стать свободным.

Я сказал:

- Гуделл...

- М-мм?

- Твое прошлое.

- Да?

- Ты ведь не состояла в банде, правда?

- Задница.

Я облегченно вздохнул и закрыл глаза.

Тревога за Орсона и троих пропавших детей должна была лишить меня сна, но я уснул сном праведника или тупого неандертальца.

Когда четыре часа спустя я вернулся, Саши в постели не было. Я оделся и пошел ее искать.

К двери холодильника была магнитом прикреплена записка: "Ушла по делу. Скоро вернусь. Ради бога, не ешь на завтрак сырные энчиладас. Возьми хлопья с отрубями. Мо".

Пока сырные энчиладас разогревались в духовке, я прошел в столовую, которая теперь стала музыкальной студией Саши, так как ели мы на кухне. Обеденный стол, стулья и другую мебель мы перенесли в гараж, и в столовой разместились ее электронная клавиатура, синтезатор, подставка с саксофоном, кларнет, флейта, две гитары (одна электронная, другая акустическая), виолончель с табуретом, музыкальный центр и столик для записи нот.

Кроме того, мы переоборудовали кабинет на первом этаже в гимнастический зал. Вдоль стен расположились велотренажер, тренажер для гребли, гантели, а в центре лежал мат. Саша всерьез увлекалась гомеопатией, поэтому полки были уставлены тщательно рассортированными пузырьками с витаминами, минералами, травами, а также, насколько я знаю, толченым крылом летучей мыши, маслом из жабьего глаза и мармеладом из печени игуаны.

Ее впечатляющая библиотека занимала в прежнем доме всю столовую. Здесь же Сашины книги заполонили весь дом.

У нее было множество увлечений: кулинария, музыка, аэробика, книги и я. Вернее, я знал только о них. Я никогда не спрашивал, какое из увлечений является для нее главным. Не потому, что боялся оказаться на пятом месте из пяти. Я был бы счастлив оказаться пятым и даже вообще попасть в список.

Я обошел столовую, потрогал гитары и виолончель, взял саксофон и сыграл несколько тактов из старого хита Гари Ю. С. Бонда "Квартет на троих". Саша учила меня играть. Не могу сказать, что я добился выдающихся успехов, но получалось неплохо.

Честно говоря, я взял сакс не для практики. Можете считать это романтичным или отталкивающим-, но мне хотелось прикоснуться губами к тому месту, которого касались губы Саши.

На завтрак я съел три пышных сырных энчиладас и запил их ледяным пепси. Если я доживу до нарушения обмена веществ, то в один прекрасный день пожалею, что не признавал правил здорового питания и относился к еде как к развлечению. Но, слава богу, пока я нахожусь в том счастливом возрасте, когда никакие излишества не в состоянии испортить талию в семьдесят восемь сантиметров.

Поднявшись наверх в спальню для гостей, которая стала моим кабинетом, я сел за письменный стол и пару минут разглядывал фотографии отца и матери. Ее лицо сияло добротой и умом. Его - добротой и мудростью.

Я редко видел свое лицо при свете. Когда несколько раз я смотрелся в зеркало, то ничего не мог понять. Это угнетало меня. Как могут лица родителей сиять благородством, а мое оставаться загадкой?

Может быть, их отражения тоже казались им таинственными?

Я сомневался в этом.

Возможно, я находил утешение в том, что Саша любит меня - примерно так же, как кулинарию или даже аэробику. На равенство с книгами или музыкой я не претендовал. Хотя и надеялся.

В моем кабинете среди сотен томов поэзии и справочников (как моих собственных, так и отцовских) был толстый латинский словарь. Я посмотрел, как по-латыни "пиво".

Бобби сказал: "Carpe cerevisi". Лови пиво. Все было правильно.

Мы были друзьями, и я знал, что Бобби никогда не учился классической латыни. Следовательно, он положил меня на обе лопатки. То, что он посмеялся надо мной, было проявлением истинной дружбы.

Я закрыл словарь, отложил его в сторону и взял лежавший на столе экземпляр книги, в которой описал свою жизнь как жизнь ребенка, осужденного на вечную темноту. Эта книга была бестселлером четыре года назад, когда я думал, что знаю смысл жизни. Лишь потом до меня дошло, что беззаветная любовь матери и ее желание избавить сына от болезни сделали меня ребенком с плаката, посвященного Судному дню.

Я не открывал эту книгу два года. Она стояла на одной из полок за письменным столом. Должно быть, Саша брала ее и забыла поставить обратно.

Кроме того, на столе стояла декоративная жестяная коробка с портретами собак. В середине крышки красовались строки из стихотворения Элизабет Барретт Браунинг25:

"У моей собаки тьма
Доброты, любви, ума,
Как у человека.
Я клянусь ее любить,
Гладить, холить и хвалить
Присно и вовеки".

Эта коробочка была подарком моей матери, сделанным в тот день, когда она принесла домой Орсона. Я держал в ней собачье печенье, которое пес очень любил, и время от времени давал ему пару кусочков. Не в качестве поощрения за успехи в учебе (я ничему его не учил, потому что он в этом не нуждался), а просто чтобы сделать ему приятное.

Когда мать принесла Орсона, я не знал, что он особенный. Эта тайна раскрылась намного позже ее смерти. В ту ночь, когда умер отец. Вручая мне коробочку, ма сказала:

- Крис, я знаю, ты будешь его любить. Но когда ему понадобится - а понадобится непременно, - пожалей его. Его жизнь не менее трудна, чем твоя.

В то время я думал, что она хочет сказать этим только одно: животные испытывают страх и страдают в этом мире так же, как и мы, люди. Теперь я знаю, что в ее словах таился иной, более глубокий смысл.

Я потянулся к банке, собираясь взвесить ее и удостовериться, что Орсону хватит лакомств, чтобы отметить его триумфальное возвращение, но руки затряслись так сильно, что я не рискнул прикоснуться к ней.

Я сплел пальцы, уставился на побелевшие костяшки и понял, что сижу так же, как сидела Лилли Уинг, когда мы с Бобби вернулись из Уиверна.

Орсон. Джимми. Аарон. Энсон. Их имена жалили меня, как колючая проволока. Пропавшие мальчики.

Я ощущал себя ответственным за них. Это отчаянное чувство долга было бы совершенно необъяснимым, если бы я сам - несмотря на то, что мне повезло с родителями и друзьями, - не был пропавшим мальчиком, обреченным оставаться таковым, пока не настанет день, когда я смогу выйти из своей темноты в светлый мир, ждущий за ее пределами.

Я начинал терять терпение. Если речь шла о пешем туристе, севшей в горах авиетке или заблудившейся в море лодке, от заката до рассвета поиски обычно прекращались. У нас же все обстояло наоборот, не столько из-за моего ХР, сколько из-за необходимости собрать силы и действовать в обстановке строжайшей секретности. Сомневаюсь, что члены поисковых партий так же смотрят на часы каждые две минуты, кусают губы и изнывают от досады, дожидаясь первых проблесков рассвета. Я просмотрел дыру в циферблате, обгрыз кожу с губ и к тому времени, когда часы показали "12.45", едва не рехнулся.

За несколько минут до часа, когда от "едва" почти ничего не осталось, раздался звонок в дверь.

Я скатился по лестнице, держа в руке "глок", и сквозь один из витражей увидел стоявшего на крыльце Бобби. Он отвернулся от двери и смотрел на улицу, словно ожидая, что в одной из припаркованных машин может сидеть наряд полицейских, а проезжающий по улице седан окажется банкой с анчоусами.

Когда Бобби вошел в дом, я закрыл за ним дверь и сказал:

- Потрясная рубашка.

На гавайке были изображены красно-серый пляж вулканического происхождения и синие папоротники, выглядевшие особенно прохладными на фоне черного пуловера с длинными рукавами.

- Работа Иолани, - сказал я. - Пуговицы из скорлупы кокоса. 1955 год.

Не обращая внимания на мою эрудицию, Бобби устремился на кухню и буркнул:

- Я снова виделся с Чарли Даем.

Кухня была освещена только прижавшимся к шторе пепельным лицом дня, часами с цифровой индикацией и двумя толстыми свечами, стоявшими на столе.

- Пропал еще один ребенок, - сказал Бобби. Я снова ощутил дрожь в руках и положил "глок" на кухонный стол.

- Кто, когда?

Вынув бутылку "Горной росы" из холодильника, в котором обычная лампочка была заменена низковольтовой, выкрашенной в розовый цвет, Бобби выпалил:

- Венди Дульсинея!

- Ox... - только и вымолвил я. Других слов у меня не было.

Мать Венди, Мэри, на шесть лет старше меня; когда мне было тринадцать, родители платили ей за то, что она учила меня играть на фортепиано. Бедняжка потерпела сокрушительное фиаско. Тогда я лелеял мечту в один прекрасный день играть на рояле рок-н-роллы, как Джерри Ли Льюис, и барабанить по клавишам так, чтобы от них дым валил. В конце концов родители и Мэри пришли к выводу - и сумели убедить меня, - что я скорее научусь летать как птица, чем стану классным пианистом.

- Венди семь лет, - сказал Бобби. - Мэри везла ее в школу. Вывела машину на подъездную аллею. Потом вспомнила, что что-то забыла, и пошла в дом. Когда через две минуты она вернулась, машина исчезла. Вместе с Венди.

- И никто ничего не видел?

Бобби откупорил бутылку "Горной росы"; в этом напитке было достаточно сахара, чтобы вызвать кому у диабетика, а кофеина столько, что его хватило бы шоферу-дальнобойщику на пятьсот миль пути. Было видно, что мой друг вовсю готовится к трудному испытанию.

- Никто ничего не видел и не слышал, - подтвердил он. - Соседи словно оглохли и ослепли. Я начинаю думать, что происходящее вокруг более заразно, чем вирус твоей матери. Похоже, у нас здесь свирепствует инфекция под названием "ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу". Во всяком случае, копы нашли машину Мэри брошенной у "Девяти пальм".

"Девять пальм" - торговый центр, который после закрытия Форт-Уиверна лишился всех своих покупателей и миллиарда долларов, что питали экономику округа. Ныне окна "Девяти пальм" были выбиты, автостоянка заросла сорняками, пробившимися сквозь трещины в асфальте, шесть из девяти пальм, давших название этому месту, засохли, побурели, умерли и были брошены даже древесными крысами.

Торгово-промышленная палата часто называла Мунлайт-Бей "жемчужиной Центрального побережья". Город оставался красивым, очаровывал своей архитектурой и зелеными улицами, но следы ран, нанесенных закрытием Уиверна, были видны повсюду. Жемчужина сверкала уже не так, как раньше.

- Они обыскали все пустующие магазины, - сказал Бобби, - боясь, что обнаружат труп Венди, но его там не было.

- Она жива, - пробормотал я. Бобби посмотрел на меня с жалостью.

- Все они живы, - не сдавался я. - Должны быть. Сейчас во мне говорил не здравый смысл, а вера в чудо.

- Еще одна ворона, - сказал Бобби. - Мэри назвала ее черным дроздом. Рисунок лежал на заднем сиденье машины. Птица пикировала на жертву.

- А текст?

- "Джордж Дульсинея будет моим слугой в аду". Мужа Мэри звали Фрэнк Дульсинея.

- Какой еще, к черту, Джордж?

- Дед Фрэнка. Он умер. Был судьей в верховном суде штата.

- Давно?

- Пятнадцать лет.

Я был раздосадован и сбит с толку.

- Если похищения совершаются из мести, какой смысл красть Венди, чтобы рассчитаться с человеком, которого уже пятнадцать лет как нет на свете? Прадед Венди умер задолго до ее рождения. Он никогда не видел ее. Разве можно получать удовлетворение от мести мертвому?

- Извращенец может. У него мозги набекрень, - сказал Бобби.

- Сомневаюсь.

- Или вороны - только прикрытие, чтобы заставить всех думать, будто это дело рук какого-то психа, а самим упечь детей в тайную лабораторию.

- "Может быть, может быть"... Слишком много "может быть", - проворчал я. Он пожал плечами:

- Не требуй от меня невозможного. Я всего лишь серфер без царя в голове. Этот убийца, про которого ты говорил... Малый из новостей. Он оставлял таких ворон?

- Судя по тому, что я читал, нет.

- Разве серийные убийцы оставляют следы?

- Ага. Они называют это "подписью". Как факсимиле. Фирменный знак.

Я посмотрел на часы. До заката оставалось около пяти часов. Нужно было готовиться к возвращению в Уиверн. Но даже если подготовиться не удастся, мы поедем туда все равно.


* * *


Часть II
Страна "нигде"

Глава 18

Бобби налил себе вторую чашку "Горной росы" и сел на табурет виолончелиста, но не взял в руку смычок.

Кроме инструментов и стола для записи нот, в бывшей столовой имелся музыкальный центр с проигрывателем для компакт-дисков и архаичной магнитофонной декой. Точнее, дек было две, что позволяло Саше дублировать кассеты с собственными записями. Я включил центр; он освещал комнату не больше, чем пробивавшийся сквозь шторы солнечный свет.

Иногда Саша, придумав мелодию, была убеждена, что ненароком обокрала другого сочинителя. Дабы удостовериться, что ее музыка оригинальна, она часами прослушивала подозрительные произведения, пока не приходила к выводу, что новое творение создано исключительно благодаря ее собственному таланту.

Музыка - единственная область, где Сашу терзают беспочвенные сомнения. Кулинария, литературные вкусы, занятия любовью и все остальное получается у нее непринужденно, уверенно и подвергается лишь здоровой самокритике. Но в том, что касается сочинительства, она частенько ощущает себя заблудившимся ребенком; в такие минуты Саша становится настолько беззащитной, что хочется обнять ее и успокоить. Несмотря на то, что она злится и может огреть меня флейтой, линейкой или каким-нибудь другим музыкальным орудием ближнего боя.

Я подозреваю, что толика невротического поведения придает вкус любому увлечению, и исправно вношу в нашу связь свою лепту.

Я вставил в магнитофон кассету из конверта, найденного рядом с разложившимся трупом Лиланда Делакруа на кухне бунгало Мертвого Города, затем развернул стоявшее у стола кресло, сел и нажал на кнопку пульта дистанционного управления.

С полминуты слышалось только шипение пустой магнитной ленты. Затем раздался негромкий щелчок, отмечавший начало записи, и новое шипение. То было глубокое ритмичное дыхание человека (видимо, самого Делакруа), занимавшегося либо медитацией, либо ароматерапией.

Бобби сказал:

- Я надеялся услышать не дыхание, а разоблачение. Звук был очень мирный, без малейшего следа страха, угрозы или какого-нибудь другого чувства. Но у меня встали дыбом волосы на голове, как будто кто-то действительно стоял сзади и дышал мне в затылок.

- Он пытается овладеть собой, - сказал я. - И дышит так специально.

Мгновение спустя моя версия подтвердилась. Дыхание стало прерывистым, потом бурным, а потом Делакруа зарыдал, задыхаясь от боли, издавая отчаянные вопли и судорожно всхлипывая в промежутках.

Хотя я не знал этого человека, у меня разрывалось сердце от жалости. К счастью, плач длился недолго: Делакруа выключил магнитофон.

Затем раздался еще один щелчок, запись началась снова, и хотя Делакруа сдерживался с трудом, он ухитрялся говорить Его голос был таким хриплым от слез, что временами речь становилась невнятной. Тогда он умолкал и то ли глубоко дышал, то ли прикладывался к бутылке виски.

"Это предупреждение. Завещание. Мое завещание. Предупреждение миру. Не знаю, с чего начать Начну с худшего Они умерли. Это я убил их. Другого способа спасти их не было. Не было. Ты должен понять... Я убил их, потому что любил. Помоги мне господь. Я не мог позволить им страдать, не мог позволить, чтобы их использовали. Использовали. О боже, я не мог позволить, чтобы их использовали таким образом. Я не мог сделать ничего другого..."

Я вспомнил моментальные снимки, лежавшие рядом с трупом Делакруа. Маленькая щербатая девочка, похожая на эльфа. Мальчик в синем костюме и красном галстуке бабочкой. Симпатичная блондинка с соблазнительной улыбкой. Видимо, они и были теми, кого потребовалось убить, чтобы спасти.

"У всех нас появились эти симптомы. Мы обнаружили их в полдень, в воскресенье, и назавтра собирались ехать к врачу, но не сделали этого до сих пор. Небольшой жар. Озноб. И каждый раз этот трепет... странный трепет в груди... а иногда в животе, в диафрагме, потом в шее, вдоль позвоночника... может быть, пульсирующий нерв, или сердцебиение, или... несильный... еле заметный... еле заметный трепет, но такой... неприятный... и тошнота... невозможно есть..."

Делакруа снова сделал паузу, восстановил дыхание и глотнул какого-то напитка.

"Правда. Надо рассказать правду. Почему мы не могли поехать к врачу. Надо было обратиться к руководству проекта. Сообщить им, что это не кончилось. Я знал. Почему-то знал, что оно не кончится. Все мы чувствовали то же самое. И оно не было похоже на то, что мы испытывали прежде. О боже, я знал. Я слишком боялся, чтобы думать об этом, но знал. Я не понимал, как это случилось, но знал, что это вернется. Уиверн, Иисусе, опять Уиверн, после стольких месяцев. Морин укладывала Лиззи, положила ее в кровать, и вдруг Лиззи начала... она... начала плакать..."

Делакруа сделал еще один глоток и со стуком поставил стакан, когда тот опустел.

"Я был на кухне и слышал, что Лиззи... моя маленькая Лиззи так напугана, так плачет... побежал туда, в спальню. Она была... она... конвульсии... брыкалась и молотила воздух кулачками. Морин не могла удержать ее. Я думал... конвульсии... боялся, что она откусит себе язык. Я держал ее... держал внизу. Когда я открыл ей рот, Морин сложила носок... и хотела заткнуть ей рот, чтобы Лиззи не могла кусать себя. Но у нее во рту было что-то... не ее язык, а что-то живое, что-то сжимало ей горло, что-то живое! И тогда... тогда... она крепко зажмурилась... а потом... потом открыла глаза... и ее левый глаз стал ярко-красным... налился кровью... и в этом глазу тоже было что-то живое, что-то извивающееся..."

Делакруа всхлипнул и выключил магнитофон. Один бог знает, сколько времени потребовалось бедняге, чтобы справиться с собой. На ленте пробела не было, только прозвучал еще один щелчок, когда Делакруа нажал на кнопку "запись" и продолжил:

"Я побежал в нашу спальню, чтобы взять., взять револьвер... и побежал обратно. Пробегая мимо спальни Фредди, я увидел его... Он стоял у кровати. Фредди... Глаза широко открытые... испуганные. Тогда я сказал ему... велел лечь в кровать и ждать меня. В комнате Лиззи... Морин стояла спиной к стене, прижав ладони к вискам. Лиззи... она еще... ох, она билась... и лицо... лицо распухло... искривилось... все кости... это была не Лиззи... Теперь надежды не было. Это была та самая проклятая штуковина, явившаяся с той стороны и прошедшая сквозь Лиззи, как сквозь дверь. Прошедшая насквозь. О Иисусе, я ненавижу себя. Ненавижу. Я был частью этого, я открыл дверь, открыл дверь между той и этой стороной, сделал это возможным. Я открыл дверь. А теперь настала очередь Лиззи... Поэтому я должен был... поэтому я... я выстрелил... выстрелил в нее... выстрелил дважды. И она умерла и молча лежала на кровати, такая маленькая и тихая... Но я не знал, не осталось ли в ней что-нибудь живое, хотя ее больше не было. А Морин... схватилась обеими руками за голову... и говорит: "Дрожит". Я знал, она говорит про то, что происходит у нее в голове, потому что я чувствовал то же. Трепет в позвоночнике, такой же трепет, какой вызывало то, что было в Лиззи и есть в Лиззи. И тут Морин говорит... самое поразительное... самую поразительную вещь. Она говорит: "Я люблю тебя", потому что понимает, что происходит. Я рассказал ей про другую сторону, про задание, и она знает, что я заразился, что это дремало больше двух лет, но я заразился и заразил их тоже, уничтожил всех нас, навлек на нас проклятие, и она это знает. Знает, что я... что я сделал с ними... и что должен сделать сейчас... и она говорит: "Я люблю тебя", то есть дает мне разрешение, и я говорю ей, что тоже люблю ее, очень люблю и прошу у нее прощения, и она плачет, и я стреляю в нее... один раз, в мою милую Морин, чтобы не дать ей страдать. А потом я... ох, я иду... спускаюсь в холл и иду в комнату Фредди. Он лежит в кровати навзничь, весь потный, волосы мокрые от пота, и обеими руками держится за живот. Я знаю, что он тоже чувствует трепет... трепет в животе... потому что сам чувствую его в груди и левом бицепсе, как дрожащую жилку, в мошонке и снова в позвоночнике. Я говорю Фредди, что люблю его, и велю закрыть глаза... закрыть глаза... чтобы я мог помочь ему. А потом... я не думал, что смогу, но смог. Мой сын. Мой мальчик. Храбрый мальчик. Я помог ему. А когда я выстрелил, трепет во мне прекратился, прекратился полностью. Но я знаю, что это не кончилось. Я не один... не один в своем теле. Я ощущаю пассажиров... что-то... какую-то тяжесть в себе... присутствие. Оно спит. Но проспит недолго. Недолго. Я перезарядил револьвер..."

Делакруа выключил магнитофон, сделав паузу, чтобы снова собраться с силами.

Я остановил запись с помощью пульта. Покойный Лиланд Делакруа был не единственным, кому требовалось справиться со своими эмоциями.

Бобби молча встал с табурета и пошел на кухню.

Вскоре я последовал за ним.

Он вылил недопитую бутылку "Горной росы" в раковину и пустил холодную воду.

- Не выключай, - сказал я.

Когда Бобби бросил пустую бутылку из-под содовой в мусорное ведро и открыл холодильник, я подошел к раковине, подставил руки под струю и по крайней мере минуту мыл лицо.

Я вытерся парой бумажных полотенец, и Бобби передал мне бутылку пива. Другую он взял себе.

Я хотел вернуться в Уиверн на трезвую голову. Но после услышанного и того, что еще предстояло услышать, можно было без всяких последствий осушить полдюжины бутылок.

- "Эта проклятая штуковина, явившаяся с той стороны..." - пробормотал Бобби, цитируя Лиланда Делакруа.

- С той стороны, на которую ходил Ходжсон в космическом костюме.

- И откуда вернулся, когда мы его увидели.

- Думаешь, Делакруа просто свихнулся и убил свою семью без всякой причины?

- Нет.

- По-твоему, то, что он видел в горле и глазу дочери, было на самом деле?

- Именно.

- Я тоже. То, что мы видели в костюме Ходжсона... могло оно вызвать трепет?

- Могло. И кое-что похуже.

- Хуже, - повторил я, пытаясь не дать воли воображению.

- У меня такое чувство, что та сторона - настоящий зверинец.

Мы вернулись в столовую, и я неохотно включил магнитофон.

Когда Делакруа снова приступил к записи, его настроение изменилось. Он уже не был так чувствителен, как раньше. Его голос то и дело срывался, ему приходилось время от времени делать паузы, чтобы справиться с собой, но большую часть времени он крепился и говорил то, что считал нужным.

"У меня в гараже хранился садовый инвентарь, в том числе галлон спектрацида для борьбы с насекомыми. Я взял канистру и вылил ее натри тела. Не знаю, имеет ли это смысл. Ничто не... не двигалось в них. То есть в телах. Кроме того, это не насекомые. Не то, что мы подразумеваем под насекомыми. Мы не знаем, что это такое. Никто не знает. Множество гипотез. Может быть, это что-то... метафизическое. Я нацедил из бака машины немного бензина. В другой канистре есть еще пара галлонов. Я воспользуюсь бензином и разведу костер, а потом... покончу с собой. Не собираюсь оставлять четыре наших тела этим ученым овчаркам из руководства проекта. Они сделают еще какую-нибудь глупость вроде аутопсии. И только распространят эту мерзость. Я позвоню руководству лишь после того, как заеду на почту и отправлю эту кассету, а потом разведу костер и... убью себя. Сейчас внутри у меня тихо, очень тихо. Сейчас. Надолго ли? Хочу верить, что..."

Делакруа остановился на полуслове, затаил дыхание, словно прислушиваясь к чему-то, а потом выключил магнитофон.

Я остановил запись.

- Он никому не отослал эту кассету.

- Передумал. Но что он имел в виду, когда говорил про метафизику?

- Я сам хотел спросить о том же.

Когда Делакруа вернулся к магнитофону, его голос стал тверже, медленнее и мрачнее, как будто этот человек отчаялся во всем и ему уже не до страха и не до скорби.

"Послышался какой-то шум в спальне. Воображение. Тела лежат там... где я их оставил. Очень тихо. Очень тихо. Это только мое воображение. Только теперь до меня дошло, что ты ничего не понимаешь. Я начал не с того конца. Я должен многое рассказать тебе, если ты захочешь взяться за это дело, но у меня мало временим. О'кей. Самое главное, что тебе нужно знать, - это то, что в Форт-Уиверне шла работа над секретным проектом. Они думали, что совершают волшебное, таинственное путешествие. Слабоумные. Мегаломаньяки26. Я был среди них. Более подходящим названием для проекта было бы "Кошмарный поезд", а еще лучше - "Поезд в преисподнюю". И я был счастлив, что оказался среди его "пассажиров". Брат, я не заслуживаю снисхождения. Как и кое-кто из ключевых фигур. Здесь не все. Только те, кого я знаю и могу припомнить. Некоторые уже умерли. Но многие живы. Может быть, один из уцелевших заговорит, один из стоявших у руля ублюдков, который знает намного больше моего. Все они должны быть напуганы, а некоторые обязаны испытывать угрызения совести. А ты собаку съел на поисках тех, кто щелкает бичом".

Делакруа перечислил больше тридцати человек, указывая их пол, профессию, звание, чин: доктор Рандольф Джозефсон, доктор Сарабджит Санатра, доктор Майлс Беннел, генерал Дик Кеттлман...

Моей матери среди них не было.

Я узнал только два имени. Первым был Уильям Ходж-сон - без сомнения, тот самый бедный дьявол, с которым мы столкнулись в странной яйцевидной комнате. Вторым - доктор Роджер Стэнуик, который вместе с женой Мэри жил на нашей улице, в седьмом доме от моего. Доктор Стэнуик был биохимиком, одним из многочисленных коллег моей матери, принимавших участие в уивернских генетических экспериментах. Если проект "Загадочный поезд" не имел отношения к работе моей матери, то доктор Стэнуик получал сразу по двум чекам и сделал двойной вклад в дело разрушения мира.

Голос Делакруа становился все тише, а речь медленнее. Последние шесть-восемь имен он произнес чуть ли не шепотом, а девятое застряло у него в горле и осталось неразборчивым. Я не знал, достиг ли он конца перечня или оставил его незавершенным.

Он молчал полминуты, затем окрепшим голосом пробормотал несколько фраз на непонятном языке и выключил магнитофон.

Я остановил запись и посмотрел на Бобби.

- Что это было?

- Во всяком случае, не вульгарная латынь. Я перемотал пленку, и мы прослушали это место еще раз. Язык был мне незнаком, и хотя Делакруа мог нести тарабарщину, но я был убежден, что в его фразах есть смысл. Речь делилась на предложения, и хотя в них не было ни одного понятного слова, они показались мне странно знакомыми.

После мрачного, медленного, приглушенного тона, которым Делакруа перечислял участников проекта "Загадочный поезд", эти предложения звучали не просто эмоционально, но страстно, и это лишний раз подтверждало, что в них были цель и смысл.

Когда Лиланд Делакруа снова начал запись, в его голосе слышались вялость и зловещая депрессия; он был лишен модуляций, звучал равнодушно и больше напоминал шепот человека, окончательно лишившегося надежды.

"Отсылать кассету бессмысленно. Ты не сможешь изменить случившегося. Возврата нет. Все рухнуло. Вены вскрыты. Реальности пересеклись".

Делакруа умолк, и на ленте слышались только шипение, щелчки и слабый фон.

Я посмотрел на Бобби. Он недоумевал не меньше моего.

"Темпоральный релокатор. Вот как они его назвали".

Я снова взглянул на Бобби, и он с угрюмым удовлетворением сказал:

- Машина времени.

"Мы посылали туда тест-модули с приборами. Некоторые вернулись, некоторые нет. Данные были загадочные и непонятные. Настолько странные, что мы решили: модули попали в более далекое будущее, чем ожидалось. Как далеко они очутились, никто не мог сказать, да и думать не хотел. Последние модули были оснащены видеокамерами, но когда они вернулись, счетчики кадров стояли на нуле. Может быть, они что-то записали, но во время возвращения перемотались и стерлись. И все же в конце концов мы получили изображение. Модуль был передвижной. Как марсоходы. Он мог следить за движущимися предметами. Однако модуль стоял на месте, а камера показывала панораму все той же узкой полосы неба, обрамленной высокими деревьями. Съемка велась в течение восьми часов. Камера ездила взад и вперед, но не показала ни одного облачка. Небо было красным. Не в красную полоску, как во время заката. Оттенки красного были такими же разными, как оттенки голубого, но за все восемь часов количество света не прибавилось и не убавилось".

Тихий и напряженный голос ослабел и умолк, но Делакруа не выключил магнитофон.

После долгой паузы раздался скрип ножек стула по выложенному плиткой полу - видимо, кухонному - и удаляющиеся шаги. Делакруа вышел из комнаты. Он волочил ноги, как старик.

- Красное небо, - задумчиво сказал Бобби. "Стоял зловеще-красный штиль", поежившись, вспомнил я строчки из "Старого моряка" Колриджа27, моей любимой поэмы лет в девять-десять. Меня притягивал выраженный в ней ужас перед беспощадной силой судьбы. Тогда я не видел в этих строках особого смысла; просто от них захватывало дух.

Мы долго прислушивались к тишине. Затем послышался голос Делакруа, видимо доносившийся из соседней комнаты.

Я увеличил громкость, но все еще не разбирал слов.

- С кем он говорит? - спросил Бобби.

- Наверно, сам с собой.

- Или с родными.

Мертвыми родными.

Должно быть, Делакруа не стоял на месте, потому что его голос становился то тише, то громче. Я не добавлял звука.

Однажды Делакруа зашел на кухню или подошел к ее двери, и мы услышали, что он говорит на том же странном языке. Тон его был возбужденным, а не мертвым и ровным, как прежде.

В конце концов он умолк, вскоре снова подошел к магнитофону и выключил его. Я догадался, что он перемотал пленку, чтобы посмотреть, на чем остановился. Когда Делакруа начал запись, его голос снова стал тихим, запинающимся и подавленным.

"Компьютерный анализ показал, что красный цвет неба - это не ошибка видеосистемы. А деревья, обрамлявшие панораму... были серыми и черными. Это была не тень, а настоящие цвета. Кора. Листья. Черные, тронутые серым. Мы называли их деревьями не потому, что они действительно были деревьями, а потому, что они напоминали деревья более, чем что-нибудь другое. Они были скользкие... сочные... и были похожи скорее на плоть, чем на растительность. Может быть, какая-то форма гриба. Не знаю, и никто не знает. Восемь часов неизменно красного неба и черных деревьев... а потом что-то в небе. Летающее. То самое. Оно летело низко и слишком быстро. Всего несколько кадров. Из-за скорости изображение было смазано. Конечно, мы увеличили его. С помощью компьютеров. Но оно так и не стало четким. Достаточно четким. Было множество мнений. Множество предложений. Гипотез. Споров. Я знал, что это. Думаю, большинство знало тоже, кое-кто понял это на уровне подсознания, когда было получено увеличенное изображение. Мы просто не могли принять этого. Психологический барьер. Мы долго стремились к истине, а когда достигли ее, не захотели видеть. Я обманывал себя, как и все остальные. Но теперь с этим покончено".

Делакруа умолк, судя по бульканью, что-то налил в стакан и отпил из него.

Мы с Бобби, как по команде, тоже припали к бутылкам.

Я подумал, есть ли пиво в этом мире красного неба и живых черных деревьев. Хотя пиво я люблю, но могу прожить без него. Однако сейчас зажатая в моей руке бутылка "Короны" казалась воплощением незатейливых удовольствий повседневного быта, всем тем, что могло быть потеряно благодаря человеческой глупости и дерзости, и я вцепился в нее так, словно она была драгоценнее бриллиантов. В каком-то смысле так оно и было.

Делакруа снова заговорил на непонятном языке. Теперь он повторял одну и ту же фразу, состоявшую из нескольких слов, а однажды вполголоса запел. И как прежде, хотя я не понимал ни слова, в этих фразах и словах мне почудилось нечто знакомое, от чего по спине бежали мурашки.

- Он то ли пьян, то ли наглотался таблеток, - сказал Бобби. - Может быть, и то и другое.

Когда я испугался, что Делакруа не сможет продолжить свои разоблачения, он перешел на английский.

"Мы не собирались посылать туда людей. Такой вопрос не стоял. Во всяком случае, не в ближайшие годы. Может быть, никогда. Но в Уиверне был еще один проект, один из многих других, и там что-то случилось. Не знаю что. Какая-то катастрофа. Я думаю, большинство этих проектов - просто машины для сжигания денег. Но в этом проекте что-то было. Большие шишки крупно наложили в штаны. Начали давить на нас и ускорять работы по "Загадочному поезду". Они ужасно хотели заглянуть в будущее. Не говорили об этом прямо, но каждый участник проекта знал, что у них на уме. Им надо было выяснить, к каким последствиям приведет та катастрофа. Так что, против всех ожиданий, мы начали снаряжать первую экспедицию".

Снова наступило молчание.

А затем опять раздалось пение шепотом.

Бобби сказал:

- Это твоя ма, брат. Тот "другой проект", из-за которого большие шишки боялись за будущее.

- Но она не участвовала в "Загадочном поезде".

- "Поезд" был просто... разведкой. Вернее, должен был быть. Но и в нем что-то приняло дрянной оборот. И вполне вероятно, что катастрофа "Поезда" была более страшной.

Я спросил:

- Как ты думаешь, что было на той пленке? Я имею в виду летающий предмет.

- Надеюсь, что покойник еще скажет об этом. Шепот продолжался еще пару минут, а потом Делакруа нажал на кнопку "стоп".

Когда запись зазвучала снова, Делакруа находился уже в другом месте. Качество звука было хуже; все время слышался какой-то посторонний шум.

- Мотор машины, - сказал Бобби.

Гул мотора, негромкий свист ветра, шуршание шин по асфальту: Делакруа куда-то ехал.

Его права были выданы в Монтеррее, городе, расположенном в двух часах езды к северу. Должно быть, там он похоронил тела родных.

Шепот становился громче. Делакруа тихо говорил сам с собой, и мы едва поняли, что он снова изъясняется на неизвестном языке. Бормотание постепенно умолкло.

После недолгого молчания он начал говорить по-английски, но слова звучали недостаточно внятно. Магнитофон находился слишком далеко от его рта. Он стоял либо на сиденье, либо, что более вероятно, на приборной доске.

Депрессия Делакруа вновь сменилась страхом. Он говорил быстро и тревожно.

"Я нахожусь на шоссе, еду на юг. Я вспомнил о машине, сел в нее, но... не думал, что заеду так далеко. Я облил их бензином и сжег на костре. Плохо помню, как это вышло. Не знаю, почему я... почему не убил себя. Снял с ее руки кольца. Вынул из альбома несколько фотографий, хоть и не хотел... Неважно, время еще есть. Я взял с собой магнитофон. Зачем, не знаю. Кажется, теперь я понимаю, куда еду. Да, понимаю. Вот и хорошо".

Делакруа заплакал.

Бобби сказал:

- Он теряет над собой контроль - Но не так, как ты думаешь.

- Что?

- Он теряет не контроль, а... что-то другое. Мы прислушались к плачу Делакруа, и Бобби пробормотал:

- Хочешь сказать, что он теряет контроль над?..

- Ага.

- Над тем, что трепещет?

- Ага.

"Все погибли. Все участники первой экспедиции. Трое мужчин, одна женщина. Блейк, Джексон, Чанг и Ходжсон. Только один вернулся назад. Один Ходжсон. Если не считать того, что в костюме был вовсе не Билл Ходжсон".

Делакруа вскрикнул от боли, словно его ударили штыком.

За этим мучительным криком последовала пулеметная очередь ругательств; здесь были все крепкие выражения, которые я когда-либо слышал плюс не входящие ни в какие словари табуированной лексики и, очевидно, выдуманные самим Делакруа, смесь непристойностей с богохульствами. В этом потоке слов было столько злобы и звериной ярости, что я невольно отшатнулся от магнитофона.

Видимо, этот взрыв сопровождался нарушением правил дорожного движения, поскольку он прерывался гудками встречных легковушек и грузовиков.

Внезапно ругательства умолкли. Гудки стихли. Какое-то время самым громким звуком на пленке было тяжелое дыхание Делакруа. Затем прозвучало:

"Кевин, помнишь, как-то ты сказал мне, что одной науки недостаточно, чтобы придать смысл человеческой жизни? Ты сказал, что, если наука объяснит все, жизнь станет невозможной, потому что это украдет у Вселенной ее тайну. Ты сказал, что мы отчаянно нуждаемся в тайне. В тайне заключается наша надежда. Что ты веришь в это. Ну, после того, что я видел на той стороне... Кевин, я видел там столько таинственного, что ученым не объяснить этого и за миллион лет. Вселенная - намного более странное место, чем мы думали... и одновременно такое зловещее, каким оно представляется дикарям".

С минуту он ехал молча, а потом снова что-то забормотал на загадочном языке.

Бобби спросил:

- Кто это Кевин?

- Наверно, брат. Раньше он обращался к нему как к старшему брату. Думаю, этот Кевин - репортер.

Делакруа, продолжая бормотать абракадабру, нажал на кнопку. Я боялся, что завещание окажется неоконченным, но голос вернулся.

"В трансляционную капсулу закачали газ цианид. Но это не убило Ходжсона. Вернее, то, что вернулось вместо него".

- Трансляционная капсула, - сказал Бобби.

- Яйцевидная комната, - догадался я.

"Мы выкачали всю атмосферу. Капсула была гигантской вакуумной трубкой. Ходжсон был все еще жив. Потому что это не жизнь... не то, что мы имеем в виду под жизнью. Это антижизнь. Мы подготовили капсулу к новому полету, заправили ее, и Ходжсон, или как его там, вернулся туда, откуда пришел".

Он выключил магнитофон. В завещании было еще четыре пункта, и Делакруа излагал их все более сбивчиво и испуганно. Я чувствовал, что это были последние моменты, когда к нему возвращалось сознание.

"Во второй экспедиции приняли участие восемь человек. Четверо уцелели. Среди них я. Инфекции не было. Так сказали врачи. Но теперь..."

За этим последовало:

"...инфекция или одержимость? Вирус? Паразит? Или что-то более глубокое? Я носитель... или дверь? Во мне что-то есть... или оно проходит сквозь меня? Неужели меня... можно запирать... и отпирать... отпирать, как дверь?"

Затем, менее связно:

"...никогда не шли вперед... шли в сторону. И даже не понимали, что это боковая ветка. Потому что все мы давно... мы перестали думать о... перестали верить в... существование боковых веток".

И наконец:

"...надо будет выйти из машины... пойти в... но не туда, куда бы им хотелось отправить меня. Не в трансляционную капсулу. Нет, если я сумею этому помешать. Дом. В дом. Сказал ли я тебе, что они все погибли? Первая экспедиция?

Когда я нажму на спусковой крючок... стану ли я закрытой дверью... или открою ее им? Сказал ли, что я видел? И кого видел? Сказал об их страданиях? Ты знаешь про мух и насекомых? Под тем красным небом? Сказал я тебе? Как я оказался... здесь? Здесь?"

Последние бывшие на ленте слова были сказаны не по-английски.

Я поднес ко рту бутылку "Короны" и только тут понял, что она пуста.

Бобби спросил:

- Брат, так это место с красным небом и черными деревьями - то самое будущее твоей ма?

- Делакруа сказал, что это боковая ветка.

- Что это значит?

- Не знаю.

- А они знают?

- Похоже, что нет, - сказал я, нажимая на пульте кнопку "перемотка".

- Мне приходит на ум несколько мерзких мыслей.

- Коконы, - догадался я.

- Думаешь, они выросли из Делакруа?

- Или "прошли" через него, как он выразился. Словно он дверь.

- Что бы это ни значило, что в лоб, что по лбу. Нам без разницы.

- Я думаю, что, если бы не было трупа, не было бы и коконов, - сказал я - А я думаю, что пора собирать рассерженные крестьян и идти на замок с факелами. - Тон Бобби был более серьезным, чем выбранные им слова.

Когда перемотка закончилась и прозвучал щелчок, я спросил:

- Можем ли мы взять на себя такую ответственность? Мы слишком мало знаем. Наверно, нужно кому-нибудь сообщить о коконах.

- Ты имеешь в виду полицию?

- Вроде того.

- Знаешь, что они сделают?

- Закрутят гайки, - сказал я. - Но это даст нам право взбунтоваться.

- Они не станут сжигать их. Возьмут образцы на пробу - Я уверен, что они примут меры предосторожности Бобби засмеялся.

Я засмеялся тоже, но в этом смехе было больше горечи, чем веселья.

- О'кей, свистни мне, когда начнется поход на замок. Но сначала Орсон и ребятишки. Потому что пожар помешает нам передвигаться по Уиверну.

Я вставил чистую кассету во вторую деку.

Бобби спросил:

- Хочешь сделать копию?

- Это не помешает. - Магнитофон заработал, и я обернулся к нему:

- Ночью ты что-то сказал.

- Думаешь, я помню всю чушь, которую несу?

- Это было на кухне бунгало, рядом с трупом Делакруа.

- Там слишком воняло.

- Ты что-то услышал. Поднял глаза и посмотрел на коконы.

- И сказал: "Должно быть, это у меня в голове".

- Правильно. Но когда я спросил, что ты слышал, ты ответил: "Самого себя". Что ты имел в виду? Бобби допил пиво, остававшееся в его бутылке.

- Ты положил кассету в карман. Мы собирались уходить. И тут мне показалось, что кто-то сказал: "Стой".

- Кто-то?

- Сразу несколько человек. Они сказали хором: "Стой, стой, стой".

- Моррис Уильямс и группа "Зодиаки".

- Ты мог бы быть ди-джеем на "Кей-Бей". Но потом я сообразил... что все они были моим голосом.

- Твоим?

- Это трудно объяснить, брат.

- Наверно.

- Я слышал их секунд восемь-десять. И даже позже... Чувствовал, что они еще говорят, но уже тише.

- Подсознание?

- Может быть. От этого мурашки по телу бегут.

- И что еще они говорили?

- Ну, во всяком случае, они не подговаривали меня принести девственницу в жертву Сатане или убить папу римского.

- Только "стой, стой, стой", - сказал я. - Как закольцованная лента.

- Нет, скорее как настоящие голоса по радио. Сначала я подумал, что они раздаются... откуда-то из бунгало.

- Ты поднял фонарь и осветил потолок, - напомнил я. - Коконы.

В глазах Бобби отражался слабый свет лампочки, горевшей внутри магнитофона. Он не отводил взгляда, но молчал.

Я тяжело вздохнул.

- Мне кое-что пришло в голову. После того как я позвонил тебе из Мертвого Города, мне стало неуютно под открытым небом. Поэтому, прежде чем позвонить Саше, я решил зайти в бунгало, где я не буду так на виду.

. - И из всех домов выбрал именно этот? С телом Делакруа на кухне. И коконами.

- Вот об этом я и думаю, - сказал я.

- Ты тоже услышал голоса? Типа "входи, Крис, входи, садись, будь как дома, скоро мы вылупимся, входи, присоединяйся к компании"?

- Никаких голосов, - сказал я. - По крайней мере, тех, о которых я догадывался бы. Но едва ли я выбрал этот дом по чистой случайности. Может быть, что-то заставило меня войти именно в него, а не в дом по соседству.

- Психический вудуизм?

- Или песня сирены, которая заставляет неосторожных моряков бросаться в море.

- Это не сирены, а червяки в коконах.

- Откуда мы знаем, что там червяки?

- Уж, во всяком случае, не щенята.

- Я думаю, мы пришли в это бунгало как раз вовремя. Бобби немного помолчал, а потом сказал:

- Такая мразь может заставить забыть о веселье весь мир.

- Ага. Я начинаю чувствовать, что мне место в школе для дураков.

Дублирование закончилось. Я положил копию на столик для записи нот, взял перьевую ручку и спросил:

- Как лучше всего назвать симпатичную песенку в стиле "нео-Баффетт"?

- "Нео-Баффетт"?

- Ее только что написала Саша. В стиле Джимми Баффетта. Южное бахвальство, беспечный взгляд на жизнь, солнце, море - но с грустным концом и выводом о необходимости учитывать реальность.

- "Текила с бобами", - предложил он.

- Годится.

Я написал это название на ярлыке и сунул кассету в пустое гнездо полки, на которой Саша хранила свои композиции. Тут было несколько десятков таких кассет.

- Брат, - сказал Бобби, - если понадобится, ты отрубишь мне голову?

- С удовольствием.

- Тогда подожди, пока я не попрошу.

- Конечно. А ты мне?

- Только скажи. Чик - и готово.

- Пока что я чувствую трепет только в животе.

- Думаю, что в данных обстоятельствах это нормально. Я услышал громкий щелчок, несколько щелчков потише, а затем безошибочно узнаваемый скрип двери черного хода.

Бобби захлопал глазами.

- Саша?

Я прошел в освещенную свечами кухню, увидел Мануэля Рамиреса в форме и понял, что эти звуки издавал полицейский пистолет-отмычка. Мануэль стоял у кухонного стола и сверху вниз смотрел на мой 9-миллиметровый "глок". Он увидел его сразу, несмотря на недостаток света. Я положил пистолет на стол, когда Бобби огорошил меня вестью о похищении Венди Дульсинеи.

- Дверь была заперта, - сказал я Мануэлю, когда следом за мной на кухню вошел Бобби.

- Ага, - сказал Мануэль и показал на "глок". - Ты купил его законным путем?

- Это сделал отец.

- Твой отец был преподавателем литературы.

- Это опасная профессия.

- И где он его купил? - спросил Мануэль, беря пистолет.

- В магазине "Оружие Тора".

- У тебя есть разрешение?

- Будет.

- Это уже не имеет значения.

Тут открылась дверь кухни, выходившая в коридор первого этажа. На пороге стоял Фрэнк Фини, один из помощников Мануэля. На мгновение мне показалось, что его глаза подернуты желтым, как занавески на окнах, за которыми горит свет, но этот блеск исчез прежде, чем я успел убедиться в его реальности.

- В джипе Хэллоуэя найдено ружье и пистолет 38-го калибра, - доложил Фини.

- Вы что, парни, из правых экстремистов? - спросил Мануэль.

- Мы из кружка любителей литературы, - ответил Бобби. - У вас есть ордер на обыск?

- Оторви кусок бумажного полотенца, и я тебе его выпишу, - сказал шеф полиции.

За спиной Фини, в другом конце коридора, стоял второй помощник. Его фигура смутно вырисовывалась на фоне цветного витража. Полумрак мешал мне узнать этого человека.

- Как ты сюда попал? - спросил я. Мануэль смерил меня долгим взглядом, напоминая, что он больше мне не друг.

- Что здесь происходит?

- Грубейшее нарушение твоих гражданских прав, - ответил Мануэль с улыбкой, напоминавшей рану от стилета, торчащего в животе трупа.


* * *


Глава 19

Фрэнк Фини был похож на ядовитую змею без клыков. Но клыки ему не требовались: он источал яд каждой порой своего тела. Его глаза были холодными, точными глазами гадюки, рот - щелью. Если бы из него показался раздвоенный язык, это не удивило бы даже того, кто видел его впервые в жизни. Еще до катастрофы в Уиверне Фини считался паршивой овцой в полицейском стаде и до сих пор оставался таким.

- Шеф, хотите, чтобы мы обыскали дом? - спросил он Мануэля.

- Ага. Но не устраивай погрома. Видишь ли, мистер Сноу месяц назад потерял отца. Теперь он круглый сирота. Давай окажем ему снисхождение.

Улыбаясь так, словно увидел вкусную мышку или птичье яйцо, которое могло бы удовлетворить аппетит рептилии, Фини повернулся и затопал по коридору к другому помощнику.

- Мы конфискуем все огнестрельное оружие, - сказал мне Мануэль.

- Это законно приобретенное оружие. С его помощью не совершалось никаких преступлений. Вы не имеете права отбирать его, - запротестовал я. - Я знаю свои права, предусмотренные Второй поправкой к Конституции.

Мануэль сказал Бобби:

- Ты тоже думаешь, что я нарушаю закон?

- Ты можешь делать все, что хочешь, - ответил Бобби.

- Твой свихнувшийся на серфинге дружок умнее, чем кажется, - сказал мне Мануэль.

Пытаясь проверить, насколько Мануэль владеет собой, и определить, есть ли предел чинимому полицией беззаконию, Бобби добавил:

- Любой урод и псих со значком всегда может делать, что он хочет.

- Точно, - согласился Мануэль.

Мануэль Рамирес - никак не урод и не псих - на восемь сантиметров ниже, на пятнадцать килограммов тяжелее и на двенадцать лет старше меня. В нем очень много испанского: он любит кантри, а я рок-н-ролл; он говорит по-испански, итальянски и английски, в то время как я знаю только английский и несколько латинских поговорок; он интересуется политикой, а я считаю ее делом скучным и грязным; он прекрасно готовит, а я умею только есть. Несмотря на эти и многие другие различия, оба мы любили жизнь, людей, и это делало нас друзьями.

Он много лет был патрульным полицейским, королем ночи, но когда месяц назад погиб шеф полиции Льюис Стивенсон, Мануэль занял его место. В том ночном мире, где мы встретились, Мануэль был светлой личностью, хорошим копом и хорошим человеком. Однако в последнее время Мунлайт-Бей изменился, и хотя теперь Мануэль работал днем, он продал душу ночи и стал не таким, каким был прежде.

- Здесь есть еще кто-нибудь? - спросил он.

- Нет. Я слышал голоса в холле, а затем шаги по лестнице.

- Я получил твое сообщение, - сказал мне Мануэль. - Номер машины. Я кивнул.

- Вчера вечером у Лилли Уинг была Саша Гуделл.

- Может, это была вечеринка с секс-массажерами, - сказал я.

Мануэль вынул из "глока" обойму и сказал:

- Вы оба появились там перед рассветом. Припарковались у гаража и вошли с черного хода.

- Нам тоже понадобились массажеры, - сказал Бобби.

- Где вы были всю ночь?

- Изучали каталоги массажеров, - буркнул я.

- Ты разочаровываешь меня, Крис.

- Ты думал, что меня больше интересуют резиновые куклы для секса?

Мануэль ответил:

- Я не знал, что ты подался в гомики.

- Я человек многосторонний.

Другие ответы на его вопросы были бы расценены как проявление страха, а этого было бы достаточно, чтобы с тобой начали обращаться как с преступником. Мы оба знали, что в силу известных причин чрезвычайное положение никогда не будет объявлено, и хотя вряд ли высшие инстанции призвали бы Мануэля и его подручных к ответу, Рамирес не мог быть уверен, что его противозаконные действия останутся без последствий. Кроме того, он не был бездушным формалистом и еще сохранял остатки совести. Насмешливые реплики, которые отпускали мы с Бобби, должны были напомнить Мануэлю, что его методы незаконны и что, если он начнет давить на нас, мы будем сопротивляться.

- А я тебя тоже разочаровываю? - спросил Бобби.

- Я всегда знал, что ты собой представляешь, - ответил Мануэль, кладя обойму в карман.

- Взаимно. Тебе нужно сменить косметику. Как, Крис, должен он сменить косметику?

- Да. Ему нужен более плотный грим, - ответил я.

- Ага, - сказал Бобби Мануэлю. - А то просвечивают три буквы на лбу.

Мануэль не ответил и засунул мой "глок" за пояс.

- Так ты проверил номер? - спросил я.

- Бесполезно. "Сабурбан" был угнан накануне вечером. Мы нашли его сегодня брошенным у бухты.

- В нем что-нибудь было?

- Тебя не касается. Крис, я должен сказать тебе две вещи. Меня заставили прийти к тебе две причины. Держись от этого дела подальше.

- Это номер один?

- Что?

- Первое из того, что ты хотел сказать? Или просто полезный совет?

- Две вещи мы сможем запомнить, - сказал Бобби. - Но если советов будет больше, придется записывать.

- Держись от этого дела подальше, - повторил Мануэль, обращаясь ко мне и игнорируя Бобби. В его глазах не было сверхъестественного блеска, но от звучавшей в голосе стали по спине бежали мурашки. - Ты уже использовал все поблажки, которые я мог тебе дать. Я не шучу, Крис.

Сверху донесся какой-то треск и стук переворачиваемой мебели.

Я шагнул к двери, которая вела в коридор. Мануэль остановил меня, протянув дубинку и сильно ударив ею по столу. Хлопок был громким, как выстрел. Рамирес сказал:

- Ты слышал, что я велел Фрэнку не слишком усердствовать. Так что успокойся.

- Здесь больше нет оружия! - гневно сказал я.

- У такого любителя литературы, как ты, может быть целый арсенал. Мы должны проверить это ради спокойствия публики.

Бобби прислонился к буфету и сложил руки на груди. Казалось, он смирился с нашей беспомощностью и спокоен как труп. Эта поза могла усыпить подозрения Мануэля, но я знал Бобби лучше и видел, что он готов взорваться. В правом ящике буфета лежали ножи, и я был уверен, что он выбрал эту позицию не случайно.

Но этот поединок мы выиграть не могли. А нам надо было сохранить свободу, чтобы выручить Орсона и пропавших ребятишек.

Когда наверху раздался звон бьющегося стекла, я пропустил его мимо ушей, обуздал свой гнев и процедил сквозь зубы:

- Лилли потеряла мужа. А теперь, возможно, и единственного ребенка. Это тебя не касается? Ты что, не человек?

- Мне жаль ее.

- И все?

- Если бы я мог вернуть ей мальчика, то сделал бы это. От его слов у меня волосы стали дыбом.

- Ты говоришь так, словно он уже мертв... или находится там, куда тебе нет входа.

Без всяких признаков человечности, которая когда-то была его сущностью, Мануэль произнес:

- Я уже сказал, держись от этого дела подальше. Шестнадцать лет назад жена Мануэля Кармелита умерла, рожая второго ребенка. Ей было всего двадцать четыре. Мануэль, который так и не женился второй раз, любовно и умело растил дочь и сына. У его сына Тоби был синдром Дауна. Мануэлю досталось сильнее, чем многим другим: он понимал, что такое долг и ответственность. И все же, глядя ему в глаза, я не видел в них и тени тех чувств, которые делали Мануэля прекрасным отцом и хорошим полицейским.

- А что с двойняшками Стюартов? - спросил я. Его круглое лицо, скорее смешливое, чем злобное, обычно теплое как лето, теперь было холоднее зимы и тверже льда.

- И с Венди Дульсинеей? - не отставал я. Наконец моя осведомленность вывела его из себя. Голос Мануэля оставался спокойным, но он постучал концом дубинки по своей правой ладони.

- Послушай меня, Крис. Те, кто знает, что случилось, держат язык за зубами. Так что успокойся и помалкивай. Иначе нам придется применить способ Хаймлиха. Понял?

- Конечно. Я понятливый. Угроза убийством. Верно?

- Красиво изложено, - заметил Бобби. - Творчески, не прямо в лоб, сценически правдиво... А вот игра дубинкой - это уже штамп. Так играли садистов-гестаповцев в фильмах пятидесятилетней давности. Без этого образ фашиста был бы более убедительным.

- Я тебя в бараний рог скручу. Бобби улыбнулся.

- Размечтался.

Казалось, Мануэль вот-вот огреет Бобби дубинкой. Я быстро встал между ними, надеясь каким-то чудом пробудить в Мануэле совесть, и сказал:

- Мануэль, если я обращусь к людям и подниму шум, которого ты так боишься, кто всадит мне пулю в затылок? Ты?

Его лицо исказилось от искренней боли, но лишь на секунду.

- Я не смогу.

- Очень по-братски. Мне будет куда легче, если это сделает один из твоих помощников.

- Это будет трудно каждому из нас.

- Но тебе легче, чем мне.

- До сих пор тебя защищал авторитет матери. И то, что когда-то... ты был моим другом. Но не испытывай судьбу, Крис.

- Мануэль, за двенадцать часов украли четверых детей. Не многовато ли? Четверо за одного Тоби?

Обвинение в том, что он приносит в жертву других детей ради своего сына, было жестоким, но справедливым.

Лицо Мануэля почернело, как уголь, в глазах застыла ненависть.

- Ага. У меня есть сын, за которого я отвечаю. Дочь. И мать. На мне вся семья. Мне приходится труднее, чем такому гомику-одиночке, как ты.

При мысли о том, что когда-то мы были друзьями, меня затошнило.

Вся полиция Мунлайт-Бея была подкуплена теми, кто пытался замолчать катастрофу. Причины у копов были разные: у большинства страх, у других ложный патриотизм, у третьих пачки денег из неподконтрольных сенату статей финансирования секретных исследований. Более того, их привлекли к поискам резусов и людей, которые сбежали из лаборатории больше двух лет назад. В ту ночь многие из них были укушены, исцарапаны или заражены каким-нибудь другим способом. Копам грозила опасность "превратиться", и они согласились участвовать в заговоре, надеясь стать первыми в очереди, когда будет найдено лекарство, позволяющее бороться с ретровирусом.

Подкупить Мануэля деньгами было нельзя. Ложным патриотизмом он тоже не страдал. С помощью страха можно поставить на колени любого, но в данном случае страх был ни при чем.

Исследования, которые проводили в Уиверне, не только вызвали катастрофу, но и позволили сделать несколько крупных открытий. Видимо, некоторые эксперименты дали результаты, которые можно было использовать для лечения генетических болезней.

Мануэль продал свою душу в надежде, что один из этих экспериментов поможет Тоби. И я догадывался, что несчастный отец мечтает не только об интеллектуальных, но и о физических изменениях.

Повышение интеллекта было вполне достижимо. Мы знали, что некоторые уивернские разработки предусматривали такое и позволяли получить обнадеживающие результаты. Доказательством был ум Орсона.

- Как поживает Тоби? - спросил я.

За моей спиной раздался негромкий, но ощутимый скрип выдвигающегося ящика. Ящика с ножами.

Встав между Бобби и Мануэлем, я хотел всего лишь предотвратить столкновение, а не прикрыть Бобби и дать ему возможность вооружиться. Мне хотелось сказать другу, чтобы он остыл, но я не знал, как это сделать, не насторожив Мануэля.

Кроме того, в некоторых случаях инстинкт Бобби оказывался вернее моего. Если Бобби считал, что дело кончится насилием, возможно, его действия были правильными.

Видимо, мой вопрос заглушил скрип ящика; Мануэль не подал виду, что слышал его.

Отчаянная гордость не смягчила его гнева. Трогательное слилось с устрашающим.

- Он читает. Лучше. Быстрее. Более осмысленно. Делает успехи в математике. А что в этом плохого? Разве это преступление?

Я покачал головой.

Хотя многие люди смеются над внешностью Тоби или дразнят его, он не лишен привлекательности. Толстая шея, сутулые плечи, короткие руки и плотные ноги делают его похожим на доброго гнома из сказок, которыми я зачитывался в детстве. Нависший покатый лоб, низко посаженные уши, мягкие черты лица и складки у внутренних уголков глаз придают Тоби мечтательный вид, полностью соответствующий его кроткой и незлобивой натуре.

Несмотря на свою неполноценность, Тоби всегда доволен и счастлив. Я боюсь только одного: уивернские снадобья могут поднять интеллект мальчика до такой степени, что он начнет осознавать свою ущербность, но так и не достигнет среднего коэффициента умственного развития. Если у Тоби украдут наивность и заставят страдать, это убьет его.

Я все знаю о неудовлетворенных желаниях и бесплодной тоске по тому, что доступно другим.

Хотя трудно поверить, что генная инженерия сможет дать Тоби другую внешность, я боюсь, что такая попытка будет предпринята и он не вынесет того, что увидит в зеркале. Те, кто не видит красоты в лице больного синдромом Дауна, либо вообще слепы к красоте, либо так боятся всякого отличия, что в лучшем случае отворачиваются при встрече с таким человеком. В любом лице - даже самом неказистом или очень некрасивом - есть отсвет божественного образа, отражением которого мы являемся, и если вы посмотрите на такого человека без предубеждения, то увидите лучащуюся красоту, которая подарит вам радость. Останется ли это сияние в Тоби, если умникам из Уиверна удастся радикально изменить его внешность?

- Теперь у него есть будущее, - сказал Мануэль.

- Только никуда не отсылай его! - взмолился я.

- Я хочу, чтобы он занял высокое положение.

- Он перестанет быть твоим сыном.

- Зато в конце концов станет тем, кем должен был стать.

- Он и сейчас такой.

- Ты не знаешь, как это больно, - горько сказал Мануэль.

Он говорил о собственной боли, а не о боли Тоби. Тоби живет в согласии с миром. Или жил.

Я сказал:

- Ты всегда любил его таким, какой он есть. Его голос дрогнул.

- Несмотря на то, какой он есть.

- Ты несправедлив к себе. Я знаю, как ты относился к нему все эти годы. Он был твоим сокровищем.

- Ты ни черта не знаешь о моих чувствах, ни черта! - крикнул он и взмахнул дубинкой перед моим лицом, словно отбиваясь от дьявола-искусителя.

Грудь сжало так, словно ее придавила могильная плита. Я грустно сказал:

- Если это правда, если я не понимаю, как ты относился к Тоби, тогда я вообще не знал тебя.

- Может, и не знал, - отозвался он. - Или не можешь смириться с тем, что Тоби будет вести более нормальную жизнь, чем ты. Всем нам хочется смотреть на кого-то сверху вниз, правда, Крис?

Теперь в мое сердце вонзился шип. За гневом Мануэля скрывался такой ужас и такая боль, что я не стал отвечать на это страшное обвинение. Мы слишком долго дружили, чтобы я возненавидел Мануэля. Я испытывал лишь бесконечную жалость к нему.

Он свихнулся на надежде. В разумных количествах надежда поддерживает нас. Но когда ее слишком много, она искажает восприятие, затуманивает разум и развращает душу, как героин.

Я не верил, что все эти годы не понимал Мануэля. Просто избыток надежды заставил его забыть то, что он любил, и полюбить идеал больше, чем реальность. Именно в этом причина всех несчастий, выпавших на долю людского рода.

Кто-то спускался по лестнице. Когда Фини и другой помощник появились в холле, я выглянул в коридор. Фини прошел в гостиную, второй - в кабинет. Они включили свет и передвинули реостаты на полный накал.

- Какую вторую вещь ты хотел сказать? - спросил я Мануэля.

- Они собираются справиться с этим.

- С чем?

- С этой чумой.

- С помощью чего? - спросил Бобби. - Пузырька лизола?

- У некоторых есть к ней иммунитет.

- Но не у каждого, - вставил Бобби. Мануэль сказал:

- Им удалось выделить антитела. - Тут в гостиной разбилось стекло. - Скоро будет создана вакцина и лекарство для заболевших.

Я подумал о пропавших детях, но не упомянул их.

- Некоторые все еще "превращаются", - сказал я.

- Теперь выяснилось, что они могут вынести только ограниченное количество изменений.

Я боролся со вновь вспыхнувшей во мне надеждой.

- Ограниченное? Насколько ограниченное? - Есть порог... Они начинают болезненно осознавать эти изменения. Испытывать страх. Бояться самих себя. Ненавидеть себя. Эта ненависть растет... пока не происходит психологический взрыв.

- Психологический взрыв? Это еще что за чертовщина? - И тут до меня дошло. - Самоубийство?

- Хуже. Насильственное... бешеное самоуничтожение. Мы видели... достаточно таких случаев. Ты понимаешь, что это означает?

Я сказал:

- Когда они саморазрушаются, то перестают быть носителями ретровируса. Чума ограничивает сама себя.

Судя по звуку, Фрэнк Фини сломал либо столик, либо стул, стоявшие у стены столовой. Я догадался, что второй помощник сметает с полок кабинета Сашины пузырьки с витаминами и травами. Они давали нам урок. Учили уважать закон.

- Так что большинство выкарабкается, - сказал Мануэль.

"Но кто из нас попадет в меньшинство?" - подумал я.

- Животные тоже. Они самоуничтожаются. Он посмотрел на меня с подозрением:

- Признаки есть. Что ты видел?

Я подумал о птицах. Крысах "веве", которые были давно мертвы. Стае койотов, тоже близких к пороговой величине изменений.

- Почему ты рассказываешь мне об этом? - спросил я.

- Чтобы ты бросил это дело, черт побери. Предоставил его профессионалам. Людям, которые знают, что они делают. Людям, которые имеют на это полномочия.

- Тем самым "яйцеголовым"? - осведомился Бобби. Мануэль ткнул дубинкой в нашу сторону.

- Можете считать себя героями, но вы только путаетесь под ногами.

- Я не герой, - заверил я. Бобби сказал:

- А я, черт побери, всего лишь тупой серфер, любитель солнца и пива.

- Здесь слишком многое поставлено на карту, чтобы позволять каждому вести расследование на свой страх и риск.

- А как дела с отрядом? - спросил я. - Обезьяны не самоуничтожаются.

- Это другие обезьяны. Они созданы в лаборатории и есть то, что они есть. Их предназначили для определенной цели, и они родились такими. Они могут "превратиться", если окажутся чувствительными к мутировавшему вирусу, но могут и не ощутить его. Когда здесь все кончится, когда одни будут вакцинированы, а другие самоуничтожатся, мы выловим и уничтожим отряд.

- До сих пор это не удавалось, - напомнил я.

- Нас отвлекали более важные вещи.

- Ага, - вставил Бобби. - Что может быть важнее уничтожения мира?

Не обращая на него внимания, Мануэль сказал:

- Как только кончится эта заваруха, настанет очередь отряда... Его дни сочтены.

Фини перешел из гостиной в смежную с кухней столовую, включил свет, и я отошел подальше от приоткрытой двери.

На пороге двери, ведущей в коридор, появился второй помощник. Я раньше не видел этого человека. Мне казалось, что я знаю всех полицейских в городе, но, видимо, те, кто тайно финансировал уивернских мудрецов, подбросили деньжат на подкрепление.

- Нашли несколько коробок с патронами, - сказал новенький. - Оружия нет.

Мануэль окликнул Фрэнка. Тот подошел к двери в столовую и спросил:

- Да, шеф?

- Мы закончили, - сказал Мануэль.

Фини был разочарован, но новичок тут же вышел в коридор и направился к выходу.

С пугающей скоростью Мануэль метнулся к Бобби и размахнулся, метя дубинкой в его голову. Но Бобби так же молниеносно пригнулся. Дубинка свистнула в воздухе и громко ударилась о бок холодильника.

Бобби тут же выпрямился, прильнул к Мануэлю, и сначала мне в голову пришла дикая мысль, что они обнимаются. Но затем я увидел блеск ножа для разделки мяса, острие которого было приставлено к горлу шефа полиции.

Новенький бегом вернулся на кухню, и они с Фини выхватили револьверы, держа их двумя руками.

- Назад, - приказал Мануэль своим помощникам.

Он и сам слегка отпрянул, стараясь держаться подальше от кончика ножа.

На мгновение мне показалось, что сейчас Бобби вонзит в него все длинное лезвие, но я слишком хорошо знал своего Друга.

Помощники осторожно отступили на пару шагов и опустили револьверы, но не убрали их в кобуры.

Луч света, проникавший сквозь дверь столовой, освещал лицо Мануэля лучше, чем мне хотелось бы. Оно разрывалось от гнева; еще больший гнев сшивал его куски воедино, но швы были слишком тугими, что придавало лицу Мануэля странное выражение. Глаза выпучились, причем левый глаз больше правого; ноздри раздулись; левая часть рта превратилась в щель, а правый уголок приподнялся в ухмылке, как на портрете Пикассо периода увлечения геометрическими фигурами, не связанными друг с другом. Кожа Мануэля больше не была смуглой, но приобрела цвет окорока, слишком долго пробывшего в коптильне: багрово-красный со следами крови и горького черного дыма.

Издевательских реплик Бобби было недостаточно, чтобы привести Мануэля в такую лютую ярость. Эта ярость была направлена на меня. Но поскольку Мануэль не мог ударить меня после стольких лет дружбы, он хотел причинить боль Бобби, чтобы сделать больно мне. Очевидно, часть этой ярости была вызвана гневом на самого себя за измену своим принципам и на бога за смерть Кармелиты от родов шестнадцать лет назад и болезнь Тоби.

Я чувствовал - нет, знал, - что часть этой ярости (в чем Мануэль не дерзнул бы признаться даже самому себе) направлена на Тоби, милого Тоби. Мануэль беззаветно любил сына, но Тоби страшно затруднял ему жизнь. Не зря говорят, что любовь - это обоюдоострый меч. Любовь может сшивать сердечные раны, соединять души, но может резать в кровь, ранить и убивать.

Мануэль пытался овладеть собой, зная, что мы смотрим на него, но проиграл битву. Боковая стенка холодильника была покорежена ударом дубинки, однако этого было слишком мало, чтобы он почувствовал удовлетворение и разрядил душившую его злобу. Пару минут назад я считал, что вот-вот взорвется Бобби, но взорвался Мануэль. Его ярость направилась не на Бобби, не на меня., а на стеклянные дверцы горки. Он выбил их дубинкой, а затем смел с полок любимый вустерский фарфоровый сервиз моей матери. Чашки, блюдца, хлебная доска, десертные тарелки, салатница, масленка, сахарница и молочник с грохотом полетели на пол. Фарфоровая шрапнель барабанила по раковине и ножкам стульев. Рядом с горкой стояла микроволновая печь. Мануэль ударил по ней дубинкой раз, другой, третий, четвертый, но смотровое окошко, сделанное из твердой пластмассы, не разбилось. От удара печь включилась, заработал таймер; если бы мы предвидели это и запаслись пакетом "Реденбахера", к тому моменту, когда Мануэль выпустил пар, мы могли бы полакомиться готовой воздушной кукурузой. Затем Мануэль сбросил с плиты металлический чайник, схватил тостер и с маниакальной энергией видеозлодея из компьютерной игры швырнул его на пол, по которому еще со звоном катился чайник. Он пнул тостер ногой; тот полетел в угол, подвывая, как испуганный щенок, и таща за собой шнур, похожий на хвостик. И только тут Мануэль пришел в себя.

Он стоял посреди кухни, ссутулив плечи и нагнув голову. Веки Мануэля были тяжелыми, словно он только что очнулся после долгого сна, рот сжался, дыхание стало хриплым. Он озирался вокруг так, будто был сбит с толку, и напоминал быка, гадающего, куда подевался этот проклятый красный плащ.

Став свидетелем приступа разрушительной злобы, я ждал, что увижу в глазах Мануэля демонический желтый блеск, но не заметил ничего подобного. В его взгляде читались лишь гнев, ошеломление, тоска и печаль. Если он и "превращался" в нечто меньшее, чем человек, то еще не зашел так далеко, чтобы его выдавало животное сверкание глаз.

Глаза безымянного помощника, с опаской следившего за происходящим, были черными, как окна в заброшенном доме, но глаза Фрэнка Фини горели, словно у святочной тыквы с фонарем внутри, и были полны угрозы. Хотя этот блеск был непостоянным, приходил, уходил и приходил снова, читавшаяся во взгляде дикость светилась, как маяк. Сзади Фини освещала горевшая в столовой свеча; лицо находилось в тени, но глаза сверкали так, словно свет проходил через его череп и вырывался из глазниц.

Я боялся, что учиненный Мануэлем погром может заразить его подчиненных, что "превращаются" все трое и что у них вот-вот начнется припадок безумия. Тогда мы с Бобби оказались бы в окружении стаи созданных с помощью высоких технологий кровожадных вервольфов. А так как мы сдуру не догадались заранее обзавестись магическими ожерельями или серебряными пулями, нам пришлось бы обороняться с помощью потускневшего тяжелого чайного сервиза моей матери, вынув его из стоявшей в чулане коробки и для повышения убойной силы отполировав мягкой тряпочкой с препаратом "Райт".

Теперь же мне казалось, что угрозу представляет лишь Фини, но вервольф с заряженным револьвером - вурдалак другого калибра; такой тип стоил целой стаи. Фрэнк трясся, обливался потом, вдыхал со свистом и выдыхал со стоном. Он был так возбужден, что прокусил себе губу, и теперь его зубы и подбородок были красными от крови. Он держал пистолет обеими руками, нацелившись в пол, но безумные глаза искали цель, перебегая с Мануэля на меня, второго помощника, Бобби и снова на Мануэля. Если бы Фини решил, что мишенями являемся все мы, он мог бы убить всех четверых, даже если бы его дружки и успели открыть ответный огонь.

Я наконец осознал, что Мануэль разговаривает с Фини и вторым помощником. Меня на время оглушил стук собственного сердца. Мануэль негромко и монотонно повторял:

-..дело сделано, мы закончили, закончили с этими ублюдками, Фрэнк, Гарри, пошли, все, уходим, эти подонки не стоят пули, пошли работать, пошли, пошли отсюда...

Казалось, голос Мануэля успокаивал Фини так же, как ритмичные заклинания завораживают кобру. Блеск в его глазах то появлялся, то исчезал, но теперь отсутствовал дольше и не был таким ярким.

Фини перехватил револьвер в одну руку, затем сунул его в кобуру, удивленно поморгал, почувствовав вкус крови, вытер губы рукой и непонимающим взглядом уставился на красное пятно на ладони.

Когда Фрэнк Фини вышел из кухни в коридор, второй помощник, наконец обретший имя, был уже в холле. Мануэль последовал за ними, а я обнаружил, что иду за Мануэлем, хотя и на расстоянии.

Они утратили свою гестаповскую ауру и выглядели слабыми и усталыми, как трое мальчишек, которые с увлечением играли в копов, вконец вымотались и теперь тащатся домой, чтобы выпить чашку шоколада, вздремнуть, а затем нацепить на себя новые костюмы и пойти играть в пиратов. Они выглядели такими же потерянными, как похищенные дети.

Когда Фрэнк Фини и Гарри Х вышли на крыльцо, я догнал Мануэля в холле и сказал ему:

- Ну что, убедился?

Он остановился у двери и повернулся ко мне лицом, но ничего не ответил. Мануэль еще сердился и в то же время был сбит с толку. Через секунду гнев окончательно утих, и глаза Мануэля стали озерами скорби.

- Фини, - сказал я, хотя шел за Мануэлем совсем не из-за него. - Убедился, что он "превращается"? Этого ты отрицать не станешь, правда?

- Есть лекарство. Скоро мы его получим.

- Он на краю. Что будет, если лекарство опоздает?

- Тогда мы займемся им сами. - Он сообразил, что все еще держит дубинку, и сунул ее в петлю на ремне. - Фрэнк - один из наших. Мы сумеем успокоить его.

- Он мог убить меня. Меня, Бобби, тебя, всех нас.

- Оставь это дело, Сноу. Я не буду повторять дважды. Сноу. Не Крис. Разгром дома друга поставил все точки над i в слове finita28.

- Может быть, похититель - тот самый парень из новостей, - сказал я.

- Какой парень?

- Который крадет ребятишек. Троих, четверых, пятерых маленьких детей. А потом разом сжигает их.

- Он тут ни при чем.

- Откуда ты знаешь?

- Это Мунлайт-Бей.

- Не все плохие парни плохи потому, что они "превращаются".

Он уставился на меня, приняв эту реплику на свой счет. Я приступил к незаконченному делу.

- Тоби - замечательный парнишка. Я люблю его. Меня волнует его судьба. Это страшный риск. Но я надеюсь, Мануэль, что в конце концов все закончится хорошо. Надеюсь от души. По крайней мере, для него.

Он замешкался, но все же сказал:

- Сноу, предупреждаю в последний раз. Держись от этого дела подальше.

Какое-то мгновение я смотрел вслед человеку, уходившему из моего разгромленного дома в мир, который был разбит, как фарфор моей матери. У тротуара стояли две патрульные машины; Мануэль сел в одну из них.

- Заходи как-нибудь, - сказал я так, словно он мог меня слышать. - У меня еще есть бокалы и тарелки, которые ты можешь разбить. Выпьем по стаканчику пива, а потом ты разобьешь телевизор, порубишь топором мебель и, если приспичит, помочишься на ковер. Я приготовлю сырную запеканку, и мы изрядно повеселимся. Устроим праздник.

Хотя день был хмурым, темным и пасмурным, у меня защипало глаза. Я закрыл дверь.

Когда любимый человек умирает или, как в данном случае, исчезает навсегда, я неизменно превращаю боль в шутку. Даже в ту ночь, когда мой горячо любимый отец умирал от рака, я развлекался импровизациями на тему смерти, гробов и разрушений, причиняемых болезнью. Если бы я дал волю скорби, то пришел бы в отчаяние. А потом стал бы жалеть себя и окончательно расклеился. Жалость к себе вызвала бы мысли о том, кого и чего я лишен, об ограничениях, с которыми мне придется мириться всю жизнь, о моем вынужденном ночном существовании... В конце концов я действительно стал бы тем уродом, которым в детстве меня дразнили злые мальчишки. Нелюбовь к жизни всегда казалась мне святотатством. Но чтобы любить ее и в мрачные времена, нужно найти красоту в трагедии, красоту, которая на самом деле всегда присутствует в ней; мне она открывается через юмор. Можете считать меня черствым и даже бездушным за то, что я вижу смешное в потере и смеюсь на похоронах, но мертвых можно чтить со смехом и любовью, как мы чтили их при жизни. Должно быть, сам господь велел нам смехом выражать боль, потому что подмешал в глину, из которой создал Вселенную, изрядное количество абсурда. Должен признаться, я безнадежен во многих отношениях, но пока у меня сохраняется чувство юмора, я не совсем конченый человек.

Я быстро осмотрел кабинет, оценивая нанесенный ему ущерб, выключил свет и тем же маршрутом вернулся к двери гостиной. Разрушений было меньше, чем от визита Вельзевула, взявшего в аду пару отгулов, но столько же, сколько бывает во время среднего полтергейста.

Бобби уже выключил свет в столовой и при свечах наводил порядок на кухне, сметая осколки в совок и ссыпая их в большой бумажный мешок.

- Ты очень хозяйственный, - сказал я, присоединяясь к уборке.

- Думаю, в прежней жизни я был домоправителем у какой-нибудь венценосной особы.

- Какой именно?

- У русского царя Николая II.

- В таком случае ты плохо кончил.

- А потом возродился в теле Бетти Грэбл.

- Кинозвезды?

- Малый, другой Бетти Грэбл нет на свете.

- Я обожал тебя в "Мама носила трико".

- Спасибо. Но снова стать мужчиной очень приятно. Закрывая первый мешок, пока Бобби открывал второй, я сказал:

- Меня надо было как следует вздуть.

- За что? За то, что я прожил множество жизней, а ты только одну?

- Он приходил сюда надрать мне задницу, хотя на самом деле хотел надрать ее себе.

- В таком случае он извращенец.

- Как ни горько, но ты прав. Он моральный извращенец.

- Малый, в минуты гнева ты выражаешься очень туманно.

- Он знает, что подвергает Тоби смертельному риску, и ест себя поедом, хотя и не признается в этом. Бобби вздохнул:

- Мне жаль Мануэля. Честное слово. Но он пугает меня больше, чем Фини.

- Фини "превращается", - сказал я.

- Собаке - собачья смерть. Но Мануэль пугает меня, потому что он стал таким без "превращения". Понимаешь?

- Понимаю.

- Думаешь, это правда - насчет вакцины? - спросил Бобби, возвращая помятый тостер на буфет.

- Ага. Но будет ли эта вакцина действовать так, как они думают?

- У них ничто не действует так, как задумано.

- Но зато действует второе, - напомнил я. - Психологический взрыв.

- Птицы.

- Может быть, койоты.

- Я бы распустил сопли, - сказал Бобби, - если бы не знал, что вирус твоей ма - только часть проблемы.

- "Загадочный поезд", - пробормотал я, вспомнив о мерзости в костюме Ходжсона, трупе Делакруа, завещании на аудиокассете и коконах.

Тут кто-то позвонил в дверь, и Бобби проворчал:

- Если они хотят войти и перевернуть все вверх дном, скажи им, что у нас новые правила. Сто долларов залога и галстук на каждом.

Я вышел в холл и выглянул в мозаичное окно. Человек, стоявший на крыльце, был огромным, как дуб, вытащивший корни из земли, поднявшийся по лестнице и позвонивший в дверь, чтобы потребовать три пуда удобрений.

Я открыл дверь и отступил в тень, пропуская гостя. Рузвельт Фрост был высок, мускулист, черен и исполнен такого достоинства, которое могло бы превратить маску Тапи в маску Мельпомены. Он вошел, держа на сгибе левой руки палево-серую кошку Мангоджерри, и закрыл за собой дверь.

Голосом, которому не было равных по глубине тона, мягкости и музыкальности, он сказал:

- Добрый день, сынок.

- Спасибо за приход, сэр.

- Ты снова навлек на себя беду.

- На меня хорошо держать пари.

- Много смертей впереди, - мрачно сказал Фрост.

- Сэр?

- Так говорит кошка.

Я посмотрел на Мангоджерри. Она устроилась на огромной руке Рузвельта так уютно, словно была без костей. Кошка могла бы сойти за муфту (будь Рузвельт человеком, способным носить муфты), если бы не зелено-золотистые глаза, в которых горел безошибочно узнаваемый ум.

- Много смертей, - повторил Рузвельт.

- Чьих?

- Наших.

Мангоджерри не отводила взгляда.

Рузвельт сказал:

- Кошки знают правду.

- Но не всю.

- Кошки знают, - стоял на своем Фрост. Глаза Мангоджерри казались полными печали.


* * *


Глава 20

Рузвельт посадил Мангоджерри на один из кухонных стульев, чтобы кошка не порезала лапы об осколки фарфора, еще валявшиеся на полу. Хотя Мангоджерри, сбежавшая из Уиверна и выведенная в генетических лабораториях, умна так же, как мой дорогой Орсон или средний участник телевикторины "Колесо Фортуны", и намного умнее политических советников Белого дома за последнее столетие, тем не менее в ней достаточно кошачьего, чтобы просыпаться и тут же засыпать снова даже (если верить ее предсказаниям) накануне Судного дня, до которого нам едва ли удастся дожить. Может, Рузвельт и прав: кошки знают многое, но они не страдают избытком воображения и слабыми нервами.

Если уж говорить о знаниях, то Рузвельт и сам знает больше многих. Знает американский футбол, потому что в 60-х и 70-х был главным украшением футбольного поля и получил у спортивных журналистов прозвище Кувалда. Теперь, в шестьдесят три года, он преуспевающий бизнесмен, владеющий магазином мужской одежды, а также минимум половиной акций местной гостиницы и "Кантри-клуба". Кроме того, он много знает о море и яхтах, живя на борту 18-метровой "Ностромо", которая стоит на дальнем краю бухты Мунлайт-Бея. И конечно, может разговаривать с животными лучше доктора Айболита: это бесценный талант для жизни в здешнем Диснейленде Эдгара По.

Рузвельт настоял на том, что поможет нам ликвидировать остатки разгрома. Хотя было странно заниматься уборкой бок о бок с легендой мирового спорта и наследником святого Франциска Ассизского, тем не менее мы вручили ему пылесос.

Мангоджерри, разбуженная воем, подняла голову, выразила неудовольствие, показав зубы, а затем снова уснула.

Моя большая кухня в присутствии Рузвельта Фроста кажется маленькой даже тогда, когда он не орудует пылесосом. У него рост метр девяносто пять, чудовищная шея, плечи, грудь, спина и руки; невозможно представить себе, что он вышел из такой хрупкой вещи, как материнская утроба; его скорее вытесали из глыбы гранита, отлили в форме или собрали на тракторном заводе. Рузвельт выглядит моложе своего возраста: на его висках лишь несколько седых волосков. Он преуспевал на футбольном поле благодаря не столько своим размерам, сколько мозгам; в шестьдесят три года он почти так же силен, как прежде, а умен намного больше, потому что относится к тем людям, которые учатся всю жизнь.

И пылесосом орудует как сукин сын. Вскоре мы объединенными усилиями привели кухню в относительный порядок.

Но я боялся, что она никогда не станет прежней. В горке уцелела лишь одна полка с остатками вустерского фарфора. Зрелище было печальное - моя мать любила кофейные чашки, расписанные от руки яблоками и сливами, десертные тарелки с ягодами черники и грушами... Любимые вещи матери были не ею самой, а всего лишь вещами; и тем не менее, хотя нам хочется верить, что воспоминания так же вечны, как гравировка на стали, даже самые теплые и любовные из них пугающе эфемерны. Детали забываются, и лучше всего мы запоминаем то, что связано с местами и вещами; память реализуется в форме, весе и плотности реальных предметов и воскресает при прикосновении к ним.

Но будничный сервиз уцелел, и пока Рузвельт расставлял на кухонном столе чашки и блюдца, я сварил кофе.

Бобби обнаружил в холодильнике большую коробку, в которой хранились мои любимые булочки с орехами и корицей, и воскликнул:

- Carpe crustulorum!

- Что это? - спросил Фрост.

- Лучше не спрашивайте, - посоветовал я.

- Лови печенье, - перевел Бобби.

Я принес из гостиной пару подушек и положил их на стул, чтобы Мангоджерри - сразу проснувшаяся - могла усесться повыше и принять участие в пирушке.

Пока Рузвельт отламывал куски булочки и обмакивал их в блюдце с налитым для кошки молоком, пришла Саша, закончившая свое таинственное "дело". Рузвельт называет ее дочкой. И хотя иногда он говорит нам с Бобби "сынок", но Сашу ценит так высоко, что и в самом деле охотно удочерил бы ее. Я стоял за спиной Рузвельта, когда он обнял Сашу и поднял ее в воздух. Она утонула в этих медвежьих объятиях, как будто была маленькой девочкой; виден был только носок ее туфли, повисший в дюйме от пола.

Саша принесла из столовой свой табурет, поставила его между мной и Бобби, потрогала пальцем рукав гавайки и сказала:

- Потрясная рубашка.

- Спасибо.

- Я видела Доги, - сообщила Саша. - Он собирает снаряжение. Сейчас... начало четвертого. Мы должны быть готовы, как только стемнеет.

- Снаряжение? - переспросил Бобби.

- У Доги есть очень хорошая техника.

- Мы должны быть готовы к любым случайностям.

- Случайностям? - Бобби обернулся ко мне. - Брат, судя по лексике, ты спишь с агентом ФБР?

- Снаряжение нам понадобится, - обратился я к Саше. - Здесь был Мануэль с двумя подручными и конфисковал наше оружие.

- Перебили фарфор, - вставил Бобби.

- Поломали мебель, - добавил я.

- И пнули тостер, - закончил Бобби.

- Мы можем рассчитывать на Доги, - сказала Саша. - А тостер чем виноват? Бобби пожал плечами:

- Он был маленький и беззащитный. Мы сидели - четыре человека и одна серая кошка, - ели, пили и составляли стратегические планы при свечах.

- Саrре crustulorum, - сказал Бобби. Саша помахала в воздухе вилкой и ответила:

- Carpe furcam29.

Бобби поднял чашку, как будто произносил тост, и сказал:

- Carpe coffeum30.

- Конспираторы, - пробормотал я.

Мангоджерри следила за ними с пристальным интересом.

Рузвельт, изучавший кошку так же, как кошка изучала нас, сказал:

- Она думает, что вы странные, но забавные.

- Странные, вот как? - спросил Бобби. - Не думаю, что людям свойственна привычка гоняться за мышами, а потом есть их.

Рузвельт Фрост разговаривал с животными задолго до того, как лаборатории Уиверна подарили нам четвероногих граждан, возможно, более сообразительных, чем их создатели. Насколько я знаю, его единственной странностью является вера в то, что мы можем общаться с обычными животными, а не только с теми, кто был создан с помощью генной инженерии. Он не заявляет, что был похищен инопланетянами, которые тщательно изучали строение его заднего прохода, не рыщет по лесам в поисках снежного человека или теленка Синего Буйвола, не пишет роман, диктуемый ему духом покойного Трумэна Капоте, и не носит шляпу из алюминиевой фольги, чтобы помешать микроволновому чтению его мыслей Американским союзом торговцев бакалейными товарами.

Рузвельт научился общению с животными у женщины по имени Глория Чан в Лос-Анджелесе несколько лет назад после того, как она помогла ему наладить диалог с его любимым псом, покойным Слупи. Глория рассказала Рузвельту подробности его быта и привычек, которые не могла знать. Их знал лишь Слупи и, видимо, сообщил ей.

Рузвельт говорит, что для общения с животными не нужно никакого специального таланта или психических особенностей. Он считает, что мы все обладаем такой способностью, но подавляем ее; самыми сложными препятствиями на этом пути являются сомнения, цинизм и предвзятое мнение о том, что возможно, а что нет.

После нескольких месяцев упорной работы под руководством Глории Чан Рузвельт начал понимать мысли не только Слупи, но и других домашних и диких животных. Он хочет научить этому меня, и я собираюсь попробовать. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем понимание Орсона; мой четвероногий брат за последнюю пару лет слышал от меня многое, но я не слышал от него ни слова. Уроки Рузвельта либо откроют мне путь к чуду, либо заставят меня почувствовать себя легковерным дураком. Как любому человеческому существу, мне не занимать глупости и легковерия, так что я ничего не потеряю.

Бобби привык за глаза посмеиваться над этими "тет-а-тет" и приписывать их травмам головы, полученным Фростом на футбольном поле; однако в последнее время он, кажется, готов отказаться от своего скептицизма. События в Уиверне научили его многому, и главный урок заключается в следующем: хотя наука может усовершенствовать людской род, есть вещи, с которыми не под силу справиться ни биологам, ни физикам, ни математикам.

Орсон привел меня к Рузвельту больше года назад: инстинкт подсказывал ему, что это человек особый. Некоторые уивернские кошки и бог знают, какие животные, сбежавшие из лабораторий, тоже искали Рузвельта и что-то шептали ему на ухо. Орсон - исключение. Он приходит к Фросту в гости, но не общается с ним. Рузвельт называет его Старым Собачьим Сфинксом, немым псом и молчаливым Лабрадором.

Я думаю, что ма принесла мне Орсона с некоей тайной целью, что-то подделав в лабораторных записях, после чего щенка сочли мертвым. Может быть, Орсон боялся, что тот, кто узнает об этом, захочет силой вернуть его обратно в лабораторию. Может быть, именно поэтому в присутствии других людей (кроме меня, Саши и Бобби) он прикидывается славным старым псом, этаким рубахой-парнем. Но чтобы не оскорблять Рузвельта недоверием, Орсон предпочитает молчать, как брюква. Брюква с хвостом.

Однако Мангоджерри, сидевшая на стуле и паре подушек и чинно евшая кусочки булки, вымоченные в молоке, не притворялась обычной кошкой. Когда мы пересказывали события, происшедшие за последние двенадцать часов, она с интересом следила за нашей беседой. Когда кошка слышала то, что казалось ей удивительным, ее зеленые глаза расширялись, а если она была шокирована, то либо отворачивалась, либо откидывала голову, словно хотела сказать: "Малый, ты хлебнул лишнего или таким уродился?" Иногда она улыбалась. Чаще всего это случалось тогда, когда мы с Бобби описывали сказанные или сделанные нами глупости, и мне казалось, что улыбается она слишком часто. Когда Бобби описал то, что мы видели в забрале шлема Ходжсона, Мангоджерри чуть не стошнило, но ей были свойственны как кошачий аппетит, так и кошачье любопытство: прежде чем мы закончили рассказ, Мангоджерри оправилась и приняла от Рузвельта еще одно блюдце с молоком и crustulorum.

- Мы убедились, что пропавшие дети и Орсон где-то в Уиверне, - сказал я Фросту, все еще побаиваясь общаться с кошкой напрямую, что было странно, поскольку с Орсоном я только так и разговаривал. - Но площадь слишком велика для поисков. Нам нужна ищейка.

Бобби сказал:

- Так как у нас нет спутника связи, знакомого индейского следопыта или гончей собаки, которую мы на всякий случай держали бы в чулане...

Трое из нас с надеждой посмотрели на Мангоджерри.

Кошка встретила мой взгляд, затем взгляд Бобби и наконец, Саши. Она на мгновение закрыла глаза, словно обдумывая нашу невысказанную просьбу, а затем обернулась к Рузвельту.

Добрый великан отодвинул тарелку с чашкой, наклонился, поставил правый локоть на стол, подпер подбородок кулаком и посмотрел в глаза нашей пушистой гостье.

Спустя минуту, в течение которой я безуспешно пытался вспомнить мелодию из фильма "Эта проклятая кошка", Рузвельт промолвил:

- Мангоджерри спрашивает, слышали ли вы то, что я сказал, когда мы пришли.

- "Множество смертей", - процитировал я.

- Чьих? - просила Саша.

- Наших.

- Кто сказал?

Я указал на кошку.

Мангоджерри сидела важно, как брамин.

Бобби сказал:

- Мы знаем, что там опасно.

- Она говорит не об опасности, - объяснил Рузвельт. - Это... это что-то вроде предвидения.

Мы сидели молча и смотрели на Мангоджерри, которая имела вид кошки, высеченной на египетской пирамиде.

Наконец Саша спросила:

- Вы хотите сказать, что Мангоджерри ясновидящая?

- Нет, - ответил Рузвельт.

- Тогда что вы хотите сказать?

Все еще глядя на кошку, которая теперь смотрела на свечу, словно читала будущее в чувственном танце пламени, Рузвельт ответил:

- Кошки знают правду.

Мы обменялись недоуменными взглядами.

- Что именно они знают? - спросила Саша.

- Правду, - ответил Рузвельт.

- Какую?

- Которую знают.

- Какой звук можно издать, хлопая одной ладонью? - задал риторический вопрос Бобби.

Кошка навострила уши и посмотрела на него так, словно хотела сказать: "Ну вот, наконец-то ты понял".

- Эта кошка начиталась книг Дипака Чопры, - сказал Бобби.

На лице Саши была написана досада. Та же досада ощущалась в ее голосе.

- Рузвельт...

Когда Фрост пожал массивными плечами, я физически ощутил, что над столом пронесся кубический фут воздуха.

- Дочка, общение с животными - это не разговор по телефону. Иногда все ясно как на ладони. А иногда... загадочно.

- Ну, - промолвил Бобби, - если эта мохнатая мышеловка думает, что у нас есть некоторые шансы найти Орсона и ребятишек, то есть ли у нас шансы вернуться сюда живыми?

Рузвельт левой рукой легонько почесал кошку за ухом и погладил по голове.

- Она говорит, что шанс есть всегда. Безнадежных дел не бывает.

- Значит, пятьдесят на пятьдесят? - спросил я. Рузвельт улыбнулся:

- Мангоджерри говорит, что она не букмекер.

- Значит, - заключил Бобби, - самое худшее, что может с нами случиться, - это то, что мы все пойдем в Уиверн и там погибнем. Я был готов к этому с самого начала, так что все в порядке. На миру и смерть красна. Я готов.

- Я тоже, - сказала Саша.

Рузвельт, как видно, все еще разговаривавший с кошкой, которая мурлыкала и терлась о его руку, снова прося себя погладить, спросил:

- А вдруг Орсон и дети там, куда мы не можем войти? Вдруг они в Дыре? Бобби ответил:

- Правило большого пальца: "Любое место, называемое Дырой, не может быть хорошим местом".

- Так они называют место, оборудованное для генетических исследований.

- Они? - спросил я.

- Люди, которые там работают. Они называют его Дырой, потому что... - Рузвельт наклонил голову набок, как будто прислушивался к чьему-то тихому голосу. - Ну, как я догадываюсь, одна из причин заключается в том, что оно находится под землей.

Я обнаружил, что обращаюсь к кошке:

- Значит, где-то в Уиверне действительно продолжаются работы?

- Да, - сказал Рузвельт, почесывая кошку под подбородком. - В бункере. Тайно снабжаясь каждые полгода.

- Ты знаешь, где это? - спросил я Мангоджерри.

- Да. Она знает. В конце концов, именно оттуда она и вышла, - сказал Рузвельт, опустившись на стул. - Сбежала оттуда... в ту ночь. Но если Орсон и дети находятся в Дыре, ни попасть к ним, ни вывести их оттуда нельзя.

Мы мрачно умолкли.

Мангоджерри подняла переднюю лапу и начала лизать ее, прихорашиваясь. Она была умна, знала правду, могла идти по следу, была нашей последней надеждой, но оставалась кошкой. Мы полностью зависели от товарища, который мог в любую минуту отхаркнуть кусок шерсти. Я не смеялся и не плакал только потому, что не мог сделать это одновременно.

Наконец Саша взяла инициативу на себя:

- Если у нас нет шансов вытащить их из Дыры, будем надеяться, что они в какой-то другой части Уиверна.

- Главный вопрос остается в силе, - сказал я Рузвельту. - Согласна ли Мангоджерри помочь нам?

Кошка встречалась с Орсоном только однажды, на борту "Ностромо", в ночь смерти моего отца. Похоже, они понравились друг другу. Кроме того, они были созданы в одной и той же лаборатории, занимавшейся повышением интеллекта, и если" моя мать в каком-то смысле доводилась матерью Орсону, который был сыном се ума и души, то эта кошка тоже могла считать ее своей покойной матерью, своей создательницей, которой она была обязана жизнью.

Я сидел, крепко обхватив ладонями пустую чашку, отчаянно веря в то, что Мангоджерри не разочарует нас, перечисляя причины, по которым кошка обязана присоединиться к нашей экспедиции, и готовился сделать невероятное и бесстыдное заявление, что Мангоджерри - моя духовная сестра, а Орсон брат, что это дело семейное и что Мангоджерри должна выполнить свой долг. И тут я невольно вспомнил слова Бобби, сказанные им о прекрасном новом мире, населенном разумными животными и похожем на мультфильмы про утенка Дональда. Несмотря на всю внешнюю привлекательность этого мира, жизнь в нем может грозить страшными физическими, моральными и духовными последствиями.

Когда Рузвельт сказал "да", я так лихорадочно придумывал аргументы против ожидавшегося отказа, что не сразу понял слова нашего друга-переводчика.

- Да, мы поможем, - объяснил Рузвельт, видя, что я тупо хлопаю глазами.

Мы заулыбались так, что наши лица стали похожими на блюдо с crustulorum.

Потом Саша подняла голову, посмотрела на Рузвельта и переспросила:

- Мы?

- Вам может понадобиться толкователь, - сказал Рузвельт.

Бобби пробормотал:

- Чемпион впереди, а мы за ним.

- Это может оказаться не так просто, - ответил Фрост. Саша покачала головой.

- Мы не можем просить вас.

Рузвельт взял ее руку, погладил и улыбнулся.

- Дочка, ты не просишь. Я сам настаиваю. Орсон и мой друг тоже. А все дети - дети моих соседей.

- "Множество смертей", - снова процитировал я. В ответ Рузвельт процитировал предыдущее кошачье изречение:

- "Безнадежных дел не бывает".

- "Кошки знают правду", - сказал я.

Он снова повторил слова, на сей раз сказанные мной:

- "Но не всю".

Мангоджерри смотрела на нас так, словно хотела сказать:

- Кошки знают.

Я чувствовал, что ни кошка, ни Рузвельт не должны присоединяться к этой опасной затее, пока не выслушают сбивчивое, неполное, временами бессвязное, но неотразимое завещание Лиланда Делакруа. Независимо от того, удастся ли нам найти Орсона и ребятишек или нет, в конце ночи мы вернемся в это зараженное коконами бунгало, чтобы разжечь очистительное пламя. Но я был убежден, что во время поиска мы встретимся с другими последствиями проекта "Загадочный поезд", причем некоторые из них будут смертельно опасными. Если бы Рузвельт и Мангоджерри, выслушав эту ошеломляющую историю, рассказанную измученным голосом, отказались от своего намерения сопровождать нас, я бы попробовал переубедить их, но моя совесть была бы чиста.

Мы перешли в смежную столовую, и я включил запись.

Когда отзвучали последние слова, сказанные на неизвестном языке, Бобби промолвил:

- Мелодия хорошая, но ритм не тот, под который удобно танцевать.

Рузвельт, стоявший у магнитофона, нахмурился.

- Когда мы выходим?

- Как только стемнеет, - сказал я.

- Уже скоро, - откликнулась Саша, глядя на шторы. Когда мы с Бобби впервые прослушали ленту с завещанием Делакруа, света сквозь них пробивалось намного больше.

- Если эти ребятишки в Уиверне, - сказал Рузвельт, - значит, они находятся у врат ада. Плевать на риск. Мы не можем оставить их там.

На Рузвельте был глухой черный свитер, черные легкие брюки и черные кроссовки "Рокпорт", как будто он заранее готовился к тайной операции. Несмотря на внушительные размеры и лицо, высеченное из камня, он был похож на священика-экзорциста, мрачно готовящегося изгонять бесов.

Я повернулся к Мангоджерри, сидевшей на столике для записи нот, и спросил:

- А как ты?

Фрост склонился к столу и посмотрел кошке в глаза.

С моей точки зрения, Мангоджерри была совершенно равнодушна, как любая кошка, которая пытается подтвердить репутацию своего вида, для которого якобы характерны холодное безразличие, таинственность и неземная мудрость.

Но, видимо, Рузвельт смотрел на эту серую мышеловку сквозь волшебное стекло, которого у меня не было, или слышал ее на частоте, не доступной моему уху, потому что вскоре он доложил:

- Мангоджерри говорит две вещи. Во-первых, если Орсон и ребятишки в Уиверне, она найдет их, чего бы это ей ни стоило.

Благодарный кошке за смелость, я облегченно вздохнул и спросил:

- А во-вторых?

- Ей нужно выйти наружу и пописать.


* * *


Глава 21

В полумраке я прошел в ванную, но не стал принимать душ, хотя очень хотелось. Вместо этого я дважды вымыл лицо, сначала горячей водой, а затем холодной. Лотом я сел на край ванны, положил руки на колени, и тут меня затрясло, как в приступе малярии или перед внеочередной ревизией.

Я не боялся того, что экспедиция в Форт-Уиверн закончится множеством смертей, которые предсказала наша ясновидящая киска, или того, что сегодня погибну сам. Нет, меня страшило, что я переживу эту ночь, но вернусь домой без ребятишек и Орсона или что не смогу никого выручить, а заодно потеряю Сашу, Бобби, Рузвельта и Мангоджерри.

С друзьями этот мир еще можно терпеть; без друзей он будет страшно холодным.

Я в третий раз вымыл лицо, помочился из солидарности с Мангоджерри, вымыл руки (потому что ма, будущий разрушитель мира, научила меня правилам гигиены) и вернулся на кухню, где меня ждали остальные. Я подозревал, что все они - за исключением кошки - проделали тот же ритуал в других санузлах моего дома.

Поскольку Саша, как и Бобби, заметила в городе множество типов с рыбьими глазами и считала, что скоро начнется какая-то важная акция, следовало исходить из того, что за домом установлена слежка, единственной причиной которой является наша связь с Лилли Уинг. Поэтому Саша договорилась с Доги, что мы встретимся с ним подальше от любопытных глаз.

Сашин "Эксплорер", джип Бобби и "Мерседес" Рузвельта были припаркованы перед домом. Если бы мы уехали на одной из этих машин, за нами бы наверняка пристроился "хвост"; нужно было уйти пешком и совершенно незаметно.

За моим задним двором есть хорошо утоптанная тропинка, отделяющая этот участок и несколько соседних от рощи красных эвкалиптов и раскинувшегося за ней поля для гольфа "Кантри-клуба", который наполовину принадлежит Рузвельту. Скорее всего за тропинкой наблюдали тоже. Едва ли нам удалось бы откупиться от соглядатаев приглашением провести воскресный вечерок в "Кантри-клубе".

Согласно плану мы должны были пройти задами несколько кварталов, рискуя привлечь внимание соседей и их собак, пока не ускользнем от слежки.

Из-за проведенной Мануэлем конфискации оружие оказалось только у Саши: "чифс-спешиал" 38-го калибра и две запасные обоймы в подсумке. Она не пожелала уступить пистолет ни Рузвельту, ни Бобби, ни мне, ни самой Мангоджерри и тоном, не терпящим возражений, заявила, что будет играть центра нападения.

- Где мы встречаемся с Доги? - спросил я, поставив чашки и блюдца в раковину. Тем временем Бобби положил последнюю булочку с корицей в холодильник.

- На шоссе Гадденбека, - сказала Саша, - как раз за Вороньим холмом.

- Вороний холм, - повторил Бобби. - Это мне не нравится. Саша на мгновение задумалась, а потом ответила:

- Это всего лишь название. Разве холм может иметь отношение к рисункам?

Меня больше волновало расстояние.

- Слушай, это же семь-восемь миль!

- Почти девять, - ответила Саша. - Из-за всей этой кутерьмы мы не сможем встретиться в городе, не привлекая к себе внимания.

- Если мы пойдем туда пешком, это займет кучу времени, - возразил я.

- Ox, - отмахнулась Саша, - пешком мы пройдем всего несколько кварталов, пока не угоним какую-нибудь машину.

Бобби улыбнулся и подмигнул мне:

- Ну что, брат, понял, с кем ты связался?

- Какую машину? - спросил я.

- Какую угодно, - бодро ответила Саша. - Марка не имеет значения, лишь бы мотор работал.

- А если мы не найдем машину с оставленным ключом зажигания?

- Соединю напрямую, - заявила она.

- Ты знаешь, как это делается?

- Я была герлскаутом.

- Дочка говорит, что она дипломированная воровка автомобилей, - перевел Рузвельт Мангоджерри.

Мы заперли заднюю дверь, оставив шторы задернутыми и чуть притушив свет.

Я не стал надевать бейсболку с надписью "Загадочный поезд". Она больше не связывала меня с матерью и не сулила удачи.

Ночь была тихая и безветренная; в воздухе стоял слабый запах соли и гниющих водорослей. Луну скрывала пелена туч, тяжелая, как железная кастрюля с длинной ручкой. Тут и там облака пачкали отражения городских фонарей, напоминавшие пятна прогорклого желтого жира, но вечер был темным и идеально подходил для нашей цели.

Глухой забор из серебристого кедра был высотой с меня и твердым, как кирпичная стена. На тропу выходила калитка.

Мы миновали ее и прошли к восточной части заднего двора, смежной с участком Самардянов.

Изгородь была очень крепкой, потому что столбы скреплялись тремя поперечинами. Эти поперечины послужили нам лестницей.

Мангоджерри взлетела на забор как перышко. Опираясь задними лапами на поперечину, а передними держась за столб, она осмотрела задний двор.

Когда кошка посмотрела на нас сверху вниз, Рузвельт прошептал:

- Похоже, в доме никого нет.

Один за другим мы относительно бесшумно перелезли через изгородь. С участка Самардянов мы через тот же кедовый забор перебрались во владения Ландсбергов. В этом доме горел свет, но мы незаметно проскользнули мимо и через низкий штакетник вторглись на участок семьи Пересов, а оттуда на следующий, неуклонно двигаясь на восток. Сложности возникли лишь у дома Владских. Золотой ретривер Бобо лаять не стал, но измолотил нас хвостом, а потом попытался зализать до смерти.

Преодолев очередной высокий забор, мы оказались в землях Стэнуиков. Слава богу, Бобо не залаял, только жалобно заскулил, встал на задние лапы, положил передние на ограду и закрутил хвостом, как пропеллером.

Я всегда считал Роджера Стэнуика достойным человеком, продавшим свой талант Уиверну из самых благородных побуждений, во имя научного прогресса и развития медицины. Его единственным грехом был недостаток, свойственный и моей матери: наивность. Гордость своим не подлежащим сомнению интеллектом, слепая вера в то, что наука может решить все проблемы и объяснить что угодно, сделали его одним из невольных архитекторов Судного дня.

Так я думал до сих пор. Но теперь добрые намерения Стэнуика вызывали у меня большие сомнения. Как выяснилось из завещания Делакруа, Стэнуик участвовал и в проекте моей матери, и в "Загадочном поезде". Он был более зловещей фигурой, чем казался с виду.

Все двуногие благополучно перебрались через кусты к деревьям, окаймлявшим тщательно ухоженный участок, надеясь, что их не увидели в окно. И только у забора выяснилось, что Мангоджерри исчезла.

В панике мы вернулись назад, обшарили кусты и живую изгородь, шепотом произнося кличку, которую и громко-то выговорить трудно, пока не обнаружили кошку у самого крыльца. На абсолютно черном газоне она казалась серой тенью.

Мы присели на корточки вокруг маленькой предводительницы группы, и Рузвельт напряг мозг, чтобы понять, о чем думает кошка.

- Она хочет войти в дом, - прошептал Фрост.

- Зачем? - спросил я.

- Там что-то неладно, - пробормотал Рузвельт.

- Что именно? - вмешалась Саша.

- Там живет смерть, - перевел Фрост.

- Но двор она содержит в порядке, - сказал Бобби.

- Доги ждет, - напомнила Саша кошке.

Рузвельт сказал:

- Мангоджерри говорит, что людям в доме нужна помощь.

- Откуда она знает? - спросил я, заранее зная ответ. Мы с Сашей и Бобби прошептали его хором:

- Кошки знают правду.

Мне хотелось схватить Мангоджерри под мышку и побежать, словно она была мячом для регби. Но у кошки были когти и зубы, и она могла сопротивляться. Кроме того, нам было нужно ее добровольное участие в предстоящих поисках. Мангоджерри могла бы отказаться помогать, если бы я обошелся с ней как со спортивным инвентарем и пинком забил в ворота Уиверна.

Вынужденный получше рассмотреть дом в стиле королевы Виктории, я понял, что нахожусь в Зоне Сумерек. Окна второго этажа освещало лишь безошибочно узнаваемое мерцание телеэкранов, а две комнаты первого этажа - видимо, кухня и столовая - были озарены дрожащим оранжевым пламенем свеч или керосиновых ламп.

Наш хвостатый гид вскочил и устремился к дому. Кошка дерзко поднялась по ступеням и исчезла в тени заднего крыльца.

Может быть, этот феномен семейства кошачьих обладал развитым чувством гражданской ответственности. Может быть, этические принципы не позволяли Мангоджерри проходить мимо человека, попавшего в беду. Однако я подозревал, что ею руководит свойственное кошкам любопытство, которое так часто заводит их в беду.

Какое-то время мы продолжали сидеть полукругом, пока Бобби не спросил:

- Слушайте, тут действительно погано или это мне только кажется?

Неформальное голосование на сто процентов подтвердило точку зрения Бобби.

После этого мы неохотно пошли за Мангоджерри, которая настойчиво скреблась в дверь.

Сквозь стекло хорошо просматривалась кухня, настолько викторианская, что я не удивился бы, увидев, что на ней пьют чай Чарльз Диккенс, Уильям Гладстон31 и Джек-Потрошитель. Комната была освещена стоявшей на овальном столе керосиновой лампой, словно кто-то из здешних жителей был моим собратом по ХР.

Самой смелой оказалась Саша. Она постучала.

Никто не ответил.

Мангоджерри продолжала скрестись.

- У нас другая цель, - сказал ей Бобби.

Саша нажала на ручку, и та опустилась.

Мы надеялись, что дверь закрыта на засов, но напрасно. Она была не заперта.

Едва Саша приоткрыла ее на несколько сантиметров, как Мангоджерри прошмыгнула в щель и была такова.

- Смерть, много смертей, - пробормотал Рузвельт, видимо не потерявший с ней связи.

Я бы не удивился, если бы в дверях появился доктор Стэнуик в таком же костюме биологической защиты, как у Ходжсона, с лицом, кишащим ужасными паразитами, и белоглазой вороной на плече. Этот человек, совсем недавно казавшийся мне умным, добрым и лишь слегка чудаковатым, внезапно стал загадочным злодеем вроде незваного гостя на пиру, описанного По в "Маске Красной Смерти".

Роджер и Мэри Стэнуик, которых я знал много лет, производили впечатление странноватой, но тем не менее счастливой пары. Обоим было по пятьдесят с небольшим. Он носил бакенбарды, пышные усы и редко показывался на людях без костюма и галстука; казалось, что он тоскует по крахмальным воротничкам и карманным часам, но считает их слишком эксцентричными для современного ученого; однако это не мешало ему носить старомодные сюртуки и тратить уйму времени на уход за трубкой а-ля Шерлок Холмс. Мэри, пухлощекая дородная матрона, коллекционировала старинные чайницы с восточным орнаментом и картины девятнадцатого века со сказочными сюжетами; гардероб миссис Стэнуик доказывал, что она скрепя сердце мирится с модами конца тысячелетия, но в глубине души тоскует по ботинкам на пуговицах, турнюрам и зонтикам. Роджер и Мэри не подходили Калифорнии и еще меньше подходили этому веку; тем не менее они водили красный "Ягуар", любили поразительно глупые, помпезные фильмы и вели себя как образцовые граждане постиндустриального общества.

Саша окликнула Стэнуиков через открытую дверь кухни.

Мангоджерри без задержки миновала кухню и скрылась в доме.

Не получив ответа на свое третье: "Роджер, Мэри, привет!" - Саша вынула из кобуры "38-й" и шагнула вперед.

Мы с Бобби и Рузвельтом пошли следом. Если бы Саша носила юбки, мы могли бы спрятаться за ними, но "смит-вессон" все же был бы надежнее.

На крыльце казалось, что в доме тихо, но стоило уйти с кухни, как из передней комнаты послышались голоса. Правда, разговаривали не с нами.

Мы остановились и прислушались, не разбирая слов. Однако вскоре зазвучала музыка и стало ясно, что эти голоса звучат по радио или телевидению.

Сашино вторжение в столовую было поучительным и довольно интригующим. Держа пистолет обеими вытянутыми руками ниже уровня глаз, она быстро проскользнула в дверь, встала слева от проема и прижалась спиной к стене. После этого Саша скрылась из виду. Я видел лишь ее руки. Она повела стволом сперва налево, потом направо, потом снова налево, перекрывая всю комнату. Действия Саши были автоматическими, инстинктивными и такими же хорошо поставленными, как ее голос.

Может быть, она годами смотрела по телевидению фильмы из жизни полиции. Ага...

- Чисто, - прошептала она.

Над нами маячили высокие резные шкафы с распахивающимися дверцами; за чуть наклонными стеклами тускло светились фарфор и серебро. Хрустальная люстра не была включена, но на ее подвесках играли отсветы пламени горевшей неподалеку свечи.

В центре обеденного стола находилась окруженная восемью или десятью свечами большая чаша для пунша, наполовину заполненная тем, что показалось нам фруктовым соком. С одной стороны стояло несколько чистых бокалов; по всему столу были рассыпаны пустые пластмассовые пенальчики из-под лекарств, продающихся по рецепту.

Было слишком темно, чтобы читать этикетки, но никто из нас и не собирался ничего трогать. "Здесь живет смерть", - сказала кошка, и это навело нас на мысль о том, что в доме совершено преступление. Зрелище обеденного стола заставило нас поглядеть друг на друга и подумать одно и то же. Но никто не произнес этого слова вслух.

Я мог включить фонарик, но решил не привлекать к нам внимания. В данных обстоятельствах оно было бы нежелательным. Кроме того, название лекарства не имело значения.

Саша провела нас в просторную гостиную, которая была освещена экраном телевизора, встроенного в резной французский шкаф со стеклянными дверцами. Даже при этом скудном свете я видел, что комната забита, как кладбище старых автомобилей. Однако здесь стоял не металлолом, а реликвии викторианской эпохи: резная мебель с инкрустациями в стиле неорококо, богато расшитые гобелены, обои с готическим рисунком, тяжелые бархатные шторы с бахромой, египетский диван с резной спинкой, обитый парчой, мавританские лампы в виде черных херувимов с тюрбанами, безделушки, тщательно расставленные на полках и столиках.

В этом месте, ломившемся от сокровищ, выглядели декоративно даже трупы.

Мерцающий телеэкран освещал мужчину, вытянувшегося на египетском диване. Он был одет в черные брюки и белую рубашку. Перед тем как лечь, мужчина снял туфли, поставил их на пол и аккуратно заправил шнурки внутрь, как будто боялся испачкать обивку. Рядом с туфлями стоял бокал, взятый из столовой (судя по всему, то был уотерфордский хрусталь); в нем еще оставалось немного сока. Левая рука свешивалась с дивана; кисть лежала на персидском ковре ладонью вверх. Правая рука была прижата к груди. Голова лежала на двух вышитых подушечках, лицо было накрыто куском черного шелка.

Саша прикрывала нас с тыла. Ее интересовали не столько трупы, сколько возможность нападения.

Черная ткань на лице не вздымалась и не опадала. Человек не дышал.

Я знал, что он мертв, и знал, что именно его погубило. То была не заразная болезнь, а смертельная доза фенобарбитала или его заменителя. И все же мне не хотелось снимать с него шелковую маску - по той же причине, которая мешает ребенку, боящемуся буки, откинуть простыню, встать с матраса, нагнуться и пошарить под кроватью.

Я неохотно взялся за уголок двумя пальцами и стащил ткань с лица мужчины.

Он был жив. Во всяком случае, так мне показалось сначала. Его глаза были открыты, и я увидел, что они двигаются.

Я затаил дыхание и только потом понял, что ошибся. В глазах мужчины отражалось движущееся изображение на телеэкране.

Света было достаточно, чтобы узнать покойника. Его звали Том Спаркман. Он был помощником Роджера Стэнуика, преподавал в Эшдоне и, без сомнения, принимал деятельное участие в уивернских разработках.

На теле не было никаких признаков разложения. Оно не могло лежать здесь долго.

Я нехотя прикоснулся ко лбу Спаркмана тыльной стороной ладони и прошептал:

- Еще теплый.

Вслед за Рузвельтом мы прошли к софе с резной спинкой, на которой лежал второй мужчина с руками, сложенными на животе. Этот был в туфлях; на ковре лежал разбитый бокал.

Рузвельт снял кусок черного шелка, скрывавший лицо человека. Здесь было темнее: телевизор стоял дальше, и опознать труп было трудно.

Я включил фонарик и через две секунды выключил его. Трупом номер два был Леннарт Торегард, шведский математик, работавший в Эшдоне по четырехгодичному контракту и ведший там спецкурс. Конечно, это было прикрытие, а основным местом его работы являлся Уиверн. Глаза Торегарда были закрыты, лицо спокойно. Слабая улыбка наводила на мысль, что он умер во сне.

Бобби двумя пальцами пощупал запястье шведа и покачал головой. Пульса не было.

По потолку и стенам заметались тени крыльев летучей мыши, и Саша тут же среагировала на это движение.

Но тени были всего лишь тенями от неожиданно вспыхнувшего телеэкрана.

Третий труп лежал в огромном кресле, вытянув ноги и положив руки на подлокотники. Бобби стянул с него шелковый капюшон, я включил и выключил фонарик, и Рузвельт прошептал:

- Полковник Эллуэй.

Полковник Итон Эллуэй был заместителем командира Форт-Уиверна и остался в Мунлайт-Бее, уйдя в отставку после закрытия базы. Уйдя в отставку. Вернее, сменив китель на гражданскую одежду, чтобы было удобнее продолжать тайную деятельность.

За неимением других трупов, которые следовало опознать, я наконец обратил внимание на экран. Телевизор был подключен к кабельному каналу, по которому передавали диснеевский мультфильм "Король-лев".

Мы немного постояли и прислушались.

Из других комнат доносились другие голоса и другая музыка.

Однако ни музыка, ни голоса не принадлежали живым.

"Здесь живет смерть".

Мы оставили гостиную с мертвыми гостями (м-да...), осторожно пробрались по коридору и вошли в кабинет. Саша и Рузвельт остались у дверей.

Дверца шкафа была открыта. Стоявший в нем телевизор тоже показывал "Короля-льва". Громкость была минимальной. Натан Лейн и компания распевали "Акуна Матату".

Здесь мы с Бобби обнаружили лишь двух членов клуба самоубийц. Мужчину, сидевшего за письменным столом, и женщину, раскинувшуюся в моррисовском кресле. Рядом с каждым стоял пустой бокал.

У меня больше не хватало духу откидывать покрывала. Черный шелк мог быть атрибутом тайного культа и иметь символическое значение, понятное только тем, кто вместе прошел этот ритуал самоуничтожения. Я надеялся, что это является признаком раскаяния за участие в разработках, которые довели человечество до нынешнего состояния. Если эти люди действительно испытывали угрызения совести, то их смерть должна была вызывать уважение и тревожить их сон было кощунством.

Прежде чем уйти из гостиной, я снова накрыл лица Спаркмана, Торегарда и Эллуэя.

Казалось, Бобби понимал причину моей нерешительности. Он сам снял вуаль с человека за письменным столом, и я включил фонарик в надежде узнать труп. Но этот красивый мужчина с тщательно подстриженными седыми усами не был знаком ни одному из нас. Бобби опустил шелк на место.

Женщина, лежавшая в моррисовском кресле, также оказалась незнакомкой, но когда я направил на нее луч, то не смог сразу выключить фонарь.

Бобби тихо присвистнул и всосал воздух сквозь зубы, а я пробормотал:

- О боже...

Рука дрожала, и я изо всех сил пытался ее удержать.

Поняв, что дело плохо, Саша и Рузвельт прошли в комнату. Оба не сказали ни слова, но выражение их лиц красноречиво говорило о страхе и отвращении.

Глаза мертвой были открыты. Левый был обычным карим глазом. Правый был зеленым и каким угодно, только не обычным. Белка в нем почти не осталось. Радужная оболочка была огромной и золотистой, ее окружение - золотисто-зеленым, а черный зрачок - не круглым, но овальным, как у гадюки.

Орбита, окружавшая этот страшный глаз, была чудовищно деформирована. Если присмотреться, можно было заметить небольшие, но страшные изменения всей правой половины когда-то красивого лица: лба, виска, щеки, челюсти...

Ее рот был открыт в безмолвном крике. Губы вывернулись наружу, обнажив зубы, большинство которых выглядело нормально. Однако некоторые из них, особенно с правой стороны, заострялись к концам, а один из клыков начинал приобретать форму сабли.

Я провел лучом по ее телу вплоть до рук, лежавших на коленях. Странно, но руки были как руки. Ладони сжимали четки: черные бусины, серебряная цепочка, маленькое серебряное распятие...

Эти бледные руки были стиснуты жестом такого отчаяния, что я выключил свет. Меня переполняла жалость. Глядеть на это мрачное свидетельство человеческого горя было бестактно и недостойно.

И все же с той минуты, как мы обнаружили в гостиной первое тело под черной шелковой вуалью, я знал, что эти люди покончили с собой не только из-за чувства вины за содеянное. Может быть, кое-кто из них испытывал это чувство; может быть, даже все, но они приняли участие в этом химическом харакири главным образом потому, что менялись и отчаянно боялись того, кем они становятся.

До сих пор эффект разбойника-ретровируса, передававшего ДНК других видов клеткам человеческого организма, был минимальным. Люди менялись только психически, если не считать еле заметного животного блеска глаз у тех, кто был заражен сильнее других.

Некоторые из "яйцеголовых" были убеждены, что физические изменения невозможны. Они считали: раз клетки тела изнашиваются и постоянно заменяются другими, то новые клетки останутся свободными от цепочек ДНК животных, зараженных в первом поколении, даже в том случае, если будут инфицированы клетки, отвечающие за рост органов тела.

Однако изуродованный труп в моррисовском кресле доказывал, что они жестоко просчитались. Изменения психики прекрасно сочетались с чудовищной физической деградацией.

Каждый инфицированный получал дозу чуждой ДНК, отличавшейся от других. Это означало, что в каждом конкретном случае эффект был особым. Некоторые из заразившихся могли вообще не претерпевать никаких изменений, ни умственных, ни физических, потому что получали фрагменты ДНК из такого количества источников, что кумулятивное действие сказывалось лишь на общем состоянии организма, вызывая быстро распространяющийся рак и летальные автоиммунные болезни. Другие сходили с ума, низведенные до состояния недочеловека, испытывающего страсть к убийству и чудовищные животные инстинкты. Те же, кто вдобавок к изменениям психики претерпевали и физическую метаморфозу, коренным образом отличались друг от друга, составляя кошмарный зоопарк.

Казалось, рот забила пыль, распухшее горло саднило. Даже сердце работало с перебоями; стук, отдававшийся в ушах, был сухим, безжизненным и незнакомым.

Пение и комические ужимки персонажей "Короля-льва" не доставляли мне никакой радости.

Я надеялся, что Мануэль не ошибался, когда говорил про скорое получение вакцины и лекарства.

Бобби бережно опустил лоскут шелка на искаженное мукой лицо женщины.

Когда его рука оказалась слишком близко, я судорожно вцепился в фонарик, словно тот был оружием. Мне казалось, что глаза женщины вот-вот задвигаются, раздастся рычание, блеснут заостренные зубы и брызнет кровь или что она накинет на шею Бобби четки и привлечет его в свои смертельные объятия.

Оказалось, что не только я обладаю чересчур богатым воображением. Бобби с опаской покосился на женщину. Руки у него заметно дрожали.

Когда мы вышли из кабинета, Саша помедлила, а затем снова вернулась в комнату. Она больше не сжимала "38-й" обеими руками, но держала его наготове, как будто считала, что в полном бокале джонстаунского пунша - местного варианта коктейля "Врата небесные" - недостаточно яда, чтобы удержать это создание в моррисовском кресле.

На первом этаже были еще комната для рукоделия и прачечная, но они оказались пустыми.

Очутившись в коридоре, Рузвельт шепотом окликнул Мангоджерри, потому что мы не видели кошку с той минуты, как вошли в дом.

Тихое "мяу", за которым последовали два более громких, перекрывающих голоса героев мультфильма, заставили нас прибавить шагу.

Мангоджерри сидела на столбе у подножия лестницы. Ее зеленые глаза устремились на Рузвельта, а потом на Сашу, которая негромко, но решительно предложила поскорее убраться из этого дома.

Без кошки наши шансы на успешные поиски равнялись нулю. Мы были заложниками ее любопытства... или других чувств, которые заставили животное повернуться к нам спиной, сигануть по перилам наверх и исчезнуть на темной площадке верхнего этажа.

- Что она делает? - спросил я Рузвельта.

- Хотел бы я знать. Для связи требуются два объекта, - пробормотал он.


* * *


Глава 22

Как и раньше, шествие возглавила Саша. На сей раз замыкающим был я.

Ступеньки, покрытые ковром, поскрипывали под ногами (причем под Рузвельтом весьма основательно), но звуки музыки, доносившиеся сверху и снизу, успешно заглушали поднятый нами шум.

Добравшись до лестничной площадки, я остановился и посмотрел вниз. Никаких мертвецов с головами, накрытыми черным шелком, в холле не было. Ни одного. Хотя я ждал пятерых.

В коридор второго этажа выходило шесть дверей. Пять были открыты; из трех лился пульсирующий свет. Разнообразие звуков говорило о том, что не все осужденные выбрали в качестве последнего развлечения "Короля-льва".

Не желая оставлять в тылу неисследованную комнату, в которой мог скрываться враг, Саша подошла к первой двери, которая была закрыта. Я встал, прижавшись спиной к стене, со стороны петель, а Саша встала с другой стороны.

Я дотянулся до ручки и повернул ее. Саша пригнулась, быстро проскочила внутрь и, держа пистолет в правой руке, нашарила левой выключатель.

Ванная. Никого.

Саша попятилась в коридор и выключила свет, но оставила дверь открытой.

Рядом с ванной оказался шкаф для белья.

Оставалось четыре комнаты. Двери в них были открыты. Из трех доносились музыка и голоса.

Я уже говорил, что небольшой любитель оружия и впервые в жизни выстрелил месяц назад. Я все еще боюсь пальнуть себе в ногу и действительно предпочел бы прострелить ногу себе, чем снова убить другое человеческое существо. Но сейчас мне до зарезу хотелось иметь пистолет, причем сила этого желания лишь немногим уступала лютому голоду умирающего от истощения. Я не мог вынести того, что Саша рискует собой.

Оказавшись в следующей комнате, она быстро освободила проход. Не услышав стрельбы, мы с Бобби последовали за ней. Рузвельт остался на пороге наблюдать за коридором.

На тумбочке теплился ночник. По общеобразовательному каналу шел документальный фильм. Если отравленные пуншем включили его для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, то фильму следовало быть успокаивающим и даже элегическим. Но в данный момент лиса пожирала внутренности пойманной ею перепелки.

Это оказалась хозяйская спальня со смежной ванной, и хотя она была больше и ярче комнат первого этажа, я ощутил удушье от царившей здесь викторианской жизнерадостности. Стены, шторы, покрывала и балдахин на четырех столбах были обтянуты той же тканью: кремовый фон, розы и ленты, взрывы красного, голубого и желтого. Ковер с желтыми хризантемами, красные розы и голубые ленты, множество голубых лент. Их было столько, что я невольно подумал о варикозе и завороте кишок. Светлая позолоченная мебель была не менее массивной, чем темная, стоявшая внизу. В этой комнате было столько хрустальных пресс-папье, фарфора, бронзовых статуэток, фотографий в серебряных рамках и других безделушек, что ими можно было бы измолотить до смерти целую толпу недовольных.

На кровати поверх веселенького покрывала лежали полностью одетые мужчина и женщина с неизменными черными шелковыми вуалями на лицах. Здесь эти вуали не казались ни ритуальными, ни символическими, но типично викторианскими, предназначенными для того, чтобы не оскорбить видом смерти чувствительные души людей, которые первыми обнаружат покойников. Я был уверен, что эти двое, лежавшие рядом навзничь, взявшись за руки, и есть Роджер и Мэри Стэнуик. Когда Бобби и Саша откинули вуали, я оказался прав.

Почему-то я стал осматривать потолок, наполовину ожидая увидеть в углах жирные пятидюймовые коконы. Конечно, никаких коконов там не было, и я обрадовался, что мои кошмары не стали явью.

Борясь с приступом клаустрофобии, я вышел из комнаты раньше Саши и Бобби, присоединился к стоявшему на пороге Рузвельту и удивился тому, что по коридору не разгуливают мертвецы в черных шелковых капюшонах, надвинутых на холодные белые лица.

Следующая спальня была не менее викторианской, чем все остальные, но два тела на резной кровати красного дерева, покрытой белым муслином с кружевами, лежали в более современной позе, чем Роджер и Мэри: на боку, лицом к лицу, обнявшись в последнюю минуту их пребывания на этой земле. Рассмотрев совершенно незнакомые алебастровые лица, мы с Бобби вернули шелк на место.

В этой комнате тоже был телевизор. Стэнуики при всей их любви к отдаленной и более утонченной эпохе были типичными американцами, помешанными на телевидении. Видимо, они были глупее, чем казались, ибо хорошо известно и доказано экспериментально, что каждый телевизор в доме снижает коэффициент интеллектуальности любого члена семьи минимум на пять пунктов. Обнявшаяся пара выбрала для своего ухода тысячный ремейк древних "Звездных войн". В данный момент капитан Керк мрачно излагал свою теорию, что сострадание и терпимость так же важны для эволюции и выживания разумных существ, как зрение и отделяющиеся большие пальцы. Мне захотелось переключить проклятый телевизор на общеобразовательный канал, где лиса пожирала перепелку.

Я не осуждал этих бедняг, потому что не знал моральных и физических страданий, которые довели их до такого конца, но если бы я стал изменяться и так пал духом, что счел бы самоубийство единственным выходом из положения, то не стал бы смотреть ни продукцию империи Диснея, ни серьезный документальный фильм о красоте природной кровожадности, ни приключения космического корабля "Энтерпрайз", но умер бы под вечную музыку Бетховена, Иоганна Себастьяна Баха, возможно, Моцарта или Брамса. На худой конец сгодился бы и рок Криса Айзека. Определенно сгодился бы.

По моей болтовне в стиле барокко можно догадаться, что к тому времени, когда я вернулся в коридор, доведя счет трупов до девяти, моя клаустрофобия резко усилилась, воображение взбесилось, тоска по оружию стала не менее сильной, чем половое влечение, а яички втянулись в пах.

Я знал, что кто-то из нас не выйдет отсюда живым.

Кристофер Сноу знает правду.

Я знал.

Я знал.

Следующая комната была темной; достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что она использовалась как склад викторианской мебели и произведений искусства. За две-три секунды света я увидел картины, множество стульев, поставец в виде колонны, терракотовые фигурки, урны, чиппендейловский письменный стол из шелковицы, бюро... как будто Стэнуики задались целью забить весь дом так, чтобы никто не мог в нем поместиться, пока масса мебели не искривит структуру пространства-времени, заставив дом вырваться из нашего века и переместиться в более спокойную эпоху сэра Артура Конан Доила и лорда Честерфилда32.

Мангоджерри, до сих пор совершенно равнодушная к этому разгулу мебели и смерти, стояла в коридоре, озаренная неверным светом, пробивавшимся из открытой двери последней комнаты, и настойчиво вглядывалась в то, что происходило за ее порогом. Внезапно она стала слишком настойчивой: спина выгнулась дугой, усы встопорщились так, словно кошка была спутницей ведьмы и увидела самого дьявола, вылезающего из кипящего котла.

Хотя у меня не было оружия, я не хотел позволять Саше переступать порог, потому что знал: первый, кто войдет в эту комнату, будет застрелен или нашинкован, как пучок зелени. Последние четыре тела были скрыты одеждой, и мы не знали, до какой степени они изменились. Кроме женщины в моррисовском кресле, других беглецов с острова доктора Моро33 мы не видели; казалось, нам удастся избежать нового зрелища, от которого выворачиваются внутренности. У меня было большое искушение схватить Мангоджерри в охапку и швырнуть в комнату, чтобы отвлечь огонь, но я напомнил себе: кошка понадобится выжившим, а даже если Мангоджерри благополучно приземлится на все четыре лапы, это животное, по древней традиции всех кошачьих, обидится и откажется с нами сотрудничать.

Я прошел мимо Мангоджерри, перешагнул порог без всяких предосторожностей, наобум и с колотящимся от адреналина сердцем вступил в новый викторианский ковчег. Саша устремилась следом, сердито окликая меня, словно я лишил ее последнего шанса погибнуть в этом сентиментальном царстве филиграни и фарфора.

Среди цветовой какофонии ситца и мешанины антиквариата весело дурачились рисованные обитатели джунглей "Короля-льва". Диснеевские специалисты по маркетингу могли бы сказочно обогатить компанию, посоветовав сделать для всех переживающих моральный кризис, отвергнутых влюбленных, мрачных тинейджеров и биржевых брокеров, ждущих нового "черного понедельника", специальное издание этого фильма, снабженное куском черного шелка, листками бумаги и карандашом для написания предсмертной записки самоубийцы, а также текстами песен, которые можно было бы распевать вместе с героями, пока не подействует яд.

На стеганом ситцевом покрывале лежали тела номер десять и счастливый номер одиннадцать, но они были менее интересны, чем стоявшая рядом с кроватью фигура в саване Смерти. Жница, сегодня путешествовавшая без своей обычной косы, склонилась над мертвыми, осторожно накрывая их лица черными покрывалами и разглаживая морщинки на ткани. Она была слишком суетлива для "мрачного тирана Ада", как назвал смерть Александр Поп34, но те, кто поднялся до высот профессионального мастерства, знают, насколько важны детали.

Кроме того, она была намного ниже ростом (примерно метр шестьдесят пять) и значительно тяжелее, чем принято думать. Правда, ее проблемы с весом могли быть кажущимися; видно, бездарная продавщица отдела женской одежды поленилась подобрать ей одежку посвободнее.

Поняв, что за спиной находятся непрошеные гости, фигура медленно повернулась к нам и оказалась не Смертью - повелительницей могильных червей, а всего-навсего отцом Томом Элиотом, настоятелем католической церкви Святой Бернадетты. Этим и объяснялось отсутствие капюшона: саван был сутаной.

Поскольку мой мозг был настроен на поэтическую волну, я вспомнил, как описывал Смерть Роберт Браунинг:

"бледный жрец немых людей". Это описание очень подходило к данному случаю - даже в свете нарисованного африканского солнца лицо отца Тома оставалось бледным и круглым, как просфора, которую кладут на язык во время причащения.

- Я не смог убедить этих несчастных предоставить их смертную судьбу воле господа, - сказал отец Том. Его голос был хриплым, глаза - красными от слез. Священника ничуть не удивило наше внезапное вторжение; казалось, он знал, что кто-то застанет его за этим запретным занятием. - Самовольный уход из жизни - это страшный грех, отрицание бога. Не в силах терпеть земные страдания, они предпочли вечное проклятие. Да, я боюсь того, что они сделали. Я мог только одно: успокоить их. Мой совет был отвергнут, хотя я пытался. Я пытался. Не мог дать им ничего другого. Успокоить. Вы понимаете?

- Да, мы понимаем, - сказала Саша с опасливым участием.

В прежние времена, до наступления конца света, отец Том был полным энтузиазма, искренне преданным заботе о пастве служителем церкви. Выразительное круглое лицо, веселые глаза и заразительная улыбка делали его прирожденным комиком, но в тяжелые минуты он становился для других источником силы. Я не принадлежал к этой церкви, но знал, что прихожане обожали его.

Однако те времена прошли, и дела самого отца Тома тоже пошли под гору. Его сестра Лора была коллегой и подругой моей матери. Том очень любил ее, но не видел уже больше года. Были основания думать, что перерождение Лоры зашло слишком далеко, что она радикально изменилась и содержится в Дыре, где ее усиленно изучают.

- Четверо из них были католиками, - пробормотал он. - Овцами моего стада. Их души были в моих руках. Другие - лютеране и методисты. Один иудаист. Двое были атеистами... до недавнего времени. Я должен был спасти их души. А я их потерял. - Он говорил быстро, нервно, словно слышал тиканье часового механизма готовой взорваться бомбы и спешил исповедаться перед смертью. - Двое из них, сбившаяся с пути молодая пара, исповедовали мозаичные верования дюжины племен американских индейцев, искаженные до такой степени, что их не узнал бы ни один индеец. Эти двое верили в дикую чушь, поклонялись буйволу, речным духам, духам земли и початкам кукурузы. Думал ли я, что доживу до того времени, когда люди начнут почитать буйвола и кукурузу? Я растерялся. Вы понимаете? Понимаете?

- Да, - сказал Бобби, вошедший следом за нами. - Не волнуйтесь, отец Том. Мы понимаем.

Левую руку священника прикрывала просторная брезентовая перчатка для садовых работ. Продолжая говорить, отец Том то и дело теребил эту перчатку правой рукой, тянул за манжету и кончики пальцев, словно она была ему тесна.

- Я не соборовал их, не совершил над ними последнего обряда, - сказал он, начиная впадать в истерику, - потому что они были самоубийцами, но, может быть, я должен был это сделать, должен был, ибо сострадание превыше доктрин церкви. Все, что я сделал для них... единственное, что я сделал для этих бедных измученных людей, - успокоил их. Успокоил словами, всего лишь пустыми словами, и поэтому не знаю, потеряны ли их души благодаря мне или вопреки мне.

Месяц назад, в ночь смерти моего отца, у нас со священником была странная и неожиданная встреча, описанная в предыдущей части моего дневника. В ту жуткую ночь он владел собой еще хуже, чем сегодня в мавзолее Стэнуиков, и я подозревал, что он тоже "превращается", хотя к концу нашей встречи казалось, что отец Том просто тоскует об исчезнувшей сестре и испытывает духовный кризис.

Сейчас, как и тогда, я начал искать в его глазах неестественный желтый блеск, но тщетно.

По лицу отца Тома бегали цветные сполохи экрана, и казалось, что я смотрю на него сквозь витраж с изображениями не ликов святых, а искаженных животных морд. В глазах священника мерцал слабый свет, но он не имел ничего общего со слабым свечением прозрачных звериных глаз.

По-прежнему теребя перчатку, потный отец Том сказал голосом, напоминавшим пение проводов во время урагана:

- У них был выход, пусть ложный, пусть наиболее греховный из всех, но я не могу им воспользоваться. Я слишком боюсь, потому что нужно думать о душе, бессмертной душе. Я верую в душу больше, чем в освобождение от страданий, поэтому для меня выхода нет. Я питаю запретные мысли. Ужасные мысли. Вижу сны. Сны, полные крови. В этих снах я пожираю бьющиеся сердца, перегрызаю горло женщинам, насилую... маленьких детей и просыпаюсь измученный, но в то же время... в то же время возбужденный и ничего не могу с этим поделать. Для меня выхода нет.

Внезапно он сдернул перчатку со своей левой руки. Но то, что вышло из перчатки, не было человеческой рукой. Это была рука, становившаяся чем-то другим, все еще сохранявшая сходство с человеческой строением, цветом кожи и расположением пальцев, но сами пальцы были похожи на когти... и не на когти, потому что каждый из них расщеплялся - или, по крайней мере, начинал расщепляться - на отростки, напоминавшие волосистые кончики клешней молодого краба.

- Я могу лишь веровать в Иисуса, - сказал священник. По лицу отца Тома струились слезы, не менее горькие, чем уксус в губке, предложенной его страдающему спасителю.

- Я верую. Верую в милосердие Христа. Да, я верую. Я верую в милосердие Христа.

В его глазах пылал желтый свет.

Пылал.

Первой жертвой отца Тома стал я - то ли потому что стоял между ним и дверью, то ли потому что был сыном Глицинии Джейн Сноу. В конце концов, именно дело ее жизни, давшее нам такие чудеса, как Орсон и Мангоджерри, сделало возможным изменение левой руки священника. Хотя его человеческая часть верила в бессмертную душу и милосердие Христа, было вполне понятно, что другая, более темная часть сменила эту веру на жажду кровавой мести.

Независимо от того, кем он стал, отец Том оставался священником, а родители воспитали во мне уважение к духовным особам и жалость к людям, сходящим с ума от отчаяния. Уважение, жалость и двадцать восемь лет родительских наставлений заглушили мой инстинкт самосохранения (увы, увы, Дарвин!), и вместо того чтобы отбить яростную атаку отца Тома, я прикрыл руками лицо и попытался уклониться.

Он не был умелым драчуном и бросился вперед, как старшеклассник на спортплощадке, используя в качестве оружия свою массу. Отец Том врезался в меня с большей силой, чем можно было ожидать от священника, тем более иезуита.

Я отлетел и ударился о высокий шкаф. Одна из ручек больно впилась мне в спину чуть ниже левой лопатки.

Отец Том молотил меня правым кулаком, но я больше опасался его страшной левой. Я не знал, насколько остры ее волосатые кончики, но больше всего на свете не хотел, чтобы эта грязная клешня прикасалась ко мне. Грязная не в гигиеническом смысле. Такая же грязная, как раздвоенное копыто или голый розовый хвост дьявола.

Колотя меня, священник громко повторял свое религиозное кредо:

- Я верую в милосердие Христа, милосердие Христа, милосердие, я верую в милосердие Христа!

Его слюна брызгала мне в лицо, дыхание благоухало перечной мятой.

Это бесконечное пение не имело целью убедить меня или кого-нибудь еще, включая самого господа, в незыблемости его веры. Скорее наоборот, отец Том пытался убедить в этом самого себя, напомнить себе, что надежда есть, и испытать эту надежду, чтобы снова овладеть собой. Несмотря на дьявольский серный свет, горевший в его глазах, и стремление к убийству, вселившее неожиданную силу в это неумелое тело, я продолжал видеть в отце Томе беззащитного слугу божьего, который пытается справиться с поселившейся в нем яростью и найти способ вернуться к добру.

Бобби и Рузвельт с проклятиями схватили священника и попытались оттащить его. Но отец Том, вцепившись в меня, лягался и бил их локтями в живот и ребра.

Секунду назад он не умел драться, но быстро научился. Или эта борьба помогла прорваться наружу его новой сущности: дикой ярости, которая знает все способы убивать.

Я почувствовал, как что-то потянуло мой свитер, и понял, что это гнусный коготь. В ткань впились острые волосатые кончики клешней.

К горлу подступила тошнота. Я схватил священника за запястье и попытался удержать его. Плоть под моей ладонью оказалась странно горячей, сальной и отвратительной, как тело в последней стадии разложения. Местами она была омерзительно мягкой, местами загрубевшей.

До сих пор эта неожиданная схватка, несмотря на ожесточение, пробуждала во мне черный юмор. О таких драках позже со смехом вспоминают за кружкой пива на пляже. Раунд бокса с толстячком-священником в заставленной антиквариатом спальне. Но внезапно исход боя перестал казаться известным заранее, и мне стало не до юмора - ни до светлого, ни до черного.

Его запястье ничем не напоминало запястье скелета из кабинета биологии; оно скорее походило на то, что видит больной белой горячкой после десятой бутылки бурбона. Кисть развернулась так, как никогда не смогла бы сделать человеческая рука. Казалось, в нее вставлен шарнир. Клешня вцепилась в мои пальцы, заставив меня быстро отдернуть руку.

Хотя я чувствовал себя так, словно драка со священником длится целую вечность, давая мне моральное право вытатуировать его имя на обоих бицепсах, на самом деле наш поединок занял не больше полминуты, пока Рузвельт не оторвал от меня отца Элиота. Наш обычно чинный специалист по общению с животными пообщался с животным, обитавшим в иезуите, подняв его и отшвырнув в сторону так легко, словно тот был не тяжелее самой Смерти, которая, в конце концов, всего лишь скелет в саване.

Отец Том в развевающейся сутане пролетел по воздуху и плюхнулся на кровать, заставив пару самоубийц задергаться в посмертном экстазе. Пружины взвизгнули, священник упал на пол лицом вниз, но тут же с нечеловеческой ловкостью поднялся на ноги.

Служитель божий больше не распевал свое кредо, а скорее хрюкал, как кабан. Издавая странные сдавленные звуки ярости, он схватил стул с обивкой из ткани, расписанной нарциссами. Какое-то время казалось, что отец Том начнет крушить все подряд, но он швырнул стул в Рузвельта.

Рузвельт отвернулся как раз вовремя, чтобы стул угодил ему не в лицо, а в широкую спину.

Из телевизора несся медовый голос Элтона Джона, в сопровождении хора и симфонического оркестра певшего "Можешь ли ты любить сегодня вечером?".

Не успел стул врезаться в могучую спину Рузвельта, как отец Том метнул в Сашу банкеткой от трельяжа.

Она не сумела уклониться. Скамейка ударила ее в плечо и опрокинула на оттоманку.

Увидев, что попал в цель, одержимый священник начал швырять мебелью в меня, в Бобби, в Рузвельта, и хотя у него продолжали вырываться нечленораздельные звуки, он ухитрился произнести и несколько коротких, но знакомых слов. Эти слова, полные злобной радости, звучали в перерывах между атаками. За овальным ручным зеркалом в перламутровой оправе - "во имя Отца" - последовали тяжелая серебряная щетка для волос - "Сына", - несколько декоративных эмалевых шкатулок - "и Святого Духа!", - фарфоровая ваза для цветов, которая ударила Рузвельта в лицо с такой силой, что он рухнул, словно оглушенный кувалдой. Флакон для духов пролетел рядом с моей головой и разбился о громоздкий шкаф, наполнив спальню ароматом роз.

Мы с Бобби, ныряя, уклоняясь и прикрывая лица руками, бросились к Тому Элиоту. Сам не знаю зачем. Может быть, мы думали, что объединенными усилиями сумеем повалить его на пол и удержать несчастного безумца, пока к нему не вернется здравый смысл. Если у него еще оставался здравый смысл. Через секунду это стало внушать большие сомнения.

Когда у священника кончились стоявшие на трельяже боеприпасы, Бобби бросился вперед, на долю секунды опередив меня.

Но, вместо того чтобы отступить, отец Том сам метнулся навстречу, схватил Бобби и оторвал его от пола. Он больше не был отцом Томом, так как обладал сверхъестественной мощью и яростью бешеного быка. Священник пронесся через всю спальню, расшвыривая стулья, и впечатал, вмазал, всадил Бобби в угол с такой силой, что у моего друга должны были хрустнуть плечи. Бобби вскрикнул от боли, а Элиот вцепился когтями в его ребра, казалось, протыкая их насквозь.

Тут настала моя очередь. Я налетел на отца Тома сзади, обвил его шею сгибом правой руки и сделал "замок", взявшись за запястье кистью левой. Захват был удушающим. Я закинул ему голову, давя на кадык и пытаясь оттащить от Бобби.

О да, Бобби он бросил, но, вместо того чтобы упасть на колени и сдаться, отец Том, который не нуждался ни в воздухе, ни в кровоснабжении мозга, начал лягаться и бодать меня головой в лицо, пытаясь сбросить со своей спины.

Я слышал крик Саши, но не понимал слов, пока священник не предпринял четвертую попытку и действительно чуть не сбросил меня. Мой захват ослабел, отец Том ликующе зарычал, и тут я наконец услышал:

- Крис, в сторону! Крис! Отойди в сторону!

Чтобы выполнить эту просьбу, требовалось полное доверие, но я знал, что Саше можно доверять и в любви, и в смертельном бою, а потому ослабил удушающий захват и не успел сделать шаг в сторону, как священник сбросил меня.

Отец Том выпрямился во весь рост; казалось, он стал выше прежнего. Но я догадывался, что это иллюзия. Его дьявольский гнев был таким внезапным и таким бешеным, что между Элиотом и металлическим предметом должна была вспыхнуть вольтова дуга. Ярость сделала его великаном. В глазах иезуита горел столь яркий желтый свет, словно внутри его черепа было не новое превращающееся вещество, а ядерный реактор, от которого могла бы питаться новая Вселенная.

Я отступил, тяжело дыша, и как дурак начал искать пистолет, отобранный Мануэлем.

Саша держала подушку, как видно, выдернутую из-под головы самоубийцы. Это было таким же безумием, как и все остальное. Неужели она собирается задушить отца Тома или забить его до смерти мешком с гусиными перьями? Но когда Саша приказала ему повернуться спиной и сесть, я понял, что под подушкой скрывается "чифс-спешиал" 38-го калибра. Это должно было заглушить звук выстрела, если бы Саше действительно пришлось стрелять. Окна спальни выходили на улицу, и звук мог вызвать громкое эхо.

Можно было заранее сказать, что священник ее не услышит. К тому времени он был в состоянии слышать лишь то, что творилось у него внутри: рычащий ураган его "превращения".

Он открыл рот, оскалил зубы и испустил страшный вопль, за ним другой, страшнее первого. Затем последовали крики и жалобные стоны, которые выражали попеременно боль и удовольствие, отчаяние и радость, слепой гнев и угрызения совести, словно внутри этого измученного тела находилось множество душ.

Вместо того чтобы приказать отцу Тому замолчать, Саша начала читать заупокойную молитву. Может быть, она не хотела прибегать к оружию. Может быть, боялась, что его безумные вопли услышат на улице, что привлечет нежелательное внимание. Ее голос дрожал, из глаз лились слезы, но я знал, что Саша сможет довести дело до конца.

Отец Том с пеной на губах поднял руки, словно призывая на нас гром небесный, и вдруг затрясся всем телом, как в пляске святого Витта.

Бобби стоял в том же углу, где его бросил Элиот, и прижимал обе руки к левому боку, пытаясь остановить кровь.

Рузвельт перекрывал дверь в коридор. Он держался за то место, в которое попала цветочная ваза.

Судя по выражениям их лиц, не один я считал, что нас ждет новый приступ ярости, более страшный, чем тот, который мы видели. Конечно, я не думал, что отец Том на наших глазах превратится из священника в чудовище, как инопланетянин в фантастическом фильме, полувасилиск-полупаук, силой прорвется сквозь наш строй и проглотит беспомощную Мангоджерри, как мятную лепешку после ужина. Плоть и кости не могут изменяться с быстротой воздушной кукурузы в микроволновой печи. Однако новое превращение пастора в хищника меня уже ничуть не удивило бы.

Тем не менее все же священник сумел удивить меня и всех нас, когда он обратил гнев на себя самого. Хотя задним числом я сообразил, что должен был вспомнить птиц, крыс "веве" и слова Мануэля о психологическом взрыве. Клирик испустил еще один вой, выражавший нечто среднее между яростью и скорбью; хотя этот крик был не таким громким, как прежние, но еще более страшным, потому что был лишен надежды. После этого душераздирающего жалобного воя он ударил себя кулаком по лицу. Как видно, его правая рука была не слабее деформированной левой, потому что из носа и разбитых губ тут же хлынула кровь.

Саша все еще молилась, хотя должна была понять, что отцу Тому Элиоту уже не может помочь никто и ничто на свете.

Словно пытаясь изгнать дьявола из самого себя, он начал терзать когтями щеки, глубоко вонзая в них кончики пальцев, и едва не вырвал себе правый глаз.

Внезапно в воздух взвились перья, закружились вокруг священника, и я не сразу сообразил, что Саша выстрелила из своего "38-го". Подушка не полностью заглушила звук, но я его не услышал: мозг еще сверлили дикие крики отца Тома.

Священник дернулся от удара, но не упал и не перестал жалобно выть и терзать щеки.

Я услышал второй выстрел - "бам-м!", - а за ним третий.

Том Элиот рухнул на пол, скорчился, задрыгал ногами, как собака, во сне бегущая за кроликами, потом затих и умер.

Саша спасла его не только от мучений, но и от самоуничтожения, которое, как он считал, обрекло бы его бессмертную душу на вечное проклятие.

За время, прошедшее с той минуты, как священник бросил в Рузвельта стул, а в Сашу банкетку, произошло так много событий, что я удивился, услышав Элтона Джона, который все еще пел свою песню.

Прежде чем опустить подушку, Саша повернулась к телевизору и сделала то, чего давно хотелось всем нам, - выстрелила в экран.

Неподобающе веселая музыка наконец-то умолкла. Кинескоп разлетелся вдребезги, из телевизора посыпались искры, комната погрузилась в темноту, и мы насторожились. А вдруг это лишь показалось, что превратившийся священник мертв? Каждому из нас хватило бы трех выпущенных в грудь пуль "38-го", чтобы стать пищей для червей, но, как прошлой ночью заметил Бобби, накануне Апокалипсиса никаких правил не существует.

Я потянулся за фонариком, однако за поясом было пусто. Должно быть, он выпал во время схватки.

В моем воображении тут же возник воскресший священник, превратившийся в нечто такое, с чем не мог бы справиться целый батальон морских пехотинцев.

Бобби включил одну из настольных ламп.

Мертвый человек все еще оставался и человеком, и мертвецом. Смотреть на эту груду плоти было невыносимо.

Саша сунула "38-й" в кобуру, отвернулась, ссутулилась, опустила голову и прикрыла лицо рукой, пытаясь прийти в себя.

Выключатель был трехпозиционным, и Бобби убавил свет. Розовый шелковый абажур оставлял большую часть комнаты в тени, однако свет был достаточно ярким, чтобы развеять наши страхи.

Я подобрал с полу фонарик, щелкнул им и снова засунул за пояс.

Пытаясь справиться с одышкой, я подошел к одному из двух окон. Шторы, тяжелые и плотные, как шкура слона, должны были заглушить звук выстрела еще успешнее, чем подушка, через которую стреляла Саша.

Я отодвинул штору и выглянул на освещенную фонарем улицу. Никто не бежал к дому Стэнуиков и не показывал на него пальцем. Машин перед домом тоже не было. Улица казалась пустынной.

Насколько я помню, никто не произнес ни звука, пока мы не спустились по лестнице и не прошли на кухню, где при свете керосиновой лампы нас ждала серьезная кошка. Может быть, мы просто не сказали ничего запоминающегося, но мне кажется, что это шествие проходило в мертвой тишине.

Бобби снял свою гавайку и черный хлопчатобумажный пуловер, промокшие от крови. В его левом боку были четыре дыры - раны, нанесенные тератоидной рукой клирика.

Это полезное слово из научного лексикона моей матери означало нечто чудовищное, организм или часть организма, деформированные в результате повреждения генетического материала. Я всегда интересовался исследованиями и теориями ма, потому что, как она любила повторять, этот труд был "поисками бога в часовом механизме", а я считал ее работу самой важной на свете. Но бог предпочитает наблюдать за тем, что мы делаем с собой сами, и не облегчает нам задачу Его поисков по эту сторону смерти. А когда мы думаем, что нашли дверь, за которой ждет Он, та открывается и вместо божества показывает нам нечто тератоидное.

В ванной, смежной с кухней, Саша обнаружила аптечку и пузырек аспирина.

Бобби стоял у раковины, с помощью чистого полотенца и жидкого мыла промывал свои раны и тихонько шипел сквозь зубы.

- Больно? - спросил я.

- Нет.

- Дерьмово.

- А ты как?

- Синяки.

Четыре царапины на боку были неглубокими, но обильно кровоточили.

Рузвельт сел у стола, достал из холодильника несколько кубиков льда, завернул их в кухонное полотенце и приложил этот компресс к заплывшему левому глазу. К счастью, цветочная ваза не разбилась, иначе осколки могли бы угодить в глаз.

- Плохо? - спросил я.

- Бывало и хуже.

- Во время футбола?

- Алекс Каррас.

- Великий игрок.

- Приличный.

- Он валил вас?

- И не однажды.

- Как трактор, - догадался я.

- Бульдозер. Вроде этой вазы.

Саша смачивала тряпочку перекисью водорода и прикладывала к ранам Бобби. Стоило убрать тампон, как на неглубоких порезах начинала бешено пузыриться кровавая пена.

У меня так болело все тело, словно я шесть часов подряд кувыркался в промышленной сушильной установке.

Я принял две таблетки аспирина и запил их апельсиновым соком, обнаруженным в холодильнике Стэнуиков. Рука с банкой так дрожала, что несколько капель попало мне на подбородок и одежду. Видно, родители ошиблись, когда позволили мне в пять лет снять слюнявчик.

После перекиси Саша перешла к спирту и повторила процедуру. Бобби больше не шипел, только скрипел зубами. Когда стало казаться, что ему до самой смерти придется питаться только супами-пюре, Саша смазала царапины неоспорином.

Эта долгая процедура оказания первой помощи проходила молча. Все мы знали, зачем нужно применять столько антибактериальных препаратов, и говорить об этом значило бы сыпать соль на рану.

В ближайшие недели и месяцы Бобби придется чаще, чем обычно, смотреться в зеркало, причем отнюдь не из тщеславия. И поглядывать на руки, следя, не появится ли на них что-нибудь... тератоидное.

Пока Саша заканчивала бинтовать раны Бобби, я обнаружил у двери из кухни в гараж доску с висевшими на колышках ключами зажигания. Саше не пришлось соединять провода напрямую.

В гараже стояли красный "Ягуар" и белый "Форд-Экс плорер".

При свете фонарика я разложил заднее сиденье "Форда", чтобы Бобби и Рузвельт могли лечь. Если бы в машине была одна Саша, это привлекло бы к нам меньше внимания.

Вести машину должна была Саша, потому что только она знала место встречи на шоссе Гадденбека.

Когда Бобби, медленно переставляя ноги, вошел в гараж, на нем снова были пуловер и гавайка.

- Тебе там будет удобно? - спросил я, кивнув на заднее сиденье.

- Я бы слегка вздремнул.

Разместившись рядом с сиденьем водителя, я распластался в кресле, приняв классическую позу бегущего из тюрьмы, и только тут ощутил, что тело у меня болит от макушки до самых пяток. Однако я был жив. Раньше мне казалось, что не всем нам суждено выбраться из дома Стэнуиков с целыми мозгами и сердцами, но я ошибся. Когда речь идет о предчувствии катастрофы, кошкам доверять можно, а опасениям Кристофера Сноу нельзя. И слава богу.

Едва Саша завела мотор, как Мангоджерри забралась на ручку между двумя сиденьями. Она сидела прямо, насторожив уши, и смотрела вперед, словно украшение капота, перепутавшее свое место.

Когда Саша с помощью дистанционного пульта открывала автоматическую дверь гаража, я спросил ее:

- Ты о'кей?

- Нет.

- Хорошо.

Я знал, что физических повреждений у нее нет; ответ Саши относился к ее эмоциональному состоянию. Убив Тома Элиота, Саша сделала единственное, что могла. Спасла, может быть, не одного из нас и избавила священника от ужасной необходимости покончить с собой. Однако эти три выстрела дались ей нелегко - теперь она ощущала тяжкое бремя моральной ответственности. Не вины. Она была достаточно умна и понимала, что в сделанном ею никакой вины нет. Но Саша знала и другое: даже в хороших поступках есть то, что ранит душу и оставляет шрамы на сердце. Если бы она ответила на мой вопрос улыбкой и заверениями, что все в порядке, она не была бы той Сашей Гуделл, которую я люблю, и у меня были бы причины подозревать, что она "превращается".

Мы ехали через Мунлайт-Бей молча, занятые собственными мыслями.

В паре миль от дома Стэнуиков кошка потеряла интерес к тому, что происходит впереди. Она удивила меня, прыгнув ко мне на грудь и уставившись в глаза.

Мангоджерри смотрела на меня не мигая. Я долго выдерживал этот взгляд и гадал, о чем она думает.

Ее способ мышления, несмотря на высокий интеллект, должен радикально отличаться от нашего. Она воспринимает этот мир с другой точки зрения, которая чужда нам так же, как точка зрения инопланетянина. Она живет одним днем, не ощущая груза человеческой истории, философии, триумфов, трагедий, благих намерений, глупости, жадности, зависти и тщеславия; должно быть, она свободна от бремени. Дика и в то же время цивилизованна. Она ближе к природе, чем мы; следовательно, она не питает иллюзий, знает, что жизнь тяжела и что природа прекрасна, но равнодушна. Хотя Рузвельт говорит, что из Уиверна сбежали и другие кошки, их не может быть много. Если Мангоджерри такое же исключение из представителей своего вида, как и Орсон, то, несмотря на присущую кошкам привычку к самостоятельности, это маленькое создание должно временами ощущать страшное одиночество.

Когда я начал гладить кошку, Мангоджерри отвела глаза и свернулась у меня на груди. Она была маленькой и теплой, и я ощущал биение ее сердца не только ладонью, но и всем телом.

Я не специалист по общению с животными, но, кажется, знаю, почему Мангоджерри привела нас к дому Стэнуиков. Мы оказались там не для того, чтобы стать свидетелями смерти, а чтобы сделать то единственное, что было необходимо отцу Тому Элиоту.

С незапамятных времен люди подозревали, что некоторые животные обладают по крайней мере одним чувством, дополняющим наши. Восприятием вещей, которых мы не видим. Предвидением.

Соединим это шестое чувство с интеллектом и предположим, что с ростом ума растет и совесть. Проходя мимо дома Стэнуиков, Мангоджерри могла почувствовать умственную, душевную и физическую боль отца Тома Элиота и понять, что этому страдающему человеку необходимо избавление.

Или все это чушь?

Впрочем, в отношении Мангоджерри я могу быть прав и не прав одновременно.

"Кошки знают правду".


* * *


Глава 23

Шоссе Гадденбека - пустынная полоса гудрона с двухрядным движением, тянущаяся на восток вдоль южной границы Форт-Уиверна, а затем сворачивающая на юго-восток, к нескольким ранчо в наименее населенной части штата. Летняя жара, зимние дожди и бич Калифорнии - землетрясения заставили полотно дороги потрескаться, покрыли его выбоинами и размыли обочины. Шоссе отделяла от обнимавших его чувственно закругленных холмов лишь полоса разнотравья, ранней весной на короткое время расшитая полевыми цветами.

Мы ехали, не видя фар встречных машин. Вдруг Саша резко затормозила, остановилась и сказала:

- Гляньте-ка.

Я выпрямился. То же сделали Бобби и Рузвельт, а Мангоджерри тревожно всмотрелась в лобовое стекло. Тем временем Саша дала задний ход и вернулась метров на пять.

- Чуть не переехала их, - пробормотала она. Фары освещали такое количество лежавших на дороге змей, которого хватило бы, чтобы заполнить террариумы всех зоопарков страны.

Облокотясь на переднее сиденье, Бобби тихонько присвистнул и сказал:

- Должно быть, где-то здесь открылись ворота ада.

- Все гремучки? - спросил Рузвельт, снимая компресс с распухшего глаза и прищуриваясь.

- Трудно сказать, - ответила Саша. - Но похоже, что так.

Мангоджерри встала лапами на мое правое колено, передние поставила на приборную доску, вытянула голову и издала один из характерных кошачьих звуков - полушипение-полурычание, означавшее крайнюю степень омерзения.

Даже с расстояния метров в семь-восемь было невозможно подсчитать количество копошившихся на шоссе ядовитых змей, но вылезать из машины и производить точную перепись мне как-то не хотелось. На первый взгляд их было от семидесяти до ста.

По опыту я знал, что гремучие змеи скорее вольные охотники и, как правило, не собираются вместе. Сразу несколько штук может увидеть лишь тот, кому посчастливится наступить в их гнездо; однако никакое гнездо не смогло бы вместить такое количество пресмыкающихся.

Но поведение этих гадов было еще более странным, чем то, что они собрались под открытым небом. Они извивались и ползали друг через друга, образуя медленно и сладострастно копошащуюся массу; среди этих заплетенных кос одновременно поднимались в воздух восемь-десять голов и три-четыре длинных шеи. Они щелкали челюстями, обнажали клыки, выбрасывали языки и снова опускались в кучу, а на смену им приходили новые, не менее злобные; один наряд часовых сменялся другим.

Было похоже, что Медуза из классического древнегреческого мифа прилегла вздремнуть на шоссе Гадденбека, бросив свою затейливую прическу из змей на произвол судьбы.

- Ты хочешь проехать через них? - спросил я.

- Едва ли, - ответила Саша.

- Закрой все форточки и вперед, - предложил Бобби. - Добрая будет охота. Рузвельт ответил:

- Моя мама всегда говорит: "Терпение вознаграждается".

- Змеи здесь не из-за нас, - сказал я. - Им нет до нас дела. Они нам не мешают. Просто мы попали сюда в неудачное время. Они уползут, и скорее раньше, чем позже.

Бобби похлопал меня по плечу.

- Малый, ма Рузвельта выражается куда лаконичней. Каждая змея, занимавшая позицию стража, тут же обращала внимание на нас. В зависимости от угла падения света их глаза горели или вспыхивали красным, белым, реже зеленым пламенем, как самоцветы.

Я догадывался, что их привлекает свет. Пустынные гремучки, как и большинство змей, почти глухие. Но видят они хорошо, особенно по ночам, когда их щелевидные зрачки расширяются, повышая чувствительность сетчатки. Чутье у змей, может быть, и не такое тонкое, как у собак. Во всяком случае, их редко пускают по следу сбежавших из тюрьмы или заставляют обнюхивать багаж в поисках контрабанды; однако, кроме неплохого носа, у них есть еще один орган обоняния - орган Якобсона, который состоит из двух мешочков, выстланных чувствительной тканью и расположенных в небе. Именно поэтому змеи так часто высовывают раздвоенный язык: этот язык вылизывает из воздуха микроскопические частички, несущие запах, и доставляет их к мешочкам, которые анализируют гроздья молекул на вкус. Сейчас гремучие змеи то и дело лизали воздух, ловя наш запах и пытаясь решить, насколько лакомая добыча скрывается за светом фар.

Я много узнал о пустынных гремучках, с которыми делил первую, более теплую часть ночи. Они не лишены своеобразной красоты.

Странное стало еще более странным, когда один из извивавшихся часовых резко откинулся назад и укусил другого, поднявшегося рядом. Укушенная гремучкадала сдачи; они сплелись в клубок, упали на шоссе, и копошившаяся куча поглотила их. На минуту это скопище забыло прежнюю лень. Змеи свивались, распрямлялись, как хлещущие бичи, и набрасывались друг на друга, словно сердитая пара, начавшая драку, разожгла в колонии гражданскую войну.

Когда орда снова утихомирилась, Саша спросила:

- Змеи часто кусают друг друга?

- Обычно нет, - ответил я.

- Не думаю, что они чувствительны к собственному яду, - заметил Рузвельт, снова прикладывая к левому глазу пакет со льдом.

- Ну, - уронил Бобби, - если нас приговорят к возвращению в среднюю школу, можно будет подготовить на эту тему доклад.

Тут одна из змей вновь подняла голову, лизнула воздух в поисках жертвы, укусила второго часового, а третья ловко укусила первую. Троица рухнула на дорогу, и в стане пресмыкающихся началась новая междуусобица.

- То же, что у птиц, - сказал я. - И у койотов.

- Ив доме Стэнуиков, - добавил Рузвельт.

- Психологический взрыв, - откликнулась Саша.

- Они уходят, - сказал Рузвельт.

Действительно, извивающиеся легионы, если можно так выразиться, выступили в поход. Они переползали двухрядное шоссе, правую узкую обочину и исчезали в высокой траве и полевых цветах.

Однако процессия не кончалась. Первая сотня змей давно растворилась в траве, но через левую обочину ползли все новые и новые десятки, как будто перед нами был вечный змеиный двигатель.

Наверно, в южную пустошь перекочевали три-четыре сотни все более возбуждавшихся змей, пока дорога не очистилась окончательно. Когда на шоссе не осталось ни одного извивающегося тела, мы некоторое время сидели молча и хлопали глазами, словно только что проснулись.

Ма, я люблю тебя и всегда буду любить. Но о чем ты думала, черт побери?

Саша включила двигатель и поехала вперед.

Мангоджерри снова издала звук, выражавший отвращение, и сменила позицию. Она поставила передние лапы на дверь и смотрела в боковое стекло на темные поля, где исчезло полчище змей, искавшее забвения.

Проехав еще милю, мы добрались до Вороньего холма, за которым нас должен был ждать Доги Сассман. Если только ему тоже не преградили дорогу змеи.

Я не знал, почему Вороний холм назвали Вороньим. Его форма ничем не напоминала птицу, да и вороньих стай здесь было не больше, чем в других местах. Это название не происходило от фамилии какой-нибудь известной местной семьи или знаменитого разбойника. Индейское племя кроу35 проживало в Монтане, а не в Калифорнии. Здесь не рос кустарник "воронья лапа", и история не сохранила свидетельств о гуляках, которые собирались на этом холме, чтобы всласть пображничать, поорать и похвастаться своими подвигами.

Вершину холма венчало нагромождение серо-белых скал, резко отличавшихся от окружающего мягкого песчаника и торчавших наружу, как кость зарытого здесь скелета бегемота. На передней части этого естественного памятника был вырезан силуэт вороны. Когда-то я думал, что холм назвали в ее честь, однако это было не так. Грубый, но выразительный силуэт прекрасно передает не только птичье высокомерие, но и нечто зловещее, как будто является тотемом воинственного клана, предупреждающим путников: не ступайте на нашу территорию, идите в обход, а не то будет худо. Одной июльской ночью сорок четыре года назад это изображение сделал человек или группа людей, оставшихся неизвестными. Любопытство заставило меня изучить его происхождение. Я предполагал, что оно относится к другому веку и, возможно, было выбито в скале еще до того, как на континент ступила нога европейца. В образе вороны было что-то беспокойное, привлекавшее к нему мистиков, которые совершали дальние путешествия, дабы прикоснуться к нему. Однако старожилы говорили, что холм назывался Вороньим еще во времена их дедушек, и пожелтевшие страницы справочников подтверждали это. Казалось, изображение воплощает в себе некое древнее знание, утерянное цивилизованными людьми. И все же анонимный резчик, видимо, хотел создать только живописную местную достопримечательность.

Эта ворона ничем не напоминала птицу из послания, оставленного Лилли Уинг, если не считать того, что обе источали злобу. Если верить Чарли Даю, вороны, или вороны, или черные дрозды, оставленные на местах других похищений, тоже не были похожи на это изображение. Имейся такое сходство, Чарли его заметил бы.

Тем не менее от этого совпадения по спине бежали мурашки.

Пока мы ехали к гребню, каменная ворона следила за нами. Плоские поверхности изображения в свете фар казались белыми, в то время как следы резца оставались темными. Камень был неоднородным; в нем то и дело попадались вкрапления какого-то блестящего минерала - возможно, слюды. Композиция была составлена так искусно, что самое большое из этих вкраплений стало птичьим глазом, который теперь горел живым блеском и вызывал то самое странное чувство, которое некоторые заезжие мистики называли "тайным знанием". Правда, я никогда не мог понять, как может что-то знать неодушевленный обломок скалы.

Я заметил, что все в "Форде", включая кошку, с опаской косились на каменную ворону.

Когда мы проезжали мимо этой фигуры, тени, заполнявшие ее контуры, должны были отпрянуть, а само изображение исчезнуть во тьме. Но вместо этого - если только меня не подвело зрение - тени на мгновение вытянулись, нарушая законы физики, и устремились за светом. Когда ворона осталась позади, я мог поклясться, что от камня отделилась тень и взлетела, как настоящая птица.

Пока мы спускались по восточному склону Вороньего холма, я молчал, воздерживаясь от комментариев, но тут Бобби сказал:

- Не нравится мне это место.

- Мне тоже, - согласился Рузвельт.

- Ditto36, - сказал я.

Бобби буркнул:

- Нормальным людям нечего делать в такой дали от берега.

- Ага, - откликнулась Саша. - Наверно, мы находимся в опасной близости от края Земли.

- Точно, - ответил Бобби.

- Ты не видел карт того времени, когда Землю считали плоской? - спросил я.

- О, я вижу, ты тоже из этих... шарообразных, - уронил Бобби.

- Картографы действительно показывали край Земли, с которого море низвергалось в пропасть, а иногда писали рядом предупреждение: "Там живут чудовища".

После короткого, но красноречивого общего молчания Бобби пробормотал:

- Неудачный пример, брат.

- Ага, - сказала Саша, снижая скорость и вглядываясь в темные поля к северу от шоссе Гадденбека. Видимо, она высматривала Доги Сассмана. - У тебя нет анекдота про Марию-Антуанетту на гильотине?

- Вот это было бы к месту, - согласился Бобби. Рузвельт испортил веселье сообщением, которое было вовсе не к месту:

- Мангоджерри говорит, что ворона слетела со скалы.

- При всем моем уважении к мисс Мангоджерри, - сказал Бобби, - она всего лишь траханая кошка.

Рузвельт прислушался к недоступному нам голосу, а затем промолвил:

- Мангоджерри говорит, что она, может, и траханая кошка, но в социальной иерархии стоит на две ступеньки выше тупого серфера. Бобби засмеялся.

- Она этого не говорила.

- Других кошек здесь нет, - отозвался Рузвельт.

- Вы сами сказали это! - уперся Бобби.

- Не я, - возразил Рузвельт. - Я не употребляю таких выражений.

- Значит, кошка? - скептически спросил Бобби.

- Кошка, - упрямо ответил Фрост.

- Бобби только недавно поверил в существование разумных животных, - объяснил я Рузвельту.

- Эй, кошка, - сказал Бобби.

Мангоджерри встала с моих колен и повернулась к нему.

Бобби промолвил:

- Один-ноль в твою пользу, киска.

Мангоджерри протянула переднюю лапу.

Спустя мгновение до Бобби дошло. С лицом, раскрасневшимся от волнения, он протянул ладонь и обменялся с Мангоджерри рукопожатиями.

Хорошая работа, ма, подумал я. Отлично. Будем надеяться, что, когда все закончится, мы останемся с умными кошками, а не с обезумевшими рептилиями.

- Вот и все, - сказала Саша, когда мы достигли подножия холма.

Она включила привод на четыре колеса и свернула с шоссе на север. Мы ехали медленно, потому что Саша выключила фары и зажгла намного более тусклые габаритные огни.

Мы пересекли пышный луг, проехали дубовую рощу, оказались у сетчатой изгороди Форт-Уиверна и остановились рядом с самой большой спортивной машиной, какую мне доводилось видеть. Это был черный "Хаммер", гражданский вариант военного "Хамви", подвергшийся переделке сразу же после того, как он сошел с подиума демонстрационного зала. У этого автомобиля были огромные шины, делавшие его выше стандартной модели; кроме того, длина "Хаммера" увеличивалась на несколько футов за счет дополнительного багажника.

Саша выключила свет, заглушила мотор, и мы вышли из "Форда".

Мангоджерри вцепилась в меня, решив, что я хочу спустить ее на землю. Я понимал ее волнение. Трава здесь была ростом по колено. Увидеть в ней гремучку было бы непросто даже при дневном свете, а избежать укуса еще сложнее: потревоженная змея двигается очень быстро. Когда наружу вышел Рузвельт, я передал кошку ему.

В "Хаммере" открылась дверь водителя, и наружу вышел Доги Сассман, напоминавший накачанного стероидами Санта-Клауса, который выбирается из саней, сконструированных Пентагоном. Он захлопнул за собой дверь и потушил горевший в машине свет.

Рост Доги составляет метр восемьдесят. Сассман уступает Рузвельту Фросту пятнадцать сантиметров, но это единственный из моих знакомых, в присутствии которого Рузвельт кажется маленьким. Доги весит лишь на сорок пять килограммов больше, однако я никогда не видел, чтобы сорок пять килограммов создавали большее впечатление. Он кажется массивнее Фроста не на сорок процентов, а на все сто, даже на двести, и выше его, хотя последнее - оптический обман. Это настоящий сухопутный левиафан, парень, который может за ленчем поспорить с Годзиллой, как лучше давить городские небоскребы.

Доги носит свое тело со сверхъестественным изяществом и не кажется толстым. О да, Доги действительно большой, очень большой, но не рыхлый. Складывается впечатление, что он сделан из одушевленного бетона, не подверженного артериосклерозу, пулям и времени. В Доги не меньше мистического, чем в каменной вороне на вершине Вороньего холма.

Может быть, волосы и борода способствуют тому, что люди принимают его за инкарнацию Тора, бога грозы и дождя у древних скандинавов, потомки которых ныне поклоняются лишь поп-звездам. Его непокорные светлые волосы, пышность которых могла бы оскорбить чувства кришнаита, достают до середины спины, а борода столь густа и волниста, что он бреется не иначе как газонокосилкой. Пышная прическа придает мужчине ауру власти; доказательством являются многие президенты США, не обладавшие никакими другими достоинствами. Я думаю, волосы и борода вносят вклад в то впечатление, которое он производит, хотя полностью объяснить эту тайну не могут ни волосы, ни величина, ни искусная татуировка, покрывающая все его тело, ни голубые глаза, полыхающие, как газовые горелки.

В ту ночь на нем был черный десантный костюм на "молнии", заправленный в черные сапоги. Этот наряд мог бы придать ему вид младенца из Бробдингнега в пижаме доктора Дентона37. Однако Доги выглядел как парень, которого Сатана вызвал в ад, чтобы прочистить каминную трубу, забитую узловатыми и упрямо отказывающимися гореть душами десятка серийных убийц.

- Привет, Ужасман, - поздоровался Бобби.

- Привет, Бобстер38, - в тон ему ответил Доги.

- Клевые у тебя "колеса", - восхитился я.