Лицо в зеркале

Дин Кунц
(Dean R. Koontz)

Лицо в зеркале

Эта книга посвящается трем удивительным мужчинам... и их женам, которые приложили очень много усилий, чтобы вылепить их из столь неподатливой глины. Итак, посвящается она Лиасону и Марлен Помрой, Майку и Эди Мартин, Хосе и Ракель Перес. После "Проекта" я просыпаюсь утром, провожу день и ложусь спать с мыслями о вас. Полагаю, мне не остается ничего другого, как жить с этим.


Душа цивилизованного человека... не может избавиться от ощущения сверхъестественного.

"Доктор Фауст", Томас Манн.


* * *

Глава 1

После того, как яблоко разрезали надвое, половинки вновь сшили грубой черной ниткой. Десятью смелыми, неровными стежками, а каждый узел завязали с хирургической точностью.

Сорт яблока, красное сладкое, мог иметь значение. Учитывая, что послания поступали в форме предметов и образов (словесные - никогда), каждая деталь могла уточнить намерения отправителя, точно так же, как прилагательные и знаки препинания уточняют смысл предложений.

Ожидая дальнейшего изучения, яблоко лежало на столе в кабинете Этана Трумэна. Черная коробка, в которой прибыло яблоко, также стояла на столе, в ней так и осталась изрезанная на полоски черная упаковочная бумага. Коробка уже подверглась всестороннему осмотру, но ничего не выдала.

Расположенная на первом этаже западного крыла особняка, квартира Этана состояла из этого кабинета, спальни, ванной и кухни. Вид, открывающийся из французских окон, воображения не поражал.

Прежний жилец полагал кабинет гостиной и обставил соответственно. Этан слишком редко принимал гостей, чтобы выделять им целую комнату.

Цифровой камерой он сфотографировал черную коробку перед тем, как ее открыть. Он также сфотографировал красное сладкое с трех разных позиций.

Предположил, что яблоко разрезали с тем, чтобы изъять сердцевину и вложить внутрь какой-то предмет. Ему не хотелось резать нитки и смотреть на то, что могло оказаться в яблоке.

Годы работы детективом отдела расследования убийств в чем-то закалили его. Но где-то, учитывая избыток насилия, с которым ему приходилось сталкиваться, сделали более уязвимым.

Ему исполнилось только тридцать семь, но полицейская карьера осталась позади. Однако интуиция, сообразительность, быстрота реакции никуда не делись, так же, как постоянное ожидание столкнуться с самым худшим.

Ветер сотрясал французские окна, по стеклам мягко барабанил дождь.

Непогода стала удобным предлогом для того, чтобы отложить изучение яблока и отойти к ближайшему окну.

Рамы, косяки, поперечины, горбыльки, все элементы оконной конструкции изготовили из бронзы. Наружные поверхности, подверженные воздействию солнца, ветра, дождя, покрывал слой зеленоватой патины. Внутренние, благодаря постоянному уходу, оставались темными, рубиново-коричневыми. Все углы на всех стеклянных панелях скашивались. Везде, даже в самом скромном из служебных помещений, скажем, в судомойне при кухне или в прачечной на первом этаже.

Хотя особняк этот строился неким киномагнатом в последние годы Великой депрессии, нигде, начиная от парадного холла и заканчивая дальним углом последнего из залов, не чувствовалось, что строителей ограничивали в расходах.

Производство стали падало, нераспроданную одежду поедала моль, новенькие автомашины ржавели в салонах из-за отсутствия покупателей, а вот киноиндустрия все равно процветала. В плохие времена, как и в хорошие, у людей только две потребности оставались абсолютными: еда и иллюзии.

Вид из высоких окон кабинета напоминал картину, какие используют при съемках вместо натуры: изысканную пространственную композицию, которая, спасибо обманчивому глазу камеры, может сойти и за ландшафт другой планеты, и за место в этом мире, столь же совершенное, сколь и недостижимое в реальности.

Дом окружали лужайки, более зеленые, чем поля Эдема, идеально выкошенные, без единого сорняка или пожелтевшей травинки. Над ними тут и там раскинули свой кроны величественные калифорнийские дубы и меланхоличные гималайские кедры, посеребренные и вымоченные нудным декабрьским дождем.

Сквозь его пелену Этан видел вдалеке последний поворот подъездной дорожки. Серовато-зеленые плиты из кварцита, отполированные дождем до блеска, вели к монументальным бронзовым воротам в окружающей поместье стене.

Ночью к воротам подходил незваный гость. Возможно, подозревая, что они оснащены современной сигнализацией, которая реагирует на вес человека, пытающегося перелезть через них, и включает сигнал треноги в комнате охраны, он просто перебросил посылку через ворота.

На дороге ее и нашли: яблоко в коробке, набитой обрезками упаковочной бумаги, сама коробка - в белом пластиковом мешке, предохраняющем от дождя. А красный подарочный бант, закрепленный на мешке, гарантировал, что его содержимое не примут за мусор.

Дейв Ладмэн, один из двух охранников замогильной смены1, нашел посылку в 3:56. Обращаясь с мешком с предельной осторожностью, отнес его в комнату охраны, расположенную в доме смотрителя на задворках поместья.

Дейв и его напарник по смене, Том Мак, прорентгенили мешок на флуороскопе. Они искали проводки, неотъемлемую часть взрывного устройства, или пружину, приводящую в действие боек.

В наши дни бомбу можно изготовить и без металлических частей, а потому, покончив с флуороскопией, Дейв и Том задействовали анализатор, способный определить наличие тридцати двух взрывчатых составов, если их концентрация превышала три молекулы на кубический сантиметр воздуха.

Убедившись, что содержимое мешка не представляет опасности, охранники вскрыли его. Найдя в нем черную подарочную коробку, оставили сообщение на автоответчике Этана и отложили коробку в сторону.

В 8:35 утра один из охранников утренней смены, Бенни Нгуен, принес коробку в квартиру Этана в особняке. Бенни захватил с собой видеокассету с записями камеры наблюдения, которая зафиксировала наличие мешка на территории поместья.

А также традиционно используемый во вьетнамской кухне глиняный горшочек с приготовленным его матерью "ком тей ком", блюдом из риса с курицей, к которому питал слабость Этан.

- Мама опять гадала по свечному воску, - сообщил Бенни. - Она зажгла свечку, произнося ваше имя, посмотрела на потеки расплавленного воска и говорит, что вам нужно собираться с силами.

- Для чего? Самое тяжелое, с чем я сталкиваюсь в эти дни, - утром подняться с постели.

- Этого она не сказала. Но не для того, чтобы разносить рождественские подарки. И произносила эти слова с очень уж суровым лицом.

- При взгляде на которое по телу бегут мурашки?

- Именно так. Она говорит, вы должны сытно есть, молиться каждые утро и вечер и избегать крепких напитков.

- Это проблема. Употребление крепких напитков и есть моя молитва.

- Я скажу маме, что виски вы при мне вылили в раковину, а когда я уходил, молились, благодарили Бога за то, что он создал куриц, из которых она может приготовить "ком тей кам".

- Вот уж не знал, что ответ "нет" может устроить твою мать.

Бенни улыбнулся.

- Ответ "да" ее тоже не устроит. Она вообще не ждет ответа. Только точного выполнения ее указаний.

И теперь, час спустя, Этан стоял у окна и смотрел на пелену дождя, повисшую над холмами Бел-Эра.

Лицезрение природы помогало ясности мыслей.

Иногда возникало ощущение, что реальна только она, тогда как все человеческие творения и действия эфемерны, как грезы.

В те годы, когда он носил сначала полицейскую форму, а потом штатский костюм детектива отдела расследования убийств, друзья не раз и не два говорили ему, что он слишком много думает. Некоторые из них уже умерли.

Яблоко он достал из шестой черной коробки, присланной за последние десять дней. Содержимое предыдущих пяти встревожило его.

Лекции по психологии преступников плюс многолетний опыт работы на улицах убедили Этана, что способность человека творить зло практически беспредельна, и вроде бы удивить его чем-либо не представлялось возможным. Однако эти "подарки" вызвали у него глубокую озабоченность.

В последние годы, спасибо изобретательным злодеям в фильмах, чуть ли не каждый уличный бандит или будущий серийный убийца, начиная "снимать" собственный, к сожалению, реальный фильм, не довольство-палея тем, чтобы сделать свое черное дело и уйти. В (большинстве своем они пытались драматизировать ситуацию, чем-то выделить совершенное ими преступление среди других: то ли пытали свои жертвы перед смертью, то ли потом уродовали тела, чтобы в очередной раз вытереть ноги о компетентность правоохранительных органов.

Правда, источники вдохновения отличались банальностью. Им удавалось лишь превратить жестокие деяний в кривляние неумехи-клоуна, неспособного рассмешить достопочтенную публику.

Но отправитель этих коробочек преуспел там, где другие потерпели неудачу. Как ни круги, его бессловесные угрозы отличала неординарность.

А когда намерения наконец прояснились бы и угрозы стали бы более понятными в свете предпринятых им действий, возможно, не осталось бы сомнений в том, что человек этот очень умен. Пусть ум этот и нацелен на зло.

К тому же он не называл себя каким-нибудь глупым или вычурным именем, которое с радостью подхватили бы таблоиды, со временем пронюхав о затеянной им игре. Он вообще не подписывал свои послания, что указывало на уверенность в себе и безразличие к дешевой славе.

Далее, его целью стала крупнейшая мировая кинозвезда, возможно, наиболее охраняемый в стране человек, за исключением разве что президента Соединенных Штатов Америки. И вместо того, чтобы тайком преследовать выбранную цель, он открыл свои намерения чередой бессловесных головоломок, полных угроз, усложнив для себя и без того нелегкий путь к своей жертве.

Вновь и вновь думая о яблоке, перебирая в памяти мелочи, связанные с его упаковкой и способом доставки, Этан пошел в ванную за маникюрными ножницами. С ними вернулся к столу.

Выдвинул стул, сел, отодвинул черную коробку, поставил яблоко перед собой.

Первые пять черных коробок, как и их содержимое, проверялись на наличие отпечатков пальцев. С тремя посылками он не счел за труд проделать все самолично. Конечно же, отпечатков не нашлось.

Поскольку черные коробки не содержали ни единого что-либо объясняющего слова, власти не стали бы рассматривать их как смертельную угрозу. Пока намерения отправителя оставались предметом дискуссии, полиция предпочитала не ввязываться.

Четвертая и пятая посылки отправились к давнему другу Этана в лабораторию отпечатков пальцев отделения научно-технического обеспечения департамента полиции Лос-Анджелеса. И друг этот всесторонне их обследовал, разумеется, неофициально. Они помещались в стеклянный куб, который заполнялся парами акрилцианида. Вещество это с готовностью конденсируется на тех жиро-грязевых пленочках, из которых и формируются отпечатки пальцев.

Но под флуоресцентным светом конденсата не обнаружилось. Ничего не дало и обследование в темной комнате, при освещении направленными под особым углом лучами галогеновых ламп. Коробки и их содержимое остались "чистыми".

Ничем не помог и мелкодисперсный магнитный порошок. Как и купание в метаноловом растворе родамина G6, с последующим сканированием лучом аргонового лазера.

Безымянный отправитель тщательно позаботился о том, чтобы не наследить.

Тем не менее и с шестой посылкой Этан обращался так же осторожно, как с первыми пятью. Он не сомневался, что и здесь не обнаружится никаких отпечатков, но позднее у него могло возникнуть желание провести соответствующую проверку.

Маникюрными ножницами он разрезал семь стежков, оставив три выполнять роль петель.

Отправитель обработал разрезанные поверхности яблока лимонным соком или другим широко используемым в кулинарии консервантом, дабы сохранить естественный цвет. Так что мякоть осталась белой, коричневые пятнышки появились лишь на окружностях перехода торцевой поверхности каждой из половинок в полусферу, образовавшуюся на месте вырезанной сердцевины с косточками.

А вырезали сердцевину с тем, чтобы освободить место для вложенного в яблоко предмета.

Внутри, на яблочной мякоти, Этан обнаружил глаз.

На какое-то мгновение он подумал, что глаз настоящий. Потом убедился, что пластиковый, но очень похожий на настоящий.

Собственно, не глаз, а его передняя половина. Задняя поверхность оказалась плоской, с пуговичной петлей.

Где-то сейчас продолжала улыбаться одноглазая кукла.

Возможно, глядя на куклу, отправитель-охотник видел свою жертву, изуродованную аналогичным образом.

Пластиковый глаз встревожил Этана ничуть не

Это лестное прозвище одновременно слетело с перьев множества репортеров, освещающих шоу-бизнес, как дань восхищения его харизматической внешностью. На самом-то деле один, несомненно, умный и не знающий сна обозреватель позвонил многим своим коллегам и то ли напомнил об имеющемся за коллегой должке, то ли пообещал заплатить наличными, но обеспечил спонтанное появление прозвища во многих изданиях, а уж потом оно тиражировалось больше десяти нет.

В черно-белом Голливуде, столь далеком по времени и качеству, что многие современные создатели кино тают о тех славных годах не больше, чем об испано-американской войне, великую актрису Грету Гарбо также прозвали Лицом. Прозвище придумали в пресс-службе киностудии, но Гарбо доказала, что заслужила его.

Этан уже десять месяцев возглавлял службу безопасности Ченнинга Манхейма, Лица нового тысячелетия. И однако не находил в нем даже намека на гарбовскую личностную неординарность. Если Лицо и мог чем похвастаться, так исключительно своим лицом.

Этан ни в коей мере не презирал актера. Лицо являл собой дружелюбие и расслабленность, свойственные настоящему полубогу, живущему в полной уверенности, что жизнь и юность останутся с ним навечно.

Безразличие звезды к жизненным обстоятельствам, лично его не касающимся, обусловливалось не зацикленностью на себе, не отсутствием сострадания. Просто интеллектуальная ограниченность не позволяла ему осознать, что другие люди - не просто страничка сценария с изложением их прошлого, а характеры этих людей слишком сложны, чтобы воспроизвести их за девяносто восемь минут экранного времени.

Вот почему его изредка случающиеся жестокие выходки никогда не бывали преднамеренными.

И не будь он, каким он был, не обладай такой незаурядной внешностью, как сказанное, так и сделанное Ченнингом осталось бы незамеченным. В одном голливудском кафе, где сандвичам давали имена звезд, скажем, сандвич с ростбифом мог стать "Кларком Гейблом", из ржаного хлеба с хреном - "Лайденкранцем", с меньше настоящего, окажись тот на месте сердцевины красного сладкого.

Под глазом, в выемке мякоти, лежала в несколько раз сложенная полоска бумаги, влажная от натекшего сока. Развернув полоску, Этан обнаружил отпечатанное послание, первое на шесть посылок: "ГЛАЗ В ЯБЛОКЕ? НАБЛЮДАЮЩИЙ ЧЕРВЬ? ЧЕРВЬ ПЕРВОРОДНОГО ГРЕХА? ЕСТЬ ЛИ У СЛОВ ДРУГОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, КРОМЕ КАК ЗАПУТЫВАТЬ?"

Этана запутали, это точно. Что бы она ни означала, эту угрозу - глаз в яблоке - он воспринял как особенно зловещую. Она несла в себе полное злобы, пусть и загадочное заявление отправителя, символику которого следовало правильно, а главное, быстро истолковать.


* * *

Глава 2

За стеклами со скошенными углами черные облака, скрывающие небо, теперь сами спрятались за серыми клубами тумана. Ветер в своих странствиях отправился в другие края, деревья, вымоченные дождем, застыли, словно свидетели похоронного кортежа.

Серый день дрейфовал в направлении полного штиля, и через каждое из трех окон кабинета Этан, обдумывая значение присланного яблока в контексте пяти странных предметов, его предшественников, лицезрел скорбящую природу. Она смотрела на него сквозь матовую катаракту, сочувствуя его внутреннему зрению, которое пока тоже застилал туман.

Этан предположил, что сверкающее яблоко олицетворяет славу и богатство человека, у которого он состоит на службе, вызывающую зависть жизнь его работодателя. Кукольный глаз мог восприниматься каким-то червем, символом наличия червоточины в сердцевине славы, то есть обвинения, приговора и осуждения Лица.

Двенадцать лет подряд этот актер обеспечивал самые большие в мире кассовые сборы. И с самого первого успешного фильма падкие до знаменитостей средства массовой информации называли его не иначе, как Лицо.

перченым куриным мясом, швейцарским сыром и горчицей - "Гэри Грантом", а "Ченнингом Манхеймом" - разве что с крессом водяным на гренке с маслом.

Нельзя сказать, что Этан не любил своего работодателя, да и не требовалась эта любовь для того, чтобы стремиться защитить его и сохранить ему жизнь.

Если глаз в яблоке - символ порчи, то он мог представлять собой эго звезды внутри прекрасной оболочки.

Возможно, кукольный глаз означалне порчу, а обратную сторону славы. Знаменитости калибра Ченнинга редко удавалось реализовать право на уединение, таких, как он, отслеживали всегда и везде. Глаз в яблоке мог символизировать глаз охотника: мол, наблюдаю постоянно, выжидаю удобный момент.

Чушь. Дерьмовый анализ. Попытки обдумать сложившуюся ситуацию, благо погода располагала к размышлениям, результата не давали. Выводы больно уж очевидные, а потому, скорее всего, бесполезные.

Этан вновь повторил вымоченные яблочным соком слова: "ГЛАЗ В ЯБЛОКЕ? НАБЛЮДАЮЩИЙ ЧЕРВЬ? ЧЕРВЬ ПЕРВОРОДНОГО ГРЕХА? ЕСТЬ ЛИ У СЛОВ ДРУГОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, КРОМЕ КАК ЗАПУТЫВАТЬ?"

Не зная, что с этим делать, он только порадовался, когда в начале одиннадцатого телефонный звонок вернул его от окон к столу.

Лаура Мунвс, давняя подруга по ДПЛА2, пробивала для него один номерной знак. Работала она в отделении информационного обеспечения. За последний год он только раз воспользовался их хорошими; отношениями.

- Нашла твоего извращенца, - доложила Лаура.

- Предполагаемого извращенца, - уточнил Этан.

- "Хонда" - трехлетка зарегистрирована на Рольфа Германа Райнерда в Западном Голливуде, - она дала ему адрес.

- Какие же родители могли назвать своего ребенка Рольфом?

Насчет имен Лаура знала все.

- Не такое уж плохое имя. Между прочим, самое оно для мальчика. На старогерманском означает "знаменитый волк". А Этан, понятное дело, означает "постоянный, уверенный".

Два года тому назад они встречались. Для Лауры Этан не стал ни постоянным, ни уверенным. А ей как раз хотелось и постоянства, и уверенности в будущем. Но он оказался слишком занятым, чтобы дать ей желаемое. Или слишком глупым.

- Посмотрела его по ориентировкам. Нигде не проходит. В регистрационном бланке указано: "Волосы каштановые, глаза голубые". Пол мужской. Мне нравится пол мужской. Мне определенно не хватает мужского пола. Рост шесть футов один дюйм, вес сто восемьдесят фунтов. Дата рождения - 6 июня тысяча девятьсот семьдесят второго, то есть ему тридцать один год.

Этан все записал в блокнот.

- Спасибо, Лаура. За мной должок.

- Тогда скажи... у него большая штучка?

- Разве в регистрационном бланке этого нет?

- Я не про штучку Рольфа. Меня интересует штучка Манхейма. Достает до лодыжек или только до колен?

- Я никогда не видел его штучку, но вроде бы она не мешает ему ходить.

- Пирожок, может, ты нас как-нибудь познакомишь?

Этан так и не узнал, с чего она звала его Пирожком.

- Ты найдешь его страшным занудой, Лаура, и это снятая правда.

- С таким красавчиком разговоры и не нужны. Я затолкаю ему в рот тряпку, заклею губы пластырем, и мы отправимся в рай.

- Вообще-то моя работа и состоит в том, чтобы не подпускать к нему таких, как ты.

- Фамилия Трумэн образована из двух староанглийских слов, - ответила Лаура. - Она означает "стойкий, верный, заслуживающий доверия, постоянный".

- Ты не добьешься свидания с Лицом, играя на моем чувстве вины. А кроме того, когда я не был верным и заслуживающим доверия?

- Пирожок, два определения из четырех не доказывают, что ты заслуживаешь своей фамилии.

- Ты была слишком хороша для меня, Лаура. Ты готова дать гораздо больше того, чем может оценить такой олух, как я.

- Хотела бы я заглянуть в твое досье. Должно быть, там отмечены твои заслуги в подхалимаже. Уж не знаю, удастся ли кому сравниться с тобой.

- Если ты закончила с моим послужным списком, у меня есть вопрос... Рольф. Знаменитый волк. Как волк может стать знаменитым?

- Полагаю, задрав множество овец.

* * *

К тому времени, когда Этан закончил разговор с Лаурой, вновь зарядил мелкий дождь. В отсутствие ветра крохотные капельки нежно целовали толстые стекла.

С помощью пульта дистанционного управления Этан включил сначала телевизор, потом видеомагнитофон. Кассета в нем стояла. Он отсмотрел ее уже шесть раз.

На территории поместья работали восемьдесят шесть камер наружного наблюдения. Каждая дверь и окно, все пространство и подходы к поместью держались на контроле и фиксировались.

Только северная стена поместья граничила с общественной собственностью. За этим достаточно длинным участком стены, включая ворота, наблюдали камеры, установленные на деревьях по другую сторону дороги. Земля там тоже принадлежала Ченнингу Манхейму.

Если кто и проявил бы интерес к системе наблюдения и сигнализации, установленной на северной стене, механизму действия ворот, процедуре опознания гостя, ему не удалось бы заметить камеры наблюдения ни на деревьях, кроны которых нависали над стеной, ни на тех, что росли на противоположной стороне дороги. Он предположил бы, что все технические средства находятся лишь на территории поместья.

Тем не менее этот незваный гость попал бы в поле зрения таких камер, которые контролировали всю узкую, всего в две полосы, дорогу, проходящую вдоль северной стены и лишенную как пешеходной дорожки, так и уличных фонарей. Камеры эти обеспечивали и мгновенное увеличение, которое позволяло зафиксировать незваного гостя крупным планом, если бы он перешел от простого наблюдения за поместьем к какому-то криминальному действу.

Работали камеры двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. В комнате охраны в домике смотрителя и еще в нескольких местах в особняке имелась возможность вызвать на экран монитора картинку любой из камер. Для этого требовалось лишь знание электронного пароля.

Несколько телевизоров в особняке и шесть в комнате охраны могли показывать картинку с любой камеры наблюдения в реальном режиме времени. Более того, один телевизор сразу показывал четыре таких картинки, в четверть экрана каждая. Таким образом, в каждый момент сотрудники службы безопасности видели перед собой двадцать четыре картинки.

В основном охранники, конечно, пили кофе и болтали друг с другом, не обращая особого внимания на телевизоры. Однако, если поступал сигнал тревоги, они могли тут же взглянуть на тот участок поместья, где фиксировалось нарушение. И без труда выследить незваного гостя, перемещающегося из зоны наблюдения одной камеры в зону наблюдения другой.

С пульта управления комнаты охраны охранник мог подключить любую из восьмидесяти шести камер к видеомагнитофону. Система включала двенадцать видеомагнитофонов, позволяющих одновременно записывать картинку с сорока восьми камер с их последующим показом на четверть экрана.

Даже если охранник отвлекался, детекторы движения, подсоединенные к каждой из камер наблюдения, инициировали включение видеозаписи, когда в зоне ответственности камеры появлялся движущийся объект размерами больше собаки.

Прошлой ночью, в три часа тридцать две минуты детекторы движения, подсоединенные к камере 01, которая контролировала западную часть северного периметра, зафиксировали "Хонду" - трехлетку. Вместо того, чтобы миновать поместье (по дороге автомобили ночью проезжали, но нечасто), автомобиль свернул на обочину, не доехав сотню ярдов до ворот.

Предыдущие пять черных коробочек привозили курьеры службы доставки "Федерал экспресс". Обратные адреса, само собой, указывались ложные. На этот раз у Этана впервые появилась возможность идентифицировать отправителя.

И теперь, почти через семь часов, он стоял в своем кабинете и смотрел на "Хонду", занявшую весь экран. Узкая обочина дороги не позволила водителю полностью съехать с асфальта, так что два колеса остались на нем.

И днем практически закрытые для посторонних дороги-улицы Бел-Эра не страдали избытком транспорта. А уж ночью по ним вообще мало кто ездил.

Тем не менее, заботясь о безопасности, водитель, припарковавшись, не стал выключать фары. Оставил двигатель работающим, включил аварийную сигнализацию.

Камера, оборудованная блоком ночного видения, обеспечивала отличную картинку, несмотря на темноту и дождь.

На мгновение камера 01 начала уходить от "Хонды", затем остановилась и вновь нацелилась на автомобиль. В это время Дейв Ладмэн, как обычно, патрулировал территорию. А Том Мак, оставшийся в комнате охраны, засек присутствие подозрительного транспортного средства и отключил программу, обеспечивающую автоматическое перемещение камеры 01.

Лил сильный дождь. Бесчисленные капли разбивались об асфальт, и дорога в свете фар искрилась мириадами брызг.

Открылась дверца водителя, и камера 01 дала крупный план высокого, крепкого сложения мужчины, вылезающего из кабины. В черной непромокаемой ветровке. Лицо пряталось в тени капюшона.

Если только Рольф Райнерд не одолжил "Хонду" кому-то из приятелей, Этан в этот самый момент видел

на экране знаменитого волка. Габариты совпадали с указанными в регистрационном бланке.

Рольф захлопнул водительскую дверцу, открыл заднюю, достал что-то большое и белое с заднего сиденья. Вроде бы тот самый мешок для мусора, в котором и лежала черная подарочная коробка с разрезанным, а потом сшитым яблоком.

Райнерд захлопнул и эту дверцу, двинулся к воротам, находящимся от него в сотне ярдов. Резко остановился, повернулся, чтобы посмотреть на темную, залитую дождем полоску шоссе, готовый прыгнуть за руль и удрать.

Возможно, ему послышалось перекрывающее шум дождя урчание мощного двигателя. Камеры наблюдения звуков не фиксировали.

Если бы на этой дороге в столь поздний час появился еще один автомобиль, скорее всего, за рулем сидел бы один из сотрудников "Бел-Эр пэтрол", частной охранной фирмы, которая помогала обеспечивать порядок в этом районе, населенном исключительно богачами.

Но патрульная машина не появилась, и мужчина в капюшоне вновь обрел уверенность. Поспешил на восток, к воротам.

Камера 02 подхватила его, как только он покинул сектор обзора камеры 01. А когда он приблизился к воротам, камера 03 взяла его под наблюдение с другой стороны улицы-дороги, выхватывая крупным планом.

Добравшись до ворот, Райнерд попытался перебросить мешок через этот бронзовый барьер. С первого раза не получилось: мешок вернулся к нему.

Вторая попытка оказалась успешной. Когда он отворачивался от ворот, капюшон сдвинулся, и камера 03 четко зафиксировала его лицо в свете фонарей, которые горели по обе стороны ворот.

Такие классические черты - необходимое условие успеха для официанта, работающего в самых модных ресторанах Лос-Анджелеса, где и обслуживающий персонал, и посетители свято верят в легенду о том, что юноши и девушки, во вторник таскающие тарелки из кухни к столикам, в среду могут получить заветную

роль в следующем блокбастере Тома Круза с бюджетом в сотню миллионов долларов.

Доставив яблоко по назначению и повернувшись спиной к воротам, Рольф Райнерд улыбался.

Возможно, если бы Этан не знал, что означает имя этого человека, улыбка не показалась бы ему волчьей. Скорее напомнила бы крокодила или гиену.

Расплескивая черные лужи воды, посеребренные сверху светом фар, Райнерд возвратился к автомобилю.

Когда "Хонда" выезжала с обочины на полосу движения, камера 01 повернулась и взяла машину крупным планом. Потом то же самое проделала камера 02, уже с набравшей ход "Хондой". Обе четко зафиксировали номерной знак над задним бампером.

Растворяясь в ночи, автомобиль на короткое время оставлял после себя призраков, срывающихся с выхлопной трубы.

А потом дорога-улица вновь опустела, погрузилась в темноту, если не считать светлого пятна у ворот поместья Манхейма. Черный дождь лил, лил и лил из прохудившегося неба, наполняя вселенской тьмой всемирно известное поместье в Бел-Эре.

* * *

Прежде чем покинуть свои апартаменты в западном крыле, Этан позвонил домоправительнице, миссис Макби, чтобы сообщить, что будет отсутствовать практически весь день.

Этан знал, что не пройдет и пяти минут, как миссис Макби, более эффективная, чем любая машина, более надежная, чем законы физики, верная, как любой архангел, направит в его квартиру одну из шести горничных, которые находились в ее подчинении. Семь дней в неделю горничные выносили мусор и меняли полотенца. Дважды в неделю в комнатах проводилась уборка, после которой они становились идеально чистыми. Окна мыли дважды в месяц.

Жизнь в особняке, который обслуживали двадцать пять человек, имела свои преимущества.

Возглавляя службу, обеспечивавшую личную безопасность Лица и охрану поместья, Этан имел право на многие из них, включая бесплатное питание. Блюда, которые ставились на его стол, готовили или мистер Хэчетт, шеф-повар поместья, или мистер Баптист, домашний повар. Мистер Баптист не учился, как его босс, в лучших кулинарных школах, но на качество его готовки жалоб не поступало.

Еду подавали в просторной и уютной столовой, где сотрудники могли не только позавтракать, пообедать и поужинать, но поговорить о делах, выпить кофе, спланировать подготовку к многочисленным вечеринкам, которые устраивал хозяин поместья. Сам шеф или повар могли по просьбе Этана приготовить тарелку с сандвичами или что-то еще, если он хотел поесть у себя.

Конечно же, будь у него такое желание, он и сам мог бы готовить себе на своей кухне. Миссис Макби забивала холодильник и кладовку в полном соответствии с полученным от него списком продуктов. Опять же, это не стоило ему ни цента.

Кроме понедельника и четверга, когда горничная меняла постельное белье (мистеру Манхейму, если он находился в резиденции, белье меняли ежедневно), Этану приходилось застилать кровать самому. Тяжелая жизнь, ничего не скажешь. И теперь, надев куртку из мягкой кожи, Этан вышел из своей квартиры в коридор первого этажа западного крыла. Дверь оставил незапертой, точно так же, как не запирал бы ее, будучи владельцем всего особняка. С собой он взял папку с материалами, касающимися дела черных коробок, зонт и книгу в кожаном переплете: роман "Лорд Джим" Джозефа Конрада. Роман он дочитал прошлым вечером и намеревался вернуть книгу в библиотеку.

Широкий, более двенадцати футов, коридор выложили плитками известняка, как и на первом, главном этаже здания. Стены были украшены персидскими коврами, вдоль коридора выстроилась антикварная французская мебель, только периода Империи: стулья, комоды, стол, сервант.

И пусть мебель стояла с обеих сторон, Этан мог бы проехать по коридору на автомобиле, не задев ни единого предмета старины.

И он бы с удовольствием проехался, если б потом не пришлось объясняться с миссис Макби.

По ходу воображаемой поездки в библиотеку он встретил двух горничных и уборщика, с которыми обменялся приветствиями. Поскольку он занимал, согласно классификации миссис Макби, высокий пост, то обратился ко всей троице, стоявшей на куда более низкой ступеньке иерархической лестницы, по именам, а его они называли не иначе, как мистер Трумэн.

Каждому новому сотруднику перед первым рабочим днем миссис Макби вручала книжицу "Нормы и правила поведения", которые сама же и составила. И оставалось только пожалеть тех, кто не заучил содержание книжицы назубок и не подстраивался под эти самые нормы и правила.

В библиотеке пол был паркетным, из орехового дерева. А персидские ковры - старинными, и росли они в цене быстрее, чем акции самых лучших компаний на бирже.

Удобные кресла чередовались с полками из красного дерева, на них стояло более тридцати шести тысяч томов. Часть книг занимала полки второго уровня, вдоль которых шла узкая, огороженная дорожка. К дорожке вела лесенка с золочеными стальными перилами.

И если не смотреть на потолок, чтобы определиться с истинными размерами этого огромного помещения, могло создаться ощущение, что оно уходит в необозримую даль. Может, так оно и было. Этану часто казалось, что здесь возможно все.

Середину потолка занимал купол из цветного стекла, диаметром в 32 фута. Густые цвета, алый, изумрудный, темно-желтый, синий, полностью отфильтровывали естественный свет, так что даже в самый ясный день солнечные лучи не представляли угрозы для корешков книг.

Дядя Этана, Джо, который заменял мальчику отца в те частые моменты, когда настоящий отец крепко напивался и не мог выполнять положенные обязанности, работал шофером в пекарне. Развозил хлеб в супермаркеты и рестораны, шесть дней в неделю, восемь часов в день. И по большей части совмещал первую работу со второй: ночным уборщиком, трижды в неделю.

Если сложить заработки дяди Джо за его лучшие мять лет, этих денег, конечно же, не хватило бы, чтобы оплатить стоимость стеклянного купола.

Начав получать жалованье полицейского, Этан почувствовал себя богатым. В сравнении с Джо он просто купался в деньгах.

Но всех его заработков за шестнадцать лет работы в ДПЛА не хватило бы, чтобы оплатить стоимость одной этой комнаты.

- Для этого надо быть кинозвездой, - вынес он свой вердикт, входя в библиотеку, чтобы поставить "Лорда Джима" на то самое место, откуда он и взял книгу.

Все книги в библиотеке стояли в алфавитном порядке, по фамилии автора. Треть в кожаных переплетах, остальные - в суперобложках. Часто встречались редкие и дорогие издания.

Лицо не прочитал ни одной и всех тридцати шести тысяч.

Две трети книг он приобрел вместе с особняком. Следуя инструкциям своего работодатели, миссис Макби покупала наиболее обсуждаемые и расхваливаемые произведения, как романы, так и документальные. Они вносились в каталог и расставлялись по полкам.

Собственно, новые книги приобретались лишь с одной целью: продемонстрировать широту интеллектуальных интересов Ченнинга Манхейма и произвести должное впечатление на всех, кто попадал в поместье, то ли погостить, то ли повеселиться на вечеринке, то ли по другим делам.

Когда у Лица спрашивали, что он может сказать о той или иной книге, он прежде всего интересовался мнением гостя, а потом соглашался с ним в обаятельной манере, не оставляющей никаких сомнений в его эрудированности и близости образа мыслей с собеседником.

Когда Этан ставил "Лорда Джима" между двумя другими романами Конрада, за его спиной послышался пронзительный голосок: "Там есть магия?"

Повернувшись, он увидел десятилетнего Эльфрика Манхейма, практически "утонувшего" в одном из больших кресел.

Согласно Лауре Мунвс, Эльфрик (произносимое как эльф-рик) - староанглийское слово, означающее elf-ruled или ruled by elves3, которое сначала использовалось для обозначения мудрых и умелых действий, а со временем так стали называть тех, кто действовал мудро и умело.

Эльфрик.

Мать мальчика, Фредерика "Фредди" Найлендер, супермодель, успевшая в течение года выйти замуж за Лицо и развестись с ним, за свою жизнь прочитала по меньшей мере три книги. Трилогию "Властелин колец". Собственно, эти книги она читала постоянно.

И собиралась назвать мальчика Фродо. К счастью или нет, но за месяц до родов ее ближайшая подруга, актриса, наткнулась на имя Эльфрик в сценарии какого-то фильма - фэнтези, в котором согласилась сыграть роль трехгрудой амазонки-алхимика.

Если бы подруга Фредди получила роль второго плана в "Молчании ягнят", Эльфрика, скорее всего, нарекли бы Ганнибалом.

Мальчик предпочитал, чтобы его называли Фриком, и никто, кроме матери, не настаивал на том, чтобы обращаться к нему полным именем. К счастью или нет, она не так часто пользовалась возможностью помучить его.

Вот и в последние семнадцать месяцев Фредди ни разу не виделась с Фриком. Даже у стареющей супермодели карьера отнимала все свободное время.

- Так где должна быть магия? - переспросил Этан.

- В книге, которую вы только что поставили на полку.

- Магия в ней, несомненно, есть, но только не та, о которой ты говоришь.

- В этой вот книге целый мешок говняной магии, - Фрик продемонстрировал книгу в обложке с нарисованными на ней колдунами и драконами.

- Должен ли мудрый и умелый изъясняться такими выражениями? - полюбопытствовал Этан.

- А что тут такого? Все приятели моего старика выражаются куда как хлеще. Да и мой старик тоже.

- Если не знает, что ты в пределах слышимости. Фрик склонил голову.

- Вы называете моего отца лицемером?

- Если бы я так назвал твоего отца, то тут же откусил бы себе язык.

- Злой маг в этой книге использовал бы ваш язык для изготовления отвара. Одна из его самых серьезных проблем - найти язык честного человека.

- А почему ты думаешь, что я - честный?

- Да ладно. В вас три говняных мешка честности.

- А как ты поведешь себя, если мисс Макби услышит, что ты выражаешься подобным образом?

- Она сейчас где-то еще.

- А ты уверен? - спросил Этан таким тоном, будто у него имелась некая информацию о местопребывании домоправительницы и он сожалеет о том, что мальчик дал волю языку.

На лице Фрика тут же появилось виноватое выражение, мальчик приподнялся над креслом, оглядел библиотеку.

Невысокого росточка, худенький. И когда он шел по широким коридорам или пересекал комнаты, которые размером не уступали тронным залам, издалека казалось, что это не мальчик, а призрак.

- Я думаю, у нее есть потайные ходы, - прошептал Фрик. - Вы понимаете, проходы в стенах.

- У миссис Макби? Мальчик кивнул.

- Мы живем здесь только шесть лет, а она - вечность.

Миссис Макби и мистер Макби, обоим уже перевалило за пятьдесят, работали у прежнего владельца поместья и остались здесь по требованию Лица.

- Трудно, знаешь ли, представить себе миссис Макби, крадущуюся между стен. Подглядывание - не ее стиль.

- Да, но если б она любила подглядывать, жизнь здесь могла быть интереснее.

В отличие от золотистых локонов отца, которые, стоило тому тряхнуть головой, ложились идеальными

волнами, каштановые волосы Фрика торчали во все стороны. Такие волосы не поддавались щеткам и ломали расчески.

Возможно, со временем внешность Фрика могла измениться к лучшему, и он встал бы вровень с родителями, но пока он ничем не отличался от любого другого десятилетнего мальчишки.

- Почему ты не на занятиях? - спросил Этан.

- Вы - атеист или как? Разве не знаете, что у нас предрождественская неделя? Так что каникулы даже у тех голливудских отпрысков, которые учатся дома.

Учителя приезжали в поместье пять дней в неделю. В частной школе, которую Фрик посещал какое-то время, продолжать обучение он не смог.

С таким отцом, как знаменитый Ченнинг Манхейм, и с такой матерью, как знаменитая и известная своими похождениями Фредди Найлендер, Фрику завидовали, а потому стремились поиздеваться над ним даже дети других знаменитостей. А тот факт, что щуплый мальчик ничем не напоминал отца, которого обожали за героические роли, добавлял жестокости их выходкам. Все это, а также астма привели к тому, что Фрик учился дома, где все находилось под контролем.

- Знаешь, что тебе подарят на Рождество? - спросил Этан.

- Да. Список я подготовил и передал миссис Макби десятого декабря, как было велено. Я сказал ей, что заворачивать ничего не нужно, но она завернет. Всегда заворачивает. Говорит, что Рождество без таинственности - не Рождество.

- В этом я должен с ней согласиться.

Мальчик пожал плечами и вновь откинулся на спинку кресла.

Хотя в данный момент Лицо находился на съемках, он намеревался вернуться из Флориды накануне Рождества.

- Хорошо, что отец будет дома на каникулах. Вы с ним решили, что будете делать?

Мальчик вновь пожал плечами, пытаясь продемонстрировать полное безразличие, но вместо этого открыв, до чего же он несчастен, и Этан прекрасно понимал, что тут он бессилен чем-нибудь помочь.

Фрик унаследовал знаменитые зеленые глаза матери. И в глубинах этих глаз читалось одиночество, которого хватило бы, чтобы заполнить одну, а то и две библиотечные полки.

- Что ж, возможно, на это Рождество тебя будет ждать пара сюрпризов.

Чуть наклонившись вперед, жаждущий некой таинственности, которую совсем недавно отметал как что-то несущественное, Фрик спросил:

- А что... вы что-то слышали?

- Если бы я что-нибудь слышал, а я не говорю, слышал я или нет, то не сказал бы тебе, что я слышал, если допустить, что я вообще что-то слышал и при этом хочу, чтобы сюрприз остался сюрпризом, но это не значит, что я знаю наверняка, ждет тебя на Рождество какой-то сюрприз или нет.

Мальчик несколько мгновений молча смотрел на него.

- Сейчас вы говорите не как честный коп, сейчас вы говорите, как директор киностудии.

- Так ты знаешь, как говорят директора киностудий?

- Они иногда приходят сюда, - ответил Фрик, и в голосе мальчика слышалась житейская мудрость. - Так что их манера мне знакома.

* * *

Приехав в Западный Голливуд, Этан нашел нужный ему адрес, по нему находился многоквартирный дом, и припарковался на другой стороне улицы. "Дворники" выключил, двигатель глушить не стал, чтобы обогреватель продолжал работать. Какое-то время посидел в "Форде Экспедишн", наблюдая за домом, размышляя над тем, как лучше подобраться к Рольфу Райнерду.

"Экспедишн" входил в парк автомобилей, которыми могли пользоваться, как в деловых поездках, так и для личных нужд, восемь сотрудников, постоянно проживающих на территории поместья. В гараже в тот день стоял и другой внедорожник, "Мерседес-ML500", но такой автомобиль привлек бы слишком много внимания, если бы пришлось следить за объектом.

Трехэтажному дому определенно требовался косметический ремонт. Штукатурка нигде не отвалилась и не потрескалась, но покрасить стены следовало еще в прошлом году. Да и табличку с номером дома перекосило.

Вокруг дома цвели красные камелии, росли какие-то кусты, пальмы с густыми кронами, но садовник давно уже к ним не подходил. А неровность газона говорила о том, что траву косят не еженедельно, а лишь два раза в месяц.

Хозяин экономил на расходах, но тем не менее выглядел дом вполне пристойно.

И человек, живущий на пособие, не смог бы арендовать в нем квартиру. Следовательно, Райнерд где-то работал. При этом он развозил свои угрожающие послания в половине четвертого утра, то есть ему, скорее всего, не приходилось идти на работу с утра пораньше. Возможно, он и сейчас был дома.

Если бы Этан узнал место работы подозреваемого и стал наводить справки у сослуживцев и соседей, Райнерду обязательно дали бы об этом знать. И тогда он бы насторожился, что исключило бы непосредственный контакт.

Этан предпочел начать сразу с подозреваемого, а потом уже отслеживать его связи.

Он закрыл глаза, откинулся на подголовник, обдумывая следующий шаг.

Рев приближающегося автомобиля нарастал так быстро, что Этан открыл глаза, ожидая услышать рев сирены и увидеть классическую полицейскую погоню. Но по тихой, застроенной жилыми домами улице промчался вишнево-красный "Феррари Тестаросса". И скорость машины говорила о том, что в этот день водитель поставил целью превратить в лепешку ребенка, вдруг выскочившего на проезжую часть, или старушку в ортопедической обуви и с клюкой, медленно переходящую улицу.

Волна брызг от бешено вращающихся колес окатила "Экспедишн". Лобовое стекло застлалось облаком капель грязной воды.

На другой стороне улицы многоквартирный дом, казалось, замерцал, начал растворяться в воздухе, словно мираж. И вот это странное искажение пропорций вдруг вызвало воспоминание о давно забытом кошмаре,

а потому от одного только вида дома, лишившегося четких очертаний и монолитности, волосы на затылке Этана встали дыбом.

Потом последние брызги скатились с ветрового стекла. Продолжающийся дождь смыл грязь. И многоквартирный дом стал прежним, каким Этан увидел его и первый миг: удобным для проживания.

Рассудив, что дождь недостаточно сильный, чтобы раскрывать зонт, он выскочил из внедорожника и перебежал улицу.

В Южной Калифорнии поздней осенью и ранней весной мать-природа страдала непредсказуемыми переменами настроения. От года к году, даже ото дня к дню предрождественской недели погода могла меняться радикально, от сказочно теплой до пробирающей до костей. В этот день воздух был холодным, дождь - еще холоднее, а небо - мертвенно-серым, каким бывает гораздо севернее, где зима по-настоящему вступает в свои права.

На входной двери замок-домофон отсутствовал. Район считался достаточно благополучным, и подъезды не приходилось оборонять от вандалов.

В каплях воды, скатывающихся с куртки, Этан вбежал на крохотный пятачок, выложенный мексиканской плиткой. На верхние этажи жильцы могли попасть как на лифте, так и по лестнице.

В подъезде пахло канадским беконом, поджаренным пару часов тому назад, и "травкой". Дым от нее отличался специфическим запахом. Кто-то постоял здесь, докуривая "косяк", прежде чем выйти в этот серый, дождливый день.

Посмотрев на почтовые ящики, Этан насчитал четыре квартиры на первом этаже, шесть на втором и шесть на третьем. Райнерд жил на втором, в квартире 2Б.

На почтовых ящиках значились только фамилии жильцов. Этану требовалась более подробная информация, чем та, что предоставляли наклейки на ящиках.

У ящиков стоял столик, один на весь дом, на тот случай, когда почтальон не мог положить журналы или другую корреспонденцию в квартирные ящики, скажем, потому, что какие-то из них и без того были забиты до отказа.

На столике лежали два журнала. Оба адресовались Джорджу Киснеру из квартиры 2Д.

Этан постучал по алюминиевым дверцам нескольких ящиков, куда опускали корреспонденцию жильцов, которые его не интересовали. По звуку чувствовалось, что они пусты. Этан предположил, что утреннюю почту еще не разносили.

А вот удары костяшки пальца по ящику квартиры 2Д показали, что он забит под завязку. Вероятно, хозяин квартиры как минимум пару дней находился в отъезде.

Этан поднялся по лестнице на второй этаж. Один коридор, три квартиры по одну сторону, три - по другую.

Квартира Райнерда, 2Б, находилась напротив квартиры 2Д.

Этан позвонил в квартиру Киснера, не получив ответа, позвонил снова. Выдержав паузу, громко постучал.

В каждой из дверей был глазок, позволяющий жильцу разглядеть гостя и решить, открывать дверь или нет. Возможно, в этот самый момент Райнерд изучал спину Этана.

Не получив ответа и на стук, Этан отвернулся от двери Киснера, изобразив крайнее раздражение. Провел рукой по мокрому от дождя лицу, потом по волосам. Покачал головой. Посмотрел направо, налево.

Когда Этан позвонил в квартиру 2Б, яблочный человек распахнул ее сразу, даже не воспользовался предохранительной цепочкой.

В жизни Райнерд оказался даже симпатичнее, чем на видеозаписи камеры наружного наблюдения, сделанной ночью и в дождь. Чем-то он напоминал Бена Эффлека, киноактера.

А многочисленные поклонники Энтони Перкинса сказали бы, что в нем есть кое-что и от их кумира. Скажем, напряженность уголков рта, пульсирующая жилка на правом виске, а особенно мрачный блеск глаз, предполагающий, что их обладатель может сидеть на метамфетамине, во всяком случае, использовать этот препарат для поднятия настроения.

- Сэр, - начал Этан, когда дверь только открывалась, - извините, что беспокою вас, но мне просто необходимо связаться с Джорджем Киснером из квартиры 2Д. Вы знаете Джорджа?

Райнерд покачал головой. Шея у него была бычья. Должно быть, он проводил немало времени на силовых тренажерах.

- Мы с ним здороваемся и спрашиваем друг друга, какая будет погода, - ответил Райнерд. - Не более того.

Поверив Райнерду на слово, Этан продолжил:

- Я - его брат. Рики Киснер.

Ложь могла сойти за правду, при условии, что Киснеру было от двадцати до пятидесяти.

- Наш дядя умирает в медицинском центре Калифорнийского университета, - продолжал лгать Этан. - Врачи говорят, что долго он не протянет. Я звоню Джорджу по всем номерам. Он мне не отзванивается. И теперь вот не открывает дверь.

- Думаю, он в отъезде, - ответил Райнерд.

- В отъезде? Он мне ничего такого не говорил. Вы знаете, куда он мог поехать?

Райнерд покачал головой.

- Позавчера вечером, когда я возвращался домой, он выходил из подъезда с небольшим чемоданом в руке.

- Он сказал вам, когда вернется?

- Я только сказал ему, что, похоже, будет дождь, и на том мы расстались.

- Он очень любит дядю Гарри, мы оба любим, и расстроится, узнав, что не смог попрощаться с ним. Может, я смогу оставить ему записку, чтобы он увидел ее сразу по приезде?

Райнерд просто смотрел на Этана. Теперь артерия запульсировала у него на шее. Мозг, подхлестнутый мегом, усиленно думал, но метамфетамин, ускоряя мысленные процессы, отнюдь не помогал ясности мышления.

- Дело в том, что у меня нет ручки, - добавил Этан. - Да и бумаги тоже.

- О, конечно, у меня все есть, - ответил Райнерд.

- Мне не хотелось бы доставлять вам лишние хлопоты...

- Пустяки, - и Райнерд отвернулся от открытой двери, пошел за ручкой и бумагой.

Оставленный в дверях, Этан решил заглянуть в квартиру. Ему хотелось побольше узнать о гнезде Райнерда.

И в тот самый момент, когда Этан уже поднял ногу, чтобы нарушить право собственности и переступить порог, Райнерд остановился, оглянулся.

- Заходите. Присядьте.

Получив приглашение, Этан счел возможным проявить нерешительность.

- Благодарю, но я с улицы, а там дождь...

- Эту мебель водой не испортишь, - заверил его Райнерд.

Оставив дверь распахнутой, Этан вошел.

Гостиная и столовая составляли одну большую комнату. Кухню отделял бар с двумя стульями.

Райнерд прошел на кухню, к столику под настенным телефонным аппаратом, тогда как Этап устроился на краешке кресла в гостиной.

Мебели в квартире было по минимуму. Один диван, одно кресло, кофейный столик и телевизор. В столовой - стол с двумя стульями.

В телевизоре ревел лев "МГМ"4. Поскольку звук Райнерд приглушил, ревел мягко, прямо-таки мурлыкал.

Стены украшали несколько фотографий в рамках: большие, шестнадцать на двенадцать дюймов, черно-белые художественные фотографии. Всякий раз фотографировали птиц.

Райнерд вернулся с блокнотом и карандашом.

- Пойдет?

- Абсолютно, - ответил Этан, беря и то, и другое. Райнерд принес и скотч.

- Чтобы приклеить записку к двери Джорджа, - пояснил он, кладя скотч на кофейный столик.

- Спасибо, - кивнул Этан. - Мне нравятся фотографии.

- Птицы - единственные свободные существа, - заметил Райнерд.

- Пожалуй, что да, не так ли? Свобода полета. Вы сами фотографируете?

- Нет. Только коллекционирую.

На одной фотографии стайка голубей поднималась в мельтешении крыльев с брусчатки площади, окруженной старыми европейскими зданиями. На другой гуси летели в строгом строю под затянутым облаками небом.

- Я как раз собирался посмотреть фильм, а заодно и перекусить, - Райнерд указал на экран. Действительно, начался показ какого-то черно-белого фильма. - Если не возражаете...

- Что? Нет, конечно, забудьте про меня. Я напишу несколько слов и уйду.

На одной фотографии птицы летели прямо на фотографа. На крупном плане смешались крылья, распахнутые клювы, черные бусины глаз.

- Картофельные чипсы когда-нибудь убьют меня, - донеслось из кухни.

- Я могу то же самое сказать про мороженое. В моих артериях его больше, чем крови.

Этан написал печатными буквами "ДОРОГОЙ ДЖОРДЖ", потом прервался, словно задумался, оглядел комнату.

В кухне Райнерд продолжил:

- Говорят, нельзя есть даже один картофельный чипс, а я не могу ограничиться одним пакетом.

Две вороны сидели на железном заборе. В солнечном свете блестели их клювы.

На полу, от стены до стены, лежал белый как снег ковер. Зато мягкую мебель обили черным. Издалека Этан видел, что кухонный стол изготовлен из черной пластмассы.

В квартире властвовали два цвета: белый и черный.

Этан написал "ДЯДЯ ДЖОРДЖ УМИРАЕТ" и вновь притормозил, словно даже такое простое послание давалось ему с трудом.

Доносящаяся из телевизора музыка набирала ход, готовя зрителя к одной из кульминационных сцен. Показывали детектив, снятый в сороковых, может, в тридцатых годах.

Райнерд продолжал копошиться в кухонных полках.

А здесь два голубя столкнулись в полете. Там сова сидела, широко раскрыв глаза, словно потрясенная увиденным.

Снаружи к дождю вновь прибавился ветер. Барабанная дробь дождя привлекла внимание Этана к окну.

Из кухни донеслось шуршание пакета для чипсов.

"ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ МНЕ", - написал Этан.

Райнерд вернулся в гостиную.

- Если уж ты вынужден есть чипсы, то хуже этих нет, потому что в них больше всего масла.

Этан повернулся к нему и увидел пакет гавайских чипсов. Райнерд засунул в него правую руку.

Одного взгляда на пакет, надетый, как перчатка, на руку яблочного человека, хватило, чтобы понять: что-то тут не так. Конечно, он мог залезть в пакет за последними чипсами, но напряженность, которая чувствовалась в Райнерде, предполагала другое.

Остановившись за диваном, в каких-то шести ярдах от Этана, Райнерд спросил:

- Ты работаешь на Лицо, не так ли?

Этан изобразил изумление.

- На кого?

Когда рука появилась из пакета, пальцы сжимали рукоятку пистолета.

Как частный детектив, получивший лицензию, и охранник с соответствующим сертификатом, Этан имел право носить оружие. Да только редко вспоминал об этом, конечно, если не охранял Ченнинга Манхейма.

А Райнерд держал в руке пистолет калибра 9 мм.

В это утро, встревоженный глазом в яблоке и волчьей ухмылкой мужчины, заснятого на видеопленку, Этан надел наплечную кобуру. Он полагал, что оружие ему не понадобится, чувствовал себя неловко, вооружаясь без весомой причины. Теперь он возблагодарил Бога за то, что не приехал безоружным.

- Я не понимаю, - он попытался изобразить как недоумение, так и страх.

- Я видел твою фотографию, - пояснил Райнерд. Этан глянул на распахнутую дверь, коридор за ней.

- Мне без разницы, кто что видит или слышит. Все кончено, не так ли? - добавил Райнерд.

- Послушайте, если мой брат Джордж чем-то разозлил вас... - Этан старался выиграть время.

Но Райнерд, похоже, решил покончить с досужими разговорами. И едва Этан отбросил блокнот и потянулся за "шоком", который скрывала куртка, яблочный человек выстрелил ему в живот.

На мгновение Этан не почувствовал боли, но только на мгновение. Его отбросило на спинку кресла, он вытаращился на хлынувшую кровь. Потом началась агония.

Он услышал первый выстрел, но не второй. На этот раз пуля пробила грудь.

И в черно-белой квартире все почернело. Этан шал, что птицы по-прежнему сидят на стенах, наблюдая, как он умирает. Даже почувствовал, как в полете вдруг замерли их крылья.

Он услышал, как что-то задребезжало. Понял, что это не дребезжание стекла под напором ветра и дождя, а его собственный хрип, вырывающийся из горла.

Никакого Рождества для Этана Трумэна.


* * *

Глава 3

Этан открыл глаза.

Мимо, на слишком большой скорости для улицы, застроенной жилыми домами, промчался вишнево-красный "Феррари Тестаросса", подняв с мостовой волну грязной воды.

В боковом стекле "Экспедишн" многоквартирный жилой дом вдруг расплылся, его пропорции исказились, как случалось в кошмарных снах.

Этан дернулся, словно от удара электрическим током, вдохнул с отчаянием тонущего. Каким же сладким, свежим и чистым показался ему воздух. Он шумно выдохнул.

Никакой раны в животе. Никакой раны в груди. Волосы сухие, на них не упало ни капли дождя.

Сердце колотилось, колотилось, как кулак сумасшедшего, барабанящий в обитую мягким материалом дверь одиночки с обитой мягким материалом стенами.

Никогда в жизни Этан Трумэн не видел такого ясного, такого четкого, такого реального кошмара, со множеством мельчайших подробностей, как только что приснившийся ему визит в квартиру Райнерда.

Он посмотрел на часы. Если и заснул, то сон этот занял не больше минуты.

Не мог он столько увидеть во сне за одну минуту. Никак не мог.

Дождь смыл остатки грязи с ветрового стекла. Отделенный от него пальмами, с крон которых лилась вода, многоквартирный дом ждал, уже более не расплываясь перед глазами, но теперь навеки став непохожим на все другие дома.

Откинувшись на подголовник, чтобы продумать, как лучше добраться до Рольфа Райнерда, Этан не чувствовал никакой сонливости. Даже усталости.

Он не сомневался, что не мог заснуть на одну минуту. Чего там, не мог заснуть и на пять секунд.

Если первый "Феррари" был частью сна, то второй спортивный автомобиль предполагал, что реальность теперь точно следует тропой кошмара.

И хотя он перестал жадно хватать ртом воздух, сердце продолжало биться, как паровой молот, устремившись в погоню за объяснением случившегося, но объяснение это, набрав еще большую скорость, уносилось все дальше и дальше.

Интуиция подсказывала: нужно уехать, немедленно, найти кофейню, выпить большую чашку кофе. Заказать самый крепкий, способный растворить палочку для помешивания напитка.

И хотя годы работы в полиции научили его доверять интуиции, точно так же, как ребенок доверяет матери, он заглушил двигатель и вышел из "Экспедишн".

Никто не спорит: интуиция - важнейшее средство из арсенала выживания. Но честность перед самим собой стоит даже выше интуиции. И он не мог не признаться себе, что хочет уехать не для того, чтобы найти спокойное местечко и предаться там размышлениям в духе Шерлока Холмса, а потому, что страх вцепился в него мертвой хваткой.

А страх не должен победить. Если коп хоть раз уступает страху, то перестает быть копом.

Разумеется, он уже не коп. Ушел со службы более года тому назад. Работа была для него смыслом жизни при жизни Ханны, но за годы, прошедшие после ее смерти, стала отступать на второй план. Теперь он не верил, что может что-то изменить в этом мире. Хотел выйти из игры, повернуться спиной к отвратительной стороне человеческой сущности, с которой повседневно сталкивается детектив отдела расследования убийств. Мир Ченнинга Манхейма находился на максимальном удалении от этих реалий и при этом позволял зарабатывать на жизнь.

Однако, пусть он и расстался с жетоном детектива, пусть ушел со службы, по натуре он оставался копом. Мы все такие, какие есть, кем бы ни хотели быть, кембы ни старались прикинуться.

Засунув руки в карманы кожаной куртки, ссутулившись, словно дождь непомерной ношей лег на плечи, Этан перебежал улицу, нырнул в подъезд многоквартирного дома.

С куртки вода закапала на мексиканскую плитку пола. Лифт. Лестница. Как и должно быть. Как было.

Запах поджаренного на завтрак мяса и "травки", воздух такой густой, что забивал горло, словно слизь.

Два журнала на столике. Оба адресованы Джорджу Киснеру.

Этан поднялся по лестнице. Ноги подгибались, руки тряслись. На площадке остановился, несколько раз глубоко вдохнул, постарался совладать с нервами.

В доме царила тишина. В это меланхоличное утро понедельника через стены не доносились ни голоса, ни музыка.

Ему почудилось, что он слышит поскребывание вороньих когтей по железному забору, хлопанье крыльев и панике улетающих голубей, щелканье клювов. Но он шал, что все эти звуки - только часть голосов дождя.

И даже чувствуя тяжесть пистолета в наплечной кобуре, Этан сунул руку под куртку, взялся за пистолет, чтобы убедиться, что взял его с собой.

Вытащил руку, оставив пистолет в кобуре.

Капельки дождя, смочив все волосы на затылке, скатились за шиворот, вызвав непроизвольную дрожь.

В коридоре второго этажа он даже не взглянул на квартиру 2Д, жилец которой, Джордж Киснер, не стал бы реагировать ни на звонки, ни на стук в дверь, и сразу направился к квартире 2Б. Едва не развернулся, чтобы позорно бежать, но сумел взять себя в руки.

После звонка яблочный человек едва ли не сразу распахнул дверь. Высокий, сильный, уверенный в себе, он и не думал пользоваться предохранительной цепочкой.

- Джим дома? - спросил Этан.

- Вы ошиблись квартирой, - ответил Райнерд.

- Джим Брискоу? Правда? Я думал, он тут живет.

- Я живу здесь больше шести месяцев.

За Райнердом виднелась черно-белая гостиная-столовая.

- Шесть месяцев? Неужто прошло так много времени? - Голос звучал фальшиво даже для самого Этана, но он продолжил: - Да, пожалуй, может, даже семь.

Со стены напротив двери сова смотрела на него огромными глазами, ожидая выстрела.

- Послушайте, а Джим не оставил нового адреса?

- Я никогда не встречался с прежним жильцом. Темный блеск глаз Райнерда, жилка, пульсирующая

на виске, напряженность уголков рта на этот раз послужили Этану предупреждением.

- Извините, что потревожил вас.

А когда он услышал приглушенный звук работающего телевизора Райнерда, мягкий рев льва "МГМ", без задержки повернулся и направился к лестнице. Понимал, что уходит подозрительно быстрым шагом, и старался не перейти на бег.

Миновав пролет, на площадке Этан, следуя инстинкту самосохранения, повернулся, вскинул голову, увидел, что Рольф Райнерд молча наблюдает за ним с верхней ступеньки. В руках яблочного человека не было ни пистолета, ни пакета чипсов.

Без единого слова Этан преодолел оставшийся пролет. Открывая входную дверь, вновь обернулся, но Райнерд не стал спускаться по лестнице.

Вернувшись за руль "Экспедишн", Этан завел двигатель, включил обогреватель.

Крепкий двойной кофе в ближайшей кофейне уже не казался адекватным решением проблемы. Он не знал, куда же ему ехать.

Предчувствие. Предвидение. Откровение. Проницательность. "Словарь "Сумеречной зоны" страница за страницей пролистывался в библиотеке его головы, но никак не мог объяснить случившееся с ним.

Согласно календарю до официального прихода зимы оставался еще день5, но его кости уже чувствовали ее наступление. Представить себе не мог, что в Южной Калифорнии можно так мерзнуть.

Он поднял руки, чтобы посмотреть на них, не знал, что они могут так трястись. Пальцы побелели, ногти стали белыми до самого полукруглою основания.

Но бледность пальцев и дрожь рук не столь уж сильно взволновали Этана. В отличие от того, что он увидел под ногтями правойруки. Некую темную, красновато-черную субстанцию.

Долго смотрел на нее, не решаясь определить, реальная она или только ему чудится.

Наконец ногтем левого мизинца вытащил из-под ногтя большого пальца малую голику загадочного вещества, неведомо как попавшего под ногти всех пятяпальцев правой руки. Субстанция оказалась чуть влажноватой, липкой.

С неохотой Этан поднес ее к носу. Нюхнул раз, другой и, пусть запах был очень слабым, опустил руку: все стало ясно.

Под пятью ногтями правой руки Этана была кровь. И с определенностью, обычно не свойственной человеку, знающему, сколь неопределенен мир, в котором он живет, Этан мог утверждать, что кровь эта, после проведения соответствующих анализов, окажется его кровью.


* * *

Глава 4

Паломарская лаборатория в северном Голливуде занимала одноэтажное, приземистое, построенное из бетонных блоков здание, с такими маленькими и расположенными далеко друг от друга окнами и с такой низкой, с минимальным наклоном железной крышей, что более всего оно напоминало бункер.

Медицинское отделение Паломара проводило анализы крови, мазков, биопсий и других органических материалов. В промышленном отделении занимались анализами химических веществ по заказам как частных организаций, так и государственных ведомств.

Каждый год фэны Лица присылали ему более четверти миллиона писем, бандеролей, посылок, главным образом по адресу студии, откуда раз в неделю они передавались в пиаровскую фирму, которая и отвечала фэнам от лица знаменитости. Частенько Манхейму присылали подарки, в том числе домашнюю снедь: пирожки, торты, ириски. Конечно, на тысячу отправителей в самом худшем случае мог попасться один псих, который сподобился бы прислать отравленное печенье, но Этан действовал по принципу береженого бог бережет: все съестное уничтожалось, пробу никто не снимал.

Изредка, когда изготовленный дома подарок сопровождался особенно подозрительным письмом, съестное уничтожалось не сразу, а поступало к Этану. Если глава службы безопасности приходил к выводу, что подарок отравлен, его отправляли на анализ в Паломар.

Раз уж полный незнакомец мог накопить достаточное количество ненависти, чтобы предпринять попытку отравить Лицо, Этан хотел знать о существовании этого мерзавца. А потом связывался с властями родного города отравителя с тем, чтобы предать того суду.

Теперь же, войдя в приемную, он подписал бланк, разрешающий лаборатории взять его кровь на анализ. Поскольку направления врача у него не было, стоимость проведения анализа пришлось оплатить наличными.

Он попросил провести анализ ДНК.

- И я хочу знать, нет ли в моей крови каких-либо наркотических веществ.

- Какие наркотики вы принимаете? - спросила регистратор.

- Никаких, кроме аспирина. Но я хочу, чтобы кровь проверили на наличие всех возможных субстанций, на случай, если наркотики мне ввели без моего ведома.

Возможно, в северном Голливуде привыкли иметь дело с параноиками. Регистратор не закатила глаза, не вскинула брови, никоим образом не проявила свое удивление тем, что он считает себя жертвой чьего-то злого умысла.

Кровь у него брала миниатюрная лаборантка-вьетнамка с золотыми руками. Он даже не почувствовал, как игла вошла в вену.

В другой приемной, где принимали образцы, не связанные со стандартными медицинскими анализами, он заполнил новый бланк и вновь оплатил услуги лаборатории. На этот раз удостоился удивленного взгляда девушки-регистратора, после того, как объяснил, что хочет сдать на анализ.

За лабораторным столом, под светом ярких флуоресцентных ламп, другая девушка, в белом халате, внешне похожая на Бритни Спирс, тонкой затупленной стальной пластинкой выгребла все лишнее из-под ногтей правой руки на квадрат белой бумаги. Этан с неделю не приводил ногти в порядок, поэтому добыча получилась немалой. И часть этой добычи по-прежнему оставалась липкой.

При этом рука все время дрожала. Возможно, девушка думала, что причина его волнения - ее красота.

Этан хотел, чтобы в лаборатории первым делом подтвердили, что под ногтями у него кровь. В случае положительного ответа требовалось установить тип крови и ее ДНК и сравнить полученные результаты с анализом той крови, что взяла на проверку лаборантка-вьетнамка. Полный токсикологический анализ ему обещали отдать только в среду, во второй половине дня.

Этан никак не мог понять, каким образом под ногтями могла оказаться его собственная кровь, если он не получал пули в живот, а потом в грудь. И однако, как гуси безо всякого компаса знают, где север, а где юг, он знал, что кровь под ногтями будет его.


* * *

Глава 5

Со стоянки Паломарской лаборатории, пока дождь и ветер рисовали и тут же стирали какие-то картины на ветровом стекле "Экспедишн", Этан позвонил на сотовый телефон Рисковому Янси.

Рискового при рождении нарекли Лестером, но свое имя он терпеть не мог. И Лес совершенно ему не нравилось. Он полагал, что такое сокращение звучит как оскорбление.

- Я ни в чем не меньше6, чем ты, - как-то сказал он Этану, но дружелюбно.

Действительно, с ростом в шесть футов и четыре дюйма, весом в 240 фунтов, гладко выбритой, как бильярдный шар, головой, с шеей, шириной разве что чуть уступающей расстоянию между ушами, Рисковый Янси никак не тянул на мечту минималиста.

- По правде говоря, многого у меня больше, чем у некоторых. Скажем, больше решительности, больше юмора, больше колоритности. Превосхожу я многих как в умении неудачно выбрать женщину, так и в вероятности получить пулю в зад. Родителям следовало назвать меня Мор7 Янси. С этим я бы еще смирился.

Когда он был подростком, а потом юношей, друзья называли его Кирпич, поскольку телосложением он напоминал кирпичную стену.

В отделе расследования грабежей и убийств за последние двадцать лет Кирпичом его не назвали ни разу. Попав на службу, он получил прозвище Рисковый, потому что его напарник, расследуя вместе с ним какое-то дело, рисковал ничуть не меньше водителя, перегоняющего из пункта А в пункт Б грузовик с динамитом.

Работа в отделе расследования грабежей и убийств могла считаться более опасной, в сравнении с работой лавочника, торгующего овощами, но детективы умирали на службе гораздо реже, чем, скажем, продавцы ночных смен дежурных магазинов. Если тебе хотелось постоянно испытывать ощущения, возникающие в тот самый момент, когда в тебя стреляют, для этого отделы борьбы с организованной преступностью, распространением наркотиков и противодействия терроризму подходили куда больше, чем рутинная работа по расследованию уже совершенного убийства.

Даже патрулирование улиц в форме несло в себе больше опасностей, чем работа детектива в штатском.

Так что послужной список Рисковою был исключением из правил. В Янси стреляли регулярно.

Но удивляла Рисковою не частота произведенных по нему выстрелов, а тот факт, что стрелявшие не знали его лично. "Будучи моим другом, ты бы подумал, что все должно быть наоборот, не так ли?" - как-то сказал он.

Сверхъестественная притягательностьРисковою для летящих с большой скоростью пуль не являлась следствием безрассудности или неумения вести расследование. Он был опытным,первоклассным детективом.

По собственному опыту Этан знал, что вселенная не всегда функционирует согласно выверенному, как часы, причинно-следственному механизму, о чем с такой уверенностью заявляют ученые. Аномалии - обычное дело. Отклонения от заведенных правил, странные условия, несообразности.

И можно даже рехнуться, настаивая на том, что жизнь всегда проистекает в рамках некой логической системы. Иной раз не остается ничего другого, как примириться с необъяснимым.

Рисковый не выбирал преступления, которые ему приходилось расследовать. Как и другие детективы, он брался за то, что к нему попадало. По причинам, известным только тайному правителю вселенной, ему чаще приходилось иметь дело с любителями нажимать на спусковой крючок, а не со старушками, угощающими отравленным чаем своих друзей-джентльменов.

К счастью, большинство выпущенных по нему пуль и цель не попадали. Ранило его только дважды, и то легко. А вот у двух его напарников ранения были куда серьезнее, но ни один не умер и не остался калекой.

И теперь, когда Янси ответил после третьего звонка. Этан спросил:

- Ты по-прежнему спишь с надувной женщиной?

- Ты хочешь ее заменить?

- Послушай, Рисковый, ты сейчас занят?

- Только что придавил ногой горло одному говнюку.

- На самом деле?

- Фигурально. Если бы так было на самом деле, ты бы сейчас разговаривал с автоответчиком.

- Если ты едешь на задержание...

- Я жду результатов из лаборатории. Получу их только завтра утром.

- Тогда как насчет ленча? Ченнинг Манхейм платит.

- При условии, что мне не придется смотреть один из его хреновых фильмов.

- Нынче все у нас стали кинокритиками, - и Этан назвал знаменитый ресторан в западной части Лос-Анджелеса, где Лицо бронировал столик на постоянной основе.

- Там подают настоящую еду или бутафорию на тарелке? - осведомился Рисковый.

- Рассчитывай на чашки из цуккини, заполненные овощным муссом, молодые побеги спаржи и большой выбор соусов, - ответил Этан. - Надеюсь, тебе нравится армянская кухня?

- Тебе не жалко моего языка? Армянская кухня в час дня?

- Считай, что бывший коп попытался пошутить. Отключив связь, Этан поразился тому, что голос его

звучал, можно сказать, как всегда.

Руки тоже перестали дрожать, но страх холодной змеей ползал по внутренностям. И глаза, которые он видел в зеркале заднего обзора, не показались ему знакомыми на все сто процентов.

Включив "дворники", он выехал со стоянки Паломарской лаборатории.

С повисшим у самой земли серым небом утренний свет больше напоминал предвечерние сумерки.

Большинство водителей ехали с включенными фарами. И яркие блики бегали по темной, мокрой мостовой.

До ленча оставался час с четвертью, и Этан решил навестить живого покойника.


* * *

Глава 6

Больница Госпожи Ангелов представляла собой высокое здание, построенное на манер зиккурата, ступенчатой пирамиды, и венчали его мощные пилоны, поддерживающие колонну на самом верху. На колонне ярко горел фонарь, а еще выше поднималась радиоантенна с красным проблесковым маячком, предупреждающим самолеты о препятствии.

Больница, казалось, подавала сигнал сострадания больным душам как на окружавших ее холмах, так и на более плотно населенных равнинах. А очертаниями здание напоминало ракетный корабль, способный вознести на небо души тех, кого нельзя спасти ни лекарствами, ни молитвой.

Прежде всего Этан зашел в мужской туалет в вестибюле на первом этаже, где и вымыл руки над одной из раковин. "Бритни Спирс" выгребла из-под его ногтей далеко не всю кровь.

Жидкое мыло издавало резкий апельсиновый запах. И к тому времени, когда Этан покинул туалет, он благоухал, как цитрусовый сад.

От горячей воды и энергичного растирания кожа раскраснелась, словно ее ошпарили. И тем не менее )тана не покидало ощущение, что руки у него по-прежнему нечистые.

Он никак не мог отделаться от мысли, что Потрошитель найдет его по запаху и отнимет дарованный ему второй шанс, если хотя бы несколько молекул этого свидетельства его предсказанной смерти останутся на руках.

Разглядывая свое отражение в зеркале, он, казалось бы, ожидал, что сможет увидеть сквозь свое ставшее полупрозрачным тело противоположную стену, но нет, тело вроде бы ничуть не изменилось, осталось непрозрачным.

Чувствуя, что находится в шаге от навязчивой идеи, осознавая, что может мыть и мыть руки, пока не сдерет с них всю кожу, Этан неимоверным усилием воли заставил себя выключить воду, наскоро вытер руки бумажными полотенцами и вышел из туалета.

В лифте он ехал с грустной молодой парой. Они

держались за руки, поддерживая друг друга. "Все у нее будет хорошо", - прошептал мужчина, и женщина кивнула, ее глаза блестели от слез, которые пока ей удавалось сдержать.

Этан вышел на седьмом этаже, а молодая пара поехала на более высокие этажи несчастья.

Дункан "Данни" Уистлер уже три месяца лежал на седьмом этаже, прикованный к постели. Время от времени его переводили в палату интенсивной терапии, расположенную на этом же этаже, а если самочувствие улучшалось, направляли в одну из обычных палат. Последние пять недель, прошедших после очередного кризиса, он лежал в палате 742.

Медсестра-монахиня с добрым ирландским лицом встретилась с Этаном взглядом, улыбнулась и прошла мимо, шелестя длинной рясой.

Монашеский орден, члены которого работали в больнице Госпожи Ангелов, не признавал современные наряды монахинь, которые напоминали униформу стюардесс. Они отдавали предпочтение длинным, до пола, с широкими рукавами рясам и апостольникам на голове.

И рясы были белоснежными, а не черно-белыми, как принято у многих орденов. И когда Этан видел, как сестры-монахини идут по коридорам, скорее, не идут, а плывут, будто призраки, у него возникало ощущение, что больница не просто стоит на земле Лос-Анджелеса, но соединяет этот мир и последующий.

Данни, в определенном смысле, тоже существовал где-то между мирами, с тех пор, как четверо рассерженных мужчин слишком часто засовывали его голову в унитаз и слишком долго держали под водой. Санитары "Скорой помощи" откачали воду из легких Данни, но врачи пока не смогли вывести его из комы.

В палате 742 Этана встретил густой сумрак. На ближайшей у двери кровати лежал старик, без сознания, с подключенным аппаратом искусственного дыхания.

Ближайшая к окну кровать, которую пять недель занимал Данни, пустовала. Свежие, чистые простыни словно светились в сумраке.

Проникающий в палату серый свет, из-за бьющего в стекло дождя, отбрасывал на кровать постоянно движущиеся тени. Казалось, что по ней ползают пауки!

Увидев, что на полочке, которая висела на спинке кровати, нет истории болезни, Этан предположил, что Данни перевели в другую палату или он вновь попал в палату интенсивной терапии.

На сестринском посту седьмого этажа, когда он спросил, где он сможет найти Дункана Уистлера, молоденькая сестра попросила его подождать и по пейджеру вызвала старшую сестру.

С сестрой Джордан, высокой негритянкой с выправкой и манерами армейского сержанта и мягким обволакивающим голосом певицы. Этан уже встречался. Она прибыла к сестринскому посту с известием о том, что Дункан этим утром скончался.

- Я очень сожалею, мистер Трумэн, пыталась связаться с вами по двум телефонам, которые вы мне дали, и оставила сообщения на автоответчике.

- Когда это случилось? - спросил Этан.

- Он умер в двадцать минут одиннадцатого. Я позвонила вам через пятнадцать или двадцать минут.

Приблизительно в десять сорок, когда Этан стоял у двери квартиры Рольфа Райнерда, трясясь от воспоминаний о собственной смерти, прикидываясь, будто ищет несуществующего Джима Брискоу. А сотовый он оставил в "Экспедишн".

- Я знаю, вы не были близки с мистером Уистлером, - но все равно, я уверена, это немалое потрясение. Сожалею, что вы узнали об этом таким вот образом: увидев пустую кровать.

- Тело отвезли вниз, в больничную теплицу? - спросил Этан.

Сестра Джордан взглянула на него с уважением.

- Я понятия не имела, что вы - сотрудник полиции, мистер Трумэн.

На полицейском жаргоне теплицей назывался морг. Все трупы ожидали там посадки в землю.

- Отдел расследования грабежей и убийств, - отмстил он, не став объяснять, что он ушел со службы и почему.

- Мой муж сносил достаточно комплектов формы, чтобы выйти в отставку в марте. Сейчас я работаю по две смены, чтобы не сойти с ума.

Этан понимал, о чем она говорит. Копы очень часто не задумывались, какая опасная у них служба, а в последние месяцы перед выходом на пенсию так нервничали, что горстями пили успокоительные таблетки. А их родные зачастую волновались еще сильнее.

- Врач подписал свидетельство о смерти, - продолжила сестра Джордан, - и мистера Уистлера отправили вниз, в холодную комнату, перед отправкой в морг... только в морг он не попадет, не так ли?

- Теперь это убийство, - ответил Этан. - Управление судебно-медицинского эксперта8 затребует тело для вскрытия.

- Тогда им позвонят. Наша система не дает сбоев. - Она взглянула на часы: - Но если вас это интересует, они наверняка еще не успели забрать тело.

* * *

Путь к мертвым Этан проделал на лифте. Теплица находилась на третьем и самом нижнем подземном этаже, рядом с гаражом машин "Скорой помощи".

При спуске его слух ублажала оркестровая аранжировка старой песни Шерил Кроу. Отсутствие слов выжало из нее оттенки сексуальности, осталась только оболочка-мелодия, в которую завернули другую и не столь вкусную сосиску. В этом катящемся в бездну мире губили всё, даже такую мелочевку, как песня поп-дивы.

Он и Данни, теперь тридцатисемилетние, дружили пятнадцать лет, с пяти до двадцати. Они выросли в приходящем в запустение районе, с домами с облупившейся штукатуркой, в семье каждый был единственным ребенком, так что они сблизились, как братья.

Нищета сплачивала их так же, как эмоциональный и физический стресс жизни под пятой отцов-алкоголиков с дикими приступами ярости. А еще - желание доказать, что даже сыновья пьяниц, бедняки, могут со временем кем-то стать, чего-то достичь.

Последующие семнадцать лет разлуки, в течение которых они разговаривали считанное число раз, притупили у Этана боль потери. Но теперь, учитывая нервотрепку последних часов, на него навалились меланхолические мысли о том, что все могло бы пойти по-другому.

Данни Уистлер оборвал связывающие их узы, примяв решение жить вне закона, хотя Этан в это время уже готовился защищать его. Бедность и жизнь в хаосе, где правил эгоистичный пьяница, вызвали в Этане уважение к самодисциплине, порядку, радостям, которые приносит жизнь, отданная службе другим. У Данни тот же жизненный опыт пробудил страсть к деньгам и власти, дабы более никто не смог указывать ему, что он должен делать, и заставлять жить по правилам, отличным от его собственных.

В ретроспективе различная реакция на аналогичные негативные ситуации проявилась у них еще в подростковом возрасте. Может, дружба слишком долго не позволяла Этану увидеть, что пропасть между ними все расширяется. Он хотел, чтобы его уважали за его достижения. Данни предпочитал уважение, основанное на страхе.

Более того, они оба влюбились в одну женщину, а нот это могло развести в стороны и единокровных братьев. Ханна вошла в их жизни, когда им было по семь лет. Сначала была такой же, как Этан и Данни, единственной, кого они допустили в свои игры. Они стали неразлучной троицей. Постепенно Ханна превратилась в подругу и суррогатную сестру, и мальчики поклялись ее защищать. Этан так и не смог выделить день, когда она перестала быть подругой, перестала быть суррогатной сестрой, а превратилась, и для него, и для Данни... в возлюбленную.

Данни отчаянно хотел быть с Ханной, но потерял ее. Этан не просто хотел Ханну, он ее боготворил, завоевал ее сердце, женился на ней.

Двенадцать лет он и Данни не разговаривали, до тойночи, когда Ханна умерла в этой самой больнице.

Оставив ошметки песни Шерил Кроу в лифте, Этан зашагал по широкому и ярко освещенному коридору с бетонными, выкрашенными в белый цвет стенами. Место эрзац-музыки заняло негромкое гудение флуоресцентных ламп под потолком.

Двойные двери с квадратными окнами открылись в приемную теплицы. За обшарпанным столом сидел сорокалетний мужчина с изрытым шрамами от угрей лицом, в зеленом хирургическом костюме. Табличка на столе указывала, что зовут мужчину Вин Толедано. Он оторвался от романа с трупом на обложке.

Этан спросил, как у него дела, и служитель теплицы ответил, что он жив, а следовательно, все у него хорошо.

- Чуть меньше часа тому назад к вам доставили Дункана Уистлера с седьмого этажа, - продолжил Этан.

- Положил его на холод, - подтвердил Толедано. - Не могу передать в морг. Коронер хочет заполучить его первым, потому что это убийство.

Посетителям предлагался только один стул. Оформление документов, связанное с передачей холодных трупов, обычно проводилось быстро, наличия удобной приемной со старыми журналами не требовалось.

- Я не из морга, - ответил Этан. - Я - друг усопшего. К сожалению, меня не было, когда он умер.

- Извините, но тело я вам сейчас показать не могу.

- Да, знаю, - Этан сел на посетительский стул.

Чтобы адвокаты защиты не могли оспорить результаты вскрытия в суде, прокуратура выпустила соответствующую инструкцию, согласно которой к трупу, затребованному судебно-медицинским экспертом, посторонние не допускались.

- Родственников, чтобы идентифицировать покойного, не осталось, а я - исполнитель завещания, - объяснил Этан. - Так что все равно потребуюсь им для установления личности. И мне хотелось бы сделать это здесь, а не в городском морге.

Толедано отложил книгу в сторону.

- Парня, с которым я вырос, в прошлом году выбросили из автомобиля на скорости девяносто миль. Это тяжело, терять друга молодым.

Этан не собирался изображать скорбь, но приглашение к разговору принял, стремясь хоть как-то отвлечься от мыслей о Рольфе Райнерде.

- Долгое время мы не были близки. Двенадцать лет вообще не разговаривали, за последние пять - только три раза.

- Но он назначил вас душеприказчиком?

- Вот именно. Я об этом узнал, когда Данни уже два дня лежал здесь, в палате интенсивной терапии. Мне позвонил его адвокат, сказал, что я - исполнитель завещания, а также могу вести все его дела и решать вопросы, касающиеся лечения, пока он жив, но недееспособен.

- Должно быть, вас по-прежнему связывало что-то особое.

Этан покачал головой:

- Ничего.

- Что-то связывало, - настаивал Толедано. Корни детской дружбы уходят очень глубоко. Вы не видитесь долгие годы, потом встречаетесь, и этих лет словно и не бывало.

- У нас такого не было, - но Этан понимал, что особенного связывало его и Данни: Ханна и их любовь к ней. Чтобы сменить тему, спросил: - Как вышло, что нашего друга выбросили из автомобиля?

- Он был отличным парнем, но зачастую думал маленькой головкой, а не большой.

- В этом он не исключение.

- Он сидит в баре, видит трех крошек, без мужчин, перебирается к ним. Они все ластятся к нему, говорят: поедем к нам, он воображает себя Бредом Питтом, раз они втроем хотят его одного.

- Так его решили ограбить, - догадался Этан.

- Хуже. Он оставляет свой автомобиль на стоянке, едет с ними. Две девушки распаляют его на заднем сиденье, наполовину раздевают, а потом на полной скорости выбрасывают на дорогу. Забавы ради.

- То есть крошки или чем-то закинулись, или ширнулись.

- Может, да, может, и нет, - ответил Толедано. - Как выяснилось, они еще дважды проделывали тот же трюк. Только на этот раз попались.

- Тут как-то вечером по ти-ви показывали старый фильм, - заметил Этан. - С Френки Авалоном и Аннеттой Финиселло. Практически все действие во время вечеринки на пляже. Тогда женщины были другими.

- Как и все. Никто не стал лучше с середины шестидесятых. Жаль, что я не родился тридцатью годами раньше. Так как умер ваш друг?

- Четверо парней решили, что он их кинул, поэтому связали ему руки за спиной и держали голову под водой в унитазе достаточно долго, чтобы вызвать необратимые изменения в мозгу.

- Это отвратительно.

- Да, не Агата Кристи, - согласился Этан.

- Но раз вы этим занимаетесь, значит, что-то между вами и вашим другом осталось. Если кто не хочет быть душеприказчиком, заставить его невозможно.

Двое представителей управления судебно-медицинского эксперта распахнули двойные двери и вошли в приемную.

Первый, высокий, лет пятидесяти с гаком, явно гордился тем, что сохранил все волосы. И если его пышной шевелюре чего-то не хватало, так это вплетенных в нее бантов.

Напарника Шевелюры Этан знал. Хосе Рамирес, ширококостный мексиканец с близорукими глазами и добродушной, сонной улыбкой медведя коалы.

Хосе жил с женой и четырьмя детьми. И пока Шевелюра подписывал бумаги, которые дал ему Вин Толедано, Этан спросил Хосе, не покажет ли тот ему последние фотографии Марии и детей.

По завершении формальностей Толедано провел их через другую дверь в теплицу. Здесь пол вместо винила устилала керамика, большие квадратные плиты со стороной в шестнадцать дюймов: легче стерилизовать в случае загрязнения телесными жидкостями.

Несмотря на то, что воздух в теплице постоянно очищался сложной системой фильтрации, слабый, но неприятный запах оставался. Действительно, в большинстве своем умершие не благоухали мылом, шампунем или одеколоном.

Тела могли лежать и в четырех стандартных, из нержавейки ящиках, неотъемлемой части любого морга, но прежде всего в глаза бросились два трупа на каталках. Оба накрытые простынями.

Третья каталка пустовала, простыня частично сползла на пол, но именно к ней и направился Толедано. На лице читалось крайнее недоумение.

- Его привезли на ней. Тут он и лежал.

В полном замешательстве Толедано откинул простыни с лиц двух других покойников. Данни Уистлера среди них не было.

Один за другим он выдвинул четыре стальных ящика. Все пустовали.

Поскольку огромное большинство пациентов попадало из больницы домой, а не на кладбище, теплица, в сравнении с городским моргом, была крохотной. И во все возможные тайники они уже заглянули.


* * *

Глава 7

В комнатке без окон, расположенной тремя этажами ниже уровня земли, с четырьмя живыми и двумя мертвецами, на мгновение воцарилась такая тишина, что Этан вроде бы услышал, как высоко над головой дождь хлещет по земле.

Первым заговорил Шевелюра:

- Вы хотите сказать, что отдали Уистлера кому-то еще?

Толедано решительно покачал головой:

- Никогда. Такого со мной не случалось ни разу за все четырнадцать лет, которые я здесь работаю. Я не новичок.

Широкая дверь позволяла беспрепятственно вывозить труп на каталке из теплицы в гараж машин "Скорой помощи". Она запиралась на два накладных замка. Оба кто-то открыл.

- Я оставил дверь запертой, - твердил Толедано. - Она всегда заперта на оба замка, практически всегда, за исключением тех случаев, когда выдается труп, но я при этом присутствую, стою здесь, наблюдаю.

- Да кому захочется красть труп? - спросил Шевелюра.

- Если какому-то извращенцу и захочется, у него не получится, - Вин Толедано распахнул дверь в гараж, чтобы продемонстрировать, что замочных скважин на наружной стороне нет. - Два накладных замка. Ключей к ним нет. Открыть замки можно только из этой комнаты.

От волнения голос Толедано задрожал. Этану не составило труда понять его состояние: Толедано имел все основания предполагать, что работать на этом месте ему осталось недолго.

- Может, он не умер, - предположил Рамирес. - Вы понимаете, сам ушел отсюда.

- Да он был мертвее мертвого, - ответил Толедано. - Абсолютный труп.

Рамирес пожал плечами, улыбнулся коальей улыбкой.

- Ошибки случаются.

- Только не в этой больнице, - ответил Толедано. - С тех пор, как пятнадцать лет назад одна старушка пролежала здесь час, признанная умершей, а потом села и начала орать.

- Слушай, а ведь я это помню! - воскликнул Шевелюра. - У одной монахини еще случился инфаркт.

- Инфаркт случился у моего предшественника, и все потому, что какая-то монахиня запилила его.

Нагнувшись, Этан достал из-под каталки, на которой лежало тело Данни, пластиковый мешок. С тесемками, к одной из которых привязали бирку. На ней значилось: "ДУНКАН ЮДЖИН УИСТЛЕР", а также дата рождения и индивидуальный номер, выданный службой социального страхования.

- В этом мешке лежала одежда, в которой его доставили в больницу, - в голосе Толедано отчетливо слышались панические нотки.

Этан положил пустой мешок на каталку.

- После того, как пятнадцать лет тому назад старушка очнулась в теплице, вы перепроверяете врачей?

- И не по одному разу! - воскликнул Толедано. - Когда сюда поступает покойник, я прежде всего прослушиваю его стетоскопом, убеждаюсь, что сердце не бьется, а легкие не сокращаются. Использую мембранную сторону для высоких звуков, а колоколообразную - для низких. Потом определяю внутреннюю температуру тела. Через полчаса провожу второй замер, еще через полчаса - третий, что она падает, как и должна у трупа.

Шевелюра нашел такую практику забавной.

- Внутреннюю температуру? То есть не жалеешь времени на то, чтобы засунуть термометр в задницу трупа?

Хосе не улыбнулся.

Мертвых надо уважать, - пробурчал он и пере крестился.

Ладони Этапа измокли от пота. Он вытер их о рубашку.

- Если никто не мог зайти и забрать его и если он мертв, то где он?

- Может, одна из сестер отвлекла тебя, а вторая уворовала труп, - предположил Шевелюра. - Эти монахини большие любительницы пошутить.

Холодный воздух, белые, как снег, керамические плиты, сверкающие, как лед, передние торцы стальных ящиков... но отнюдь не они являлись причиной мороза, пробиравшего Этана до костей.

Он подозревал, что едва заметный запах смерти впитывается в его одежду.

Никогда раньше морги не вызывали у него никаких эмоций. Теперь же он заметно нервничал.

В документах на покойника, выписанных больницей, в графе "БЛИЖАЙШИЙ РОДСТВЕННИК или ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО" значились имя и фамилия Этана, номера его телефонов. Тем не менее он оставил Нину Толедано свою визитку с той же самой информацией.

Поднимаясь на лифте, он слушал одну из лучших песен группы "Обнаженные дамы", также лишенную слов.

Он поднялся на седьмой этаж, где лежал Данни. И только когда двери кабины разошлись, понял, что собирался доехать лишь до первого подземного уровня, гаража, где оставил "Экспедишн", расположенного лишь на два этажа выше теплицы.

Нажал кнопку с выгравированными на ней "-1", но попал в гараж лишь после того, как кабина поднялась

на самый верхний, пятнадцатый этаж и лишь потом пошла вниз. Люди входили, выходили, но Этан их не замечал.

Думал о другом. Инцидент в квартире Райнерда. Исчезновение умершего Данни.

Пусть Этан и ушел со службы, но интуиция копа осталась при нем. Он понимал, что эти два экстраординарных события, случившиеся в одно утро, не могут быть простым совпадением.

Однако одной интуиции определенно не хватало для того, чтобы даже предположить, а что может связывать эти два сверхъестественных феномена. С тем же успехом он мог пытаться с помощью интуиции оперировать на головном мозге.

Логика тоже не предлагала никаких ответов. В данном случае даже Шерлок Холмс пришел бы в отчаяние, прикинув вероятность того, что дедуктивный метод позволит ему докопаться до истины.

В гараже водитель только что заехавшего автомобиля медленно вел его по проходу в поисках свободного места. Другой автомобиль вынырнул из бетонных глубин, прячась за огни фар, словно субмарина, поднимающаяся из расселины на океанском дне, и взял курс на выездной пандус. Но, кроме Этана, пешеходов в гараже не было.

Низкий серый потолок, разрисованный копотью выхлопных газов, которая откладывалась на нем многие годы, становился все ниже и ниже по мере того, как Этан углублялся в гараж. Словно корпус субмарины, стены, похоже, едва сдерживали нарастающее внешнее давление.

Этану уже чудилось, что в гараже он вовсе не один. За каждым внедорожником, за каждой бетонной колонной мог поджидать его давний друг, в загадочном состоянии, с неизвестно какой целью.

Но никто и ничто не помешало Этану добраться до "Экспедишн".

Никто и ничто не ждало его в салоне. Сев за руль, даже до того, как завести двигатель, он заблокировал дверцы.


* * *

Глава 8

В армянском ресторане на бульваре Пико царила атмосфера еврейской кулинарии, а еду подавали такую вкусную, что даже приговоренный к смерти, отведав ее на своей последней трапезе, не смог бы сдержать улыбку удовлетворенности. Должно быть, по этой причине такое количество копов в штатском и киношников в одном месте можно было встретить разве что в зале суда, где слушалось дело очередной кинознаменитости, отправившей на тот свет свою вторую половину.

Когда Этан вошел в зал, Рисковый Я ней уже ждал в кабинке у окна. Даже сидя, он поражал своими габаритами. Пожалуй, мог бы сгодиться на главную роль римейка "Здоровяка", если б ее решили отдать негру.

Рисковому уже принесли двойную порцию копченой баранины с огурцами и помидорами.

Едва Этан сел напротив крупногабаритного детектива, тот оторвался от еды.

- Кто-то мне сказал, что слышал в новостях, будто гной босс получил двадцать семь миллионов за два последних фильма.

- По двадцать семь миллионов за каждый. Первым пробил потолок двадцати пяти миллионов.

- Да, бедность ему не грозит.

- Плюс навар.

- Какой еще может быть навар при таких гонорарах?

- Если картина становится хитом, он получает еще и долю прибыли.

- И сколько это может быть?

- Если верить "Дейли верайети", наиболее удачные фильмы, идущие в мировом прокате, приносят ему по пятьдесят миллионов.

- Так ты нынче читаешь прессу шоу-бизнеса?

- Она постоянно напоминает мне, что он - очень большая цель.

- Да уж, работы тебе хватит. И в скольких фильмах он снимается в течение года?

- Обычно в двух. Иногда в трех.

- Я собираюсь так плотно закусить за его счет, что

мистер Ченнинг Манхейм заметит образовавшуюся дыру в своем бюджете, а тебя уволят за перерасход по представительскому счету.

- Даже ты не сможешь наесть копченой баранины на сто тысяч долларов.

Рисковый покачал головой:

- Чен-Ман. Может, я отстал от жизни, но и представить себе не мог, что один фильм приносит ему пятьдесят миллионов.

- У него еще есть компания по производству телефильмов, три сериала которой идут на крупнейших телеканалах, четыре - на кабельном телевидении. Он получает несколько миллионов из Японии, где снимается и коммерческих роликах, рекламируя наиболее продаваемую там марку пива. Он выпускает спортивную одежду. И еще много чего. Его агенты называют доходы, которые поступают не от съемки в фильмах, "дополнительными денежными потоками".

- Люди буквально забрасывают его деньгами, да?

- Ему нет нужды торговаться.

Когда к их столику подошла официантка. Этан заказал семгу по-мароккански и ледяной чай.

Пока официантка записывала заказ Рискового, у нее затупился карандаш.

- ...и еще две маленькие бутылки "Оранжины".

- Я видел только одного человека, который мог столько съесть, - прокомментировал Этан. - Балерину, страдавшую булемией9. После каждого блюда она бегала блевать в туалет.

- Я только пробую здешнюю еду, и мне не нужно носить пачку. - Рисковый разрезал последний кусок баранины пополам. - Так скажи мне, Чен-Ман - говнюк?

Шумовой фон разговоров за другими столиками гарантировал Этану и Рисковому, что их никто не услышит. С тем же успехом они могли говорить в пустыне Мохаве.

- Его невозможно ненавидеть, - ответил Этан.

- Это твой лучший комплимент?

- В жизни он не производит такого впечатления, как на экране. Не вызывает никаких эмоций.

Рисковый отправил половину куска в рот и чмокнул губами от удовольствия.

- Значит, он - одна форма, никакого содержания.

- Не совсем так. Он такой... вежливый. Щедр со своими работниками. Не высокомерен. Но чувствуется и нем... какая-то легковесность. Безразличие, с которым он относится к людям, даже к своему сыну, но это доброе безразличие. В целом человек он неплохой.

- С такими деньгами, с таким обожанием можно ожидать, что он - монстр.

- В нем этого нет. Он...

Этан задумался. За те месяцы, что он проработал у Манхейма, ему еще не доводилось откровенно говорить о своем работодателе.

Этан и Рисковый вели не одно дело, в них не раз стреляли, они полностью доверяли друг другу. Так что он мог говорить свободно, зная, что ни одно его слово не будет повторено.

Отталкиваясь от этой печки, ему хотелось охарактеризовать Манхейма не только честно, но, если угодно, и объективно. Описывая Рисковому, что собой представляет Манхейм, Этан объяснял и себе, у кого он, собственно, работает.

Заговорил Этан, когда официантка принесла ледяной чай и "Оранжину".

- Он поглощен собой, но не так, как большинство кинозвезд, это поглощение не превращает его в эгоиста. Деньги, полагаю, его волнуют, но, пожалуй, ему без разницы, что кто о нем думает и останется ли он знаменитым или нет. Он поглощен собой, все так, полностью поглощен, но это похоже... на дзэновское10 состояние самосозерцания.

- Дзэновское состояние?

- Да. Типа, жизнь - это он и природа, он и космос, но не он и другие люди. Он всегда наполовину погружен в размышления, в любом разговоре наполовину отсутствует, причем не притворяется, как какой-нибудь мошенник от йоги. С ним так все и происходит на самом деле. Словно он постоянно размышляет о вселенной и при этом также уверен, что вселенная размышляет о нем, поэтому их увлеченность взаимна. Рисковый доел копченую баранину.

- Спенсер Трейси, Кларк Гэйбл, Джимми Стюарт, Богарт... все они витали в облаках, но никто этого не знал? Или в те дни кинозвезды были реальными людьми, твердо стоящими на земле?

- Реальные люди есть в этом бизнесе и сейчас. Я встречал Джоди Фостер, Сандру Баллок. Они показались мне реальными.

- Тебе также показалось, что они могут дать пипка под зад, - хмыкнул Рисковый.

Чтобы принести весь заказ, пришлось прибегнуть к помощи второй официантки.

Рисковый улыбался и кивал, когда перед ним ставили очередную тарелку.

- Хорошо. Хорошо. Отлично. Просто отлично. Прекрасно.

Воспоминание о том, что ему прострелили живот, испортило Этану аппетит. Начав есть семгу, он не сразу заставил себя заговорить о Рольфе Райнерде.

- Ты мне сказал, что наступил какому-то говнюку на горло. Что расследуешь?

- Двадцатидвухлетнюю красавицу-блондинку задушили, а потом бросили в пруд, где собирают канализационные стоки. Мы так и говорим: "Дело блондинки в пруду".

Любого копа, расследующего убийства, работа меняет раз и навсегда. Жертвы преследуют его с настойчивостью спирохет, разносящих по крови яд.

Юмор - наилучшая и зачастую единственная защита от этого ужаса. Поэтому на самом раннем этапе расследования каждому убийству придумывают некое название, которое и закрепляется за ним, пока дело не передается в суд.

И ни один начальник не спросит: "Как продвигается расследование убийства Эрмитруды Поттлесби?" Вопрос будет сформулирован следующим образом: "Есть что-нибудь новенькое в "Деле блондинки в пруду"?"

Когда Этан и Рисковый расследовали жестокое убийство двух лесбиянок, которые переехали в Лос-Анджелес из Сан-Франциско, в отделе говорили, что они работают по "Делу Лессис из Фессис". В другом случае, когда молодую женщину привязали к кухонному столу, задушили, засовывая ей в рот и горло губки, пропитанные "Пайн-Сол", средством для мойки посуды, и проволочные мочалки, расследование назвали "Дело посудомойки".

Посторонние, наверное, оскорбились бы, услышав неофициальные названия расследований. Штатские не понимают, что детективам иногда снились покойники, убийц которых они разыскивали, представить себе не могли, что иной раз жертва становилась детективу чуть ли не родным человеком, и убийство он уже воспринимал как личное оскорбление. В этих названиях неуважение отсутствовало напрочь, иногда в них проглядывала странная, меланхолическая привязанность.

Задушили, говоришь, - Этан имел в виду блондинку в пруду. - В этом чувствуется страсть, велика вероятность, что тут замешан поклонник.

- Ага. Вижу, ты не совсем уж расслабился в дорогих кожаных куртках и мокасинах от "Гуччи".

- Я ношу обычные туфли - не мокасины. А в пруд с нечистотами он, возможно, бросил ее потому, что застукал с другим, вот и посчитал грязной, куском дерьма.

- Плюс к этому он, возможно, бывал на станции переработки канализационных стоков, знал, как пропс пи туда тело. А свитер у тебя из кашемира?

- Из хлопка. Значит, твой подозреваемый работает на станции переработки?

Рисковый покачал головой:

- Он - член городского совета.

Эти слова окончательно отбили Этану аппетит. Он положил вилку.

- Политик? Почему бы тебе сразу не найти обрыв и не прыгнуть с него?

Засовывая в пасть целый голубец, Рисковый сумел-таки усмехнуться, какое-то время жевал, не раскрывая рта. А проглотив, ответил: "Обрыв я уже нашел, а теперь сталкиваю вниз его".

- Если кто и окажется на скалах, так это ты.

- Вот тут ты не прав, - усмехнулся Рисковый.

После полувека правления кристально чистых чиновников и честной администрации выборные органы Калифорнии в последнее время превратились в клоаку, невиданную с 1930-х и 40-х годов, когда Раймонд Чандлер подробно описал, что творилось в тамошних коридорах власти. В первые годы нового тысячелетия коррупция на уровне штата, да и многих городских администраций, достигла уровня, подобный которому редко встретишь за пределами какой-нибудь банановой республики, хотя в данном случае это была банановая республика без бананов и с претензиями на романтический ореол.

В значительной своей части политики действовали, как бандиты. А если бандиты видели, что ты подбираешься к одному из них, они делали вывод, что, разобравшись с первым, ты нацелишься на второго, а потому бросали все свои силы, чтобы так или иначе уничтожить тебя.

В другой эре борьбы с гангстерами, в другом крестовом походе против коррупции, Элиот Несс подобрал себе команду агентов правоохранительных органов, которые не брали взяток и не боялись пуль. Их даже прозвали Недоступными. В современной Калифорнии Несса и его команду погубили бы не взятки и пули, а бюрократия, которая своими постановлениями опутала бы их по рукам и ногам, и жаждущая сенсаций пресса, питающая самые теплые чувства к преступникам, как на выборном, так и на любом другом уровне. О них журналисты пишут каждый день и помногу.

- Если бы ты по-прежнему занимался настоящей работой, как я, - продолжил Рисковый, - то вел бы это дело точно так же, как веду я.

- Да. Но, будь уверен, не сидел бы здесь, улыбаясь во весь рот.

Рисковый вновь указал на свитер Этана.

- Хлопок, говоришь... Вроде того, что продается на Родео-драйв11.

- Вроде того, что продается в "Мэйси" на распродаже.

- И почем нынче носки, которые ты носишь?

- Плачу по десять тысяч долларов за пару. До этого Этан никак не мог решиться перевести разговор на Рольфа Райнерда. Теперь понял, что более ничем не сможет отвлечь Рискового от самоубийственной попытки доказать виновность члена городского совета в убийстве.

Взгляни вот на это, - он раскрыл конверт из плотной коричневой бумаги, девять на двенадцать дюймом, достал содержимое и через стол передал Рисковому.

Пока Рисковый разглядывал переданные ему материалы, Этан рассказал о пяти черных коробках, полученных через службу доставки "Федерал экспресс", и шестой, переброшенной через ворота.

Раз коробки доставлены "Федерал экспресс", отправитель тебе известен.

- Нет. Обратные адреса указывались ложные. Их присылали из разных почтовых отделений, где принимают корреспонденцию для последующей доставки адресатам "Федерал экспресс" или "Юнайтед пост сервис". Отправитель расплачивался наличными.

- И сколько почтовых отправлений получает Ченнинг в неделю?

- Порядка пяти тысяч единиц. Но в основном они приходят на студию, где у него есть офис. Письма просматривает пиаровская фирма и отвечает на них. Его домашний адрес - не тайна, но менее известен.

В конверте лежали шесть компьютерных распечаток фотографий, сделанных цифровой камерой в кабинете 'Этана, первая из которых показывала баночку, стоящую на белой ткани. Рядом с баночкой лежала крышка. А вокруг - содержимое баночки. Двадцать два жучка с оранжевым, в черных точках, панцирем.

- Божьи коровки? - спросил Рисковый.

- Энтомологическое название - Hippodamia convergens, семейство Coccinellidae. Едва ли это имеет какое-то значение, но я посмотрел.

Ну, ты попал, - хмыкнул Рисковый.

- Этот парень думает, что я - Бэтмен, а он Риддлер12.

- Почему двадцать два жучка? Число имеет значение?

- Не знаю.

- Ты получил их живыми? - спросил Рисковый.

- Мертвыми. Отправлял ли он их живыми, не знаю, но у меня сложилось ощущение, что умерли они достаточно давно. Панцири в целости и сохранности, а вот нутро ссохлось.

Вторая фотография запечатлела светло-коричневые раковины, с выползающим из них серым желе. Лежали раковины на вощеной бумаге, на которую попали прямиком из черной коробки.

- Дохлые улитки, - пояснил Этан. - Собственно, две еще жили, когда я вскрыл коробку.

- Этот аромат "Шанель" не стала бы выводить на рынок.

Рисковый оторвался от фотографий, чтобы немного подкрепиться.

На третьей фотографии он тоже увидел баночку, из прозрачного стекла, с завернутой крышкой. Этикетки не было, но крышка давала понять, что банка из-под каких-то овощных или фруктовых консервов.

Поскольку фотография не позволяла разглядеть, что находится в банке теперь, Этан пояснил: "В формальдегиде плавали десять кусочков органики светло-розового цвета. По форме - трубчатые. Описать трудно. Похожи на маленьких экзотических медуз".

- Ты отправлял их в лабораторию?

- Да. Когда давали мне ответ, очень странно на меня посмотрели. В баночке содержались обрезки крайней плоти.

Челюсти Рискового замерли, словно во рту у него оказался быстросхватывающийся бетон.

- Крайней плоти взрослых мужчин, не младенцев, - уточнил Этан.

Механически дожевав еду, уже без всякого удовольствия, Рисковый проглотил то, чтобы было во рту, скорчил гримасу.

- Слушай, а много взрослых мужчин делают обрезание?

- Очереди на эту операцию нет, - ответил Этан.


* * *

Глава 9

Корки Лапута блаженствовал под дождем.

В блестящем длинном желтом дождевике, в шляпе из желтой клеенки с широкими полями, он сиял, как одуванчик.

В дождевике было много внутренних карманов, глубоких и водонепроницаемых.

Высокие черные резиновые сапоги и две пары носков сохраняли ноги в тепле.

Он жаждал грома.

Мечтал о молнии.

Гак что дожди в Южной Калифорнии, которым обычно недоставало грохота и сверкания, он находил пресноватыми.

Впрочем, ветер ему нравился. Шипящий, ревущий, стреляющий каплями воды, обещающий хаос.

Ветер срывал листья, кружил их в воздухе, потом шнырял в сливные канавы.

И эти листья, в достаточном количестве, могли забить дренажные решетки, что привело бы к затоплению улиц, остановке автомобилей, задержке машин "Скорой помощи", к множеству мелких, но таких желанных несчастий.

В этот залитый дождем день Корки шагал по улицам уютного жилого района в Студио-Сити. Сея беспорядок.

Он не жил в этом районе. И не собирался.

Проживали здесь рабочие, в лучшем случае, менеджеры. Интеллектуала не вдохновило бы такое соседство.

Чтобы побродить по здешним улицам, пришлось добираться сюда на автомобиле.

Напоминая ярко-желтого кенаря, Корки тем не менее не привлекал к себе никакого внимания, в этом напоминая бестелесного призрака, заметить которого дано далеко не всем.

Ему еще не встретился ни один пешеход. И редкая машина проезжала по этим улицам.

Погода держала людей под крышей.

Эту великолепную отвратительную погоду Корки полагал своим лучшим союзником.

Разумеется, в этот час большинство местных жителей были на работе. Что-то поделывали, непонятно ради чего.

По случаю предпраздничной недели дети не пошли в школу. Сегодня понедельник. В пятницу Рождество. Учеба побоку.

Некоторые дети коротали время с братьями и сестрами. Другие в компании неработающей матери.

Кто-то сидел дома в одиночестве.

Впрочем, на текущий момент дети не интересовали Корки. Поэтому могли не ждать беды от этого желтого призрака.

И потом, Корки было сорок два года. В эти дни дети стали слишком осторожны, чтобы открывать дверь незнакомому мужчине.

За последние годы очень уж много бед свалилось на этот мир. И ныне даже барашки всех возрастов начали подозрительно оглядываться по сторонам.

Так что его вполне устраивали и более мелкие гадости, он радовался возможности гулять под дождем и пакостить людям.

В одном из просторных внутренних карманов лежал пластиковый мешочек с поблескивающими синими кристаллами. Удивительно мощный химический дефолиант.

Его разработали китайские военные. С тем чтобы перед войной их агенты рассыпали его на фермах противника.

Синие кристаллы обеспечивали засыхание посевов в течение двенадцати месяцев. На голодный желудок воюется плохо.

Один из коллег Корки в университете получил фант на изучение этих кристаллов для Министерства обороны. Там почувствовали необходимость найти способ нейтрализации синих кристаллов до того, как их используют по назначению.

В своей лаборатории коллега держал пятидесятифунтовую бочку с кристаллами. Корки украл один фунт.

На руках у него были тонкие резиновые перчатки, которые легко прятались в широких, похожих на крылья рукавах дождевика.

Дождевик покроем более напоминал мексиканскую шаль, а не пальто. Корки мог без труда вытащить руки из рукавов, залезть в любой из карманов, вернуть руки в рукава, уже с пригоршней какого-нибудь яда.

Он сыпал синие кристаллы на примулы и колокольчики, на жасмин и акацию, на азалии и папоротник, на плетистые розы и дельфиниум.

Дождь растворял кристаллы. Химикат уходил к корням.

Через неделю растения пожелтеют, начнут терять листву. Через две упадут догнивать на землю.

Большим деревьям то количество кристаллов, которым располагал Корки, повредить не могло. А вот лужайкам, цветам, кустам, вьющимся растениям и даже маленьким деревьям будет нанесен существенный урон.

Он не сеял смерть перед каждым домом. Только перед одним из трех, выбирая его наугад.

Если бы пострадали палисадники всех домов квартала, общая беда сплотила бы соседей. Если же какой-то палисадник оставался нетронутым, хозяин становился объектом зависти пострадавших. И вызывал определенные подозрения.

Миссия Корки состояла не только в том, чтобы нести разрушение. Ломать мог любой дурак. Он видел свою задачу и в распространении разлада, недоверия, отчаяния.

Иной раз на него рычала или гавкала собака, сидевшая на крыльце, или из конуры, стоявшей за широкой зеленой изгородью или каменным забором.

Корки любил собак. Они были лучшими друзьями человека, хотя оставалось загадкой, почему они подписались на эту роль, учитывая мерзость человеческой сущности:

Время от времени, услышав лай или рычание, он

доставал из внутреннего кармана вкусно пахнущую галету. Бросал через забор, на крыльцо.

Сами знаете, нельзя поджарить яичницу, не разбив яйца.

Собачьи галеты он щедро сдобрил цианидом. Животных ждала более быстрая, в сравнении с растениями, смерть.

Безвременная смерть домашнего любимца крайне быстро вгоняет в отчаяние.

Корки грустил. Грустил о собаках, которым не повезло.

И при этом радовался. Радовался тысячам способов, применяя которые он ежедневно способствовал падению существующего преступного порядка и, следовательно, рождению нового, лучшего мира.

Как указывалось выше. Корки губил не все палисадники подряд. По тем же мотивам он убивал не всех собак. Пусть сосед подозревает соседа.

Он не боялся, что за все эти отравления придется отвечать перед законом. Энтропия, самая могучая сила вселенной, была его союзником и богом-хранителем.

А кроме того, родители, которые в этот день остались дома, смотрели эти паршивые ток-шоу, на которых дочери признавались Матерям, что занимаются проституцией, а жены - мужьям, что спят с их братьями или мужьями собственных сестер.

Поскольку начались каникулы, дети не отрывались от видеоигр. Или, хуже того, рыскали по порнографическим сайтам Сети, развращая младших братьев, планируя изнасилование соседской девочки.

Поскольку все эти занятия Корки одобрял, сам он держался скромно, чтобы не отвлекать людей от самоуничтожения.

Корки Лапута был не просто отравителем, а талантливой личностью, и у него хватало всякого другого оружия.

Время от времени, шагая по лужам на тротуарах, проходя под деревьями, с которых капала вода, он начинал напевать. Разумеется, пел он "Поющий под дождем". Банально, конечно, но его это забавляло.

Он не танцевал.

Не то чтобы не умел танцевать. Конечно, не считал себя ровней Джину Келли, но мог блеснуть на танцполе.

Однако анархисту, который не хочет привлекать к себе внимание, негоже кружиться по улице в желтом дождевике, просторном, как ряса монахини.

На уличных почтовых ящиках, стоящих перед каждым домом, имелись номера, а на некоторых и фамилии.

Среди фамилий попадались и еврейские. Леви. Стайн. Гликман.

Около каждого такого ящика Корки останавливался. Бросал в него один из белых конвертов, которые в достатке лежали в другом кармане дождевика.

На каждом таком конверте красовалась свастика. В каждом лежали два сложенных листка бумаги, призванные поселить в душе страх и разозлить.

На первом была лишь одна фраза, большими печатными буквами: "СМЕРТЬ ВСЕМ ГРЯЗНЫМ ЕВРЕЯМ".

На втором - фотография горы трупов перед нацистским крематорием. С двумя словами, большими красными буквами ниже: "ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ".

Корки не выделял евреев среди остальных. Он одинаково презирал все расы, религии и этнические группы.

Ранее он раскладывал по почтовым ящикам письма с посланиями: "СМЕРТЬ ВСЕМ ГРЯЗНЫМ КАТОЛИКАМ", "СМЕРТЬ ВСЕМ ЧЕРНЫМ", "В ТЮРЬМУ ВСЕХ ВЛАДЕЛЬЦЕВ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ".

Политики десятилетиями контролировали людей, разделяя их на группы, натравливая одни на другие. И хорошему анархисту оставалось только усилить существующую ненависть, подлить бензина в костер, зажженный политиками.

В настоящий момент ненависть к Израилю, а отсюда и ко всем евреям, считалась модной интеллектуальной позицией среди наиболее известных представителей масс-медиа, включая многих нерелигиозных евреев Так что Корки всего лишь давал людям то, что они хотели получить.

От азалий к жасмину, от жасмина к дельфиниуму,

от собаки к почтовому ящику, Корки продолжал свой путь под непрекращающимся дождем. Сея хаос.

Настроенные решительно, заговорщики могли взрывать небоскребы, убивая тысячи людей, ужасая миллионы. Их работа, безусловно, приносила пользу.

Но десять тысяч таких, как Корки Лапута, изобретательных, целеустремленных, расшатывая устои общества, могли достигнуть большего, чем все пилоты-камикадзе и взрывники, вместе взятые.

"Каждой тысяче киллеров, - думал Корки, - я бы предпочел одного переполненного ненавистью учителя, отравляющего сердца школьников, одного социального работника с неутолимой жаждой жестокости, одного священника-атеиста, прячущего под сутаной свои истинные убеждения".

Пройдя по круговому маршруту, он увидел припаркованный "БМВ" через полтора часа, как и рассчитывал.

Проводить много времени в одном районе слишком рискованно. Мудрые анархисты постоянно перебираются с места на место, потому что энтропия благоволит бродягам, а движение сбивает с толку полицию.

Грязно-молочные облака прижимались к самой земле, рассыпаясь дождем. В чуть ли не вечернем сумраке, под тенью напитавшейся водой кроны дуба его серебристый седан казался серым, как сталь.

Ветер дул по улицам, трепал кусты и деревья, укладывал на землю цветы, бросался в окна ведрами воды. Дождь барабанил по крышам, заливал тротуары, бурным потоком несся по сливным канавам.

У Корки зазвонил телефон.

От автомобиля его отделял почти квартал. Он понял, что придется говорить под дождем, иначе он не успеет ответить.

Вытащил правую руку из рукава, снял телефон с пояса. Вновь сунул руку в рукав, поднял к уху. Корки Лапута пребывал в столь радужном настроении, что ответил на звонок словами: "Да пребудет свет там, где ты есть".

Звонил Рольф Райнерд. И наверняка подумал, что набрал неправильный номер.

- Это я, - быстро добавил Корки, прежде чем Райнерд успел разорвать связь.

К тому времени, когда Корки добрался до "БМВ", он уже жалел о том, что ответил на звонок. Райнерд дал маху.


* * *

Глава 10

За окном ресторана дождь, чистый, как совесть младенца, встречался с городскими тротуарами и мостовыми и, смешавшись с грязью, заполнял сливные капаны.

Рисковый смотрел на фотографию баночки с обрезками крайней плоти.

- Десять маленьких шапочек с десяти гордых головок. Ты думаешь, это трофеи?

- От мужчин, которых он убил? Возможно, но маловероятно. Если на его счету столько убийств, он не станет запугивать очередную жертву такими вот подарками в черных коробках. Просто сделает свою работу.

- А если это трофеи, он бы так легко с ними не расстался.

- Да. Они стали бы главным украшением домашнего интерьера. Я думаю, он имеет доступ к трупам. Через похоронное бюро или морг.

- Посмертное обрезание. Рисковый вновь принялся за еду. - Необычно, конечно, но более чем вероятно. Потому что я не слышал о десяти нераскрытых убийствах, в которых подозревался бы какой-то безумный раввин.

- Думаю, он отрезал крайнюю плоть у трупов с единственной целью - послать Ченнингу Манхейму.

- И что он хотел этим сказать... что Чен-Ман - хрен моржовый?

- Сомневаюсь, что все так просто.

- Похоже, быть знаменитым не так уж и сладко. Четвертая коробка была больше остальных. Чтобы

запечатлеть ее содержимое, потребовались две фотографии.

На первой сфотографировали керамическую кошечку, пожалуй, даже котенка, цвета меда. Кошечка стояла на задних лапах, в передних держала по пирожному. На грудке и животе красные буквы складывались в два слова: "Пирожная киска".

- Банка из-под пирожных, - прокомментировал Этан.

- Я такой хороший детектив, что догадался и сам.

- Ее заполняли фишки для "Скрэббл"13.

На втором фото высилась горка фишек. Шесть из них Этан выложил рядком, образовав два слова: OWE27 и WOE28.

- В банке лежали по девяносто фишек с буквами О, W, Е. Каждое слово можно собрать по девяносто раз, или оба по сорок пять. Я не знаю, что он собирался этим сказать.

- Наверное, намекал, что Манхейм поступил с ним нехорошо, а вот теперь пришел час расплаты.

- Возможно. Но при чем тогда банка для пирожных?

- Из этих букв можно собрать также WOW29 - заметил Рисковый.

- Да, но тогда не будет использована половина "О" и все "Е". Только два слова, owe и woe, позволяют использовать все буквы.

- А как насчет комбинаций из двух слов?

- Первая - wee woo. Означает, насколько мне известно "маленькая любовь", но думаю, это из другой оперы. Вторая - E-W-E, все с тем же woo.

- Овечья любовь, да?

- Мне представляется, что это тупик. Думаю, его послание - owe woe, то ли первое, то ли второе, то ли оба сразу.

Рисковый отправил в рот кусок лаваша.

- Может, после этого мы сможем сыграть и в "Монополию". В пятой коробке прислали книгу в переплете под названием "Лапы для размышлений". Суперобложку украшало фото очаровательного щенка золотистого ретривера.

- Это мемуары, - пояснил Этан. - Доналд Гейнсуорт, который их написал, тридцать лет готовил собак-поводырей для слепых и колясочников.

- Между страницами ни насекомых, ни крайней плоти?

- Ничего. Я пролистал все в поисках подчеркнутых строк, но увы.

- Эта посылка выбивается из общего ряда. Невинная, даже сентиментальная книга, ничего больше.

- Шестую коробку бросили через ворота этим утром, чуть позже половины четвертого.

Рисковый всмотрелся в две последних фотографии. На первой - сшитое яблоко. На второй - глаз внутри.

- Глаз настоящий?

Нет, позаимствованный у куклы.

- Тем не менее он тревожит меня больше всего.

- Меня тоже. А почему тебя?

С яблоком ему пришлось повозиться. Такая paбота требовала и времени, и осторожности, и точности, так что, возможно, именно яблоком он хотел что-то сказать.

- Пока я понятия не имею, что именно. К последней фотографии Этан прикрепил степлером ксерокс послания, которое лежало в нише под глазом.

Рисковый прочитал его дважды, прежде чем посмотреть на Этана.

- А в первых пяти ничего такого не было?

- Нет.

- Тогда, вероятно, эта коробка - последняя. Он сказал все, что хотел, сначала символами, теперь словами. Теперь он переходит от угроз к действиям.

- Думаю, ты прав. Но его слова для меня такая же загадка, как и символы-предметы.

Серебристые лучи фар разгоняли послеполуденный Сумрак. Вода волнами летела из-под колес автомобилей, проезжающих по бульвару Пико.

- Яблоко может означать опасность запретных знаний, - нарушил затянувшуюся паузу Рисковый. - Первородный грех, который он упоминает.

Этан вновь попытался приняться за семгу. С тем же успехом он мог есть резину. Пришлось отложить вилку.

- Семена знания заменил глаз, - сказал Рисковый скорее себе, чем Этану.

Стайка пешеходов промелькнула мимо окна ресторана, шли они, наклонившись вперед, борясь с декабрьским ветром, под ненадежной защитой черных зонтов, напоминая скорбящих, которые спешили к могиле.

- Может, он говорит: "Я вижу твои секреты, источник, семена твоего зла".

- Такая мысль приходила мне в голову. Но нет ощущения, что она правильная, да и не наталкивает она на какие-то полезные выводы.

- Что бы он ни хотел сказать, меня тревожит, что ты получил глаз в яблоке вслед за книгой человека, который готовил собак-поводырей для слепых.

- Если он грозится просто ослепить Манхейма, это плохо, - ответил Этан, - но, думаю, он стремится к худшему.

Еще раз просмотрев все фотографии, Рисковый вернул их Этану и вновь с жаром набросился на еду.

- Полагаю, твой человек надежно защищен.

- Он снимается во Флориде. С ним пятеро телохранителей.

- А ты - нет?

- Обычно нет. Я контролирую все операции по обеспечению его безопасности из Бел-Эра. Каждый день разговариваю со старшим дорожным воином.

- Дорожным воином?

- Это шутка Манхейма. Так он называет телохранителей, которые сопровождают его в дороге.

- Он так шутит? Я пержу забавнее, чем он говорит.

- Я никогда не утверждал, что он - король комедии.

- Когда кто-то перебросил коробку через ворота прошлой ночью, кем он оказался? Камера наблюдения его зафиксировала? Есть видеозаписи?

- Сколько хочешь. Включая и номерной знак. Этан рассказал ему о Рольфе Райнерде... впрочем, не упомянув о встречах с этим человеком, ни о реальной, ни о той, которая ему вроде бы приснилась.

- И чего ты хочешь от меня? - спросил Рисковый.

- Может, ты сможешь его прощупать?

- Прощупать? До какой степени? Ты хочешь, чтобы я ухватил его за яйца?

- Надеюсь, до этого не дойдет.

Хочешь, чтобы я посмотрел, нет ли полипов в его прямой кишке?

Я уже знаю, что досье на него у нас нет...

То есть я - не первый, к кому ты обращаешься. Этан пожал плечами.

Ты меня знаешь, я - пользователь информации, а не сейф для ее хранения. Полезно, между прочим, знать, есть ли у Райнерда официально зарегистрированное оружие.

Ты говорил с Лаурой Мунвс из отделения информационного обеспечения.

Она мне очень помогла, - признал Этан.

Тебе следовало на ней жениться.

Сообщить многого о Райнерде она не сумела.

Даже такие тупицы, как мы, видели, что вы подходите друг другу, как хлеб и масло.

Мы уже восемнадцать месяцев не встречается, отметил Этан.

А все потому, что ты не так умен, как мы. Ты просто идиот. Ладно, давай к делу. Мунвс могла бы узнать, есть у него зарегистрированное оружие или нет. Значит, от меня ты хочешь чего-то еще.

Пока Рисковый опустошал одну тарелку за другой, Этан смотрел в сумрак непогоды.

После двух зим, когда осадков выпало ниже средней нормы, эксперты предупреждали, что Калифорнию ждет долгий и грозящий многими неприятностями период засухи. И, как обычно, потоп душераздирающих историй в прессе, рассказывающих об ужасах засухи, привел к потопу реальному.

Беременный живот неба, толстый и серый, висел у самой земли, и вода лилась, дабы объявить о рождении Ниной воды.

От тебя я хочу следующее, - наконец выдавил из себя Этан, - чтобы ты взглянул на этого парня вблизи и сказал мне, что ты о нем думаешь. Как всегда, Рисковый все понял.

- Ты уже постучал в его дверь, не так ли?

- Да. Прикинулся, будто пришел к человеку, который жил в этой квартире до него.

- И он тебя напугал. Ты понял, что с ним что-то не так.

- Или ты сам все увидишь, или нет, - уклончиво ответил Этан.

- Я занимаюсь расследованием убийств. В убийстве его не подозревают. Как я это объясню?

- Я не прошу об официальном визите.

- Если я не покажу ему полицейский жетон, он меня на порог не пустит, учитывая мою внешность.

- Не получится, так не получится.

Подошла официантка, чтобы спросить, не хотят ли они заказать что-нибудь еще.

- Мне нравятся пирожные "Орешки". Принесите шесть дюжин.

- А мне нравятся мужчины с хорошим аппетитом, - кокетливо улыбнулась официантка.

- Вас, молодая леди, я смог бы съесть в один присест, - ответил ей Рисковый, после чего официантка покраснела и нервно хихикнула.

- Шесть дюжин? - переспросил Этан после ухода официантки.

- Люблю пирожные. Так где живет этот Райнерд? Этан заранее написал адрес на листке. Теперь передал Рисковому.

- Если поедешь, подготовься.

- Мне что, ехать на танке?

- Просто подготовься.

- К чему?

- Может, ни к чему, может, к любым неожиданностям. Он - парень крепкий. И у него есть пистолет.

Взгляд Рискового заскользил по лицу Этана, вызнавая его секреты, словно луч оптического сканнера по штрих-коду.

- Вроде бы ты просил проверить, числится ли за ним оружие.

- Я переговорил с соседом, - солгал Этан. - Он

сказал мне, что Райнерд - параноик, практически не расстается с пистолетом.

Пока Этан засовывал фотографии-распечатки в конверт, Рисковый не отрывал от него взгляда.

Фотографии никак не хотели укладываться в конверт. Цеплялись за него всеми углами.

- Очень уж тряский у тебя конверт, - заметил Рисковый.

Этим утром выпил слишком много кофе, - чтобы не встретиться глазами с Рисковым, Этан оглядел зал.

Человеческие голоса плыли по ресторану, отражались от стен, смешивались в бессловесный гул, которыйможно принять как за восторженный рев фэнов, встречающих своего кумира, так и за с трудом сдерживаемое недовольство толпы.

Этан понял, что он переводит взгляд с одного лица на другое, в поисках одного-единственного. Наверное, он бы не удивился, увидев за столиком утопленного в туалете Данни Уистлера, мертвого, но поглощающего ленч.

- Ты практически не прикоснулся к семге, - в голосе Рискового слышалась прямо-таки материнская забота.

- Она несвежая.

- Так чего не отослать ее на кухню.

- Мне все равно есть не хочется.

Рисковый подцепил вилкой кусок семги.

- Нормальная рыбка. - На мой вкус, несвежая.

Официантка вернулась с чеком и прозрачным пластиковым мешком с логотипом ресторана, в котором Лежали розовые коробочки с "Орешками".

Пока Этан доставал из бумажника кредитную карточку, женщина ждала, и ее мысли ясно читались на лице. Ей хотелось пофлиртовать с Рисковым, но ее пугала устрашающая внешность последнего.

Когда Этан вернул чек вместе с карточкой "Америкен экспресс", официантка поблагодарила его и взглянула на Рискового, который так нарочито облизал губы, что она убежала, как кролик, зачарованный лисой и лишь в самый последний момент прислушавшийся к голосу инстинкта самосохранения. Действительно, она разве что не предложила себя на обед.

- Спасибо за угощение, - Рисковый похлопал себя по животу. - Теперь смогу сказать, что Чен-Ман угостил меня ленчем. Думаю, эти "Орешки" будут самыми дорогими пирожными, которые я когда-либо ел.

- Это всего лишь ленч. Ты мне ничего не должен. Как я и говорил, не получится, так не получится. Райнерд - моя проблема, не твоя.

- Да, но ты меня заинтриговал. Ты флиртуешь лучше официантки.

Несмотря на мрачные мысли, Этан широко улыбнулся.

Ветер внезапно изменил направление, швырнул воду в окна.

За поливаемым, как из брандспойта, стеклом пешеходы и проезжающие автомобили начали расплываться и таять, словно в беспламенном огне Армагеддона, в холокосте серной кислоты.

- Если у него в руке будет пакет картофельных или кукурузных чипсов, что-то в этом роде, учти, в нем может оказаться и не еда.

- Это и есть его паранойя? Ты говорил, что он не расстается с оружием.

- Это то, что я слышал. Пистолет может быть в пакете из-под чипсов, в другом месте, где он может схватить его, а ты не догадаешься, что он делает.

Рисковый молча смотрел на Этана.

- Возможно, это "глок" калибра девять миллиметров, - добавил тот.

- У него есть и атомная бомба?

- Об этом не знаю.

- Наверное, держит ее в коробке из-под кукурузных хлопьев.

- Возьми с собой пригоршню "Орешков", и ты справишься с кем угодно.

- Да, конечно. Если бросить такой "Орешек", можно раскроить парню голову.

- А потом съесть орудие убийства. Официантка вернулась с кредитной карточкой и счетом. Пока Этан добавлял чаевые и расписывался, Рисковый даже не посмотрел на женщину, как будто забыл о ее существовании.

Дождь барабанил по стеклу, пронизывающий ветер что-то рисовал на нем водой.

- Похоже, там холодно, - заметил Рисковый.

Этан именно об этом и думал.


* * *

Глава 11

В дождевике и сапогах, в тех же джинсах и свитере, что и раньше, сидя за рулем серебристого "БМВ", Корки Лапута едва мог пошевелиться, словно на нем была тяжелая и сковывающая движения шуба.

Хотя рубашку он застегнул не до самого верха, злость распирала горло, и казалось, что он запихнул свою шестнадцатидюймовую шею в пятнадцатидюймовый воротник.

Ему хотелось поехать в Западный Голливуд и убить Райнерда.

Такие импульсы, естественно, следовало подавлять. Пусть он и мечтал ввергнуть общество в беззаконный хаос, из которого поднялся бы новый мир, законы, запрещающие убийство, пока еще действовали. Мало того, их нарушение каралось.

Корки был революционером, но не мучеником.

Он осознавал необходимость соблюдения баланса между радикальными действиями и терпением.

Признавал существование границ анархической ярости.

Чтобы успокоиться, съел шоколадный батончик.

Наперекор утверждениям медицины, как продажной, обуянной жадностью западной, так и претендующей на духовность восточной, очищенный сахар не прибавлял Корки энергии. Наоборот, успокаивал.

Очень старые люди, нервы которых основательно потрепало как самой жизнью, так и разочарованиями, принесенными ею, давно знали об успокаивающем эффекте избытка сахара. Чем дальше уплывала возможность реализации надежд и грез, тем большую роль в их диете играло мороженое, поглощаемое квартами, пирожные с кремом, которые покупались большими коробками, и шоколад в самых различных видах, плитки, конфеты, фигурки.

В последние годы своей жизни его мать села на иглу мороженого. Ела его на завтрак, обед и ужин. Ела большущими стаканами из вощеной бумаги, огромными пластиковыми контейнерами.

Съеденного ею мороженого с лихвой хватило бы для того, чтобы забить холестериновыми бляшками артериальную систему, протянувшуюся от Калифорнии до Луны. Какое-то время Корки думал, что родительница придумала новый способ покончить жизнь самоубийством.

Но вместо того, чтобы довести себя до обширного инфаркта, мать становилась здоровее и здоровее. У нее заметно улучшился цвет лица, ярко заблестели глаза, чего не было даже в молодости.

Галлоны и баррели "Шоколадно-мятного безумия", "Орехово-шоколадной фантазии", "Кленово-ореховой радости" и десятков других сортов мороженого, похоже, заставили пойти в обратную сторону ее биологические часы.

И он начал подозревать, что мать нашла ключ к бессмертию для уникального обмена веществ своего организма: молочный жир. Поэтому Корки ее убил.

Если бы она согласилась при жизни поделиться с ним своими деньгами, он бы позволил ей жить. Он-то жадностью не отличался.

Она же не верила ни в щедрость, ни даже в родительскую ответственность. И плевать хотела на его благополучие, на его потребности. Он даже склонялся к мысли, что со временем она просто вычеркнет его из завещания и оставит на бобах, только потому, что такое деяние доставило бы ей удовольствие.

В свое время мать была университетским профессором экономики и специализировалась на экономических моделях Маркса и факультетских интригах.

Она свято верила в праведность зависти и силу ненависти. Когда время доказало ее неправоту, она не отказалась от постулатов своей веры, но заменила их мороженым.

Корки не испытывал ненависти к матери. Он ни к кому не испытывал ненависти.

И никому не завидовал.

Убедившись, что эти боги подвели мать, он отверг их обоих. Не хотел коротать старость без душевного покоя, зато с любимым сортом кокосового мороженого.

Четырьмя годами раньше он нанес ей тайный визит с намерением быстро и милосердно удушить подушкой во сне, но вместо этого забил до смерти каминной кочергой, словно начала историю Энн Тайлер в своем ироничном стиле, а заканчивал Норман Майлер с его неистовостью.

Пусть и не спланированное заранее, использование кочерги оказало на Корки самое благотворное воздействие. И не то чтобы он получал удовольствие от насилия. Отнюдь.

В решении убить мать было столько же эмоций, что и в решении купить акции той или иной корпорации из числа голубых фишек, а само убийство он исполнил с хладнокровной эффективностью, столь необходимой для игры на фондовом рынке.

Будучи экономистом, мать, безусловно, его бы поняла.

Он обеспечил себе железное алиби. И получил полагающееся по завещанию. Жизнь продолжалась. Во всяком случае, для него.

И теперь, доев шоколадный батончик, он заметно успокоился, спасибо сахару и шоколаду.

Он по-прежнему хотел убить Райнерда, но неблагоразумное импульсивное желание сделать это незамедлительно ушло. Теперь он понимал, что убийство необходимо тщательно спланировать.

И на этот раз, составив план, он намеревался скрупулезно ему следовать. Знал, подушка не станет кочергой.

Заметив, что вода с желтого дождевика натекла на сиденье, он вздохнул, но оставил все, как есть. Убежденных анархистов вода на обивке сидений не волнует.

И потом, ему хватало забот с Райнердом. По возрасту и внешне давно став мужчиной, в душе Рольф оставался подростком, вот и на этот раз не смог устоять перед искушением лично привезти шестую коробку. Искал острых ощущений.

Этот болван думал, что камер наблюдения по периметру поместья не существует, если он не может их заметить.

"А планет Солнечной системы не существует потому, что мы не видим их на небе?" - спросил его Корки.

И когда Этан Трумэн, глава службы безопасности Манхейма, позвонил в дверь, Райнерд обалдел от неожиданности. И по собственному признанию, повел себя подозрительно.

Сминая обертку от шоколадного батончика и засовывая ее в мешок для мусора, Корки сожалел, что не может вот так же легко отделаться от Райнерда.

Внезапно дождь полил сильнее. Водяные потоки принялись сшибать желуди с дуба, под которым припарковался Корки. Они забарабанили по крыше, наверняка оставляя следы на краске, отскакивали от лобовою стекла, не в силах его разбить.

Он понял, что не может и дальше сидеть здесь, планируя избавление от Райнерда, под обстрелом желудей. Более того, могла обломиться и ветвь весом в добрую тысячу фунтов, освободив его от всех тревог. Он мог продолжать реализовывать намеченное на день и параллельно строить планы убийства.

Корки проехал несколько миль до популярного у местного населения торгового центра и припарковался в подземном гараже.

Вышел из "БМВ", снял дождевик и шляпу из клеенки, бросил на пол у заднего сиденья. Надел твидовый пиджак спортивного покроя, который идеально сочетался с джинсами и свитером.

Из подземелья лифт вознес его на самый верхний из этажей, занятых магазинами, ресторанами, центрами развлечений. Туда, где находился зал игровых автоматов.

По случаю каникул, вокруг них толпились школьники. В основном не старше четырнадцати лет.

Машины пикали, звенели, пищали, свистели, трещали, гремели, визжали, кричали, ревели, как форсированные двигатели, из них доносилась варварская музыка, вопли жертв, они мигали, вспыхивали, переливались всеми возможными цветами, радостно заглатывая четвертаки и доллары.

Неспешно прогуливаясь между автоматами, Корки раздавал подросткам наркотики.

В каждом из маленьких пластиковых пакетиков лежало по восемь таблеток "экстази". Под наклейкой с надписями: "БЕСПЛАТНЫЕ X" и "ПРОСТО ПОМНИ, КТО ТВОЙ ДРУГ".

Он прикидывался продавцом наркотиков, расширяющим свой бизнес. На самом же деле никогда больше не собирался встречаться с этими паршивцами.

Некоторые подростки брали пакетики, думая, что это круто.

Другие не выказывали интереса. Из тех, кто отказывался, ни один не сделал попытки заложить его: никому не нравится быть доносчиком.

Несколько раз Корки просто совал пакетик в карман куртки подростка, без его ведома. Пусть найдет подарок позже.

Некоторые закинулись бы таблеткой. Другие выкинули бы или отдали кому-то из приятелей. Но в результате он отравил бы еще несколько мозгов.

По правде говоря, превращение детей в наркоманов и его намерения не входило. Иначе он раздавал бы героин или даже крэк.

Научные исследования "экстази" показали, что даже после приема единичной дозы последствия ощущаются и через пять лет. А при регулярном приеме постоянные изменения в мозгу гарантированы.

Некоторые онкологи и невропатологи предполагали, что в грядущие десятилетия из-за широкого распространения "экстази" значительно возрастет процент злокачественных опухолей мозга, а у сотен тысяч, если не v миллионов граждан снизятся умственные способности.

Подарки из восьми таблеток не приводили к мгновенному крушению цивилизации. Корки работал на перспективу, рассчитывая на долговременный эффект.

Он никогда не брал с собой более пятнадцати пакетиков, а начав их раздавать, проделывал все быстро. Слишком умный, чтобы попасться на такой мелочевке, он покинул зал игровых автоматов через три минуты после того, как туда вошел.

Поскольку ему не приходилось притормаживать, чтобы получить деньги за товар, сотрудники игрового зала не успевали обратить на него внимания. А выйдя за порог, он превратился в обыкновенного посетителя торгового центра: в карманах не было ничего инкриминирующего.

В кофейне "Старбакс" он заказал большую чашку кофе с молоком и мелкими глотками пил его, сидя за столиком и наблюдая парад человечества во всей его абсурдности.

Допив кофе, он пошел в универмаг. Ему требовались носки.


* * *

Глава 12

Восемь деревьев, растущие рощицей, с искривленными, сучковатыми стволами, переплетясь ветвями, покачивали серо-зелеными кронами под мокрым ветром, нисколько не боясь дождя, даже радуясь ему. Бесплодные в это время года, они сбрасывали на мощеную пешеходную дорожку не оливки, а только листья.

В листве виднелись рождественские гирлянды. Сейчас погашенные, они ждали наступления темноты, чтобы ярко вспыхнуть и светить всю ночь.

Пятиэтажный кондоминиум "Уэствуд" находился менее чем в квартале от Уилширского бульвара, не такой роскошный, как некоторые его соседи, и недостаточно большой, чтобы нанимать швейцара. Однако стоимость квартиры в этом кондоминиуме заставила бы поперхнуться и шпагоглотателя.

Этан прошагал по листьям мира, под еще не зажженными рождественскими огнями и вошел в вестибюль с мраморными полом и стенами. Воспользовавшись ключом, открыл дверь и переступил порог.

За дверью вестибюль переходил в маленький и уютный холл, с ковром на полу, двумя удобными креслами в стиле арт-деко и лампой на столе со стеклянным красно-желто-зеленым абажуром.

Лестнице, которой в основном пользовались жильцы пятиэтажного дома, Этан предпочел тихоходный лифт. Данни Уистлер жил... раньше жил... на пятом этаже.

На каждом из первых четырех этажей было по четыре квартиры, на пятом, самом высоком, - только две, пентхаузы.

Слабый, неприятный запах остался в кабине после предыдущего пассажира. Сложный и гонкий, этот запах что-то ему напоминал, но Этану никак не удавалось идентифицировать его.

На уровне второго этажа у Этана возникло ощущение, что кабина стала меньше в сравнении с предыдущим визитом в этот дом. Крыша просто нависала над головой.

На третьем этаже он понял, что дыхание у него учащенное, словно после быстрой прогулки. Воздух стал разреженным, ему явно не хватало кислорода.

На четвертом отпали всякие сомнения в том, что

мотор лифта барахлит, а тросы, поднимающие кабину, натужно трещат, готовые лопнуть в любой момент.

Этот треск, эти щелчки и поскрипывания говорили о том, что до пятого этажа сегодня ему не доехать.

Воздух становился все разреженнее, стены сближались, потолок опускался, мотор сдавал.

Двери, конечно же, не откроются. Канал связи с лифтером поврежден. Его сотовый работать не будет.

А если случится землетрясение, шахта сложится, превратив кабину в гроб.

У самого пятого этажа Этан понял, что все это - симптомы клаустрофобии, которой он раньше не страдал,и проявились они лишь для того, чтобы скрыть другой страх, который он, будучи человеком здравомыслящим, не хотел признавать.

Какая-то часть Этана ожидала, что на пятом этаже ею встретит Рольф Райнерд.

Как Райнерд мог узнать о существовании Данни или о том, где жил Данни, как мог догадаться, что Этан собирается приехать сюда... логичного ответа на эти вопросы не было, да, наверное, и быть не могло.

Тем не менее Этан шагнул к боковой стене кабины, Чтобыне подставляться всем телом под пули, и сам достал пистолет.

Двери кабины открылись в достаточно большой, десятьна двенадцать футов, холл, с выкрашенными в теплый, медовый цвет стенами. Само собой, никто в холле его не ждал.

Этан не стал убирать пистолет в кобуру. В квартиры вели одинаковые двери, он прямиком направился к жилищу Уистлера.

Ключом, полученным от адвоката Данни, открыл замок, распахнул дверь, осторожно вошел.

Увидел, что охранная сигнализация отключена. Побывав здесь в прошлый раз, восемью днями раньше, Этан, уходя, включил сигнализацию.

Домоправительница, миссис Эрнандес, за этот промежуток побывала в квартире. До того, как Данни попал в больницу, она появлялась тут трижды в неделю, но теперь только по средам.

С одной стороны, миссис Эрнандес могла забыть подключить сигнализацию, когда уходила на прошлой неделе. С другой, при всей очевидности такого объяснения, Этан в него не верил. Хуанита Эрнандес была женщиной ответственной, всегда и все делала, как положено.

У порога Этан остановился, прислушался. Дверь за его спиной оставалась открытой.

Дождь барабанил по крыше, отдаленно напоминая тяжелую поступь легионов, направляющихся на войну в далекое царство.

Но его напрягшийся слух вознаградила только полная тишина. Может, инстинкт предупредил его, может, воображение обмануло, но он чувствовал, что это не пустая тишина, что в ней свернулась кольцом, изготовившись к смертоносному прыжку, кобра, гремучая змея, а может, и черная мамба.

Поскольку он не хотел привлекать внимание соседей и облегчать выход из квартиры кому-либо, кроме себя, дверь он закрыл. Запер на замок.

Благодаря рэкету, благодаря наркотикам, благодаря контролю над проститутками, благодаря... список преступных деяний можно продолжать и продолжать, Дункан Уистлер разбогател. У бандитов частенько водятся большие деньги, но редко кто сохраняет и приумножает их или остается на свободе, чтобы потратить. Данни хватило ума, чтобы избегать ареста, отмывать свои деньги и платить налоги.

И результате, жил он в огромной квартире, с двумя соединенными друг с другом коридорами и множеством комнат, которые, казалось, переходили одна в другую, замыкаясь в кольцо.

Будь Этан на службе и окажись в незнакомой квартире, где его мог поджидать преступник, он держал бы Пистолет обеими руками, с правым указательным пальцем на спусковом крючке. А мимо дверей проскакивал бы быстро и пригнувшись.

Теперь же он продвигался вперед с пистолетом в Привой руке, направив ствол в потолок. Шел осторожно, но не принимая всех мер безопасности, которым учили в полицейской академии.

Не прижимался спиной к стене, не избегал поворачиваться спиной к открытому дверному проему, при Перемещении не бросал короткие взгляды направо - налево, не старался двигаться на полусогнутых ногах, чтобы и любой момент сгруппироваться и открыть стрельбу. Если бы он все это делал, ему пришлось бы признать: он боится мертвеца.

Но это была правда. Он боялся, пусть в этом не хотелось признаваться даже самому себе.

Приступ клаустрофобии в кабине лифта, ожидание встречи с Рольфом Райнердом в холле пятого этажа были попытками отвлечься от настоящего страха, противоречащей всем законам логики убежденности в том, что Данни поднялся с каталки в морге и непонятно зачем отравился домой.

Этан не верил, что мертвецы могут ходить.

Сильно сомневался, что Данни, живой или мертвый, может причинить ему вред.

Тревожило другое: возможность того, что Данни Уистлер, если он действительно покинул больничную теплицу по собственной воле, был Данни только по имени. Он, чуть не утонув, провел три месяца в коме, и в его мозгу могли произойти необратимые изменения, Которые сделали бы его опасным.

И хотя в Данни было не только плохое, но и хорошее, во всяком случае, он признавал, что Ханна напрочь лишена пороков, его отличала крайняя безжалостность, и он не стеснялся применить силу. В преступном мире успеха добиваются не безупречными манерами и обаятельной улыбкой.

Он мог разбивать головы, когда понимал, что без этого не обойтись. Но иногда разбивал, если в этом и не было особой необходимости.

И если от Данни осталась темная половина, Этан предпочел бы не встречаться с ним. За долгие годы их отношения не раз и не два кардинально менялись, и не стоило исключать еще одного грядущего поворота.

В просторной гостиной стояли современные диваны и кресла с обивкой цвета соломы. А мебель - столы, стулья, комоды, буфеты, декоративные предметы - была китайским антиквариатом. То ли Данни нашел лампу с джинном и пожелал себе утонченный художественный вкус, то ли нанял очень дорогого дизайнера по интерьерам.

Из окон, высоко вознесенных над оливковыми деревьями, открывался вид на дома на противоположной стороне улицы и на небо, напоминавшее пропитанные водой угли и золу огромного, давно погасшего кострища.

Издалека донесся автомобильный гудок, перекрывший ровное урчание транспортного потока на Уилширском бульваре.

Дождь легонько постукивал по окнам: клик-клик-клик.

Но все эти звуки доносились снаружи. В гостиной стояла тишина. Слышалось только его дыхание. Да бухающие удары сердца.

Этан вошел в кабинет в поисках источника неяркого света.

На резном столике стояла бронзовая лампа с абажуром из алебастра. Нежно-желтый свет отражался многоцветьем от перламутровых вставок.

Ранее на столе в рамочке стояла фотография Ханны. Теперь она исчезла.

Этан вспомнил собственное удивление, когда увидел эту фотографию в свое первое посещение квартиры, одиннадцать недель тому назад, после того, как получил право вести все дела Данни.

Удивление соседствовало с испугом. Пусть Ханна уже пять лет как умерла, присутствие фотографии показалось ему актом эмоциональной агрессии, оскорблением ее памяти. Не могла она быть объектом любви, а когда-то и объектом желания, для человека, посвятившего жизнь преступлениям и насилию.

Этан фотографию не тронул. Да, закон позволял ему по своему усмотрению распоряжаться всей собственностью Данни, но он чувствовал, что на эту фотографию в красивой серебряной рамке его юрисдикция не распространяется. Он не может ни взять ее себе, ни уничтожить.

В больнице, в ночь смерти Ханны, а потом на похоронах, Этан и Данни заговорили друг с другом после двенадцати лет разлуки. Однако общее горе их не сблизило. За последние три года они не перекинулись ни словом.

На третью годовщину смерти Ханны Данни позвонил ему, чтобы сказать, что за последние тридцать шесть месяцев он долго думал о ее безвременной кончине в тридцать два года. И в результате ее уход, осознание, что в этом мире ему с ней уже никогда не встретиться, подействовали на него, изменили раз и навсегда.

Данни заявил, что отныне будет жить в рамках закона, полностью отойдет от криминала. Этан ему не поверил, но пожелал удачи. Более они не разговаривали.

Позднее ему стало известно через третьих лиц, что Данни ушел из активной жизни, больше не видится с Прежними друзьями и деловыми партнерами, превратился в отшельника, общается только с книгами.

Слухи эти не произвели на Этана особого впечатления. Он не сомневался, что рано или поздно Данни Уистлер возьмется за старое, собственно, и не верил, что его давний друг обрубил все свои связи с преступным миром.

Потом он узнал, что Данни вернулся в лоно церкви, каждую неделю ходит к мессе и держится со смирением, ранее ему совершенно несвойственным.

Правдой то было или нет, оставался один непреложный факт: Данни сохранил состояние, нажитое вымогательством, грабежами, торговлей наркотиками... Живя в роскоши, оплаченной такими грязными деньгами, любой искренне раскаявшийся человек испытывал бы столь сокрушающее чувство вины, что не мог не отдать неправедно нажитые богатства нуждающимся в помощи.

Из кабинета забрали не только фотографию Ханны. Исчезло и ощущение, что здесь жил и работал книгочей.

В углу лежали несколько десятков томов в кожаном переплете. Их сняли с двух полок книжных стеллажей, занимавших всю стену.

Сняли и одну полку, казалось бы, намертво заделанную в стойки. А часть задней стенки сдвинули в сторону, открыв стенной сейф.

Распахнув до отказа круглую, в двенадцать дюймов диаметром, полуоткрытую дверцу, Этан заглянул внутрь. Увидел пустоту.

Он не знал, что в кабинете есть сейф. Логика подсказывала, что о его существовании знали только Данни и установщик сейфа.

Человек с поврежденным мозгом одевается. Находит дорогу домой. Вспоминает комбинацию, открывающую сейфовый замок.

Или... мертвец приходит домой. Решив поразвлечься, берет с собой карманные деньги.

В таком контексте Этан не видел особых различий между Данни - мертвецом и Данни с серьезными нарушениями мозговой деятельности.


* * *

Глава 13

Шум стоял невероятный: перестук колес двух поездов, пронзительные свистки локомотивов, крики нацистов в деревнях, пальба американцев, атакующих холмы, везде трупы солдат, злобные офицеры СС в черной форме, загоняющие евреев в вагоны для скота третьего поезда, стоящего на станции, другие эсэсовцы, расстреливающие католиков и сбрасывающие тела в ров, вырытый в сосновом лесу.

Редко кто знал, что нацисты убили не только евреев, но и миллионы христиан. Большая часть верхушки нацистской партии была язычниками, поклонялась мифическим богам древней Саксонии, жаждала крови и власти.

Редко кто это знал, но Фрик входил в их число. Ему нравилось знать неизвестное другим. Исторические факты. Тайны. Загадки алхимии. Научные курьезы.

К примеру, как заставить ходить электрические часы с помощью картофелины. Для этого требовался медный штифт, цинковый гвоздь и провод. Часы, работающие от картофелины, казались абсурдом, но время-то показывали.

Или усеченная пирамида на долларовой купюре. Она представляла собой недостроенный храм Соломона. А глаз, плавающий над пирамидой, символизировал Великого Архитектора Вселенной.

Или кто построил первый лифт. Используя в качестве приводной силы людей, лошадей и, наконец, воду, римский архитектор Витрувий сконструировал первые лифты лет за пятьдесят до рождества Христова.

Фрик знал.

Но множество всяких и разных известных ему фактов не приносило никакой пользы в повседневной жизни. Со всеми этими знаниями он оставался для своего возраста худышкой-недомерком, с тощей шеей и огромными зелеными глазами матери. И если у матери глаза эти были одним из главных достоинств, то его превращали в нечто среднее между совой и инопланетянином. Но ему нравилось знать все эти факты, пусть они и не могли вытащить его из трясины Фрикдома14.

Владея экзотическими познаниями, неведомыми большинству людей, Фрик чувствовал себя чародеем. Или по меньшей мере учеником чародея.

Если не считать мистера Юнгерса, который приходил в поместье дважды в месяц, чтобы почистить и подремонтировать большую коллекцию современных и антикварных электрических поездов, только Фрик знал практически все о железнодорожной комнате и работе собранных в ней моделей.

Поезда принадлежали всемирно известной кинозвезде, Ченнингу Манхейму, который был его отцом. В закрытом для посторонних личном мире Фрика кинозвезду знали как Призрачного отца, поскольку обычно присутствовал он здесь только душой.

Призрачный отец мало что мог сказать о функционировании железнодорожной комнаты. На деньги, потраченные на приобретение коллекции, он мог бы купить целую страну Тувалу, но в поезда играл редко.

Большинство людей слыхом не слыхивали о государстве Тувалу. Оно раскинулось на девяти островах в южной части Тихого океана, население составляло десять тысяч человек, основными экспортными продуктами являлись копра и кокосовые орехи15.

Большинство людей понятия не имело, что такое копра16. Фрик - тоже. Он намеревался заглянуть в словарь с тех самых пор, когда узнал о существовании Тувалу.

Железнодорожная комната находилась в верхнем из двух подземных уровней, примыкала к гаражу. Длиной в шестьдесят восемь и шириной в сорок шесть футов, общей площадью она превосходила дом средних размеров.

Отсутствие окон позволяло полностью отсечь внешний мир. Здесь царила железнодорожная фантазия.

Вдоль двух коротких стен от пола до потолка стояли стеллажи, на которых и размещалась вся коллекция, за исключением моделей, которые использовались в данный момент.

На длинных стенах висели знаменитые картины поездов. На одной локомотив, ярко светя прожектором, вырывался из густого тумана. На другой катил по залитым лунным светом прериям. Самые разные поезда мчались сквозь леса, пересекали реки, поднимались в горы под дождем, снегом, в тумане, темной ночью, клубы дыма вырывались из трубы, искры летели из-под колес.

А середину этой большущей комнаты занимал маститый стол с множеством ножек. На нем соорудили искусственный ландшафт с зелеными холмами, полями, лесами, долинами, ущельями, реками, озерами. Семь миниатюрных городков (счет крохотным жилым домам, школам, больницам, магазинам шел на сотни) соединялись как железными, так и асфальтированными дорогами. Модель включала восемнадцать мостов, девять тоннелей. Плюс множество разнообразных повороти железной дороги, прямые участки, спуски, подъемы. Рельс и шпал на модели было больше, чем кокосом и Тувалу.

Удивительная конструкция занимала площадь пятьдесят на тридцать два фута, и человек мог или ходить вокруг, или, открыв калитку, войти внутрь, совершить небольшую экскурсию, на какое-то время стать Гулливером в стране лилипутов.

Фрику нравилось чувствовать себя Гулливером.

С его легкой руки на площадке появились армии игрушечных солдатиков, и теперь он одновременно играл и в поезда, и в войну. Учитывая, что солдатиков у него было сколько душе угодно, игра получалась интересной.

Телефонные аппараты стояли и у массивного стола, и у двери. Когда заиграла его личная мелодия, Фрик удивился. Ему звонили редко.

Поместье обслуживали двадцать четыре линии. Две относились к системе безопасности, по одной шел постоянный мониторинг систем обогрева и кондиционирования. Две служили для получения и отправления фиксов, еще две связывали поместье с Интернетом.

Шестнадцатью из семнадцати оставшихся пользовались члены семьи и обслуживающий персонал. Линия 24 имела особое предназначение.

Отец Фрика использовал четыре линии, поскольку Весь мир, а однажды даже президент Соединенных Штатов, хотел с ним поговорить. Ченнингу (или Чену, Ченни, а как-то даже Чи-Чи, так называла его одна влюбленная актриса) звонили, даже когда его не было в поместье.

Миссис Макби также имела четыре линии, пусть но и не означало, как иногда шутил Призрачный отец, что миссис Макби начала думать, будто по важности она уже сравнялась со своим боссом.

Ха-ха-ха.

Одна линия обслуживала квартиру мистера и миссис Макби. Остальные три являлись служебными.

В обычные дни домоправительнице они и не требовались. Но вот когда миссис Макби планировала и готовила прием четырех или пяти сотен голливудских кретинов, этих линий еще и не хватало, чтобы решить все вопросы с компаниями, поставляющими продукты и занимающимися обслуживанием гостей, цветочниками, многочисленными агентами и представителями приглашенных, которых следовало заранее оповестить о приближении незабываемого события.

Фрик не раз задумывался над тем, а стоит ли затрачивать на все это столько средств и усилий.

К концу приема половина гостей отбывали настолько пьяными или накачанными наркотиками, что утром уже не могли вспомнить, где провели вечер.

С тем же успехом можно было бы посадить их на пластиковые стулья, сунуть в одну руку пакет с бургерами, а рядом поставить бадью вина, чтобы они могли, как обычно, напиться до беспамятства. А потом их бы отправили домой, а утром, тоже как обычно, они бы проснулись, не соображая, где побывали и чем их там угощали.

Мистер Трумэн, возглавляя службу безопасности, имел в своей квартире два телефона, личный и служебный.

Из шестерых горничных только две жили в поместье и делили одну телефонную линию с шофером.

Свой телефон был у садовника, а совершенно жуткий шеф-повар, мистер Хэчетт, и веселый повар, мистер Баптист, имели одну линию на двоих.

Личный секретарь Призрачного отца, мисс Хепплуайт, пользовалась двумя линиями.

Фредди Найлендер, знаменитая супермодель, известная во Фриксильвании как Номинальная мать, имела в поместье собственный телефон, хотя развелась с Призрачным отцом чуть ли не десять лет тому назад, и за это время не оставалась на ночь и десяти раз.

Призрачный отец как-то сказал Фредди, что время от времени звонит ей, чтобы услышать, что наконец-то она решила вернуться к нему и теперь навсегда останется дома.

Ха-ха-ха. Ха-ха-ха.

Фрик получил свою личную телефонную линию в шесть лет. Никому не звонил, за исключением одного раза, когда, воспользовавшись контактами отца, достал отсутствующий в телефонных справочниках домашний номер мистера Майка Майерса, актера, который озвучивал главного героя мультфильма "Шрек", чтобы сказать ему, что Шрек абсолютно, и сомнений тут быть не могло, абсолютно потрясающий.

Мистер Майерс поговорил с ним очень тепло, и голосом Шрека, и многими другими голосами, заставив смеяться до боли в животе. Эти боли, вызванные перенапряжением мышц брюшины, обусловило не только умение мистера Майерса смешить людей. Просто в последнее время Фрику не удавалось тренировать эту группу мышц, как хотелось бы.

Отец Фрика, который свято верил в существование паранормальных явлений, оставил последнюю линию для звонков мертвых. И тому был повод.

И вот теперь, впервые за восемь дней после последнего звонка Призрачного отца, Фрик услышал характерную мелодию, зазвучавшую в телефонах железнодорожной комнаты.

Своя мелодия была у каждого из тех, кому в поместье полагалась телефонная линия. Телефоны Призрачного отца издавали простенькое брррррр. Телефоны миссис Макби звенели, как колокольчики. У мистера Трумэна - наигрывали первые девять нот саундтрека древнего полицейского телевизионного сериала "Драгнет"17. Мистер Трумэн, как и Фрик, находил сие глупостью, но терпел.

Всего телефонная станция, обслуживающая поместье, могла воспроизводить двенадцать мелодий. Восемь - стандартных, четыре, вроде "Драгнета", по желанию заказчика.

Фрик оставил себе самую тупую из стандартных мелодий, которую производитель охарактеризовал как "веселый, радующий ребенка звук, наиболее подходящий для комнаты, где спит новорожденный, или для спален младших детей". Ответа на вопрос, почему младенцы в колыбельках или малыши, которые только учились ходить, должны иметь собственные телефоны, у Фрика так и не нашлось.

Чтобы они могли связаться с магазином детских игрушек и заказывать резиновые кольца со вкусом лобстера для режущихся зубов? Или чтобы позвонить матери и сказать: "Эй, я тут навалил в подгузник, и мне совершенно не нравится лежать в говне. Глупость.

"Ооодилии-ооодилии-оо", - тренькали телефоны в железнодорожной комнате.

Фрик ненавидел этот звук. Ненавидел еще в шесть лет, а теперь ненависть эта только усилилась. "Ооодилии-ооодилии-оо".

Этот звук могла издавать какая-нибудь пушистая, кругленькая, розовая зверушка, полумедведь, полусобака, в идиотском видеошоу для дошкольников, которые думали, что такие глупые передачи, как "Телепузики" - вершина юмора и совершенства.

Униженный этим звуком, пусть и в железнодорожной комнате никого, кроме него, не было, Фрик повернул два тумблера, отключив подачу электричества к поездам, и снял трубку после четвертого звонка.

- Ресторан "У Боба" на Тараканьей ферме, - ответил он. - Сегодняшнее блюдо дня - сальмонелла на гренке с шинкованной капустой всего за бакс.

- Привет, Эльфрик, - ответил мужской голос.

Фрик то ожидал услышать голос отца. Если бы услышал голос Номинальной матери, то у него точно бы остановилось сердце, и он, уже бездыханный, повалился бы на пульт управления железной дорогой.

Все работники поместья, за исключением, возможно, мистера Хэчетта, скорбели бы о нем. Глубоко, искренне сожалели о его безвременной кончине. Глубоко-глубоко, искренне-искренне. Примерно сорок минут. А потом занялись бы делами, занялись бы подготовкой поминок, на которые получили бы приглашение согни знаменитых или почти знаменитых голливудских пьяниц, наркоманов и жополизов, жаждущих Приложиться губами к золотой заднице Призрачного отца.

Кто вы? - спросил Фрик.

Наслаждаешься игрой в поезда, Фрик? Фрик никогда не слышал этого голоса. Определенно, с ним разговаривал не работник поместья. Следовательно, незнакомец.

Большинство тех, кто работал в поместье, не знали, что Фрик в железнодорожной комнате, а посторонний человек вообще не мог об этом знать.

Откуда вы знаете насчет поездов?

О, я знаю многое из того, что неизвестно другим людям. Так же, как ты, Фрик. Так же, как ты.

Волосы на загривке Фрика встали дыбом, превратились в лес пик.

Кто вы?

Ты меня не знаешь. Когда твой отец возвращается из Флориды?

Если вы так много знаете, может, сами скажете мне?

- Двадцать четвертого декабря. Вскоре после полудня. В канун Рождества, - ответил незнакомец.

Этим он Фрика не удивил. Миллионы людей знали о нынешнем местопребывании его старика и планах Последнего. Всего лишь неделю тому назад Призрачный отец выступил в "Энтетейнмент тунайт"18, рассказал о фильме, в котором снимается, и о своих планах пронести рождественские каникулы дома. Фрик, я бы хотел стать твоим другом.

- Вы что, извращенец?

Фрик слышал об извращенцах. Черт, скорее всего, встречался с сотнями извращенцев. Он не знал, что они могли сделать с ребенком, не знал, что им нравится делать больше всего, но знал, что они существуют, с их коллекциями заспиртованных детских глаз, с ожерельями из костей своих жертв.

- У меня нет ни малейшего желания причинить тебе вред, - ответил незнакомец. Ничего другого извращенец сказать и не мог. - Совсем наоборот. Я хочу помочь тебе, Фрик.

- Помочь в чем?

- Выжить.

- Как вас зовут?

- У меня нет имени.

- Оно есть у всех, пусть даже это имя - Годзилла.

- У меня его нет. Я - единственный среди множества, без имени. Надвигается беда, юный Фрик, и тебе нужно подготовиться к ее приходу.

- Какая беда?

- Ты знаешь место в доме, где ты можешь спрятаться, чтобы тебя никто не нашел? - спросил незнакомец.

- Странный вопрос.

- Тебе понадобится место, где ты сможешь так спрятаться, чтобы тебя никто не нашел. Никому не известное, очень секретное убежище.

- Спрятаться от кого?

- Этого я тебе сказать не могу. Давай назовем его Чудовищем-в-Желтом. Но убежище тебе понадобится скоро.

Фрик знал, что он должен положить трубку, что это опасно - продолжать разговор с таким психом. Скорее всего, он имел дело с извращенцем, которому каким-то образом посчастливилось раздобыть его телефон, и скоро тот начнет обращаться к нему с неприличными предложениями. Но этот парень на другом конце провода мог оказаться и колдуном, чары которого действовали на расстоянии, или даже злым психиатром, который мог загипнотизировать его по телефону и заставить грабить винные магазины и приносить ему деньги, при этом кудахча, как курица.

Осознавая все эти и многие другие риски, Фрик тем не менее оставался на линии. Никогда раньше он не вел столь интересного телефонного разговора.

На случай, если человек без имени может оказаться

тем самым Чудовищем-в-Желтом, от которого ему придется прятаться, Фрик сказал: "Между прочим, у меня есть телохранители, а у них автоматы".

- Это неправда, Эльфрик. Ложь не принесет тебе ничего, кроме горя. Да, поместье охраняется, но охрана не поможет, когда придет час испытаний, когда появится Чудовище-в-Желтом.

- Это правда, - стоял на своем Фрик. - Мои телохранители - бывшие коммандос отряда "Дельта", а один из них до этого был мистером Вселенная. Они любого скрутят в бараний рог. Незнакомец не отреагировал.

- Эй? - спросил Фрик через пару секунд. - Вы здесь?

Мужчина заговорил шепотом:

- Похоже, ко мне гость, Фрик. Позвоню позже. - Шепот стал еще тише. Фрику пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слона. - А пока начни искать это глубокое и секретное убежище. Времени у тебя немного.

- Подождите, - вскинулся Фрик, но связь оборвалась.


* * *

Глава 14

С пистолетом в руке, направив ствол к потолку, Этан проходил комнату за комнатой необъятной квартиры Данни Уистлера, пока не добрался до спальни.

На прикроватном столике горела лампа. В изголовье большой кровати Этан увидел декоративные подушки в наволочках из расшитого шелка, аккуратно разложенные домоправительницей.

Лежала на кровати и торопливо сброшенная мужская одежда. Мятая, в пятнах, еще влажная от дождя. Брюки, рубашка, носки, нижнее белье.

В углу валялась пара туфель.

Этан не знал, в чем ушел Данни из больницы Госпожи Ангелов. Но мог бы поставить последний цент, что именно эта одежда и валялась сейчас на кровати.

Подойдя к ней, почувствовал тот самый неприятный запах, который уловил еще в лифте. Теперь с легкостью распознал некоторые составляющие этого запаха: мужской пот, какая-то едкая мазь на основе сульфата, моча. Запах болезни, идущий от тех, кто прикован к постели и для кого водные процедуры заключаются в протирании тела влажной губкой.

Этан понял, что фоновый шум, шипение, источником которого он полагал дождь, на самом деле доносится из примыкающей к спальне ванной: там текла вода.

В щель между косяком и приоткрытой дверью проникал не только шум, но свет и пар: там горела лампа и лилась горячая вода.

Этан полностью распахнул дверь.

Увидел золотистый мрамор пола и стен, черный гранитный столик с двумя раковинами из черной керамики и золотыми кранами.

Вдоль столика тянулось большое зеркало, помутневшее от конденсата, в котором едва отражался его бесформенный силуэт.

В воздухе клубился пар.

К ванной примыкала туалетная кабинка. За открытой дверью виднелся унитаз. В кабинке никого не было.

Данни чуть не утонул в этом самом унитазе.

Соседи с четвертого этажа услышали, как он боролся за жизнь, кричал, звал на помощь.

Полиция прибыла быстро и поймала обратившихся в бегство убийц. Данни нашли рядом с унитазом. Он лежал на боку, в полубессознательном состоянии, выхаркивал воду.

К тому времени, как подъехала машина "Скорой помощи", впал в кому.

Нападавшие, они заявились то ли за деньгами, то ли чтобы отомстить, то ли и за тем, и за другим, в последнее время не имели с Данни никаких дел. Они отсидели по шесть лет, только-только освободились и пришли, чтобы решить какой-то давнишний вопрос.

Данни, возможно, и надеялся, что полностью и окончательно порвал с криминальным прошлым, но в тот день ему пришлось расплачиваться за старые грехи.

Теперь на полу ванной лежали два смятых, влажных черных полотенца. Два сухих остались висеть на вешалке.

Душевая находилась в дальнем правом углу от двери. Даже с такого расстояния из-за пара и матовых стенок душевой Этан не мог разглядеть, есть ли кто внутри.

Приближаясь к кабинке, Этан попытался представить себе, какого Данни Уистлера он ожидал увидеть. С болезненно бледной, местами серой кожей, которая неспособна порозоветь от горячей воды. Сероглазого, с покрасневшими от кровоизлияний белками.

По-прежнему с пистолетом в правой руке, левой он ухватился за ручку дверцы душевой кабинки и, после короткой заминки, открыл.

Никого. Вода падала на мраморный пол и стекала в сливное отверстие.

Всунувшись в кабинку, он добрался до крана и выключил воду.

Внезапно установившейся тишиной он столь же явно объявил о своем присутствии в квартире, как если бы громко позвал Данни.

Нервно повернулся к двери в спальню, словно ожидая некой реакции, но не зная, какой она будет.

Даже с выключенной водой пар по-прежнему продолжал выходить из душевой, клубясь над стеклянной дверью и вокруг Этана.

Несмотря на пропитанный влагой воздух, во рту у него пересохло. Прижатые друг к другу, язык и небо с неохотой разлепились, как две половинки "велкро"19.

Когда Этан направился к двери ванной, его внимание вновь привлекло движение собственного смутного и бесформенного отражения на затуманенном зеркале над раковинами.

И тут же, увидев невероятное, он остановился, как вкопанный.

В зеркале, под пленкой конденсата отражалось что-то бледное, такое же размытое, как и отражение Этана, но тем не менее узнаваемое: фигура то ли мужчины, то ни женщины.

Но Этан был один. Быстро оглядевшись, он не заметил ни какого-либо предмета, ни архитектурной формы, которые затуманенное зеркало могло бы выдать за призрачную человеческую фигуру.

Этан закрыл глаза. Открыл. Призрачная фигура в зеркале никуда не делась.

Слышать он мог только биение своего сердца, которое стучало все быстрее и быстрее, соревнуясь в скорости с отбойным молотком, гоня и гоня в мозг кровь, чтобы очистить его от видений, которые не объяснялись законами логики.

Конечно же, его воображение по-своему обыграло какую-то тень, упавшую на зеркало, точно так же, как он сам не раз и не два видел людей, драконов и много чего еще в плывущих по летнему небу облаках.

Но в это самое мгновение человек, дракон, кто бы он ни был, шевельнулся. Во всяком случае, Этан увидел, как шевельнулось отражение.

Не очень заметно, на чуть-чуть, но достаточно, чтобы сердце Этана, превратившееся в отбойный молоток, пропустило удар-другой.

Понятное дело, и шевеление в затуманенном зеркале было воображаемым, но если и было, то он снова вообразил это шевеление. Фигура знаком предлагала ему подойти ближе, подзывала к себе.

Этан никогда бы не признался ни Рисковому Янси, ни любому другому копу, с которым служил, ни даже Ханне, будь она жива, что, протягивая руку к зеркалу, ожидал коснуться не мокрого стекла, но другой руки, войти в контакт с холодным и запретным Потусторонним.

Он стер дугу тумана, оставляя за своими пальцами блестящую мокрую полосу.

Но одновременно с его рукой двигался и фантом, уходя от чистой полосы. Ускользающий, он оставался за завесой конденсата... и двигался прямо перед Этаном.

Если не считать лица, отражение Этана в зеркале было темным, поскольку темными были его одежда, волосы. А теперь прячущаяся за конденсатом форма поднималась, бледная, как лунный свет, и, пусть такого и быть не могло, перекрывала его отражение.

Страх стучался к нему в сердце, но впускать его Этан не собирался, как прежде, на службе, попадая под огонь преступников, не впускал панику.

Да и чувствовал он себя так, словно вошел в транс, принимая невероятное столь же легко, как если бы ему все это снилось.

Фантом наклонился к нему, будто пытался с той стороны зеркала разглядеть его сущность. И точно так же он наклонялся к зеркалу, чтобы получше изучить фантом.

Вновь подняв руку, Этан осторожно стер узкую полосу конденсата, в полной уверенности, что, оказавшись лицом к лицу со своим отражением, увидит не свои глаза, а серые Данни Уистлера.

Опять фантом в зеркале переместился, быстрее, чем рука Этана, оставаясь размытым за пеленой конденсата.

И только когда воздух с шумом вырвался из груди, до Этана дошло, что все это время он не дышал.

И на вдохе услышал, как в дальнем конце квартиры что-то загремело в перезвоне разбитого стекла.


* * *

Глава 15

Сдавая кровь на анализ в Паломарскую лабораторию, Этан попросил определить, нет ли в ней наркотических веществ, на случай, что ему ввели их без его ведома. Потому что именно в этом Этану виделось объяснение случившегося с ним в доме Рольфа Райнерда.

Теперь, покидая заполненную паром ванную, он чувствовал себя столь же сбитым с толку, как и в тот момент, когда, получив по пуле в живот и грудь, очутился за рулем "Экспедишн" целым и невредимым.

Что бы ни происходило, или вроде бы происходило, в зеркале, он больше не мог полностью доверять своим чувствам. А потому двинулся дальше с еще большей осторожностью, твердя себе: то, что он видит, и действительность могут разниться.

Он прошел по комнатам, которые уже осмотрел, Потом оказался на новой территории, наконец попал на кухню. Осколки стекла блестели на столе для завтрака, на полу.

Также на полу лежала серебряная рамка, исчезнувшая со стола в кабинете. Фото Ханны из нее вытащили.

Тот, кто взял фотографию, слишком спешил, чтобы развернуть четыре зажима, удерживающие на месте заднюю стенку рамки. Вместо этого разбил стекло.

Этан увидел, что дверь черного хода распахнута.

За нею был большой холл, общий на оба пентхауза. Другая дверь вела на лестницу. Чуть дальше находился грузовой лифт, предназначенный для перевозки холодильников и громоздкой мебели.

Если кто-то и воспользовался лифтом, чтобы спуститься вниз, он уже добрался до цели. Потому что мотор лифта не шумел, то есть кабина стояла на месте.

Этан поспешил к двери пожарной лестницы. Открыл, прислушался, застыв на пороге.

Стон, меланхолический вздох, звяканье цепей... даже призрак издал бы хоть какой-то звук, но с лестницы доносилась только мертвая тишина.

Этан быстро спустился вниз, восемь пролетов до первого этажа, еще два до подземного гаража. Не встретил ни жильца из плоти и крови, ни призрака.

Запах болезни, пота и немытого тела, который Этан уловил в лифте, исчез. Его заменил слабый запах мыла, словно через холл прошел человек, только что принявший ванну. И пряный запах лосьона после бритья.

Открывая стальную дверь пожарной лестницы, входя в гараж, он услышал шум работающего двигателя, до него долетел запах выхлопных газов. Из сорока парковочных мест многие, по случаю рабочего дня, пустовали.

Неподалеку от ворот автомобиль выезжал с места парковки. Этан узнал темно-синий "Мерседес" Данни.

Приведенный в действие пультом дистанционного управления, электромотор поднимал ворота.

С пистолетом в руке Этан побежал к автомобилю, который уже подкатил к воротам. Они поднимались медленно, так что "Мерседесу" пришлось остановиться. Через заднее окно Этан видел силуэт головы сидящего за рулем мужчины, но кто именно сидел за рулем, понять не мог: освещенности не хватало.

К "Мерседесу" он приближался по широкой дуге, с тем чтобы получить возможность взглянуть в окно дверцы водителя.

Автомобиль рванулся к воротам еще до того, как те успели полностью подняться. Крыша "Мерседеса" и нижний их торец разминулись на считанные миллиметры, и по крутому пандусу автомобиль вылетел на улицу.

Проезжая под воротами, водитель успел нажать кнопку "CLOSE"20, и к тому моменту, когда Этан добрался до них, они начали опускаться. А "Мерседес" успел скрыться из виду.

Этан постоял, глядя сквозь уменьшающийся зазор в серый свет непогоды.

Дождевая вода потоком лилась по пандусу, пенились у прорезей решеток сливной канализации.

На бетоне пандуса лежала маленькая ящерица, наполовину раздавленная колесом, но еще живая, пытающаяся выбраться из потока воды. С невероятным упорством, дюйм за дюймом, она ползла вверх, будто верила, что на вершине пандуса какая-то сила излечит все ее раны.

Не желая становиться свидетелем неизбежного поражения крошечного существа и гибели ящерицы на канализационной решетке, Этан отвернулся.

Сунул пистолет в наплечную кобуру.

Посмотрел на руки. Они тряслись.

Поднимаясь по пожарной лестнице на пятый этаж, он опять уловил запахи мыла и лосьона после бритья. Только на этот раз к двум первым запахам прибавился третий, очень слабый, но тревожащий.

По всему выходило, что Данни Уистлер - живой человек, а не оживший труп. Ибо с какой стати ходячему мертвяку заявляться домой, принимать душ, бриться и переодеваться в чистую одежду? Абсурд.

На кухне Этан нашел совок, щетку и собрал осколки стекла.

В раковине увидел ложку и открытый контейнер с мороженым. Вероятно, недавно воскресших так и тянуло на шоколадно-карамельное лакомство.

Он убрал контейнер в морозильник, отнес пустую рамку в кабинет.

В спальне на несколько мгновений задержался перед дверью в ванную. Ему хотелось еще раз взглянуть на зеркало, увидеть, затуманено ли оно, двигается ли то, чего в зеркале не должно быть.

Но решил, что намеренная встреча с фантомом - идея не из лучших. Поэтому вышел из квартиры, предварительно погасив везде свет, и запер за собой дверь.

В лифте, спускаясь, подумал: "По той же причине,по которой вошедший в поговорку волк надевает овечью шкуру, чтобы стать незаметным в овечьем стаде".

Вот почему ходячий мертвяк будет принимать душ, бриться, надевать хороший костюм.

А когда лифт доставил Этана на мерный этаж, он уже знал, что чувствовала Алиса, падая в кроличью норку.


* * *

Глава 16

Отключив железные дороги, Фрик оставил мерзких нацистов с их черными замыслами, поменял нереальность железнодорожной комнаты на нереальность многомиллионной коллекции автомобилей в гараже и побежал к лестнице.

Он мог бы воспользоваться и лифтом. Но слишком уж медлительным для его нынешнего настроения был механизм, поднимающий и опускающий кабину посредством мощного гидравлического поршня.

А двигатель Фрика работал на полных оборотах. Телефонный разговор со странным незнакомцем, которого Фрик окрестил Таинственным абонентом, стал высокооктановым горючим для мальчика со скучной жизнью, богатейшим воображением и множеством утекающих сквозь пальцы часов, которые следовало чем-то заполнить.

Он не поднимался по ступеням, он атаковал их. Резво перебирая ногами, перехватывая рукой за перила, Фрик оставил позади подвал, покорил два, четыре, шесть, восемь длинных пролетов, вознесся на самый верх Палаццо Роспо, где на третьем этаже находились его апартаменты.

Похоже, только Фрик знал значение названия, которое присвоил особняку его первый владелец: Палаццо Роспо. Понятное дело, едва ли не все знали, что Palazzo - дворец на итальянском, но никто, за исключением разве что нескольких задирающих нос европейских режиссеров, понятия не имел, что означает слово rospo.

Справедливости ради следует отметить, что людей, которые приезжали в поместье, совершенно не интересовало ни то, как называется особняк, ни что означают слова, образующие его название. Их занимали куда более серьезные заботы: к примеру, кассовые сборы за уик-энд, рейтинги вечерних телепередач, последние изменения в высшем руководстве киностудий и телекоммуникационных компаний, кого удастся нагреть в готовящейся сделке и насколько, как запудрить мозги тому, кого предстоит нагреть, чтобы он ни о чем не догадался, где найти нового поставщика кокаина, и не стала бы их карьера успешнее, если б первую подтяжку лица они сделали в восемнадцать лет.

Среди тех немногих, кто задумывался о названии особняка, единства не было: сторонники имелись у нескольких версий.

Некоторые верили, что дом назван в честь знаменитого итальянского политика, философа или архитектора. В киноиндустрии число людей, которые что-нибудь знали о политиках, философах и архитекторах, не превышало числа тех, кто мог прочитать лекцию о структуре материи на субатомном уровне, поэтому данная версия легко принималась за истину и никогда не оспаривалась.

Другие не сомневались, что Роспо - или девичья фамилия любимой и незабвенной матери первого владельца особняка, или название фирмы-изготовителя санок, на которых этот самый владелец катался в детстве, когда в последний раз был по-настоящему счастлив.

Нашлись и такие, кто утверждал, что особняк назван в честь тайной любви владельца, молодой актрисы Веры Джин Роспо.

Вера Джин Роспо действительно существовала и снималась в середине 1930-х годов, пусть и настоящее имя у нее было другое: Хильда Мей Глоркал.

Продюсер, агент или кто-то еще, переименовавший актрису в Роспо, должно быть, презирал бедную Хильду. Потому что rospo на итальянском - жаба.

Похоже, только Фрик знал, что Палаццо Роспо на итальянском, по существу, означает Жабий дом.

Фрик провел некоторые исследования. Ему нравилось узнавать новое.

Вероятно, киномагнат, который построил особняк более шестидесяти лет тому назад, обладал чувством юмора и читал "Ветер в ивах"21. В этой книге действовал персонаж, которого звали Жаба, а жил он в роскошном особняке, который, само собой, именовали не иначе, как Жабий дом.

В эти дни никто в кинобизнесе книг не читал.

И по личному опыту Фрик знал, что и чувства юмора в кинобизнесе тоже ни у кого не было.

Он поднимался по лестнице так быстро, что уже тяжело дышал, когда добрался до северного коридора третьего этажа. Знал, что тяжелое дыхание ни к чему хорошему не приведет. Что ему надо остановиться. Передохнуть.

Вместо этого поспешил по северному коридору к восточному, где находились его комнаты. Антикварная мебель на верхнем этаже, мимо которой он проходил, отличалась высоким качеством, но не тянула на музейную, стоявшую на двух нижних этажах.

Комнаты Фрика заново обставили год тому назад. Дизайнер по интерьеру, нанятый Призрачным отцом, сам возил Фрика по магазинам. На новую мебель Призрачный отец выделил тридцать пять тысяч долларов.

Фрик не просил заменить мебель в своих комнатах. Он вообще ни о чем не просил, за исключением Рождества, когда от него требовалось составить список всего, что ему хотелось бы получить от Санта-Клауса, и вручить его миссис Макби.

Идея по замене мебели исходила от Призрачного отца.

Никто, кроме Фрика, не думал, что это безумие - давать девятилетнему мальчику тридцать пять тысяч баксов на замену мебели. Дизайнер и продавцы вели себя так, будто не происходит ничего особенного и у каждого девятилетнего мальчика есть аналогичная сумма, которую он может потратить с аналогичной целью.

Психи.

У Фрика часто мелькала мысль о том, что все эти сладкоголосые, по виду благоразумные люди, которые окружали его, на самом деле ГЛУБОКО БЕЗУМНЫ.

Мебель он подобрал современную, изящную, яркую.

Он ничего не имел против антиквариата и художественных произведений давно минувших дней. Они ему нравились. Но полагал, что шестьдесят тысяч квадратных футов антиквариата - уже перебор.

В своих личных апартаментах он хотел чувствовать себя ребенком, а не французским стариком-карликом, каким казался себе в окружении старинной французской мебели. Ему хотелось верить, что будущее - не эфемерность, а действительно существует.

В своей квартире он был полным хозяином. Состояла она из гостиной, спальни, ванной и большого стенного шкафа.

Правда, последнее помещение шкафом называли напрасно. Будь у Фрика "Порше", он бы без труда мог въехать в этот шкаф.

Л если бы он указал "Порше" в списке для дорогого Санта-Клауса, то в рождественское утро автомобиль наверняка стоял бы на подъездной дорожке, с огромным подарочным бантом на крыше.

Психи.

Хотя одежды у Фрика было больше, чем ему требовалось, больше, чем он хотел бы иметь, для его гардероба с лихвой хватало и четверти шкафа. Остальное пространство использовалось для полок, занятых его коллекцией солдатиков, их он обожал, нераспакованными коробками с компьютерными играми, к ним не проявлял ни малейшего интереса, и видеокассетами и ди-ви-ди с глупыми фильмами для детей, выпущенными в прокат за последние пять лет, которые присылались ему прямо со студий теми, кто хотел заработать лишние очки в глазах отца.

Вдоль дальнего торца стенного шкафа шириной в девятнадцать футов стояли три стеллажа от пола до потолка. Сунув руку под третью полку правого, Фрик нажал скрытую там кнопку. Центральная секция являла собой потайную дверь, которая поворачивалась на расположенных по центру верхнем и нижнем шарнирах. Ширина секции составляла десять дюймов, так что с обеих сторон открывался проход примерно в два с половиной фута.

Некоторым взрослым пришлось бы протискиваться в такую щель бочком. Фрик же без труда входил в секретный бункер, расположенный за стенным шкафом.

За стеллажами находился предбанник, площадью шесть на шесть футов, и дверь из нержавеющей стали. Пусть и не из цельной плиты, выглядела она внушительно со своими четырьмя дюймами толщины.

Дверь была не заперта три года тому назад, когда Фрик обнаружил бункер. Оставалась незапертой и теперь. Ключ он так и не нашел.

Помимо обычной ручки справа, у двери была и вторая, посередине. Эта поворачивалась на триста шестьдесят градусов. По существу, не ручка, а рычаг вроде тех, что стояли на окнах.

По обе стороны от центральной ручки находились какие-то непонятные штуковины. Фрик решил, что это вроде бы клапаны.

Открыв дверь, он зажег свет и вошел в комнатку шестнадцать на двенадцать футов. Во многом очень странное место.

Пол вымостили стальными пластинами. Стены и потолок обили стальными листами.

Все пластины и листы тщательно сварили между собой. Внимательно изучая комнатку, Фрик не сумел найти в швах ни трещины, ни мельчайшего отверстия.

По периметру двери проложили резиновую ленту. За долгие годы она потрескалась, покоробилась, рассохлась, но в свое время наверняка обеспечивала герметичное соединение, не пропуская воздух между дверью и косяком.

С внутренней стороны в дверь вварили сетчатый экран, за которым находился какой-то механизм. Фрик не раз и не два изучал его с помощью ручного фонаря. Через сетку он видел лопасти, шестеренки, подшипники, еще какие-то детали, названий которых не знал.

Он полагал, что наружный рыча) использовался для того, чтобы вращать устройство с лопастями, призванное отсасывать воздух из стальной комнаты через клапаны, пока внутри не создастся вакуум.

Предназначение комнаты оставалось для него загадкой.

Впрочем, он предположил, что стальная комната могла быть задыхаторией.

Слово "задыхатория" Фрик придумал сам. Он представлял себе злого гения, который, держа свою жертву на мушке пистолета, заставлял се войти в задыхаторию, захлопывал дверь, а затем с радостным смехом откачивал воздух, пока жертва не задыхалась.

В книгах злодеи иногда придумывали сложные механизмы и способы для убийства, хотя нож или пистолет могли сэкономить много времени и средств. Но книжные злодеи, похоже, не признавали простоты.

Однако некоторые элементы дизайна комнаты противоречили этой леденящей кровь версии.

Хотя бы поворотная рукоятка, которая открывала накладной замок, снаружи запиравшийся на ключ. То есть принимались специальные меры предосторожности, чтобы человек не остался запертым в комнате, благодаря случайному стечению обстоятельств или по чьей-то злой воле.

Вторым таким элементом являлись стальные крюки. Двумя рядами они торчали из потолка, каждый ряд на расстоянии двух футов от стены.

Глядя на крюки, Фрик слышал, что дышит так же тяжело, как и в тот момент, когда преодолел последний из восьми лестничных маршей. Звук каждого выдоха и вдоха срывался с губ и отражался от металлических стен.

Зуд, возникший между лопатками, быстро распространялся к шее. Он знал, что это означает.

Он не просто учащенно дышал. У него начиналась одышка и сопутствующие ей хрипы.

Внезапно грудь сжало, воздуха стало не хватать. При выдохе хрипы звучали громче, чем при вдохе, не оставляя сомнений в том, что у него приступ астмы. Он чувствовал, как сжимаются дыхательные пути.

Вдохнуть ему теперь удавалось куда легче, чем выдохнуть. Но он не мог получить порцию свежего воздуха, не освободившись от уже отдавшего кислород.

Ссутулившись, наклонившись вперед, он напрягал мышцы стенок легких и шеи, чтобы выжать из себя застоявшийся в легких воздух. Безуспешно.

Из этого следовало, что его ждет сильный приступ.

Он схватился за ингалятор, висевший на брючном ремне.

В трех случаях, которые он помнил, воздуха ему не хватало до такой степени, что кожа принимала синюшный оттенок, и приходилось вызывать "Скорую помощь". Вид синего Фрика пугал всех, как ничто другое.

Отцепленный от ремня, ингалятор выскользнул из его пальцев. Упал на пол, застучал по стальным плитам.

Хрипя, Фрик наклонился, чтобы поднять ингалятор, голова пошла кругом, он опустился на колени.

Перед глазами все плыло, поле зрения сужалось, со всех сторон его теснила темнота.

Никто никогда не фотографировал его в синей фазе. А ему давно хотелось посмотреть, как он выглядит, становясь цвета лаванды, цвета индиго.

Дыхательные пути сжимало все сильнее. Хрипы становились все пронзительнее. Казалось, он проглотил свисток, который застрял в горле и посвистывает там.

Когда рука вновь нащупала ингалятор, он крепко сжал его и улегся на спину. Напрасно. Лежа на спине, он вообще не мог дышать. Да и воспользоваться ингалятором в таком положении не представлялось возможным.

А над головой сверкали стальные крюки.

Не самое лучшее место для сильного приступа астмы. В груди не хватало воздуха, чтобы закричать. Да и

крика бы никто не услышал. Палаццо Роспо строили на совесть: звук не пошел бы дальше этих стен. Фрика охватило отчаяние.


* * *

Глава 17

В кабинке мужского туалета торгового центра Корки Лапута черным маркером расписывал стенки расистскими призывами.

Сам он не был расистом. Ни одна этническая группа не вызывала у него отрицательных эмоций, он презирал человечество в целом. Собственно, среди его знакомых не было человека, который полагал бы себя расистом.

Люди, однако, верили, что вокруг них полным-полно тайных расистов. Им хотелось в это верить, чтобы иметь цель в жизни, чтобы иметь возможность кого-то ненавидеть.

Для значительной части человечества потребность ненавидеть была такой же насущной, как потребность есть или дышать.

А некоторые обожали возмущаться, все равно по какому поводу. И Корки с радостью расписывал стены кабинки, зная, что у некоторых посетителей туалета надписи эти вызовут приступ гнева и добавят новую толику желчи в горечь их жизни.

Работая, Корки бубнил под нос мелодию, которую транслировали по системе громкой связи.

Здесь 21 декабря музыкальное сопровождение не включало никаких намеков на Рождество. Ни тебе "Внемлите песне ангелов", ни "Звона колокола". Скорее всего, менеджмент опасался, что такие мелодии глубоко оскорбят религиозные чувства покупателей-не-христиан, а также враждебно настроят закоренелых атеистов, и они потратят свои деньги в другом магазине.

Вот почему из динамиков доносилась старая песня Перл Джем. В этой аранжировке музыкальный фон обеспечивал оркестр с сильной струнной группой. Если не считать пронзительного вокала, музыка эта отупляла гак же, как и оригинал, только звучала приятнее.

К тому времени, когда Корки написал на стенках кабинки все, что хотел, спустил воду и помыл руки над одной из раковин, выяснилось, что в мужском туалете он один. И никто его не видит.

Корки гордился тем, что использовал каждую возможность служить хаосу, каким бы минимальным ни был урон, наносимый им социальному порядку.

Ни в одной из раковин не было датчика перелива, останавливающею воду при заполнении раковины до определенного уровня. Корки нарвал бумажных полотенец. Смочив водой, скатал в плотные шарики, которыми и заткнул сливные отверстия трех из шести раковин.

Нынче в большинстве общественных туалетов вода течет определенное время, после чего автоматически отсекается. Здесь стояли старомодные краны с поворачивающимися ручками.

Над тремя закупоренными раковинами Корки до предела открыл краны.

Дренажная решетка в полу по центру туалета могла обречь на неудачу его план, но он поставил на нее большой бак, наполовину заполненный использованными бумажными полотенцами.

Подхватил пакет с покупками - несколько пар носков, постельное белье, кожаный бумажник, приобретенные в универмаге, и столовый набор, купленный в магазине кухонной утвари, и какое-то время наблюдал, как раковины быстро наполняются водой.

В стене, в четырех футах от пола, находилась решетка отводящей вентиляционной трубы. Если бы вода поднялась так высоко и проникла в систему вентиляции, проложенную в стенах, простой туалетный потоп мог привести к дорогостоящему ремонту всего торгового центра. У многих торговых фирм, арендующих здесь площади, и, соответственно, у работников этих фирм возникли бы непредвиденные сложности.

Одна, вторая, третья... раковины заполнились до отказа. Вода хлынула на пол.

Под этот плеск, сквозь который едва прорывалась песня Перл Джем, Корки Лапута, широко улыбаясь, и покинул туалет.

В коридоре, куда выходили двери мужского и женского туалетов, тоже не было ни души, поэтому он поставил пакет с покупками на пол.

Из кармана пиджака спортивного покроя достал кольцо широкой изоляционной ленты. Отправляясь на поиски приключений, он брал с собой если не все, то многое из того, что могло пригодиться.

Лентой залепил щель в одну восьмую дюйма между нижним торцом двери и порогом.По бокам дверь достаточно плотно прилегала к косяку, чтобы не пропустить воду, так что там лента пользы бы не принесла.

Из бумажника Корки достал сложенную наклейку три на шесть дюймов. Развернул ее, снял защитный слой с липкой обратной стороны, приложил к двери.

Красные буквы на белом фоне сообщали: "НЕ РАБОТАЕТ".

Наклейка вызвала бы подозрение у любого охранника, но обычные покупатели просто бы развернулись и отправились на поиски другого туалета.

На том работа Корки завершилась. А объем возможного ущерба зависел исключительно от прихоти судьбы.

По закону, камеры наблюдения не фиксировали происходящее в туалетах и на подходе к ним. А потому его деяния никоим образом не могли остаться на видеопленке.

L-образный коридор, ведущий к туалетам, выходил и одну из двух галерей второго этажа, находящихся под постоянным контролем. Ранее Корки нашел камеры, зона слежения которых захватывала вход в коридор.

И теперь, покидая коридор, он повернулся так, чтобы его лицо не попало в объектив. Не поднимая головы, быстро смешался с толпой покупателей.

Потом, просматривая пленки, охранники могли бы обратить внимание на Корки, который вошел, а потом вышел из коридора, ведущего к туалетам, примерно в то время, когда там совершили акт вандализма. Но им бы не удалось разглядеть его лица.

Он сознательно носил неприметную одежду, чтобы не выделяться из толпы. Поэтому на других видеопленках, фиксирующих происходящее по всему торговому

центру, в нем могли и не признать человека, вышедшего из туалета аккурат перед потопом.

Опять же множество гирлянд, снежинок и прочих атрибутов праздника, украсивших коридоры и галереи торгового центра, существенно снижало эффективность камер наблюдения, закрывая часть поля обзора.

При этом праздновалась вроде бы зима, но никак не Рождество: Корки не увидел ни ангелов, ни яслей, ни Санта-Клауса, ни эльфов, ни оленей, ни традиционных для Рождества перемигивающихся разноцветных огней: в гирляндах горели только белые лампочки. Еловые ветки из пластика, сверкающие сосульки из алюминиевой фольги висели, где только можно. Тысячи больших снежинок из пенопласта свисали с потолка. На центральной площади соорудили ложный искусственный каток, на котором десять роботов катались на коньках, а вокруг стояли снеговики, снежные крепости, дети-роботы замахивались друг на друга пластиковыми снежками, механические белые медведи принимали комичные позы.

Корки Лапута не мог не восторгаться бесцельностью всех этих немалых затрат.

На первом эскалаторе, спускаясь на первый этаж, и на втором, который доставил его в гараж, он размышлял над некоторыми подробностями плана убийства Рольфа Райнерда. План этот, смелый и простой, он разработал, отовариваясь в магазинах и готовя туалетный потоп.

В отличие от многих и многих, он мог параллельно заниматься несколькими делами.

Для тех, кто никогда не изучал политическую стратегию и не получил серьезную философскую подготовку, проделки Корки могли показаться детскими шалостями. Общество крайне редко можно обрушить исключительно актами насилия, однако сознательный анархист должен отдавать своей миссии каждую минуту каждого дня, создавая хаос, как в большом, так и в малом.

Полуграмотные панки, уродующие общественную собственность граффити, подрывники-самоубийцы, обкурившиеся поп-звезды, прославляющие ярость и нигилизм, адвокаты, специализирующиеся на коллективных исках, целью которых является уничтожение крупнейших корпораций и институтов со столетней историей, серийные убийцы, торговцы наркотиками, продажные полицейские, вороватые топ-менеджеры, обогащающиеся за счет двойной бухгалтерии и грабежа пенсионных фондов, потерявшие веру священники, растлевающие детей, политики, ради переизбрания разжигающие классовую зависть, - все они и многие другие, действующие на разных уровнях, - одни разрушали, как сошедший с рельсов поезд, другие размеренно подтачивали, как термиты, вгрызающиеся в ткань благовоспитанности и здравомыслия, все они делали одно общее дело: способствовали окончательному уничтожению общества, и так находящегося в коллапсе.

Если бы Корки мог каким-то образом, без риска или собственной жизни, разносить чуму, он бы с превеликой радостью заражал всех и вся, чихая, кашляя, пожимая руки, целуя. А потоп в туалете устраивал потому, что не гнушался приближать приход хаоса мелочевкой, ожидая возможности пойти на большое дело.

В гараже, подойдя к своему "БМВ", он снял пиджак. Прежде чем сесть за руль, надел желтый дождевик. Желтую шляпу из клеенки положил рядом, на пассажирское сиденье.

Помимо того, что дождевик обеспечивал надежную защиту от самого сильного дождя, он являл собой идеальную одежду для убийства. Кровь легко смывалась с блестящей виниловой поверхности, не оставляя ни малейшего следа.

Согласно Библии, у каждого времени свое предназначение, есть время убивать, а есть время врачевать22.

На врачевателя Корки не тянул, поэтому полагал, что есть время убивать, а есть не убивать. Вот теперь пришло время убивать.

Список приговоренных к смерти состоял у Корки не из одного имени, и Райнерд занимал в нем не верхнюю строчку. Анархия многого требовала от своих последователей.


* * *

Глава 18

В задыхатории Фрик, перепуганный и хрипящий, несомненно, более синий, чем синяя луна, сумел добраться от середины комнаты до стальной стены, к которой и привалился спиной.

Ингалятор, который он сжимал в правой руке, весил чуть больше внедорожника "Мерседес-500" М-класса.

Вот его отца всегда окружала толпа, и кто-нибудь обязательно помог бы поднять этот идиотский агрегат. Еще один недостаток одиночества.

Из-за недостатка кислорода мысли путались. На мгновение он уверовал, что его рука прижата к полу тяжеленным дробовиком, и именно дробовик он хочет поднять, чтобы вставить дуло в рот.

В ужасе Фрик едва не отбросил ингалятор. Но наступило просветление, и он вновь крепко зажал его в руке.

Он не мог дышать, не мог думать, мог только хрипеть, кашлять и хрипеть. Похоже, развивался один из редких приступов, которые заканчивались в больничной палате. Врачи будут щупать и тискать его, сгибать и разгибать, тараторя о своих любимых фильмах, в которых Манхейм сыграл главную роль. Эпизод со слонами! Прыжок из самолета в самолет без парашюта! Тонущий корабль! Инопланетный король змей! Забавные мартышки! Медсестры будут квохтать над ним, говорить, какой же он счастливчик и как это здорово, иметь отца-кинозвезду, героя, здоровяка, гения.

Нет, уж лучше умереть, умереть прямо сейчас.

И пусть Фрик не был чемпионом мира по поднятию тяжестей, он сумел поднести к лицу мегатонный баллончик. Сунул трубку между губами и впрыснул порцию лекарства, попытался вдохнуть, как можно глубже, но получилось не очень.

Поперек горла встало сваренное вкрутую яйцо или камень, огромный шматок флегмы, достойный занесения в Книгу рекордов Гиннеса, какая-то пробка, позволяющая входить и выходить только воздушным крохам.

Он наклонился вперед. Напрягая и расслабляя мышцы шеи, груди и живота. Пытаясь протолкнуть прохладный, насыщенный лекарством воздух в легкие, выдохнуть застоявшийся в легких воздух, плотностью уже напоминающий сироп.

Два нажатия на пусковую кнопку ингалятора. Предписанная доза.

Он нажал второй раз.

Легкий металлический привкус во рту, от которого он мог бы подавиться, если б воспаленные, распухшие стенки дыхательных путей предоставили ему такую возможность. Но стенки могли только сжиматься - не расширяться, вот они и сжимались все сильнее.

Желто-серый туман начал застилать глаза, погружая бункер в полумрак.

Голова шла кругом. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и ему кичилось, что он балансирует на одной ноге на высоко натянутой проволоке и вот-вот сорвется с нее, потеряв равновесие.

Он дважды нажимал на кнопку, получил две дозы.

Передозировка не рекомендовалась. Чревато.

Две дозы. Более чем достаточно. Обычно хватало одной, чтобы выскользнуть из этой невидимой петли палача.

Никакой передозировки. Приказ доктора.

Не паниковать. Совет доктора.

Дать лекарству возможность оказать нужное действие. Инструкция доктора.

На хрен доктора!

Он нажал на кнопку в третий раз.

В горле что-то застучало, словно кость по игральной доске, хрипы стали менее резкими, менее свистящими.

Горячий воздух вырвался наружу. Холодный потек внутрь. Фрик пошел на поправку.

Он выронил ингалятор на колени.

В среднем для того, чтобы прийти в себя после приступа астмы, требовалась четверть часа. Не оставалось ничего другого, как ждать.

Темнота начала отступать, освобождая поле зрения. Туман, стоявший перед глазами, рассеялся.

Фрик сидел на полу стальной комнаты, где смотреть было не на что, за исключением крюков в потолке. Вот он смотрел и думал о них.

Когда он впервые обнаружил стальную комнату, ему вспомнились сцены из фильмов, снятые в мясных хранилищах, где коровьи туши висели на потолочных крюках.

Он представил себе, как какой-то король преступного мира вешал на крюки тела своих жертв. Может, в свое время эта комната использовалась как морозильник.

Но маленькое расстояние между крюками не позволяло вешать на каждый взрослого мужчину или женщину. И Фрик пришел к еще более страшному выводу: убийца развешивал на крюках тела убитых им детей.

Но, присмотревшись, обнаружил, что свободные концы крюков не заточены. Слишком тупые, чтобы проткнуть ребенка или корову.

Тогда он решил обдумать предназначение крюков позже и пришел к выводу, что эта комната служила задыхаторией. Но наличие поворотной рукоятки, позволяющей открывать замок изнутри, доказало ошибочность и этой версии.

И пока хрипы утихали, дыхание становилось более легким, а грудь расправлялась, Фрик изучал крюки и стальные стены, пытаясь найти третью версию, связанную с предназначением этой комнаты. Но ничего путного в голову не лезло.

Он никому не говорил ни о поворачивающемся на шарнирах центральном стеллаже у дальней стены, ни о тайной комнате. Поэтому его более всего впечатлял тот факт, что ему и только ему известно о ее существовании. А уж для чего предназначалась ранее эта комната, особого значения не имело.

Это место могло послужить "глубоким и секретным убежищем", в котором, согласно Таинственному абоненту, у него возникнет потребность в самое ближайшее время.

Может, ему стоит снабдить его кое-какими припасами. Две или три упаковки пепси по шесть банок в каждой. Несколько пачек сандвичей с ореховым маслом. Пара фонарей с запасными батарейками.

Теплая кола никогда не была его любимым напитком, но лучше она, чем смерть от жажды. И определенно теплая кола предпочтительнее мочи, которую приходилось пить тем, кто оказывался без воды в пустыне Мохаве.

Сандвичи с ореховым маслом, достаточно вкусные при обычных обстоятельствах, безусловно, стали бы отвратительными, если б запивать их пришлось мочой.

Может, ему стоит запасти четыре шестибаночные упаковки пепси.

И даже если мочу пить не придется, понадобится емкость, в которую он сможет справлять малую нужду, если сидеть в стальной комнате придется дольше, чем несколько часов. Горшок с крышкой. Пожалуй, даже банка с завинчивающейся крышкой.

Таинственный абонент не сказал, как долго Фрику придется пребывать в осаде. Он решил затронуть этот вопрос при их следующем разговоре.

Незнакомец пообещал, что вновь свяжется с ним. Если этот тип - извращенец, то позвонит обязательно и будет долго говорить, пуская слюни на трубку. Если не извращенец, то может оказаться настоящим другом. Тогда он тоже позвонит, но по другим, более благородным причинам.

По прошествии времени астма отступила, и Фрик поднялся. Закрепил ингалятор на ремне.

Ноги еще не держали его, поэтому к двери он шел, опираясь одной рукой о стальную стену.

Минутой позже, в спальне, сел на кровать, снял трубку. На телефонном аппарате тут же зажглась лампочка его личной линии.

Никто не звонил после разговора в железнодорожной комнате. Набрав 69, он слушал, как телефон автоматически набирает номер того, кто позвонил последним.

Если бы он прошел цикл подготовки супершпиона, если б у него был невероятно чуткий слух, как был у Бетховена до того, как последний оглох, если б один из его родителей был инопланетянином, посланным на Землю, чтобы смешать кровь двух цивилизаций, наверное, Фрик смог бы перевести потрескивания и щелчки телефонного аппарата в цифры. И запомнил бы номер

Таинственного абонента для дальнейшего использования.

Но он был всего лишь сыном самой большой кино-знаменитости этого мира. Такое положение приносило немалые дивиденды, скажем, бесплатные программы от "Майкрософт" и пожизненный пропуск в "Диксиленд", но не наделяло невероятными умственными или паранормальными способностями.

После двенадцати гудков он включил режим авто-до тона. Отошел к окну, а телефон продолжал набирать и набирать номер Таинственного абонента.

Восточная лужайка, гладкостью не уступающая сукну бильярдного стола, уходила меж дубов и кедров к розовому саду, исчезая в сером дожде и серебристом тумане.

Фрик гадал, следует ли сказать кому-нибудь о Таинственном абоненте и его предупреждении о грозящей опасности.

Если б он позвонил по спутниковому телефону Призрачного отца, то трубку снял бы или один из телохранителей, или личный визажист отца. А может, личный парикмахер. Или массажист, который всегда ездил с ним. Или духовный советник, Мин ду Лак, или кто-нибудь еще из дюжины других лакеев, которые всюду сопровождали Четвертого самого обожаемого мужчину в мире.

Трубка бы передавалась из рук в руки, по горизонтали и по вертикали, пока наконец через десять или пятнадцать минут не попала бы к Призрачному отцу. Он бы сказал: "Эй, дорогой (дорогая), ну-ка догадайся, кто позвонил сюда и хочет поговорить с тобой?" А потом передал бы трубку Джулии Робертс, или Арнольду Шварценеггеру, или Тоби Макгайру, или Кристер Данст, или им всем сразу, и они бы очень любезно поговорили с ним. Спросили, как дела в школе, хочет ли он с годами стать величайшей кинознаменитостью, какой сорт овсянки предпочитает на завтрак...

И к тому времени, когда трубка вернулась бы к Призрачному отцу, репортер из "Энтетейнмент уикли" написал бы уже половину статьи о телефонном разговоре отца с сыном. Статью бы напечатали, переврав все

факты, выставив Фрика или хныкающим идиотом, или избалованным папенькиным сынком.

Хуже того, трубку телефона Призрачного отца могла взять какая-нибудь хихикающая молоденькая актриса, из тех, кого называли старлетками, еще мало чего умеющая на съемочной площадке, но много - в других местах. Такое случалось многократно. Имя Фрик развеселило бы ее, но, впрочем, этих девиц веселило решительно все. За прошедшие годы он разговаривал с десятками, может, и сотнями старлеток, и все они напоминали ему початки с одного кукурузного поля, будто какой-то фермер в Айове выращивал их, а потом вагонами отправлял в Голливуд.

Фрик не мог позвонить Номинальной матери, Фредди Найлендер, потому что она находилось в каком-то далеком и сказочном месте, вроде Монте-Карло, восхищая окружающих своим великолепием. И телефона, по которому он мог напрямую связаться с ней, у него не было.

От миссис Макби, в паре со своим довеском мистером Макби, он видел только хорошее. Они всегда учитывали его интересы.

Тем не менее Фрику не хотелось в таком деле обращаться к ним. Мистер Макби был несколько... глуповат, миссис Макби - всезнающей, всевидящей, жуткой женщиной, чьи высказанные ровным голосом слова и даже неодобрительный взгляд могли вызвать у ее подчиненных серьезное внутреннее кровотечение.

Мистер и миссис Макби были in loco parentis. На латинском этим юридическим термином называли тех, кто выполнял роль родителей Фрика на период отсутствия настоящих родителей, то есть постоянно.

Впервые услышав термин in loco parentis, Фрик решил, что его родители - сумасшедшие23.

Чета Макби, однако, досталась Призрачному отцу имеете с домом, они жили здесь задолго до того, как отец его купил. Фрик полагал, что Палаццо Роспо, как самому месту, так и его традициям, Макби верны куда в большей степени, чем кому-либо из персонала или членов семьи.

Мистер Баптист, веселый повар, был дружелюбным знакомым, но никак не другом, и уж точно не доверенным лицом.

Мистер Хэчетт, вызывающий страх и, возможно, безумный шеф-повар, не принадлежал к тем людям, к которым кто-либо мог обратиться в час беды, за исключением разве что Сатаны. Владыка ада наверняка прислушался бы к советам повара.

Фрик всякий раз тщательно планировал визит на кухню, чтобы не столкнуться с мистером Хэчеттом. Чеснок не отпугивал шефа, поскольку тот любил чеснок, но крест, приложенный к его плоти, наверняка привел бы к тому, что он вспыхнул бы ярким пламенем или улетел, обратившись в летучую мышь24.

Существовала немалая вероятность того, что шеф-повар и являл собой ту самую опасность, о которой говорил Таинственный абонент.

Если уж на то пошло, любой из двадцати пяти наемных работников поместья мог быть жаждущим крови убийцей, скрывающим свою сущность за улыбающейся маской. И прячущим за пазухой топор, заточку, удавку.

Может, все двадцать пять были убийцами, выжидающими своего часа. Может, очередное полнолуние вызовет у них приступ безумия, и они одновременно сбросят маски, проявят переполняющую их жажду крови, набросятся на всех и друг на друга с пистолетами, мясницкими тесаками, высокоскоростными кухонными комбайнами.

Если ты не знаешь всей правды о том, что думают о тебе твои собственные отец и мать, если ты не можешь знать наверняка, кто они и что творится у них в голове, как можно быть хоть в чем-то уверенным, если речь идет о людях, которые тебе даже не близки?

Фрик, правда, полагал, что мистер Трумэн - не психопат, готовый разрезать всех и вся бензопилой. В конце концов, мистер Трумэн служил в полиции.

А кроме того, чувствовалось, что мистер Трумэн - человек правильный. Фрик не знал, как выразить это словами, но понимал, что на мистера Трумэна можно положиться. Когда он входил в комнату, его присутствие ощущалось сразу же. Когда говорил с тобой, ты видел, что он тебя слушает.

Второго такого Фрику встретить пока не довелось.

И тем не менее о Таинственном абоненте и необходимости найти убежище он не собирался рассказывать даже мистеру Трумэну.

Во-первых, боялся, что ему не поверят. Мальчишки его возраста частенько сочиняли всякие небылицы. Фрик - нет. Но другие сочиняли. Фрик не хотел, чтобы мистер Трумэн принял его за лгунишку.

Не хотел он, чтобы мистер Трумэн решил, что он - трусохвост, который боится собственной тени.

Никто бы не поверил, что Фрик мог более двадцати раз спасти мир, хотя верили, что именно столько раз спасал мир его отец, но Фрик не хотел, чтобы его принимали за ребенка. Особенно мистер Трумэн.

А потом ему нравилось, что у него есть секрет. Такое сокровище - не чета электрическим поездам.

Он всматривался в мокрый день, возможно, в надежде увидеть злодея, крадущегося к дому под прикрытием пелены дождя и тумана.

После того, как в квартире Таинственного абонента раздалось не меньше сотни звонков, а трубку все не снимали, Фрик вернулся к телефонному аппарату и отключил автодозвон.

Ему хватало и других забот. Пришла пора начинать подготовку.

Надвигалась беда. Фрик собирался приложить все силы, чтобы встретить ее во всеоружии, поприветствовать, а потом победить.


* * *

Глава 19

Укрывшись под черным зонтом, Этан Трумэн шел по травяной мостовой авеню могил. Каждый шаг по пропитанному водой дерну сопровождался чавканьем.

Гигантские, с поникшими кронами кедры скорбели

в этот день плача, птицы, словно поднявшиеся из могил души, шебуршали на ветвях, когда он проходил достаточно близко, чтобы потревожить их.

Насколько мог судить Этан, по этим полям смерти он шагал в гордом одиночестве. Уважение любимым и ушедшим воздают в солнечные дни, с воспоминаниями такими же благостными, как и погода. Никто не приходит на кладбище в дождь и ветер.

Никто, кроме копа с туго закрученной пружиной любопытства, родившегося с ненасытным желанием узнать правду. Часовой механизм его сердца и души, спроектированный судьбой и дарованный при рождении, заставлял Этана следовать в направлении, указанном интуицией и логикой.

В данном случае интуицией, логикой и страхом.

Интуиция подсказывала, что он в этот день не будет первым визитером этого бастиона смерти, что его ждет тревожное открытие, пусть пока он и не мог сказать, какое именно.

Надгробные камни из неподвластному времени гранита, мавзолеи в пятнах лишайника, мемориальные колонны и обелиски на этом кладбище отсутствовали. Бронзовые таблички на постаментах из светлого фанита на могилах едва виднелись из травы. Издали кладбище могло показаться обычной парковой лужайкой.

Яркая и незаурядная при жизни, Ханна напоминала о себе такой же бронзовой табличкой, что и тысячи других, кто покоился на этих полях.

Этан приходил сюда шесть или семь раз в год, в том числе и под Рождество. И обязательно в день их свадьбы.

Он не знал, почему появляется здесь так часто. Не Ханна лежала в этой земле, только ее кости. Она жила в его сердце, навечно оставшись с ним.

Иногда он приходил сюда не для того, чтобы вспомнить ее, она оставалась незабвенной, но чтобы взглянуть на пока пустующий соседний участок, на гранитный постамент, где в известный только судьбе день появится бронзовая табличка с его именем.

В тридцать семь лет он не призывал смерть и не считал, что жизнь для него кончена. Тем не менее и через пять лет после смерти Ханны Этан чувствовал, что какая-то его часть умерла вместе с ней.

Двенадцать лет, прожитых вместе, они тянули с детьми. Считали себя молодыми. Полагали, что спешить некуда.

Никто не ожидал, что у цветущей, прекрасной, тридцатидвухлетней женщины обнаружат скоротечный рак, который свел ее в могилу четырьмя месяцами позже. Злокачественная опухоль убила не только се, но и их детей, и их внуков.

Так что в каком-то смысле Этан умер вместе с ней: Этан, который мог стать любящим отцом для рожденных ею детей, Этан, который мог бы наслаждаться радостью общения с нею. Этан, который мечтал о том, как будет жить и стареть рядом с Ханной.

Возможно, он бы не удивился, обнаружив, что ее могила вскрыта, пуста.

И пусть могилу не ограбили, увиденное также не стало для него сюрпризом.

У гранитного постамента с бронзовой табличкой лежали две дюжины роз с длинными стеблями. В цветочном магазине бутоны и верхнюю часть стеблей прикрыли конусом из жесткого целлофана, который предохранял их от нескончаемого дождя.

Это были гибридные чайные розы, золотисто-красные, сорт назывался "Бродвей". Из тех роз, что любила и выращивала Ханна. "Бродвей" всегда ходил у нее в фаворитах.

Этан медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, оглядывая кладбище. Ни единого человека на окружавших зеленых акрах.

Он присмотрелся к кедрам, дубам. Вроде бы ни за одним никто не прятался.

Ни один автомобиль не двигался по узкой дороге, петляющей по кладбищу. Только "Экспедишн" Этана, белый, как зима, сверкающий, как лед, застыл на обочине.

За границами кладбища сквозь пелену тумана и дождя проступали городские кварталы, более напоминающие не реальный мегаполис, а мираж. Ни шум транспорта, ни автомобильные сигналы не долетали сюда с далеких улиц, словно все горожане давно уже лежали на этих зеленых акрах, окружающих Этана.

Он вновь посмотрел на букет. Помимо яркого цвета, розы сорта "Бродвей" еще и источали тонкий аромат. Они могли цвести в залитом солнцем саду и обладали повышенной, в сравнении со многими другими сортами, устойчивостью к мучнистой росе.

Две дюжины роз, найденные на могиле, не могли послужить вещественной уликой в зале суда. Однако для Этана эти яркие цветы стали неопровержимым доказательством того, что мертвый мужчина отдал дань уважения мертвой женщине.


* * *

Глава 20

Отдавая должное пирожным, запивая их кофе из термоса, Рисковый Янси сидел в неприметном седане, припаркованном напротив подъезда дома Рольфа Райнерда в Западном Голливуде.

В обычный день ранние вечерние сумерки начали бы сгущаться лишь через полчаса, но благодаря дождю и низким облакам в городе стемнело уже часом раньше. Фотоэлектрические датчики зажгли уличные фонари, которые высветили пролетающие мимо них иголочки дождя, но не разогнали сумрак.

И хотя казалось, что Рисковый лакомится "Орешками" в оплаченное городом время, на самом деле он раздумывал над тем, как выйти на Райнерда.

После ленча с Этаном он вернулся в отдел расследования убийств. Провел за столом два часа, входя и выходя из Интернета, звоня по телефону, выводя на экран архивные данные, и этого времени хватило, чтобы многое узнать об интересующем его господине.

Рольф Райнерд был актером, но лишь временами мог жить на деньги, которые приносила его профессия. Между короткими эпизодами в роли плохого парня то в одном, то в другом сериале, он продолжительные периоды оставался безработным.

В "Секретных материалах" сыграл федерального агента, который становится психопатом под воздействием инопланетного грибка, проникшего в его мозг. В "Законе и порядке" ему досталась эпизодическая роль психопата-тренера, который убивает себя и свою жену в конце первой серии. В рекламном ролике деодоранта - роль психопата-охранника в советском ГУЛАГе. Ролик не показали по общенациональным каналам, поэтому денег на нем он заработал мало.

Актер, которому дают только однотипные роли, обычно попадает в эту карьерную ловушку, лишь добившись большого успеха в запомнившейся и зрителям, и продюсерам роли. Вот почему потом публика отказывается воспринимать его вне характерного образа, благодаря которому он стал знаменитым.

Но Райнерду и безо всякого успеха предлагали только однотипные роли. Отсюда Рисковый сделал логичный вывод: внешность и поведение этого человека говорили о том, что он эмоционально неуравновешен, что играл психопатов, поскольку и у него в голове разболтались кое-какие винтики.

Несмотря на весьма ненадежный источник дохода, Рольф Райнерд жил в просторной квартире, в хорошем доме, в пристойном районе. Одевался с иголочки, посетил самые модные ночные клубы с молодыми актрисами, которые предпочитали всем напиткам французское шампанское, и ездил на новом "Ягуаре".

Согласно показаниям друзей овдовевшей матери Райнерда, Мины, она обожала сына, верила, что однажды он станет звездой, и каждый месяц снабжала чеком на кругленькую сумму.

Все они были бывшими друзьями, потому что Мина Райнерд умерла четыре месяца тому назад. Сначала ей выстрелили в ногу, а потом забили до смерти мраморной, с барельефами из золоченой бронзы, настольной лампой.

Убийца остался безнаказанным. Детективы не нашли ни одной ниточки.

Неудивительно, что наследником ее состояния оказался единственный ребенок, характерный актер-неудачник Рольф.

На вечер, когда произошло убийство, у него было железное алиби.

Рискового это не удивило, как не убедило и в невиновности Райнерда. Железное алиби у единственных наследников - обычное дело в практике детектива отпела расследования убийств.

Согласно заключению судебного эксперта, Мину забили до смерти от девяти до одиннадцати вечера. Били зверски, изо всей силы, так что на теле остались отпечатки бронзовых барельефов, а один из ударов раздробил даже лобную кость.

В тот день Рольф гулял со своей очередной подружкой в компании четырех других пар. Продолжалась вечеринка с семи вечера до двух утра. Их хорошо запомнили в двух ночных клубах, где они провели вышеуказанный период времени.

Тем не менее, пусть убийство Мины и осталось нераскрытым, у Рискового не было повода заняться этим делом, даже если бы Рольф тот вечер провел дома в полном одиночестве. Расследование вел другой детектив.

Но, по счастливой случайности, Рисковый знал другого участника той компании, Джерри Немо, уже по одному из своих дел, то есть у него появилась зацепка.

Двумя месяцами раньше некоего Картера Кука, торговавшего наркотиками, убили выстрелом в голову. Вероятно, убили с тем, чтобы ограбить, потому что Кук в тот день был и при деньгах, и с товаром.

Приятель Райнерда, Немо, позвонил Куку на сотовый за час до убийства. Немо покупал у него кокаин. И договорился о встрече с Куком, чтобы вернуть должок.

Немо более не подозревали в убийстве. Никого ни в Лос-Анджелесе, ни на всей планете Земля уже не подозревали в убийстве Кука. Дело перешло в разряд классических "висяков", со стремящимися к нулю шансами выхода на преступника.

Тем не менее, притворившись, будто Немо по-прежнему остается в списке подозреваемых, Рисковый получал предлог для визита к Райнерду и получения нужной Этану информации.

Ему не требовалась версия, которая могла бы убедить Райнерда. Полицейского жетона и пистолета Рисковому вполне хватало для того, чтобы заставить этого любителя вечеринок открыть дверь и ответить на интересующие его вопросы.

И, если прямо или косвенно Райнерд признает, что интересуется Ченнингом Манхеймом, а может, что маловероятно, заявит о намерении причинить вред кинозвезде, Рисковый сможет с чистой совестью обратиться

в соответствующий отдел департамента полиции с требованием проведения расследования. Теперь он мог объяснить, что побудило его встретиться с Райнердом и провести допрос, в ходе которого выяснилось, что Манхейму может грозить опасность.

Прикинувшись, будто балующийся "снежком" приятель Райнерда, Немо, оставался подозреваемым в убийстве Картера Кука, Рисковый мог прикрыть свою задницу.

Слизнув сахарную пудру и ореховые крошки с пальцев, он вышел из автомобиля.

Зонтика при нем не было. Учитывая габариты, чтобы укрыться от дождя, ему потребовался бы пляжный зонт, а возить такой с собой хлопотно.

К дому направился быстрым шагом, но не бегом. Благо путь предстоял недалекий.

А кроме того, Рисковый редко обращал внимание на окружающий мир, потому что мир этот обычно отодвигался в сторону, освобождая ему путь. Вот и дождя он практически не заметил.

В подъезде мимо лифта сразу направился к лестнице.

Однажды его подстрелили в лифте. Он поехал на шестой этаж, а когда двери раскрылись, преступник уже поджидал его.

В узком пространстве кабины он не мог увернуться от пули. Если говорить о ситуации, в которую он попал, хуже могла быть только телефонная будка или припаркованный автомобиль.

В Рискового стреляли, когда он сидел в припаркованном автомобиле, но, стоя в телефонной будке, попадать под огонь преступников не доводилось. Он полагал, что это вопрос времени.

Стоя тогда у лифта, стрелок держал в руке пистолет калибра 9 мм и очень нервничал.

Если б он сохранял спокойствие и вооружился дробовиком, исход этого противостояния оказался бы для Рискового куда плачевнее.

Первая пуля попала в потолок кабины. Вторая проделала дыру в стене. Третья угодила в постороннего человека, который поднимался вместе с Рисковым.

Как выяснилось, этот человек, сотрудник налогового ведомства, и был целью стрелка. Рисковый просто

оказался не в том месте и не в то время и мог погибнуть только потому, что стал невольным свидетелем преступления.

Сотрудник налогового ведомства не поймал стрелка на уклонении от налогов. Он всего лишь крутил роман с его женой.

Вместо того, чтобы открыть ответную стрельбу, Рисковый поднырнул под руку с пистолетом, вырвал оружие, швырнул стрелка в стену, коленом врезалпо яйцам, а заодно и сломал ему правую руку.

Позже, во время затянувшегося на несколько месяцев бракоразводного процесса, он провел с женой стрелка не одну ночь. Женщина оказалась очень даже ничего. Просто связывалась не с теми мужчинами.

Так что теперь Рисковый поднимался на второй этаж по лестнице, пусть и на этот раз ему не нравилась ограниченность пространства.

В квартиру 2Б позвонил, едва подойдя к двери.

Когда Рольф Райнерд открыл дверь, Рисковый убедился в точности его описания, полученного от Этана, вплоть до метамфетаминного блеска холодных синих глаз и крохотных капелек пены в уголках рта, обычно свидетельствующих о том, что человек слишком уж часто закидывался наркотиком и мог, в момент токсического психоза, носиться по квартире, воображая себя Человеком-пауком, выбрасывающим из запястий щупальца-липучки.

Рисковый сунул ему под нос жетон детектива, заявил, что Джерри Немо проходит подозреваемым по делу об убийстве Картера Кука, и оказался в квартире так быстро, что в его ушах еще не успел стихнуть шум дождя.

Продукт силовых тренажеров и белковых порошков, Райнерд выглядел так, будто каждое утро ему приходилось выпивать по дюжине сырых яиц только для того, чтобы поддерживать мышечную массу.

Из них двоих Рисковый Янси был и крупнее, и, несомненно, умнее, но он напомнил себе, что с хозяином квартиры нужно держаться настороже.

Райнерд закрыл дверь и последовал за Рисковым в гостиную, выражая искреннее желание оказать следствию всяческое содействие и абсолютную убежденность

в том, что его добрый друг Джерри Немо не способен обидеть и мухи.

Вне зависимости от того, каким мог быть или не быть любящий мух Немо, говорил Райнерд с искренностью актера, который, облачившись в костюм лилово-пурпурного динозавра, в утренней телепередаче объяснял детям дошкольного возраста всяческие жизненные премудрости.

Если так же ужасно он играл и в эпизодах телесериалов, не приходилось удивляться, что сценаристы стремились как можно скорее организовать Райнерду автокатастрофу со смертельным исходом или заразить инопланетным грибком, быстро разрушающим мозг. Хотя зрители наверняка пожелали бы увидеть более кровавую смерть Райнерда. Скажем, в кабине лифта, после выстрела из дробовика.

Мебель, ковер, жалюзи, фотографии птиц - все в квартире было черно-белым. И по телевизору шел старый черно-белый фильм, Кларк Гейбл и Клодетт Кольбер25 давали Райнерду урок актерского мастерства.

В черных слаксах и черно-белой спортивной рубашке, верный друг Джерри Немо, похоже, в одежде выдерживал ту же цветовую гамму, что и в интерьере.

По предложению хозяина Рисковый сел в кресло. Устроился на краешке, чтобы при необходимости быстро подняться.

Райнерд взял пульт дистанционного управления, остановил Гейбла на полуслове, а Кольбер - на полуреакции. Сел на диван.

Единственными цветовыми пятнами на черно-белом фоне были синие глаза Райнерда да яркие пакеты картофельных чипсов, которые стояли на диване по обе его стороны.

Пакет слева предлагал "Гавайские чипсы". Справа - со сметаной и паприкой. От "Мистера Гурмана".

Рисковый не забыл загадочного, но настойчивого сонета Этана обратить особое внимание на пакеты с чипсами.

Оба пакета были вскрыты. По их пузатости чувствовалось, что Райнерд только-только принялся за еду.

Если в пакетах, помимо чипсов, лежали и пистолеты, Рисковый не мог почувствовать их запах. Не мог и разглядеть, потому что изготавливали эти пакеты не из прозрачного материала, а из алюминиевой фольги.

Райнерд сидел, положив ладони на колени и облизывая губы, словно в любой момент мог потянуться к соленому лакомству.

Мотнув головой в сторону застывшей на экране картинки, актер нарушил затянувшуюся паузу:

- Для меня это идеальный формат. Я родился слишком поздно. Мне хотелось бы жить в то время.

- Это когда же? - спросил Рисковый, зная, что подозреваемые особенно часто выдают себя, когда разговор вроде бы идет на отвлеченные темы.

- В 1930-х и 40-х. Когда фильмы были черно-белыми. Тогда я стал бы звездой.

- Почему?

- Для цветного фильма я - слишком сильная личность. Взрываюсь на экране. Подавляю и формат, и зрителя.

- Я понимаю, это проблема.

- В цветную эру наиболее успешные звезды должны быть неприметными, плоскими личностями. В дюйм шириной, в полдюйма глубиной.

- А почему?

- Цвет, трехмерность, обеспечиваемая современными камерами, технология объемного звучания... благодаря этому плоские личности обретают объем и значимость, создается иллюзия их состоятельности и цельности.

- А вы, с другой стороны...

- А я, с другой стороны, слишком широк и глубок, слишком живой, а потому дальнейшее усиление этих качеств, достигаемое техническими возможностями современного кинематографа, приводит к обратному эффекту, превращает меня в карикатуру.

- Это должно раздражать, - посочувствовал Рисковый.

- Не то слово. В черно-белом фильме я бы заполнял экран, не подавляя зрителя. Где Богарты и Баколлы26 нашего времени, Трейси и Хепберны30, Гэри Гранты, Гэри Куперы, Джоны Уэйны?

- У нас их нет, - признал Рисковый.

- Сегодня они не добились бы успеха, - заверил по Райнерд. - Они слишком велики для современного фильма, слишком глубоки, слишком блестящи. Что вы можете сказать о "Сотрясателе Луны"?

Рисковый нахмурился.

- О чем?

- "Сотрясатель Луны". Последний хит Ченнинга Манхейма. С кассовыми сборами в двести миллионов долларов.

Возможно, Ченнинг Манхейм так давно стал для Райнерда объектом ненависти, что рано или поздно актер упомянул бы о нем, независимо от того, на какие темы шел разговор.

Но Рисковый тем не менее решил не давить.

- Я не хожу в кино.

- Все ходят.

- Отнюдь. Чтобы выручить двести миллионов долларов, нужно продать меньше тридцати миллионов бинтов. То есть фильм посмотрело порядка десяти процентов населения.

- Ладно, но другие смотрели его дома, на ди-ви-ди.

- Может, еще тридцать миллионов. Возьмите практически любой фильм - восемьдесят процентов жителей страны его не видят. Они предпочитают жить своей жизнью.

Райнерд, похоже, обиделся, услышав, что кинофильмы - далеко не пуп земли. За пистолетом в одну из чипсовых кобур не полез, но Рисковый сразу почувствовал его недовольство таким поворотом разговора.

Поэтому, чтобы вернуть расположение актера, добавил:

- А вот в эру черно-белых фильмов, о которой вы упомянули, половина страны раз в неделю ходила в кино. И тогда звезды были звездами. Все знали фильмы Кларка Гейбла, Джимми Стюарта.

- Именно так, - согласился Райнерд. - Манхейм бы поблек в черно-белую эру. Для такого формата он слишком хлипок. Его бы к нашему времени забыли. Хуже, чем забыли, он бы и не приобрел известность.

В дверь позвонили.

На лице Райнерда отразилось недоумение, смешанное с легким раздражением.

- Я никого не жду.

- Я тоже, - сухо ответил Рисковый.

Райнерд посмотрел на окна, за которыми медленно сгущались серые сумерки.

Перевел взгляд на телевизор. Гейбл и Кольбер замерли в той самой позе, в какой их застала команда "Пауза", поданная с пульта дистанционного управления.

Наконец Райнерд поднялся с дивана, замялся, посмотрел сверху вниз на пакеты с картофельными чипсами.

Наблюдая за этим странным поведением, Рисковый подумал, а не входит ли актер в переходную фазу, когда человек, подсевший на мет, может резко соскользнуть с пика гиперактивности всех чувств в туман дезориентации, сопровождаемый полным упадком сил.

Когда вновь прозвенел дверной звонок, Райнерд таки пересек гостиную.

- Наверное, те козлы, что призывают прийти в лоно Иисуса, - раздраженно проворчал он и открыл дверь.

С кресла Рисковый не видел стрелявшего. Услышал быструю последовательность громких: "Бум, бум, бум!" Понял, что стреляли пулями крупного калибра, .35731, а то и больше.

Если только адвентисты Седьмого дня не перешли на столь необычный метод увеличения последователей своей секты, Райнерд, похоже, ошибся. В дверь его квартиры позвонили совсем с другой целью.

Рисковый поднялся с кресла при втором "бум", при третьем уже выхватывал пистолет из кобуры.

Смертный, каковыми па поверку оказались и Гейбл, и Богарт, Райнерд отшатнулся от двери, повалился на пол, окрашивая красным черно-белую квартиру, в которой он был такой широкий, такой глубокий, такой живой.

Приблизившись к актеру, Рисковый услышал бегущие шаги в коридоре.

Райнерд получил три пули в мускулистую грудь, одна из которых выбросила ошметки его сердечной мышцы через выходную рану в спине. Умер он еще до того, как коснулся пола.

В смерти синева его широко раскрытых от изумления глаз стала куда менее холодной, чем при жизни. Похоже, сейчас он бы не стал возражать против прихода в лоно Иисуса.

Рисковый переступил через тело, вышел из квартиры. Увидел, что стрелок уже пробежал коридор и теперь спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Рисковый бросился в погоню.


* * *

Глава 21

День отступал под напором тумана и дождя, но мочь еще не явила залитому водой городу свое суровое лицо.

В западной части города, на улице художественных галерей, дорогих магазинов и ресторанов, где элитарность атмосферы ценилась выше быстроты обслуживания и качества приготовленных блюд, Этан припарковал "Экспедишн" у выкрашенного красным бордюрного камня, двумя колесами в сливной канаве, уверенный в том, что дорожная полиция в проливной дождь выписывает штрафные квитанции за стоянку в неположенном месте с большей неохотой, чем под ясным небом.

Торговые предприятия, расположенные на этой улице, предпочитали утонченную и эксклюзивную клиентуру, поэтому обходились скромными вывесками, полагая, что название говорит само за себя. Как известно, деньги кричат, а вот богатство шепчет.

Магазины еще не закрылись, до открытия ресторанов оставался час. Уже горящие уличные фонари золотили листья деревьев, сброшенные дождем и ветром на тротуар, превращая последний в тропу, устланную пиратскими сокровищами.

Этану, не взявшему с собой зонтик, приходилось укрываться под навесами магазинов. Желто-коричневыми, зелеными, серебристыми, черными, и лишь один из них, перед магазином "Розы всегда", был розовым.

Впрочем, магазин этот мог называться и "Только розы", потому что за стеклянными дверями выстроились холодильные шкафы, в которых красовались исключительно розы, как подобранные по сортам, так и уже в красивых букетах с папоротниками и другой зеленью.

Поскольку Ханна живо интересовалась цветами, даже через пять лет после ее смерти Этан мог назвать многие из сортов, которые стояли в холодильных шкафах.

Темно-красные, почти черные розы с лепестками, похожими на бархат, имели полное право называться "Черной магией".

В другом шкафу стояли розы "Джон Ф. Кеннеди": белые, с очень толстыми лепестками, глянцевые, словно вылепленные из воска.

"Шарлотта Армстронг": большие, источающие тонкий аромат, густо-розовые. "Жардин де Багатель", "Рио Самба", "Пол Маккартни", "Огюст Ренуар", "Барбара Буш", "Вуду", "Мечта невесты".

За прилавком стояла удивительная роза, которая выглядела, как Ханна, если б та дожила до шестидесяти лет. Густые, щедро тронутые сединой, коротко подстриженные вьющиеся волосы. Большие темные глаза, сияющие жизнью и радостью. Со временем красота женщины не поблекла, но стала еще ярче, богаче, покрывшись патиной жизненного опыта.

Прочитав на бейджике имя продавщицы, Этан обратился к ней:

- Ровена, в этих холодильных шкафах в основном гибридные розы. А вам нравятся степные?

- О, да, мне нравятся все розы, - ответила Ровена теплым, мелодичным голосом. - Но мы редко закупаем степные розы. У гибридных длиннее стебли, они лучше смотрятся в букетах, да и покупатели предпочитают их.

Он представился, как делал всегда в подобных ситуациях, объяснил, что прежде служил детективом в отделе расследования убийств, но недавно перешел на работу к кинозвезде.

Лос-Анджелес и его окрестности кишели позерами и мошенниками, которые заявляли о своих близких отношениях с богатыми и знаменитыми. Однако даже тс, кого этот город обмана превратил в циников, верили тому, что говорил им Этан, или притворялись, что верят.

Ханна утверждала, что люди легко доверялись ему, поскольку в нем сочеталась спокойная сила Грязного Гарри Каллагэнаи искренняя невинность Гека Финна.

Мне никогда не хотелось смотреть этот фильм", - отвечал он.

Ровена, то ли реагируя на соединившихся в нем Гарри-Гека, то ли на какие-то другие качества, похоже, тоже поверила его словам.

- Если я угадаю ваш любимый сорт степной розы, - продолжил он, - вы ответите на несколько моих вопросов о покупателе, которого вы сегодня обслуживали?

- Это касается полиции или вашего босса?

- Обоих.

- С удовольствием. Мне нравится работать в цветочном магазине, но здесь больше аромата, чем экзотики приключений. Отгадывайте.

Поскольку именно такой, как Ровена, Этан видел Ханну в шестьдесят лет, он назвал любимую степную розу своей безвременно ушедшей жены: "Покров святого Иосифа".

Ровена изумилась и обрадовалась:

- Именно так! Вы затмили Шерлока.

- Теперь ваша очередь, - Этан наклонился над прилавком. - Во второй половине дня мужчина купил у вас букет роз "Бродвей".

Золотисто-красные цветы на могиле Ханны лежали в конусе из жесткого целлофана. Вместо скотча или

скрепок на стеблях целлофан удерживали шесть липких наклеек с названием и адресом магазина "Розы всегда".

- У нас было две дюжины, - ответила Ровена. - Он взял все.

- Так вы его запомнили?

- О, да. Он... из запоминающихся.

- Вы не могли бы описать его?

- Высокий, атлетически сложенный, но исхудавший, в дорогом сером костюме.

Дункану Уистлеру принадлежало множество отличных костюмов, сшитых по индивидуальному заказу за немалые деньги.

- Красивый мужчина, - продолжила Ровена, - но ужасно бледный, словно не видел солнца много месяцев.

Больничная бледность, обретенная за двенадцать недель, проведенных в коме, не говоря уже о как минимум часе в морге.

- У него были завораживающие серые глаза с зелеными точечками. Прекрасные глаза.

Да, точнее описать глаза Данни она не могла.

- Он сказал, что ему нужны розы для необыкновенной женщины.

На похоронах Ханны Данни видел розы "Бродвей". Ровена улыбнулась.

- Он сказал, что вскорости придет его давний друг и спросит, какие он купил розы. Как я понимаю, вы соперничаете из-за одной женщины.

Ни зимний день за окном, ни прохлада цветочного магазина не могли стать причиной ледяной волны, пробежавшей по телу Этана. У него застучали бы зубы, если б он не сжал их крепко-накрепко.

Внезапно он заметил, как к любопытству на улыбающемся лице Ровены добавляется неуверенность, даже неловкость.

А потом улыбка исчезла вовсе: Ровена поняла, сколь сильное впечатление произвели на него ее последние слова.

- Он показался мне странным, - добавила она.

- Он сказал что-нибудь еще?

Ровена отвела взгляд, посмотрела на входную дверь,

словно ждала, что сейчас кто-то войдет, знакомый, но нежеланный.

Этан дал ей возможность собраться с мыслями, и наконец она заговорила:

- Он сказал, вы думаете, что он мертв.

Перед мысленным взором один образ быстро сменялся другим: пустая каталка в морге; ускользающий фантом в зеркале; ящерица на пандусе, ползущая наверх, несмотря на сломанный позвоночник, навстречу потоку воды, стремящемуся сбросить ее на канализационную решетку...

- Он сказал, вы думаете, что он мертв, - повторила она, и се взгляд вернулся к глазам Этана. - И попросил передать вам, что вы правы.


* * *

Глава 22

Рисковый мчался по коридору, потом по лестнице, отдавая себе отчет в том, какой легкой целью является крупный мужчина в ограниченном пространстве, но преследование не прекращал. Идя в детективы, ты знаешь, что в этом деле выбор времени и места, где ты можешь оказаться под пулями, принадлежит не тебе.

А потом, как и большинство копов, он исходил из mm, что наибольший риск - проявление нерешительноеT, когда, пусть даже на мгновение, нервы берут над тобой верх. Выживание базировалось на смелости с малой толикой страха, не допускающей безрассудства.

В это легко верилось до того момента, как эта самая смелость не отправляла тебя на тот свет.

В кино копы всегда кричат: "Стоять! Полиция!" - пусть и знают, что убегающий преступник или преступники не подчинятся. А ведь крик этот без всякой на то нужды выдает твое присутствие и рассказывает всем и вся о твоем вступлении в игру.

Рисковый Янси, в которого не стали стрелять, пока он сидел в кресле, не подал голоса, требуя, чтобы стрелок, убивший Рольфа Райнерда, остановился. Просто бежал за ним по лестнице.

Когда добрался до площадки между пролетами, стрелок уже достиг нижнего холла. Поскользнулся на мексиканской плитке, но сумел, замахав руками, устоять на ногах.

Убегая, киллер ни разу не оглянулся, скорее всего, даже не подозревал, что его преследуют.

Спеша за киллером, Рисковый буквально чувствовал, что происходило в голове у последнего. Рассчитывая, что Райнерд дома один, киллер пришел, быстренько всадил в жертву несколько пуль, одна из которых превратила сердце в пульпу, позаботился о том, чтобы не наследить, и теперь бросился в бегство с мыслями о том, как покурит качественную травку с какой-нибудь длинноногой крошкой, ожидающей его в постельке.

Киллер распахнул входную дверь, когда Рисковый спрыгнул с последней ступени лестницы. Но шум от открываемой двери помешал убийце услышать шаги за спиной. Рисковый не поскользнулся, а потому сократил разделяющее их расстояние.

Когда Рисковый появился в дверях, киллер бежал по тротуару, возможно, думая о том, что часть заработанных денег потратит на модные хромированные диски для своей колымаги, а часть - на золотую безделушку для своей дамы.

Ветер заметно стих, холодный дождь лил по-прежнему, расстояние между Рисковым и киллером сокращалось с той же неизбежностью, с какой могло сокращаться между несущимся грузовиком и кирпичной стеной.

Послышались автомобильные гудки. Один длинный, два коротких.

Сигнал. Заранее оговоренный.

На улице, не у самого тротуара, стоял темный "Мерседес-Бенц" с включенными фарами и работающим двигателем. Над выхлопной трубой вился синеватый дымок. Открытая передняя дверца со стороны пассажирского сиденья приглашала киллера в салон. "Мерседес" был дорогой, наверняка украденный с подъездной дорожки какого-нибудь особняка в Беверли-Хиллз, а за рулем, понятное дело, сидел сообщник, готовый рвануть с места в тот самый момент, когда зад киллера коснется сиденья.

Один длинный гудок, за которым следовало два коротких, должно быть, сообщил кролику, что у него на хвосте волк, потому что внезапно киллер резко бросился влево, с тротуара. Развернулся на сто восемьдесят градусов так быстро, что должен был упасть, но не упал, вместо этого поднял пушку, из которой уложил Райнерда.

Теперь уж, видя, что его присутствие более не тайна, Рисковый наконец-то закричал: "Полиция! Бросай оружие!" Совсем как в кино. Но, разумеется, киллер, который уже заработал пожизненный срок без права помилования, а может, и смертный приговор, укокошив Райнерда, понимал, что терять ему нечего. Скорее он спустил бы штаны и показал Рисковому свой голый зад, чем расстался бы в такой ситуации с пистолетом.

Пистолет выглядел внушительно, не 38-го или .357 калибра, скорее, сорок пятого32. Такие пули без труда помают кости и рвут мышцы в клочья, облегчая работу патологоанатому, но при выстреле требуют четкой фиксации позиции и сосредоточенности, чтобы компенсировать сильную отдачу.

Киллер, похоже, об этом забыл, а может, поддался панике, поэтому не нажал на спусковой крючок, а просто дернул его, так что вероятность попадания этой пули в Рискового не превышала его шансов погибнуть под свалившимся на голову астероидом.

Но в то самое мгновение, когда ствол пистолета изрыгнул в дождь пламя, а в доме за спиной разлетелось окно, в Рисковом сразу заговорил в полный голос инстинкт самосохранения. Свое слово, естественно, сказали и опыт, и полицейская практика. Второй раз преступник мог и не промахнуться. И все инструкции, все лекции о социальной политике и политических последствиях, все директивы, требующие воспринимать насилие терпеливо, с пониманием, без резкой реакции, напрочь забылись. Вопрос встал ребром: или убьешь ты, или убьют тебя.

В ушах еще звенело разбитое пулей стекло, когда Рисковый остановился, ухватил левой рукой запястье правой, на мгновение застыл и ответил огнем на огонь.

Выстрелил дважды, нисколько не заботясь о том, что напишет "Лос-Анджелес таймс" о действиях полиции. Его волновало только благополучие любимого сынишки мамы Янси.

Первая пуля бросила киллера на землю. Вторая вонзилась в него, когда его колени еще сгибались.

Преступник автоматически успел еще раз нажать на спусковой крючок, но стрелял уже не в Рискового, а в траву у своих ног. Силой отдачи пистолет вырвало из его слабеющих пальцев.

Киллер коснулся земли коленом, потом двумя, наконец лицом. Рисковый ногой отшвырнул сорок пятый подальше от киллера, в кусты и тени под ними, а сам побежал к "Мерседесу".

Водитель очень уж резко нажал на педаль газа. Задние колеса даже прокрутились в протестующем визге шин. Может, Рисковый и подвергал себя опасности получить пулю от водителя "Мерседеса" через открытую пассажирскую дверцу, но риск этот того стоил. Однако водитель думал о бегстве, а не о драке и не собирался вступать в бой с полицейским, зная, что улица пуста, а в баке полно бензина.

"Мерседес" разом набрал скорость, и разглядеть водителя Рисковый не успел.

Впрочем, фигура за рулем напоминала тень. Сгорбленная, расплывающаяся перед глазами... странная.

К удивлению Рискового, из глубин души вдруг поднялся суеверный ужас, который уже долгие годы спокойно лежал там, никого не тревожа. И он не знал, что разбудило этот страх, почему у него возникло ощущение, что жизнь столкнула его с чем-то сверхъестественным.

Рисковый не стал стрелять по отъезжающему "Мерседесу", что наверняка сделал бы киношный коп. Они находились в тихом жилом районе, где одни люди спокойно смотрели телевизор, а другие чистили овощи к обеду и имели полное право не бояться получить в лоб или грудь шальную пулю от потерявшего голову детектива.

Однако побежал за автомобилем, потому что не смог разглядеть номерной знак. Выхлопные газы, брызги из-под колес, дождь, сумрак старались скрыть его от глаз Рискового.

Он, однако, не отступался, довольный тем, что постоянно поддерживал физическую форму на беговой дорожке и в тренажерном зале. И хотя расстояние до "Мерседеса" только увеличивалось, пара уличных фонарей и порыв ветра, отбросивший и выхлопные газы, и брызги, позволили пусть и частично, но разглядеть номер.

Рисковый понимал, что "Мерседес", скорее всего, украден. И водитель бросит его через пару кварталов. Тем не менее знать номерной знак лучше, чем его не жать.

Прекратив преследование. Рисковый направился к лужайке перед домом Райнерда. Он надеялся, что его нули убили, а не ранили киллера.

До приезда группы разбора действий полицейского, применившего оружие, оставалось лишь несколько минут. В зависимости от личных мотивов членов группы, они старались бы всеми силами защитить Рискового и оправдать его действия, не доискиваясь до правды, что его очень бы устроило, или попытались бы найти малейшую зацепку, чтобы утопить, бросить на растерзание общественному мнению, разложить костер у его ног, а потом поступить как с Жанной д'Арк.

Третий вариант состоял в том, что группа РДППО33 рассмотрела бы дело объективно, безо всякой предвзятости, вынесла бесстрастное заключение, основанное только на фактах и причинно-следственной связи событий, что тоже устроило бы Рискового, поскольку действовал он правильно.

Разумеется, ему не доводилось слышать о таких случаях, и он считал сие менее вероятным, чем возможность увидеть тремя днями позже восемь летающих оленей, запряженных в сани, которыми рулил бы эльф.

Будь киллер жив, он мог бы заявить, что Райнерда убил Рисковый, а теперь вот пытается подставить его. Или что он оказался в этом районе, собирая рождественские пожертвования для бедных сироток, и попал под перекрестный огонь, предоставив возможность уйти настоящему киллеру.

Что бы он ни заявил, копоненавистники и агрессивно-безмозглые горожане ему бы поверили.

Более того, киллер мог бы найти адвоката, жаждущего публичного признания, который вчинил бы иск городу. Результатом стало бы внесудебное урегулирование проблемы, какими бы вескими ни были доводы обвинения, а Рискового бы принесли в жертву. Политики стремились защитить хороших полицейских не больше, чем защищали своих помощников, которых привыкли оскорблять, а иногда и убивали.

Так что с мертвым киллером хлопот было гораздо меньше, чем с живым.

Рисковый мог бы вернуться на лужайку черепашьим шагом, дав возможность преступнику расстаться с лишней пинтой крови, но он снова побежал.

Киллер лежал там, где и упал, уткнувшись лицом в мокрую траву. По шее спускалась улитка.

Люди торчали в окнах, глядя вниз с бесстрастными лицами, напоминая мертвых часовых у ворот ада. Рисковый не удивился бы, увидев в одном из окон Райнерда, черно-белого, слишком великолепного для своего времени.

Он перевернул киллера на спину. Чей-то сын, чей-то возлюбленный, лет двадцати с небольшим, с бритой головой, с сережкой в виде крошечной ложечки для кокаина.

Рискового порадовал растянувшийся в смерти рот и глаза, полные вечности, но в то же время у него от чувства облегчения, которое он в этот момент испытывал, к горлу подкатила тошнота.

Стоя под дождем, судорожно проглотив не переварившиеся пирожные, комом вставшие в горле, он позвонил по сотовому в отдел и доложил о случившемся.

После этого мог бы войти в подъезд, подождать там, но остался под ливнем.

Городские фонари отражались от мокрой мостовой, однако, когда сумерки перешли в ночь, темнота кольцами заполнила улицу, словно хорошо накормленная змея.

Шебуршание под пальмовыми листьями, перекрывающее шум дождя, подсказывало, что множество древесных грызунов укрылись там от потоков воды.

Рисковый увидел двух улиток на лице мертвеца. Хотел их скинуть, но потом передумал.

Кто-нибудь из стоящих у окон мог решить, что он манипулирует с уликами. Такие показания группа РДППО могла принять близко к сердцу.

Эти проснувшиеся суеверия... Это ощущение, будто что-то здесь не так...

Один труп наверху, один здесь, вой приближающихся сирен.

Что, черт побери, происходит? Что, черт побери?


* * *

Глава 23

Ровена, госпожа роз, вновь озвучила слова Данни Уистлера, очевидно, не для Этана, а чтобы лучше осмыслить их: "Он сказал, вы думаете, что ОН мертв, и попросил передать вам, что вы правы".

Поскрипывание петель и легкий звон колокольчиков на входе в магазин заставили Этана повернуться к двери. Но никто не вошел.

Бродяга ветер, на какое-то время расставшись с дождем, вернулся вновь и рвался в магазин "Розы всегда", сотрясая дверь.

- Что, собственно, могло означать это странное заявление? - задала женщина за прилавком, пожалуй, риторический вопрос.

- Вы его не спросили?

- Он произнес эту фразу после того, как расплатился за розы, когда уже выходил из магазина. У меня не было возможности спросить. Это какая-то шутка, понятная только вам?

- Он улыбался, когда говорил? Ровена задумалась, покачала головой: - Нет.

Краем глаза Этан ухватил молчаливо появившуюся в магазине фигуру. Еще поворачиваясь к ней (у него уже перехватило дыхание), понял, что его обмануло собственное отражение в дверце одного из холодильных шкафов.

В ведрах воды или на полках охлажденные розы смотрелись столь великолепно, что как-то забывалось, что они уже мертвы, а через несколько дней пожухнут, увянут, сгниют.

Эти холодильные шкафы, в которых Смерть пряталась в ярких лепестках, напомнили Этану стальные ящики в морге, где покойники лежали как живые. Их уже прибрала Смерть, но признаки разложения еще не дали о себе знать.

И хотя в компании Ровены он чувствовал себя как дома, а розы радовали глаз, Этану захотелось как можно быстрее уйти.

- Мой... мой друг не просил передать мне что-то еще?

- Нет. Думаю, я рассказала вам все, что могла.

- Спасибо, Ровена. Вы мне очень помогли.

- Правда? - она как-то странно посмотрела на него, возможно, удивленная их встречей ничуть не меньше, чем разговором с Данни Уистлером.

- Да, - заверил он ее. - Да, очень помогли. Ветер вновь тряхнул дверью, когда Этан взялся за

ручку, и тут за его спиной раздался голос Ровены:

- Вот что еще...

Повернувшись к ней, он увидел, хотя их разделяло почти сорок футов, что она пребывает даже в большем замешательстве, чем до его прихода.

- Когда ваш друг уходил, он остановился в дверях, на пороге, и сказал: "Да благословит Бог вас и ваши розы".

Возможно, такие мужчины, как Данни, редко говорили что-то подобное, но в этих семи словах не было ничего такого, чтобы при воспоминании о них на лице Ровены отразилась тревога.

- А едва он произнес эту фразу, лампы замигали, померкли, погасли... но потом снова зажглись. Я тогда ничего такого не подумала, вы понимаете, дождь, ветер, непогода, но теперь мне кажется... это существенно. Не знаю, почему.

Сотни и тысячи проведенных за годы службы допросов подсказали Этану, что Ровена еще не закончили, и его терпеливое молчание заставит ее продолжить быстрее, чем любые слова.

- Когда лампы меркли и гасли, ваш друг смеялся. Не громко, коротко. Посмотрел в потолок, где замигали лампы, рассмеялся и вышел.

Этан по-прежнему ждал.

Ровена вроде бы и сама удивилась, что говорит гак много о нескольких мгновениях, но добавила:

- В смехе этом было что-то ужасное. Прекрасные мертвые розы за стеклянными стенами.

Зверюга-ветер, обнюхивающий дверь. Дождь, барабанящий по окнам.

- Ужасное? - переспросил Этан.

Автоматически одной рукой она протерла безупречно чистый прилавок, словно обнаружила на нем пыль, мусор, пятно.

Сказала все, что хотела или могла, сомнений в этом не было.

- Да благословит Господь вас и ваши розы, - молвил Этан, словно снимал проклятие.

Он не знал, как бы поступил, если б замигали лампы, но они продолжали гореть, как и прежде.

Ровена нерешительно улыбнулась.

Повернувшись к двери, Этан вновь столкнулся со своим отражением и закрыл глаза, возможно, с тем, чтобы не увидеть фантом, который мог делить с ним стекло. Сначала открыл дверь, потом глаза.

Под рычание ветра и звяканье колокольчиков шаг-мул в холодные зубы декабрьского вечера и закрыл за собой дверь.

Подождал в арке между витринами, пока мимо пройдет пара в дождевиках с капюшонами, ведомая золотистым ретривером на поводке.

Не обращая ровно никакого внимания на дождь и ветер, промокший насквозь ретривер гордо вышагивал по тротуару и, подняв морду, ловил загадочные запахи, наполняющие холодный воздух. Прежде чем миновать арку, он посмотрел на Этана мудрыми, темными, глубокими глазами.

И в то же самое мгновение остановился, его обвисшие уши приподнялись, насколько только могли приподняться, он склонил голову, словно никак не мог понять, кто это стоит под розовым навесом между розами и дождем. Пес махнул хвостом, но только дважды, чуть-чуть.

Остановленная четвероногим другом молодая пара поздоровалась: "Добрый вечер", - а после аналогичного ответа Этана женщина сказал собаке: "Тинк, пошли".

Тинк не сдвинулся с места, ловя взглядом глаза Этана, и продолжил путь лишь после повторной команды.

Листья на тротуаре и деревьях по-прежнему золотил свет уличных фонарей. В этом свете и капли дождя сверкали, как расплавленное золото.

Машин на улице было не так уж и много, но ехали они, пожалуй, быстрее, чем позволяли погодные условия.

Перебегая от навеса к навесу, Этан добирался до "Экспедишн", выуживая из кармана ключи.

Идущий впереди Тинк дважды замедлял шаг, оглядывался на Этана, но ни разу не останавливался.

Пахнущий озоном дождь не смог смыть аромат свежеиспеченного хлеба, которым благоухал один из ресторанов, готовый распахнуть двери для желающих пообедать.

В конце квартала пес таки остановился, опять повернул голову, чтобы посмотреть на Этана.

И хотя голос женщины заглушался шумом дождя и проезжавших по улице автомобилей, Этан разобрал ее слова: "Тинк, пошли". Ей пришлось еще дважды повторить команду, прежде чем ретривер ослабил натяжение поводка, последовав за хозяйкой.

Вся троица скрылась за углом.

Добравшись до красной зоны в конце квартала, где он припарковал свой внедорожник в неположенном месте, Этан задержался под последним навесом. Смотрел на приближающие автомобили, пока не уловил большой просвет между двумя из них.

Вышел под дождь, пересек тротуар. Перепрыгнул через мутный поток в сливной канаве. Стоя позади "Экспедишн", нажал на кнопку, открывающую центральный замок. Внедорожник чирикнул, мигнул габаритными огнями.

Дождавшись очередного просвета, вышел из-за машины, надеясь оказаться в кабине до того, как очередной проезжающий автомобиль обдаст его грязной водой и брюки придется отдавать в химчистку.

Приблизившись к водительской дверце, вдруг подумал, что не посмотрел в окна внедорожника из-под последнего навеса, и внезапно у него не осталось никаких сомнений в том, что на этот раз, сен за руль, он увидит Данни Уистлера, мертвого или живого, дожидающегося его на пассажирском сиденье.

Но реальна" угроза пришли с другой стороны.

Водитель "Крайслера ПТ Круизер" поворачивал на перекрестке со слишком большой скоростью, и автомобиль потащило юзом. Водитель попытался сопротивляться скольжению, нажал ни педаль тормоза, вместо того чтобы повернуть руль в том же направлении, а уж потом выровнять машину. С заблокированными коле сами "Крайслер" закрутило.

Левая часть переднего бампера врезалась в Этана. Его бросило на борт "Экспедишн", головой он разбил боковое стекло.

Уже не помнил, как его отбросило от внедорожника и распластало на мостовой. Тут он пришел в себя, лежа на черном мокром асфальте, в запахе выхлопных газов, со вкусом крови на губах.

Он услышал, как засвистели тормоза, но не "Крайслера". Пневматические тормоза. Громко и пронзительно.

Что-то огромное нависло над ним, (грузовик), нависло и тут же накатилось, ноги придавило тяжелым, кости захрустели, как ломающиеся сухие ветки.


* * *

Глава 24

Трупы лежали на открытых трехэтажных полках, совсем как пассажиры в купе спального вагона, их путешествие со смертного одра в могилу прервалось этой незапланированной остановкой.

Включив свет, Корки Лапута осторожно закрыл за собой дверь.

- Добрый вечер, дамы и господа, - поздоровался он с трупами.

Их общество совершенно его не тяготило.

- Следующая остановка этой линии - Ад, с удобными кроватями из гвоздей, с горячими и холодными тараканами и бесплатным континентальным завтраком из расплавленной серы.

Слева лежали восемь тел, одна полка пустовала. Справа - семь и, соответственно, пустовали две полки. Пять тел и одна пустая полка занимали противоположную стену. Двадцать трупов, и свободные места еще для четырех.

Эти спящие, которые не могли увидеть никаких снов, лежали не на матрацах, а на стальных решетках. Решетки проектировались для установки в вентиляционных системах.

Холодильная камера обеспечивала температурный диапазон 5-8 градусов выше нуля. Так что воздух, который выдыхал Корки, выходил из его ноздрей двумя струйками белого пара.

Сложная вентиляционная система обеспечивала в комнате постоянную циркуляцию воздуха, вытягивая застоявшийся через отводящие каналы, решетки которых находились у самого пола, и подавая свежий через отверстия в потолке.

И хотя запах не соответствовал романтическому обеду при свечах, он оставался вполне терпимым. Не приходилось особо уговаривать себя, он отличался от запаха пота, грязных носков и плесени, свойственного многим раздевалкам в средней школе.

Трупы лежали не в мешках. Низкая температура и строго контролируемая влажность замедляли процессы разложения практически до нуля, но они, конечно, шли, пусть и с очень маленькой скоростью. В виниловом мешке выделяющиеся газы могли накапливаться, создавать парниковый эффект и снижать эффект охлаждения.

Вместо виниловых коконов тела запаковали в свободные белые саваны. Если бы не холод и не запах, они вполне могли сойти за посетителей дорогого оздоровительного центра, решивших прилечь в сауне.

При жизни редко кто из них мог побаловать себя такой радостью. Если кому-то, уж непонятно как, и удалось бы проникнуть в оздоровительный центр, охрана тут же выставила бы его за порог, предупредив, что в следующий раз придется долго поправлять здоровье coвсем в другом месте.

На полках лежали неудачники. Все они умерли одинокими и никому не нужными.

По закону умершие насильственной смертью обязательно подвергались вскрытию. Как и те, кто стал жертвой несчастного случая, вроде бы покончил с собой, умер от не установленной заранее болезни и по непонятным, а потому подозрительным, причинам.

В любом большом городе, особенно таком плохо управляемом, как современный Лос-Анджелес, тела чисто поступали в морг в большем количестве, чем их могла обработать служба судебно-медицинского эксперта, сотрудники которой вкалывали не разгибаясь. Приоритет отдавался жертвам насилия, возможным жертвам медицинских ошибок и покойникам, родственники которых требовали выдать им останки усопшею для захоронения.

Бездомные бродяги, личность которых зачастую не удавалось установить, их тела находили в темных проулках, в парках, под мостами, умершие от передозировки наркотиков, холода или жары, а то и просто из-за цирроза печени, могли лежать здесь несколько дней, неделю, а то и больше, до тех пор, пока патологоанатомы успевали провести хотя бы беглое вскрытие.

В смерти, как и в жизни, обитатели общественного дна обслуживались в последнюю очередь.

У двери висел настенный телефон, заботливо установленный словно бы для того, чтобы кто-то из покойников мог при необходимости заказать пиццу.

Но большинство телефонных аппаратов обеспечивали только внутреннюю связь. Лишь шесть линий имели выход в город.

Корки набрал номер сотового Романа Каствета.

Роман, патологоанатом, работающий в службе судебно-медицинского эксперта, только что вышел в ночную смену. И наверняка находился в одном из секционных залов, готовясь приступить к вскрытию.

Ответил он после третьего звонка. Представившись, Корки спросил: "Догадайся, где я?"

- Ты забрался в собственный зад и не можешь оттуда выбраться, - предположил Роман.

Его отличало нестандартное чувство юмора.

Более года тому назад они познакомились на встрече анархистов в университете, где преподавал Корки. Еду давали посредственную, спиртное разбавляли, цветы навевали тоску, но компания подобралась что надо.

- Хорошо, что это не телефон-автомат, - продолжил Корки. - Мелочи у меня нет, а здешние бедолаги не могут одолжить мне четвертак.

- Значит, ты на заседании факультета. Самые жадины - ученые, которые обличают капитализм, купаясь в деньгах налогоплательщиков.

- Некоторым может показаться, что в твоем юморе слишком уж много жестокости, - в голосе Корки прозвучали столь нехарактерные для него стальные нотки.

- Они бы не ошиблись. Жестокость - мое кредо, помнишь?

Роман был сатанистом. Да здравствует Принц Тьмы, и все такое. Не все анархисты были еще и сатанистами, но многие сатанисты считали себя и анархистами.

Корки знал одну буддистку, которая при этом была анархисткой, очень противоречивую молодую женщину. Но огромное большинство анархистов, и Корки мог подтвердить это по собственному опыту, были атеистами.

Потому что истинные анархисты не верили в сверхъестественное, ни в силы Тьмы, ни в силы Света. Сила разрушения и новый, лучший порядок, который возникнет на руинах прежнего, вот что составляло основу их веры.

- Учитывая сущность твоей работы, мне представляется, что не только ученые жируют на деньгах налогоплательщиков. Что вот вы здесь делаете в ночную смену? Играете в покер или рассказываете страшные истории о призраках?

Роман, похоже, слушал вполуха. Слово здесь он не уловил.

- Подтрунивание - не твоя сильная сторона. Давай к делу. Что тебе нужно? Тебе всегда что-нибудь нужно.

- И я всегда за это хорошо плачу, не так ли?

- Способность расплачиваться наличными и в полном объеме я всегда полагал высшей добродетелью.

- Вижу, что вы решили крысиную проблему.

- Какую крысиную проблему?

Два года тому назад пресса подняла дикий вой по поводу антисанитарии и засилья крыс как в этой комнате, так и во всем здании.

- Должно быть, с крысами вы справились. Я вот оглядываюсь и не вижу ни одной кузины Микки-Мауса, отгрызающей чей-то нос.

Последовала короткая пауза, свидетельствующая о том, что собеседник Корки не мог поверить своим ушам.

- Ты не можешь быть там, где, я думаю, ты находишься.

- Я именно там, где ты и думаешь. Самодовольство и сарказм, ранее слышавшиеся в

голосе Романа, испарились, как дым. Их заменила тренога.

- Как ты мог туда пройти? Ты не имеешь права. Тебе нечего делать в морге вообще, а особенно там.

- У меня есть пропуск.

- Черта с два.

- Я могу уйти отсюда и прийти к тебе. Ты в секционном зале или в своем кабинете?

Роман перешел на яростный шепот:

- Ты рехнулся? Хочешь, чтобы меня уволили? - Я хочу сделать заказ.

Недавно Роман передал ему банку с консервантом органики и десятью обрезками крайней плоти, которые он срезал с трупов, предназначенных для кремации.

Корки переправил банку Рольфу Райнерду с четкими инструкциями. И Райнерд, несмотря на патологическую глупость, смог упаковать банку в черную подарочную коробку и отослать Ченнингу Манхейму.

- Мне нужно еще десять.

- Ты не должен приходить сюда, чтобы поговорить об этом. Вообще не приходи сюда, идиот. Звони мне домой.

- Ядумал, ты оценишь шутку, посмеешься.

- Господи Иисусе, - выдохнул Роман. - Ты же сатанист, - напомнил Корки.

- Кретин.

- Послушай, Роман, где ты сейчас? Скажи, как мне пройти к тебе. Есть одно дельце.

- Оставайся на месте.

- Ну, не знаю. У меня начинается приступ клаустрофобии. И мне мерещатся призраки.

- Оставайся на месте! Я подойду через две минуты.

- Я только что услышал какой-то странный звук. Думаю, один из трупов ожил.

- Живых там нет.

- Я уверен, что парень в углу что-то сказал.

- Тогда он сказал, что ты идиот.

- Может, вы по ошибке действительно затащили сюда живого. У меня мурашки бегут по коже.

- Две минуты, - повторил Роман. - Жди, где стоишь. Не шляйся по моргу, не привлекай к себе внимание, а не то я отрежу крайнюю плоть тебе.

Роман отключил сотовый.

В склепе неопознанных и нищих мертвецов Корки вернул трубку на рычаг.

Оглядел закутанную в саваны аудиторию.

- При всей моей скромности, я могу кое-чему научить и Ченнинга Манхейма.

Он не ждал, да и не нуждался в аплодисментах зрительного зала. И так знал, что идеально сыграл эту роль.


* * *

Глава 25

В Городе Ангелов пошел снег.

Пастух-ветер выгонял белые стада с темных лугов, которые раскинулись над миром, направлял их меж фикусов и пальм, по авеню, которые никогда не знали снежного Рождества.

В изумлении, Этан всматривался в белесую ночь.

Лежа на кровати в своей комнате, он вдруг осознал, что ветром, должно быть, снесло крышу. И теперь снег завалит мебель, испортит ковер.

Так что скоро ему придется встать, пройти в спальню к родителям: отец наверняка знает, что нужно делать, если у дома сносит крышу.

Но пока Этан хотел насладиться зрелищем. Прямо над ним огромный снежный ком висел, как хрустальная люстра, и все ее бесчисленные искрящиеся подвески находились в непрерывном движении.

У него замерзли ресницы.

Снежинки покрывали лицо холодными поцелуями, таялина щеках.

Когда же зрение у нею прояснилось, он увидел, что ил самом деле декабрьская ночь полна капель дождя, из которых формировались какие-то постоянно изменяющиеся структуры и формы.

А когда-то мягкая кровать каким-то чудом вросла в асфальт.

Он не испытывал никаких неудобств, разве что пуховая подушка давила на затылок, как жесткая мостовая.

Дождь падал на лицо, холодный, как снег, тот же холод ощущала и его поднятая левая рука.

Правую руку также никто не укрыл от дождя, но она не ощущала ни холода, ни падающих на нее капелек.

Не чувствовал он и ног. Не мог ими пошевелить. Ничем не мог пошевелить, за исключением головы и левой руки.

Понял, что, обездвиженный, может утонуть, если дождь заполнит его лишившуюся крыши комнату.

Но его размышления внезапно пронзило ужасом, поднимающимся из глубин сознания, парализующим не только тело, но и мозг.

Он закрыл глаза, чтобы не смотреть правде в лицо, правде более страшной, чем тот безобидный факт, что снежинки на самом деле были каплями дождя.

Приблизились голоса. Наверное, отец и мать идут, чтобы поставить крышу на место, взбить подушку, вновь сделать ее мягкой, вернуть жизнь в привычное русло.

Он отдал себя их заботе и, как перышко, полетел в темноту, в страну Нод, не в ту страну Нод, куда сбежал Каин, убив брата своего, Авеля, в другую страну Нод, куда во сне путешествуют дети, где их ждут самые захватывающие приключения, из которых они возвращаются, проснувшись от золотых лучей восходящего солнца.

Все еще пребывая в темноте северного Нода, он услышал слова: "Травма позвоночника".

Открыв глаза через минуту или десять, увидел, что ночь вокруг него пульсирует красными, желтыми и синими огнями, словно он попал на дискотеку под открытым небом, и понял, что никогда больше не будет танцевать, а то и ходить.

Под треск полицейского радио, с фельдшерамипо бокам, Этан на каталке плыл сквозь дождь к машине "Скорой помощи".

На борту белого микроавтобуса, под красными словами "СКОРАЯ ПОМОЩЬ", золотом поблескивала еще одна строка: "Больница Госпожи Ангелов".

Он закрыл глаза, вроде бы на мгновение, услышал, как один мужчина говорит другому: "Осторожнее" и "Полете, полегче", - а когда открыл их вновь, уже находился в машине.

Обнаружил, что игла уже воткнута ему в вену и по трубке из бутылочки в нее поступает какая-то жидкость.

Впервые услышал свое дыхание, со всхлипами, хрипами и бульканьем, и понял, что у него сломаны не только ноги. Одно, а может, и оба легких с трудом сжимались и разжимались в частично сложившейся грудной клетке.

Он жаждал боли. Какой угодно, лишь бы не полного отсутствия чувствительности.

Фельдшер, стоявший рядом с Этаном, повернулся к своему коллеге, закрывавшему задние дверцы.

- Нам бы надо поторопиться.

- Понесемся, как ветер, - пообещал поливаемый дождем фельдшер-водитель, перед тем как захлопнуть вторую дверцу.

Вдоль боковых стен салона, под самым потолком, туго натянули гирлянды из блестящей парчи. По краям и посередине каждой гирлянды на одной нити, друг над другом висели по три серебряных, нежно позвякивавших колокольчика. Рождественские украшения.

Верхний колокольчик, он же самый большой, охватывал средний, внутри которого находился третий, самый маленький.

Когда захлопнулась вторая задняя дверца, колокольчики на каждой нити закачались, наполнив салон серебристым звоном, призрачным, как волшебная музыка.

Фельдшер накрыл рот и нос Этана кислородной маской.

Прохладный, как осень, сладкий, как весна, кислород смягчил воспаленное горло, но хрипы в легких остались прежними.

Водитель, усевшись за руль, захлопнул дверцу кабины, отчего гирлянды дернулись, а колокольчики вновь зазвенели.

- Колокольчики, - прошептал Этан, но кислородная маска заглушила слово.

Фельдшер, вставлявший наконечники стетоскопа в уши, замер.

- Что вы сказали?

Увидев стетоскоп, Этан понял, что может слышать, как бьется его сердце, и биение это затрудненное, неровное, тревожащее.

Вслушиваясь, он понимал, что слышит не только собственное сердце, но и постукивание копыт приближающейся лошади Смерти.

- Колокольчики, - повторил он, и тут же в его мозгу распахнулись двери, ведущие к тысячам страхов.

"Скорая помощь" тронулась с места, одновременно включилась сирена.

Этан не мог расслышать звон колокольчиков сквозь этот вой баньши, но видел, как три ближайших подрагивали на своей нити. Подрагивали.

Поднял руку к покачивающейся троице колокольчиков, но, конечно, не смог до них дотянуться. Так что пальцы ухватили только воздух.

Этот ужасный страх, распространяясь по мозгу, принес с собой и туман, вероятно, на какое-то время Этан полностью потерял сознание, но тем не менее у него возникло ощущение, что колокольчики не просто украшение, что в их сверкающей гладкости есть что-то мистическое, что их поблескивающие изгибы - средоточение надежды, и ему просто необходимо держать их в руке.

Вероятно, фельдшер понял, чего хочет Этан, хотя едва ли - почему. Он достал маленькие ножницы из комплекта инструментов и, покачиваясь в такт движениям микроавтобуса, отрезал узелок, крепивший нить с колокольчиками к парчовой гирлянде.

Получив колокольчики, Этан крепко и одновременно нежно зажал их в левой руке.

Силы его были на исходе, но он не решался закрыть глаза, ибо боялся, что темнота останется и не уйдет, когда он откроет их в следующий раз, так что более он не увидит мира, в котором жил.

Фельдшер вновь взялся за стетоскоп. Вставил наконечники в уши.

Пальцами левой руки Этан пересчитывал колокольчики на нити, от маленького к большому, от большому к маленькому.

Он вдруг понял, что держит эти рождественские украшения точно так же, как держал четки в больничной палате в последние ночи жизни Ханны: с теми же отчаянием и надеждой, с той же верой в Бога и готовностью принять любое Его решение. Надежды Этана не сбылись, а вот готовность принять любое Его решение очень помогла пережить потерю.

Зажимая бусинки четок большим и указательным пальцами, он пытался выжать из них милосердие. Теперь, поглаживая изгибы колокольчика, колокольчика и колокольчика, искал скорее понимания, чем милосердия, искал откровения, доступного не уху - сердцу. И хотя Этан не закрывал глаза и не погружался во тьму, тени все более сгущались на периферии поля зрения, сужали его, как пролитые чернила затемняют все большую и большую часть листа промокательной бумаги. Вероятно, стетоскоп уловил какие-то ритмы, обеспокоившие фельдшера. Он наклонился над Этаном, но голос его доносился издалека, и пусть чувства фельдшера скрывала маска спокойного профессионализма, в голосе слышалась забота о пациенте.

- Этан, не покидай нас. Держись. Держись, черт побери.

Взятое в тугое кольцо темнотой поле зрения Этана все более сужалось.

Он уловил едкий запах спирта. К сгибу локтя левой руки прикоснулось что-то холодное. Тут же Этан по-I чувствовал укол.

Внутри неторопливая поступь лошади Смерти сменилась топотом апокалипсического табуна, несущегося галопом.

"Скорая помощь" на полной скорости летела к больнице Госпожи Ангелов, но водитель выключил сирену, полагаясь только на вращающиеся маячки на крыше.

Со смолкшим воем баньши Этану казалось, что он вновь слышит перезвон колокольчиков.

Не тех тревожных колокольчиков, которые он успокаивал и успокаивал левой рукой, не тех, что свешивались на нитях с парчовых гирлянд, служа рождественскими украшениями, но других, далеких, настойчиво призывающих его к себе.

Поле зрения превратилось в блеклую точку света, по кольцо тьмы сжалось еще сильнее, полностью ослепив его. Принимая неизбежность смерти и бесконечность тьмы, Этан наконец закрыл глаза.

...Он открыл дверь, потом глаза.

Под рычание ветра и перезвон колокольчиков над головой вышел из магазина "Розы всегда" в холодные зубы декабрьской ночи и захлопнул за собой дверь.

В шоке от того, что обнаружил себя живым, не веря тому, что стоит на собственных ногах, он задержался в арке между витринами, когда мимо, по тротуару, проходила молодая пара в дождевиках с капюшонами, ведомая золотистым ретривером на поводке.

- Добрый вечер, - поздоровались молодые люди. Дар речи еще не вернулся к Этану, и он смог только

кивнуть.

- Тинк, пошли, - позвала женщина пса и повтори на команду, поскольку тот не хотел трогаться с места.

Вымокший ретривер зашагал дальше, с высоко поднятой мордой, обнюхивая холодный воздух. За ним последовали и молодые.

Этан повернулся, чтобы посмотреть на женщину, оставшуюся в магазине, за прилавком, от которого его отделяли дверь и стеклянные фобы, заполненные розами.

Ровена не отрывала глаз от его спины, но стоило ему повернуться, и она уставилась в прилавок, словно обнаружила на нем что-то более интересное.

На ногах, столь же ватных, как и его здравомыслие, Этан направился назад тем же путем, который привел его в магазин. Укрываясь под навесами магазинов и ресторанов, двинулся к "Экспедишн", припаркованному в красной зоне.

Маячащий впереди Тинк дважды оглянулся, но не остановился.

Проходя мимо ресторана, витрины которого манили сиянием свечей и блеском столовых приборов. Этан ощутил запах свежевыпеченного хлеба и подумал: "Основа жизни".

В конце квартала пес вновь оглянулся. А потом вся троица исчезла за углом.

На улице машин было меньше, чем обычно в этот час, и ехали они быстрее, чем позволяла погода.

Добравшись до красной зоны в конце квартала, Этан остановился под последним навесом, и подумал, что мог бы простоять здесь, целый и невредимый, до того момента, как заря заберет город у ночи.

В приближающемся транспортном потоке появился длинный просвет.

Трясущейся правой рукой он выудил из кармана куртки ключи, нажал кнопку на брелке сигнализации. "Экспедишн" чирикнул в ответ, но Этан не сдвинулся с места.

Посмотрев на перекресток, увидел тот самый "Крайслер", приближающийся по перпендикулярной улице со слишком большой скоростью.

На перекрестке "Крайслер" потащило юзом, с заблокированными водителем колесами. Автомобиль проскочил мимо "Экспедишн", разминувшись с ним на считанные дюймы.

Если бы Этан в это время стоял у водительской дверцы, его бы расплющило между бортами.

И тут же появился грузовик, в свисте пневматических тормозов. Водитель "Крайслера" вернул себе контроль над автомобилем, вывернул руль, ушел из-под удара на другую полосу движения.

Мгновением позже грузовик остановился там, где только что дождь барабанил по крыше "Крайслера".

А сам "Крайслер" уже укатил, опять же слишком быстро для таких погодных условий.

Возмущенный водитель грузовика яростно нажал на клаксон. А потомдвинулся дальше, на чем свет костеря мила, в которого едва не врубился, к пункту назначения, указанному в путевом листе

Из-за задержки грузовика около "Экспедишн" просвет в транспортном потоке сошел на нет.

На перекрестке переменились сигналы светофора. Следовавшие в двух направлениях автомобили остановились, зато в двух других пришли в движение.

Мокрый ночной воздух благоухал ароматом свежевыпеченного хлеба.

Золотой свет фонаря превращал опавшиелистья в дублоны.

Шумел и не думавший прекращаться дождь.

Возможно, сигнал светофора переменился еще дважды, а то и трижды, прежде чем Этан почувствовал боль в левой руке. Судорожная боль, которая от кисти уже распространялась к локтю.

Закостеневшие пальцы изо всех сил сжимали нить с тремя маленькими серебряными колокольчиками, которые фельдшер срезал с парчовой гирлянды в машине "Скорой помощи" и отдал ему.


* * *

Глава 26

Словно деградирующая элита Древнего Рима, решившая чуть отдохнуть по ходу очередной вакханалии, безымянные мертвецы лежали в съехавших тогах, обнажавших то гладкое, цвета сливок плечо, то бледную чашу груди, то бедро с синими венами. Где-то пальцы руки сжимались в неприличном жесте, где-то виднелась стройная нога и тонкая лодыжка, где-то похотливо смотрел на соседей открытый глаз.

Более суеверный свидетель этого гротескного зрелища, скорее всего, заподозрил бы, что в отсутствие

живых наблюдателей, эти неопознанные бродяги и сбежавшие из дома тинэйджеры посещали соседние койки. И в тихие ночные часы разве не могли эти покойники предаваться любовным утехам в холодной и отвратительной пародии страсти?

Если бы Корки Лапута верил в нормы морали или хотя бы верил, что хороший вкус требует соблюдения неких универсальных законов общественного поведения, он бы потратил две минуты ожидания на то, чтобы поправить саваны, исходя из того, что правила приличия уместны даже среди мертвецов.

Вместо этого он наслаждался открывшимся ему зрелищем, потому что склеп для неопознанных трупов представлял собой идеальный продукт анархии. А кроме того, он получал удовольствие, предвкушая прибытие обычно невозмутимого Романа Каствета, которому на этот раз придется дать волю эмоциям.

Ровно через две минуты ручка двери пошла вниз, а сама дверь приоткрылась на дюйм.

Будто ожидая увидеть Корки в компании телекамеры и толпы охочих до сенсаций журналистов, Роман уставился в щелку широко раскрытым, словно у изумленной совы, глазом.

- Заходи, заходи, - Корки махнул ему рукой. - Тут все свои, только друзья, пусть некоторых ты и собираешься порезать.

Открыв дверь ровно настолько, чтобы протиснуть в щель свою костлявую фигуру, Роман проскользнул в склеп для неопознанных покойников, задержавшись на мгновение, чтобы убедиться, что коридор за его спиной пуст. А уж потом закрыл, оставшись с Корки и двадцатью неприлично обнажившимися участниками тога-пати.

- Что на тебе надето? - нервно спросил патологоанатом.

Корки закружился в широком желтом дождевике.

- Модная одежка для дождя. Тебе нравится шляпа?

- Как ты прошел мимо охраны в столь нелепом одеянии? Как ты вообще проскользнул мимо охраны?

- Мне не пришлось проскальзывать. Я показал соответствующие документы.

- Какие документы? Ты преподаешь безмозглую

современную литературу самовлюбленным шлюхам и зазнавшимся снобам.

Как и многие представители научного мира, Роман Каствет презирал литературные факультеты современных университетов, студенты которых, во-первых, искали истину через беллетристику, а во-вторых, не хотели работать.

Нисколько не обидевшись, наоборот, одобряя антисоциальный настрой Романа, Корки объяснил:

- Эти милые парни на посту охраны думают, что и - патологоанатом из Индианаполиса и приехал сюда, чтобы обсудить с тобой некоторые моменты, связанные с особенностями, обнаруженными при вскрытии жертв серийного убийцы, который терроризирует Средний Запад.

- Да? И почему они так думают?

- У меня есть человек, который изготовляет прекрасные поддельные документы.

Роман отпрянул:

- У тебя?

- Очень часто, знаешь ли, возникает необходимость иметь их при себе.

- Ты врешь или просто глуп?

- Как я тебе и говорил, я - не изнеженный профессор, который получает заряд адреналина, якшаясь с анархистами.

- Да, говорил, - пренебрежительно бросил Роман.

- В моей повседневной жизни я всячески способствую распространению анархии, рискуя оказаться за решеткой и получить срок.

- Ты у нас прямо-таки Че Гевара.

- Многие мои операции тщательно продуманы и поражают воображение своей нестандартностью. Ты же не думал, что десять обрезков крайней плоти нужны мне для личного использования, словно я - извращенец?

- Да, именно об этом я и подумал. Когда мы познакомились на этой занудной университетской встрече, мне показалось, что с головой у тебя совсем никуда, что ты - классический моральный и умственный мутант.

- Из уст сатаниста такие слова воспринимаются как комплимент, - улыбнулся Корки.

- Будь уверен, комплиментом здесь и не пахнет, - зло фыркнул Роман.

Даже пребывающий в наилучшем расположении духа, тщательно одетый и со свежим дыханием Каствет не радовал глаз. А уж в злости просто становился уродом.

Худой, как щепка, с костлявыми бедрами, локтями, плечами, с адамовым яблоком, выпирающим дальше носа, и таким острым носом, что Корки еще ни у кого такого не видел, впалыми щеками, круглым, как набалдашник бедренной кости, и таким же лишенным плоти подбородком, Роман производил впечатление человека с серьезными проблемами пищеварительного тракта.

Всякий раз, когда Корки ловил взгляд птичьих, холодных, словно у рептилии, глаз Каствета или видел, как патологоанатом, безо всякой на то причины, сексуально облизывает губы, на удивление полные для столь костлявых лица и фигуры, у него возникало подозрение, что некая эротическая потребность вращает шестерни обменного процесса этого человека так быстро, что из всех отверстий его тела должен валить дым. Если бы где-нибудь принимались ставки на среднее количество калорий, которые Роман сжигал ежедневно, занимаясь онанизмом, превратившимся для него в манию, Корки поставил бы значительную сумму на как минимум три тысячи, и выигрыш обеспечил бы ему долгую и безбедную жизнь.

- Ладно, что бы ты обо мне ни думал, я хочу заказать еще десять экземплярчиков крайней плоти.

- Слушай, запомни раз и навсегда, с тобой я больше никаких дел не веду. Ты поступил безответственно, заявившись сюда.

Отчасти потому, что этот побочный бизнес приносил немалые доходы, отчасти стараясь услужить Королю Ада, Роман Каствет поставлял (только от трупов) различные части тел, внутренние органы, кровь, злокачественные опухоли, иногда даже мозг целиком другим сатанистам. Его покупатели, в отличие от Корки, имели теологический и практический интерес в тайных ритуалах, призванных испросить у Его Сатанинского Величества особые услуги или вызвать демонов из адских глубин. В конце концов, наиболее важные ингредиенты снадобий черной магии не продавались вближайшем торговом центре.

- Ты перегибаешь палку, - заметил Корки.

- Ничего я не перегибаю. Ты - безрассудный, ты обожаешь ненужный риск.

- Обожаю ненужный риск? - Корки улыбнулся, чуть не рассмеялся. - Странно слышать все это от человека, который верит, что грабежи, пытки, насилие и убийства принесут награду в загробной жизни.

- Говори тише, - яростно прошептал Роман, хотя Корки и не думал повышать голос. - Если кто-нибудь застанет нас здесь, я потеряю работу.

- Отнюдь. Я - приезжий патологоанатом из Индианаполиса, и мы обсуждаем нынешнюю нехваткусотрудников, из-за которой эта комната и превратиласьв накопитель неопознанных трупов.

- Ты меня губишь, - простонал Роман.

- Я пришел сюда лишь для того, чтобы заказать еще десять штук крайней плоти. И у меня нет желания оставаться здесь, пока ты мне их нарежешь. Я решил сделать этот заказ лично, поскольку полагал, что тебя

это повеселит.

И хотя Роман Каствет казался очень уж тощим, совершенно лишенным возможности выдавить из себя хоть каплю лишней жидкости, его сверкающие черные глаза увлажнились от раздражения.

- И потом, - продолжил Корки, - есть более серьезная угроза твоей работе, чем мое появление здесь. Вам не поздоровится, если кто-то узнает, что среди трупов вы положили сюда и живого человека.

- Ты обкурился или чем-то закинулся?

- Я уже сказал тебе об этом по телефону, несколько минут тому назад. Один из этих бедолаг все еще жив.

- Что за игру ты затеял? - вскинулся Роман.

- Это не игра. Правда. Я услышал, как кто-то пробормотал: "Помогите мне, помогите мне". Очень тихо, конечно, но достаточно громко, чтобы я его услышал.

- Услышал кого?

- Я его вычислил, сдвинул саван с лица. Он парализован. Лицевые мышцы перекосило после инсульта.

Потрескивая, как вязанка хвороста, Роман наклонился вперед, глядя Корки в глаза, словно надеялся, что неистовость его взгляда сможет донести до Корки послание, для которого у него не нашлось слов.

Корки же говорил с прежней невозмутимостью:

- Бедняга, должно быть, находился в коматозном состоянии, когда его доставили сюда, а потом пришел в себя. Но он ужасно слаб.

В броне неверия Романа Каствета появилась трещинка: такой вариант не исключался. Он отвел глаза, оглядел комнату.

- О ком ты говоришь?

- О нем, - весело ответил Корки, указав на дальнюю стену, куда едва доходил свет висящей под потолком лампы, так что покойников там скрывал не только саван, но и сумрак. - Мне представляется, что, вызвав тебя сюда, я спасал работу вам всем, поэтому мой заказ ты должен выполнить бесплатно, из благодарности.

Роман приблизился к полкам у задней стены склепа.

- Который из них?

- Слева, второй снизу.

И когда Роман наклонился, чтобы сдернуть саван с лица трупа, Корки вскинул правую руку. Из широкого рукава желтого дождевика появилась кисть с зажатой в ней тонкой заточкой. А потом, точно прицелившись, со всей силы, без малейшего колебания, он вогнал заточку в спину патологоанатома.

Глазомер не подвел Корки. Заточка, пронзив предсердие и один из желудочков сердца, вызвала мгновенную остановку сердца.

В шорохе одежды Роман Каствет без единого крика повалился на пол.

Корки не потребовалось прощупывать пульс. Распахнутый рот, из которого не вырывалось дыхание, застывшие, остекленевшие, словно изготовленные мастером-таксидермистом, глаза подтвердили, что его удар пришелся точно в цель.

Подготовка не пропала зря. Дома, с той же самой заточкой, Корки потренировался на муляже, который украл в медицинской школе университета.

Если бы пришлось наносить два, три, четыре удара, если бы сердце Романа еще какое-то время продолжало гнать кровь, часть ее, конечно же, выплеснулась бы из раны. Вот Корки и пришел в склеп в дождевике, на котором не могло остаться пятен.

Проектировщики склепа приняли все необходимые меры предосторожности на, пусть и маловероятный, случай, что из какого-нибудь охлажденного покойника выльется телесная жидкость. В кафельном полу имелось большое дренажное отверстие, у двери лежала бухта винилового шланга, подсоединенного к крану в стене.

Корки узнал о наличии этого оборудования из статей двухгодичной давности, касающихся крысиного скандала. К счастью, шланг не потребовался: смывать с дождевика кровь не пришлось.

Он поднял Романа и уложил на одну из пустых полок у дальней стены, где тени работали на его замысел.

Из внутреннего кармана дождевика достал простыню, купленную в торговом центре. Укрыл ею Романа полностью, с головы до ног, чтобы скрыть и сам труп, и тот факт, что этот покойник, в отличие от остальных, полностью одет.

Поскольку смерть наступила мгновенно, а ранка была крошечной, ни капли крови не просочилось наружу, чтобы запятнать простыню и таким образом притечь чье-либо внимание к свежести трупа.

Через день, два или три кто-то из сотрудников морга, конечно же, нашел бы Романа, проводя инвентаризацию или забирая очередной труп для вскрытия. Еще одна статья на первой полосе для судебно-медицинского эксперта.

Корки сожалел о том, что пришлось убить такого человека, как Роман Каствет. Хороший сатанист и убежденный анархист, патологоанатом активно участвовал и кампании по дестабилизации социального порядка, приближая его крушение.

Однако совсем скоро драматическим событиям в поместье Ченнинга Манхейма предстояло стать новостью номер один для всех мировых средств массовой информации. Власти предпримут экстраординарные усилия в попытке найти человека, который посылал эти пугающие подарки в черных коробках.

Логика подскажет им проверить все частные и общественные морги, в поисках источника поставок крайней плоти. И если но время расследования Роман вызовет подозрение, он наверняка попытается спасти собственную шкуру, выдав Корки.

Анархисты не питали по отношению друг к другу ни капли верности. По-другому среди сеющих хаос и быть не могло.

А Корки накануне грядущих событий предстояло обрубить и другие свободные концы.

Учитывая, что на руках Корки были перчатки из латекса, которые он скрывал от жертвы, держа руки в просторных рукавах дождевика, он мог бы оставить заточку на месте преступления,поскольку отпечатки пальцев на ней отсутствовали. Вместо этого Корки вернул заточку в чехол и убрал в карман, не только потому, что она могла пригодиться в будущем, но и в качестве сувенира.

Уходя из морга, он тепло попрощался с охранниками ночной смены. Работа у них была неблагодарная: охранять мертвых от живых. Даже задержался на минуту-другую, чтобы рассказать похабный анекдот.

Он не боялся, что по их показаниям полиция сможет составить достоверный фоторобот. В шляпе с широкими полями и просторном желтом дождевике он казался странной, эксцентричной личностью и не сомневался, что охранники запомнят его наряд, но не лицо.

Позднее, уже дома, сидя у камина и наслаждаясь бренди, он намеревался сжечь все документы, согласно которым был патологоанатомом из Индианаполиса. Он располагал многими другими комплектами документов, мог представляться специалистом самых разных профессий. И необходимость воспользоваться ими возникала не раз и не два.

Теперь же он возвратился в ночь, под дождь.

Пришла пора разобраться с Рольфом Райнердом, который своими действиями показал, что в жизни способен добиться успехов не больше, чем на съемках сериалов.


* * *

Глава 27

В понедельник Эльфрик Манхейм заказал на обед курицу.

Прежде чем поджарить куриную грудку на вертеле, ее вымочили в оливковом масле с морской солью и смесью экзотических трав, которую в Палаццо Роспо называли не иначе как "Секретом Макби". Помимо курицы, ему подали макароны, но не с томатным соусом, а с маслом, базиликом и пармезаном.

Мистер Хэчетт, обучавшийся во Франции шеф-повар, прямой наследник Джека Потрошителя, не работал по воскресеньям и понедельникам. Эти дни использовались им для того, чтобы выслеживать и убивать одиноких женщин, подбрасывать бешеных кошек в коляски младенцев и заниматься другими аналогичными делами, без которых он просто жить не мог.

Мистер Баптист, веселый повар, не работал по понедельникам и вторникам, так что по понедельникам кухня оставалась безнадзорной. И все деликатесы миссис Макби готовила сама.

Под мягким, чуть мигающим светом электрических ламп, которые светили точь-в-точь как старинные масляные, Фрик ел в винном погребе, в одиночестве, за столом на восемь человек, в уютной дегустационной, отделенной стеклянной стеной от той зоны погреба, где поддерживались постоянная температура и влажность, За стеклом, на рядах полок хранились четырнадцать тысяч бутылок с, как говорил его отец, "Каберне совиньон", "Мерло", "Пино нуар", "Бордо", портвейном, бургундским... и кровью критиков, лучшим вином из всех возможных".

Ха, ха, ха.

Когда Призрачный отец находился дома, они обычно ели в столовой, если, конечно, гости отца, давние приятели, деловые партнеры, многочисленные советники, не чувствовали себя неуютно от того, что десятилетний мальчик слушал их сплетни и закатывал глаза при бранных словах, которые срывались с их губ.

В хорошую погоду Фрик мог обедать под открытым небом, у бассейна, радуясь тому, что в отсутствие отца в доме не было безнадежно тупых, утомительно хихикающих, раздражающе полуголых старлеток, которые обычно доставали его вопросами о том, какой предмет в школе у него любимый, какое его любимое блюдо или цвет, кого из кинозвезд он считает лучшими.

И они постоянно пытались добыть у Фрика "риталин" или антидепрессанты. Отказывались верить, что ему прописаны только препараты для астматиков.

Если не у бассейна, он мог обедать в более опасном для себя месте, за столом в розовом саду, держа наготове ингалятор на случай, что ветерок насытит воздух достаточным количеством пыльцы, чтобы вызвать приступ астмы.

Иногда он ел с подноса, стоящего на коленях, устроившись в одном из шестидесяти удобных кресел в просмотровом зале, который переделали только год тому назад в стиле арт-деко, и теперь зал более всего напоминал кинотеатр "Пантейджс" в Лос-Анджелесе.

Установленное в зале оборудование обеспечивало просмотр фильмов, всех видов видеозаписи, ди-ви-ди, телевизионных программ. Изображение проецировалось на экран, размерами превосходивший большинство экранов в среднем пригородном мультикомплексе.

Для просмотра видео или ди-ви-ди Фрику не требовалась помощь киномеханика. Сидя в среднем кресле в среднем ряду, рядом с пультом управления, он мог просматривать любую кассету или диск.

Иногда, зная, что в этот день уборки зала не будет, а его не станут искать, он запирал дверь, чтобы ему никто не мешал, и загружал проигрыватель ди-ви-ди фильмами с Ченнингом Манхеймом в главной роли.

Не мог допустить, чтобы его застали за просмотром фильма Призрачного отца.

Нельзя сказать, что все они были провальными. Некоторые - были, потому что ни одна звезда не может всякий раз вытягивать любой фильм. Но встречались очень даже неплохие, встречались прикольные, а какие-то казались Фрику верхом совершенства.

Если б кто-нибудь увидел, что он один смотрит фильмы отца, Национальная академия посмешищ номинировала бы его в категории Величайшее посмешище десятилетия. Возможно, и столетия. А клуб Жалостливых неудачников прислал бы пожизненную членскую карточку.

Мистер Хэчетт, психопатический шеф-повар, в родственниках которого ходила вся семья Франкенштейн, похихикал бы над ним и всенепременно указал бы на несоответствие между хрупкостью Фрика и могучей фигурой отца.

Так или иначе, но иногда Фрик, занимая одно из шестидесяти кресел под лепным потолком, от которого его отделяло добрых тридцать четыре фута, сидел в темноте и смотрел фильмы Призрачного отца на огромном экране. Купаясь в объемном звуке системы "Долби".

В некоторых фильмах его интересовал сюжет, хотя он и видел их помногу раз. В других - спецэффекты.

И всегда, глядя на игру отца, Фрик уделял особое внимание движениям, мимике, жестам, улыбкам - короче, тому, что заставляло миллионы зрителей по всему миру обожать Ченнинга Манхейма.

В лучших фильмах отец смотрелся особенно здорово. Но и в плохих находились сцены, после которых зрителю не оставалось ничего иного, как любить этого парня, восхищаться им, хотеть встретиться с ним, если не в жизни, то хотя бы на экране.

Разбирая лучшие моменты в лучших фильмах, критики называли игру отца "магической". Слово это звучало глупо, словно из детской сказки, но оно было правильным.

Иногда, глядя на отца на большом экране, казалось, что он более яркий, более реальный в сравнении с теми, кого ты знаешь. Или будешь знать.

Суперреальность не объяснялась огромностью проецируемого на экран изображения или мастерством оператора. Не объяснялась она и талантом режиссера (многие из них талантом не превосходили сваренную картофелину) или достижениями цифровой технологии. Большинство актеров, включая звезд, не обладали магией Манхейма, даже когда работали с лучшими режиссерами, операторами, техниками.

Ты наблюдал его на экране, и казалось, он побывал везде, видел и знал все, что только можно. Был мудрее, заботливее, умнее и храбрее любого, жил в шести измерениях, тогда как остальным приходилось довольствоваться только тремя.

Некоторые эпизоды Фрик смотрел десятки раз, случалось, даже сотни, пока они уже не казались ему столь же реальными, как те моменты, которые он действительно провел с отцом.

И иной раз, когда он ложился в постель смертельно уставшим, но балансировал на грани сна, или просыпался ночью, продолжая мчаться на гребне сна-волны, эти особо любимые киношные эпизоды становились для Фрика совершенно реальными. Память подавала их не как что-то, увиденное в зрительном зале, а как события, в которых он участвовал вместе с отцом.

И эти периоды полусна были едва ли несамыми счастливыми в жизни Фрика.

Разумеется, расскажи он кому-нибудь, что эти мгновения он считал самыми счастливыми в своей жизни, клуб Жалостливых неудачников воздвиг бы ему тридцатифутовую статую,подчеркнув растрепанныеволосы и тонюсенькую шею, и стояла бы она на том же холме, где теперь красуется надпись HOLLYWOOD.

В общем, вечером в тот понедельник, пусть Фрик и предпочел бы обедать в просмотровом зале, наблюдая, как его отец дает жару плохишам и спасает сиротский приют, мальчик обедал в винном погребе, потому что, учитывая предрождественскую суету в Палаццо Роспо, только там он мог укрыться от людей.

Мисс Санчес и мисс Норберт, горничные, которые жили в поместье, уехали в отпуск на десять дней. Их ждали утром в четверг, 24 декабря.

Миссис Макби и мистер Макби собирались уехать на вторник и среду, повидаться с сыном и его семьей в Санта-Барбаре. Они тоже намеревались возвратиться в Палаццо Роспо утром 24 декабря, чтобы величайшую кинозвезду мира встретили с максимальной помпой, когда он прибудет в поместье из Флориды во второй половине дня.

В результате, в понедельник четыре оставшиеся горничные и прочие слуги работали допоздна, под строгим руководством четы Макби, не говоря уже о шестерке полотеров, которые начищали до блеска мраморные полы, восьми человек, украшавших дом к Рождеству, и специалиста школы фэн-шуй, рекомендованного духовным наставником, который расставлял по дому рождественские ели так, чтобы они не мешали течению энергетических потоков.

Безумие.

Вот Фрик и ретировался под землю, в винный погреб, подальше от шума полировальных машин и смеха декораторов. Здесь, в окружении кирпичных стен, под низким сводчатым кирпичным потолком, он находился и блаженнойтишине, которую нарушали только издаваемые им звуки, когда он глотал пищу или скреб вилкой по тарелке.

А тут: "Ооодилии-оподшши-оо".

Приглушенно зазвонил телефон в бочонке.

Поскольку температура в дегустационной поддерживалась слишком высокой для хранения вина, бочки и бутылки в этой части винного погреба, с теплой стороны стеклянной стены, были сугубо декоративными.

" Ооодилии-ооодипии-оо".

Фрик открыл телефонный бочонок и ответил в своем привычном стиле: "Школа борьбы с грызунами и домашнего консервирования". Мы очистим ваш дом от крыс и научим, как сохранить их для будущих праздничных обедов".

- Привет, Эльфрик.

- У вас уже появилось имя? - спросил Фрик.

- Увы.

- Это ваше имя или фамилия?

- И то, и другое. Обед сегодня вкусный?

- Я не обедаю.

- Помнишь, что я говорил тебе насчет вранья, Эльфрик?

- Ничего, кроме беды, оно мне не принесет.

- Ты часто обедаешь в винном погребе?

- Я на чердаке.

- Не кличь беду, мальчик. И без этого тебе ее не избежать.

- В киношном бизнесе люди лгут двадцать четыре часа в сутки, и только богатеют.

- Иногда беда следует за богатством, - заверил его Таинственный абонент. - Часто, разумеется, она прибывает в самом конце жизни, но зато очень большая.

Фрик промолчал.

Незнакомец ответил тем же.

Наконец Фрик глубоко вдохнул и оборвал затянувшуюся паузу: "Я должен признать, вы умеете нагнать страху".

- Это прогресс, Эльфрик. Хоть чуть-чуть, но правда.

- Я нашел место, где могу спрятаться и меня никто не найдет.

- Ты говоришь про потайную комнату за твоим стенным шкафом?

Фрик не подозревал о противных созданиях, которые жили в пустотах его костей, но теперь вдруг почувствовал, как эти твари ползут сквозь костный мозг.

А Таинственный абонент продолжил: "Комната со стальными стенами и крюками на потолке. Ты думаешь, что сможешь спрятаться там?"


* * *

Глава 28

С убийством, оставшимся разве что в памяти, но не на совести, Корки Лапута, оставив позади склеп с неопознанными трупами, пересекал город под ночным дождем.

По пути думал о своем отце, Генри Джеймсе Лапуте, возможно, потому, что тот бесцельно растратил свою жизнь, в этом ничем не отличаясь от бродяг и сбежавших из дому тинэйджеров, которые лежали в склепе для неопознанных трупов.

Мать Корки, экономист, верила в праведность зависти, в могущество ненависти. Обе эти страсти главенствовали в ее жизни, и она носила горечь, как носят корону.

Его отец верил в необходимость зависти как мотивации. Постоянная зависть Генри Джеймса неизбежно вела к хронической ненависти, верил он в ее могущество или нет.

Генри Джеймс Лапута был профессором американской литературы. При этом сочинял романы и мечтал о мировой славе.

Объектами зависти он выбирал самых знаменитых писателей своего времени. Отчаянно завидовал каждой положительной рецензии, каждому доброму слову, высказанному в их адрес. Его передергивало от новостей об их успехах.

С такой вот мотивацией он писал яростные романы, надеясь, что в сравнении с ними творчество современников будет выглядеть пустым, пресным, легковесным. Своими произведениями хотел унизить других писателей, вызвать в них зависть, превосходящую его собственную. Только тогда он мог прекратить завидовать и наконец-то насладиться своими достижениями.

Верил, что придет день, когда эти литераторы так обзавидуются ему, что больше не смогут находить удовольствие в писательстве. Его литературная репутация станет для них недостижимым пиком, и они будут сгорать со стыда, видя, сколь жалкими являются их потуги рядом с огромностью его таланта. Вот тогда Генри намеревался в полной мере испытать чувство глубокого удовлетворения.

Однако год проходил за годом, его романы получали достаточно теплый, но сдержанный прием, да и рецензировали их критики далеко не первого ряда. Ожидаемые номинации на литературные премии не приходили. Заслуженных почестей он так и не дождался. Его талант остался непризнанным.

Более того, он обратил внимание на то, что многие из современников-литераторов относятся к нему свысока, и поневоле пришлось признать, что они - члены клуба, а вот ему в приеме отказали. Они признавали превосходство его таланта, но вступили в заговор, дабы лишить его положенных лавров, потому что хотели распределять между собой все куски пирога.

Пирог. Генри наконец-то понял, что даже в литературном сообществе богом богов были деньги. Вызнал их маленький мерзкий секрет. Они раздавали друг другу премии, разглагольствовали об искусстве, но использовали эти почести лишь для того, чтобы богатеть, требуя за свои книги все большие гонорары.

Осознание, что литераторами-заговорщиками движет жадность, стало удобрением, водой и солнечным светом для сада ярости Генри. Черные цветы антипатии расцвели там как никогда пышно.

Раздосадованный их отказом воздать ему должное,

Генри решил вызвать у них зависть, написав роман, который будет раскупаться, как горячие пирожки. Он верил, что ему известны все сюжетные ходы и приемы игры на сентиментальности читателей, с помощью которых такие жалкие писаки, как Диккенс, манипулировали немытой чернью. Он не сомневался, что напишет захватывающую сагу, заработает миллионы и заставит этих псевдолитераторов задохнуться от зависти.

Коммерческая сага нашла издателя, но не читателей. Потиражные он получил жалкие. Вместо того, чтобы засыпать деньгами, бог маммоны оставил его под навозным дождем. Кстати, именно так охарактеризовал его роман один из ведущих критиков.

По прошествии лет ненависть Генри только набирала силу, становясь все более злобной. Он лелеял эту ненависть, и в конце концов она пожрала его, как пожирает свою жертву скоротечный рак.

В возрасте пятидесяти трех лет, выступая с яростной речью перед безразличной ученой аудиторией на ежегодном съезде Ассоциации современного языка, Генри Джеймс Лапута умер от обширного инфаркта. Умер мгновенно, произнеся особо едкий пассаж, повалился головой и грудью па трибуну. Некоторые слушатели подумали, что это некий театральный жест, подчеркивающий значимость произнесенных слов, и даже зааплодировали, а уж потом поняли, что это не игра, а настоящая смерть.

Корки многому научился у своих родителей. Понял, что на одной зависти жизненную философию не построить. Понял, что веселая жизнь и оптимизм несовместимы с всепоглощающей ненавистью.

Он также научился не верить в законы, идеализм, искусство.

Его мать верила в законы экономики, в идеалы марксизма. В результате превратилась в разочарованную в жизни старуху, которая, лишившись и целей, и надежды, похоже, только обрадовалась, когда собственный сын забил ее до смерти каминной кочергой.

Отец Корки верил, что искусство станет в его руках молотком, ударами которого он заставит мир подчиниться. Мир продолжал вращаться, тогда как отец давно уже превратился в пепел, рассеянный над волнами, исчез, будто и не существовал.

Хаос.

Хаос был единственной заслуживающей доверия силой во вселенной, и Корки служил ему в полной уверенности, что тот, в свою очередь, всегда будет служить ему.

Пересекая поблескивающий от воды город, сквозь ночь и непрекращающийся дождь, он ехал в Западный Голливуд, где следовало отправить в мир иной не заслуживающего доверия Рольфа Райнерда.

Но с обоих концов квартал Райнерда перегородили заграждения. Полицейские в черных дождевиках с желтыми флуоресцирующими полосами махали светящимися жезлами, предлагай проезжать мимо.

Сквозь пелену дождя сверкали проблесковые маячки машин "Скорой помощи", перемигивались красно-синие огни патрульных машин.

Корки проехал мимо заграждения. В двух кварталах нашел место для парковки.

Возможно, суета на улице Рольфа Райнерда и не имела отношения к актеру, но интуиция подсказывала Корки обратное,

Он не волновался. В какую бы историю ни вляпался Рольф Райнерд, Корки не сомневался, что ему удастся обратить случившееся себе на пользу. Смятение и суматоха были его друзьями, и Корки точно знал, что в церкви хаоса он - любимый сын.


* * *

Глава 29

Фрик почувствовал, как благодаря какому-то магическому воздействию кирпичного пола у него под ногами, окружающих его кирпичных стен и кирпичного потолка над головой он сам, слушая мелодичный голос незнакомца, превратился в кирпич.

- Потайная комната за твоим стенным шкафом не такой уж секрет, как ты думаешь, Эльфрик. Ты не будешь там в безопасности, когда Робин Гудфело нанесет тебе визит.

- Кто?

- Раньше я называл его Чудовищем-в-Желтом. Он полагает себя Робином Гудфело34, но на самом деле он куда хуже. Он - Молох, и между зубами у него торчат расщепленные детские косточки.

- Чтобы справиться с ними, потребуется особенно прочная нить для чистки зазоров между зубами, - но дрожь голоса Фрика сводила на нет игривость слов. Он продолжил, надеясь, что Таинственный абонент не успел уловить его страха: - Робин Гудфело, Молох, детские кости, я не улавливаю связи.

- У тебя в доме большая библиотека, не так ли, Эльфрик?

-Да.

- И наверняка в ней найдется хороший словарь.

- У нас целая полка словарей, которые доказывают нашу ученость.

- Тогда загляни в них. Узнай своего врага, приготовься к тому, с чем тебе предстоит столкнуться, Эльфрик.

- Почему бы вам не объяснить, с чем мне предстоит столкнуться? Простыми, понятными, ясными словами?

- Это не в моей власти. У меня нет разрешения на прямые действия.

- Значит, вы - не Джеймс Бонд.

- Мне дозволено только косвенное воздействие. Поощрять, вдохновлять, ужасать, уговаривать, советовать. Я влияю на события всеми средствами, если их составляющие - коварство, лживость, введение в заблуждение.

- Вы - адвокат или как?

- С тобой интересно говорить, Эльфрик. Я буду искренне сожалеть, если тебя расчленят и приколотят гвоздями к парадной двери Палаццо Роспо.

Фрик чуть не оборвал разговор.

Его ладонь, обжимавшая трубку, стала влажной от пота.

И он бы не удивился, если б человек на другом конце провода уловил запах этого пота и прокомментировал его соленость.

Возвращаясь к вопросу о глубоком и особом убежите, Фрик сумел изгнать дрожь из голоса.

- У нас в доме есть бункер, - он имел в виду секретную, хорошо укрепленную комнату, которая могла на какое-то время остановить даже самых решительных похитителей или террористов.

- Поскольку особняк такой большой, у вас есть даже два бункера. - Таинственный абонент говорил правду. - Оба известны, ни в одном ночью ты не будешь чувствовать себя в безопасности.

- И когда наступит ночь? Но мужчина ушел от ответа.

- Это кладовая для мехов, знаешь ли.

- Вы о чем?

- В прошлом комнаты, где ты сейчас живешь, занимала мать первого владельца особняка.

- Откуда вам известно, какие комнаты - мои?

- У нее было много дорогих шуб. Несколько норковых, из соболя, песца, чернобурки, шиншиллы.

- Вы ее знали?

- Стальная комната предназначалась для их хранения. Там им не грозили ни воры, ни моль, ни грызуны.

- Вы бывали в нашем доме?

- Меховая кладовая - плохое место для приступа астмы...

- Откуда вам это известно? - спросил потрясенный Фрик.

- ...но будет еще хуже, если Молох, когда придет, поймает тебя там. Времени остается все меньше, Эльфрик.

Связь оборвалась, Фрик остался один в винном подвале, определенно один, но с ощущением, что за мим наблюдают.


* * *

Глава 30

Если бы небеса разверзлись и вместо дождя на землю посыпались бы зубастые и ядовитые жабы, если бы истер обдирал кожу до крови и слепил глаза, даже такие жуткие погодные условия не удержали бы зевак и любопытных. Они бы все равно собирались на месте аварий и трагических происшествий. А уж дождь в холодную декабрьскую ночь воспринимался погодой для пикника теми, кто следует за бедой, как некоторые следуют за бейсболом.

На лужайке перед многоквартирным домом, расположенным по другую сторону полицейского ограждения, стояли человек двадцать или тридцать соседей, обмениваясь дезинформацией и шокирующими подробностями. В основном взрослые, но вокруг носились и с полдюжины детей.

Большинство этих социальных стервятниковпредусмотрительно надели дождевики или укрылись под зонтами. Впрочем, два молодых человека стояли в одних джинсах, босиком и с голым торсом. Похоже, приняли такой коктейль запрещенных законом субстанций, что даже ночь не могла их охладить, словно готовили их без нагрева, как рыбное филе в соке лайма.

Над собравшейся толпой витала атмосфера карнавала, ожидание фейерверков и развлечений.

В своей блестящей желтизне Корки Лапута лавировал среди зевак, как шмель, разве что не жужжал, и то тут, то там собирал крупицы информационного нектара. Время от времени, чтобы задружиться с новыми знакомыми, предлагал им отведать эрзац-меда, выдумывая живописные подробности ужасного преступления, о которых вроде бы узнал, подслушав разговоры копов у ограждения по другую сторону квартала.

Он быстро выяснил, что убили именно Рольфа Райнерда.

Впрочем, среди зевак и любопытных не сложилось общего мнения относительно первого имени жертвы: Ральф или Рейф, Долф или Рандолф. А то и Боб.

Они с уверенностью предполагали, что фамилия бедняги Райнхардт или Клайнхардт, а может, Райнер, как у знаменитого режиссера, или Спилберг, как у другого знаменитого режиссера, или Нердофф, или Нор-дофф.

Один из гологрудых молодых мужчин настаивал, что все перепутали имя, прозвище и фамилию. Согласно этому специалисту дедуктивного метода выходило, что звать убитого Рей "Нерд" Рольф.

Все сходились в том, что убитый был актером, чья карьера ракетой взлетала в небеса. Он только что закончил съемки в фильме, где играл то ли младшего брага Тома Круза, то ли его лучшего друга. "Парамаунт" или"Дрим Уоркс" подписали с ним контракт на звездную роль в паре с Риз Уитерспун. "Уорнерс бразерс" пригласила на роль Бэтмена в новом сериале. В "Мира-максе" хотели, чтобы он сыграл шерифа-трансвестита в психологической драме озаговоре против геев в Техасе в 1890 году. В "Юниверсал" надеялись, что он согласится взять по десять миллионов закаждый из двух фильмов, в которых будет исполнителем главной роли, сценаристом и режиссером.

Вероятно, и новом тысячелетии, по мнению жителей знаменитой западной части Лос-Анджелеса, неудачники не умирали молодыми и Смерть приходила раньше отпущенного срока только к знаменитым, богатым,обожаемым. Называйте сие принципом принцессы Ди.

А вот кто убил этогосамого Рольфа, Ральфа или Рейфа, актера, стоящего на пороге звездности, никто сказать не мог.Имя убийцы оставалось неизвестным. Никакие версии на этот счет не выдвигались.

Не вызывала сомнений и насильственная смерть самого киллера. Его тело лежало на лужайке перед домом Рольфа.

Среди зевак гуляли два бинокля. Корки позаимствовал один, чтобы получше разглядеть палача Рольфа.

В темноте и под дождем даже максимальное увеличение не позволило рассмотреть какие-то детали, которые позволили бы опознать лежащий на траве труп.

Вокруг него сгрудились технические эксперты, вооруженные специальным оборудованием и фотоаппаратами. В черных дождевиках, они напоминали ворон, жадно клюющих падаль.

В каждой из версий, циркулирующих в толпе зевак, киллера убивал полицейский. Коп то ли оказался на улице, так уж сложилось, в нужный момент, то ли жил в том же доме, что и Рольф, то ли пришел навестить подружку или мать.

Но, что бы ни произошло здесь в этот вечер, Корки пришел к достаточно логичному выводу, что убийство Райнерда никоим образом не могло помешать его планам или вызвать у полиции желание познакомиться с ним поближе. Контакты с Райнердом Корки держал в секрете от всех своих знакомых.

И полагал, что Райнерд поступает точно так же. Они вместе совершили не одно преступление и готовили новые. Ни один ничего бы не выиграл, зато много бы потерял, сообщив кому-либо об их взаимоотношениях.

Умом Райнерд, конечно, похвастаться не мог, но и не страдал безрассудством. Чтобы произвести впечатление на женщину или на своих безмозглых друзей, не стал бы говорить о том, что заказал свою мамочку или принимает участие в подготовке убийства самой известной мировой кинознаменитости. Нет, скорее он бы выдумал красивую ложь.

И хотя Этан Трумэн, пусть и инкогнито, в первой половине дня приходил к Рольфу домой, вероятность того, что смерть Райнерда как-то связана с Ченнингом Манхеймом и шестью подарками в черных коробках, представлялась малой.

Будучи апостолом анархии, Корки понимал, что хаос правит миром и в мириаде всяких и разных повседневных событий случаются такие вот ничего не значащие совпадения. И только не верящие в хаос могут заподозрить наличие в них какого-то глубокого смысла.

Он строил свое будущее, да и, чего там, само существование, на принципе, что жизнь бессмысленна. Он обладал множеством акций хаоса, и на текущий момент у него не было оснований продавать эти акции себе в убыток.

Райнерд не только видел себя кинозвездой вселенского масштаба, но иногда был плохишом, а плохиши часто наживают себе врагов. Например, не столько ради прибыли, как для кайфа, он снабжал наркотиками избранную группу клиентов в шоу-бизнесе, в основном кокаином, метом и "экстази".

Вполне вероятно, что крутые парни решили, будто красавчик Рольф пасется на их территории. С пулей в голове он перестал быть конкурентом.

Корки требовалось, чтобы Райнерд умер.

Хаос об этом позаботился.

Ни больше ни меньше.

Так что пора двигаться дальше.

Пора, кстати, и пообедать. Если не считать шоколадного батончика, съеденного в машине, и двойного кофе с молоком, выпитого в торговом центре, после завтрака он ничего не ел.

В хорошие дни, наполненные плодотворными усилиями, приближающими поставленную цель, работа доставляла ему столько удовольствия, что он частенько пропускал ленч. Но сегодня, пусть и потрудился он на славу, ужасно хотелось есть.

Тем не менее он задержался еще на некоторое время, чтобы послужить хаосу. Шестеро детей были искушением, перед которым он не мог устоять.

Все от шести до восьми лет, в одежде, которая легко противостояла что дождю, что холоду, они радостно скакали, прыгали, бегали друг за другом, словно буревестники, обожающие брызжущий дождем ветер и клубящиеся облака.

Увлеченные копами и машинами "Скорой помощи" взрослые напрочь забыли о своих отпрысках. Детям же хватило ума понять простую истину: играя на лужайке за спинами родителей и не раздражая их слишком уж громкими криками, они могли значительно продлить ночную прогулку.

В наше охваченное паранойей время незнакомец не решился бы предложить ребенку конфетку, скажем, леденец на палочке. Даже самый глупый из детишек, услышав такое предложение, тут же начал бы звать копов.

Леденцов на палочке у Корки не было, зато он носил с собой пакетик жевательных карамелек.

Он подождал, пока дети отвлекутся, уже достав пакетик из глубокого кармана дождевика, а потом бросил на траву там, где дети не могли его не найти.

Карамельки он сдобрил не ядом, а сильным галлюциногеном. Ужас и паника могли сеяться в обществе и более тонкими методами, чем крайнее насилие.

Малое количество галлюциногена в каждой карамельке гарантировало, что ребенок, даже сжевав шесть или восемь штук, не получит опасную для жизни дозу. Но уже после третьей карамельки начинались кошмары, от которых ребенок просыпался в диком ужасе.

Корки еще какое-то время покрутился среди взрослых, незаметно поглядывая на детей, пока не увидел, что две девочки нашли пакетик. И, будучи девочками, поделились находкой с четырьмя мальчиками.

Этот особенный наркотик, если только его не принимали вместе с мягким антидепрессантомтипа "Прозака", вызывал такие жуткие галлюцинации, что они могли привести пользователя к полному расстройству психики. И скоро дети начали бы верить, что в земле раскрываются рты с острыми зубами и змеиными языками, чтобы проглотить их, что инопланетные паразиты поселились в их легких, что все, кого они знали и любили, теперь думают только о том, как бы оторвать им руки и ноги. Даже после того, как кошмары прекратились бы, последствия приема этого галлюциногена могли ощущаться долгие месяцы, а то и годы.

Посеяв и эти семена хаоса, Корки вернулся к своему автомобилю. Ночной воздух освежал, дождь очищал.

Рожденный столетием раньше, Корки Лапута прошел бы путем Джонни Яблочное Семечко35, одно за другим выдергивая все деревья, которые знаменитый садовник посадил на этом континенте.


* * *

Глава 31

Если бы Фрик подозревал, что в винном подвале водятся призраки или в нем проживает какая-то нечисть, он бы обедал в своей спальне.

Поэтому он ничего и никого не опасался.

С чмокающим звуком, похожим на тот, что слышится, когда сдергиваешь крышку с банки жареного арахиса, которая упаковывалась под вакуумом, Фрик открыл толстую стеклянную дверь. Чмокнуло резиновое уплотнение, герметизирующее зазор между дверью и стеклянной стеной.

И прошел из дегустационной непосредственно в минный погреб. Здесь поддерживалась постоянная температура - пятьдесят пять градусов36.

Четырнадцать тысяч бутылок требовали множества полок... просто бездну полок. И стояли они не рядами, как в супермаркете. Обрамляли кирпичные, со сводчатыми потолками, коридоры извилистого лабиринта, которые пересекались в круглых гротах, также уставленных полками.

Четыре раза в год каждую бутылку коллекции поворачивали на четверть оборота, девяносто градусов, в ее выемке. Тем самым гарантировалось, что ни одна часть пробки не высохнет, а осадок равномерно распределится по дну.

Двое слуг, мистер Уорти и мистер Фэн, могли только четыре часа в день переворачивать бутылки, слишком уж занудной была эта работа, а требуемая точность вызывала слишком большое напряжение мышц шеи и плечевого пояса. За эти четыре часа каждый мог должным образом повернуть от тысячи двухсот до тысячи трехсот бутылок.

Обдуваемый потоком сухого, прохладного воздуха, который непрерывно нагнетался вентиляторами через отверстия в потолке, Фрик проследовал узким, с высоким сводом коридором "Пино нуар" в более широкий коридор "Каберне", из которого попал в грот "Латиф Ротшильд", где хранились вина нескольких марок. Потом продолжил путь коридором "Мерло" в поисках Места, где мог бы спрятаться, не боясь, что его найдут. Входя в овальную галерею французского бургундского, подумал, что слышит шаги другого человека, где-тоздесь, в лабиринте. Застыл, обратившись в слух. Не услышал ничего, кроме шелеста нагнетаемого вентиляторами воздуха, который попадал в галерею, чтобы тут же покинуть ее с другой стороны.

От мерцающего света электрических ламп, стилизованных под газовые рожки и установленных в стенных нишах, а кое-где свисающих с потолка, тени бегали по кирпичным стенам и по полкам. Эти бессмысленные, но пугающие движения воздействовали на мозг, заставляли его слышать шаги, которых, скорее всего, быть не могло.

Скорее всего.

Уже не с той решимостью, что раньше, изредка оглядываясь, Фрик продолжил путь.

В других винных погребах могли жаловать пыль, которая слой за слоем откладывалась на бутылках, свидетельствуя тем самым о сроке выдержки. Собственно, пыльный слой на бутылке часто считался качественным показателем для вина.

Но отец Фрика терпеть не мог пыль, так что в погребе ее не было и в помине. Принимая особые меры предосторожности, чтобы не потревожить бутылки, слуги раз в месяц проходились пылесосом по полкам, потолку, стенам и полу.

Тут и там, в углах коридоров, а чаще в тенях сводчатых потолков висела паутина. Иногда простенькая, случалось и со сложным узором.

Но восьминогие архитекторы не могли чувствовать себя как дома в этих стенах. С пауками тоже боролись.

И, орудуя пылесосами, слуги держались подальше от этих паутин, поскольку сплели их не пауки, а специалист декоративного цеха любимой студии Призрачного отца. Тем не менее паутины выходили из строя. И дважды в год мистер Нут, студийный декоратор, снимал их с кирпичей и заменял новыми.

Но само вино было настоящим.

Проходя один поворот лабиринта за другим, Фрик прикидывал, сколько времени сможет пить не просыхая Призрачный отец; прежде чем винный погреб опустеет.

Конечно, при расчетах пришлось сделать некоторые допущения. К примеру, отвести Призрачному отцу на сон восемь часов. Конечно, насосавшись вина, он мог бы спать дольше, но для упрощения расчетов приходилось остановиться на каком-то конкретном числе. Восемь часов.

Далее, взрослый мужчина мог оставаться сильно пьяным, выпивая по бутылке каждые три часа. Для того, чтобы выйти на этот уровень, первую бутылку он мог выпить за час или два, но последующие - каждые три часа.

Впрочем, это было не предположение, а знания. Фрик многократно имел возможность наблюдать за актерами, писателями, рок-звездами, режиссерами и дру-гими знаменитыми пьяницами, знающими толк в хорошем вине, и хотя некоторые выпивали по бутылке меньше чем за три часа, потом все они отключались.

Ладно. Пять бутылок за шестнадцатичасовой день37. Делим четырнадцать тысяч на пять. Две тысячи восемьсот.

Содержимое погреба будет держать Призрачного отца лицом в тарелке две тысячи восемьсот дней. Разделим 2800 на 365...

Более семи с половиной лет. Старик все еще будет мертвецки пьян, когда Фрик закончит среднюю школу и убежит из дому, чтобы завербоваться в морскую пехоту Соединенных Штатов.

Разумеется, самая крупная мировая кинозвезда никогда не выпивал за обедом больше одного стакана вина. Не баловался наркотиками, даже марихуаной, которая в Голливуде считалась здоровой пищей. "Я далек от совершенства, - как-то сказал он репортеру, - но мои недостатки, неудачи и слабости по своей природе духовные".

Фрик понятия не имел, что это значит, пусть и провел немало времени, пытаясь сообразить, что к чему.

Возможно, Мин ду Лак, духовный советник отца, и сумел бы растолковать ему это высказывание. Но Фрик никогда не решился бы обратиться к нему с таким вопросом: Мин пугал его ничуть не меньше мистера Хэчетта, инопланетного хищника, который выдавал себя за шеф-повара.

Входя в последний грот, самый дальний от входа в винный погреб, Фрик опять услышал шаги. Как и прежде, склонил голову и прислушался, но не обнаружил ничего подозрительного.

Иногда его воображение перехлестывало через край.

Тремя годами раньше, в семь лет, он точно знал: что-то странное, зеленое и чешуйчатое вылезает из унитаза в его ванной каждую ночь и ждет, чтобы пожрать его, если он придет туда ночью, чтобы пописать. Многие месяцы, просыпаясь глубокой ночью с переполненным мочевым пузырем,Фрик выходил из своих апартаментов и пользовался каким-нибудь другим, безопасным туалетом, благо в доме их хватало.

А в своей оккупированноймонстром панной оставлял пирожное на тарелке. И каждое утро находил его нетронутым. Со временем заменил пирожное куском сыра, потом ломтемветчины. Монстр мот воротить нос от пирожного, оставатьсяравнодушным к сыру, но, конечно же, ни один плотоядный хищник не смог бы отказаться от ветчины.

Когда ветчина неделю пролежала нетронутой, Фрик воспользовался-таки своей панной. Ничто его не съело.

И теперь никто и ничто не кралось следом за ним в дальний грот. Его сопровождал только прохладный ветерок да мерцание электрических ламп, стилизованных под газовые рожки.

Входной и выходной коридоры делили грот практически на две части. Справа от Фрика стояли полки с бутылками. Слева лежали запечатанные деревянные ящики с вином.

Если судить по названиям, в ящиках хранилось французское бордо. На самом деле в них лежали бутылки с дешевым вином, предназначенным для бродяг, которое превратилось в уксус задолго до рождения Фрика.

Деревянные ящики служили частично для декорации, частично скрывали вход в хранилище портвейна.

Фрик нажал на потайную кнопку. Несколько деревянных ящиков, стоящих друг на друге и скрепленных между собой, качнулись внутрь. За ними располагалась небольшая комнатка. Там, разумеется, на полках, хранились бутылки с портвейном пятидесяти-, шестидесяти- и семидесятилетней выдержки.

Портвейн пили на десерт. Фрик предпочитал шоколадный торт. Он предполагал, что даже в 1930-х годах, когда строили особняк, страну не наводняли банды охотников за портвейном. Так что хранилище снабдили потайной дверью забавы ради.

Это помещение, размерами поменьше стальной комнаты для шуб, могло бы стать отличным убежищем, в зависимости от того, сколько времени ему предстояло там провести. За несколько часов он бы даже и не замерз.

Конечно, если б пришлось сидеть в хранилище два или три дня, у него возникло бы ощущение, что его похоронили заживо. Начался бы приступ клаустрофобии, который мог привести к безумию, он бы, возможно, пожрал себя, начав с пальцев ног и поднимаясь все выше.

Разволновавшись из-за оборота, который принял второй разговор, он забыл спросить у Таинственного абонента, как долго придется сидеть в убежище.

Фрик вышел из хранилища портвейна и закрыл дверь из деревянных ящиков.

Повернувшись, уловил движение в тоннеле, по которому вошел в грот. Уже не мерцание псевдогазовых рожков.

Большой, странный, спиральный силуэт перекатывался по полкам с бутылками и по сводчатому потолку, в маленьких прямоугольниках света и тени, приближался к гроту.

В отличие от отца на большом экране, Фрика в момент опасности парализовал страх, он не мог ни атаковать, ни бежать.

Бесформенная, пребывающая в постоянном движении, изменяющаяся тень подбиралась все ближе, и наконец ее источник появился на входе в грот: привидение, призрак, дух, косматый и белый, полупрозрачный и словно светящийся изнутри, он медленно плыл к нему, подталкиваемый неведомой силой.

Фрик испуганно отпрыгнул назад, споткнулся, плюхнулся на кирпичный пол, да так и остался на заду, таком же тощем, как и его бицепсы.

А призрак уже выплыл в грот, скользя, как скат в океанских глубинах. Свет и тени играли на призрачной поверхности, окружая его еще большей тайной, вызывая еще больший страх.

Фрик поднял руки, закрывая лицо, сквозь пальцы наблюдал, как призрак проплывает над ним. На какие-то мгновения, невесомый и медленно вращающийся, призрак напомнил ему Млечный Путь с его спиральными рукавами, а потом он понял, что перед ним.

Подгоняемая ленивым ветерком, над ним плыла лжепаутина, сработанная мистером Нутом. Плыла с грациозностью медузы, следуя потоку воздуха, который через грот увлекал ее к следующему коридору.

Униженный случившимся, Фрик поднялся.

На выходе из грота паутина зацепилась за одну из потолочных ламп, закрутилась и повисла на ней, словно вещица из ящика для нижнего белья Динь-Динь38.

Злясь на себя, Фрик убежал из винного погреба.

И уже в дегустационной, закрыв за собой тяжелую стеклянную дверь, вдруг сообразил, что паутина не могла оторваться сама по себе. И воздушный поток не мог оторвать ее, поднять и донести до грота.

Кто-то должен был, по меньшей мере, случайно ее задеть, и Фрик точно знал, что сам он этого не делал.

Он подозревал, что кто-то крался за ним по винному лабиринту, а потом, осторожно, стараясь не помять, отцепил паутину из какого-то угла и пустил по ветру, чтобы напугать его.

С другой стороны, он хорошо помнил вылезающего из унитаза, чешуйчатого, зеленого монстра, который оказался ненастоящим, поскольку отказался от ломтя ветчины.

Несколько мгновений Фрик постоял, глядя на стол. Пока он бродил по погребу, тарелки уже унесли.

Это могла сделать одна из горничных. Или сама миссис Макби. Хотя, учитывая ее занятость, она скорее прислала бы мистера.

С чего кому-то из них красться за ним по винному погребу, не окликая? С чего отцеплять сплетенную Нутом паутину и отправлять ее в свободный полет? Он даже представить себе не мог, какая на то могла быть причина.

И Фрик почувствовал, что он находится в центре паутины, сплетенной отнюдь не мистером Нутом, в центре невидимой паутины заговора.


* * *

Глава 32

На звонок Данни Уистлер реагирует сразу же, едет в Беверли-Хиллз.

Автомобиль ему более не нужен. Тем не менее ему нравится сидеть за рулем сделанной с умом машины, и даже простое удовольствие, получаемое от вождения, приобретает новый привкус в свете недавних событий.

По пути светофоры, когда он приближался к ним, приветствуют его зеленым светом, а при поворотах в транспортном потоке всегда возникает просвет. Так что он мчится, выбрасывая из-под колес черные волны воды. Вроде бы следует радоваться, но множество забот давит тяжелой ношей.

В отеле (судя по автомобилям, сюда пускают только тех, чей доход составляет число с шестью и более нулями) он оставляет машину служителю на автостоянке, дает на чай двадцатку, потому что, скорее всего, не сумеет потратить все имеющиеся у него наличные на собственные удовольствия.

Роскошь вестибюля принимает его в свои объятья. Там так тепло, красиво и уютно, что Данни тут же забывает, что за дверями холодная и дождливая ночь.

Стены обшиты ценными породами дерева, дорогая мебель, способствующее романтике освещение, бар отеля огромен, но тем не менее забит до отказа.

Каждая женщина, независимо от возраста, красавица, благодаря то ли милости Господа, то ли ножу хорошего хирурга. Половина мужчин симпатичны, как кинозвезды, вторая половина думает, что внешне они ничем не уступают тем самым звездам.

Большинство этих людей работает в индустрии развлечений. Они - не актеры, но агенты, менеджеры киностудий, журналисты, продюсеры.

В любом другом отеле, по всему городу, можно услышать разговоры на нескольких иностранных языках, но в этом говорят только на английском, причем на той немногословной, но колоритной версии английского, которая известна как диалект сделок. Здесь укрепляют связи, делают деньги, договариваются о сексе.

Эти люди энергичны, оптимистичны, любят и умеют пофлиртовать, шумливы и уверены в собственном бессмертии.

В той самой манере, в какой Гэри Грант в фильмах прокладывал путь в толпе собравшихся на вечеринку гостей (словно катился на коньках, тогда как остальные плелись с гирями на ногах), Данни скользит мимо бара, среди столиков, за которыми нет свободного места, к самому дорогому угловому столику на четверых. За ним сидит один человек.

Зовут этого человека Тайфун, во всяком случае, он хочет, чтобы его так называли. Произносит он свое имя, как тай-фун, и при первой встрече говорит вам, что носит имя чудовища из греческой мифологии, чудовища, которое летало в грозовых облаках и сеяло ужас там, куда приносил его дождь. А потом смеется, возможно, осознавая, что имя это так разительно не соответствует его внешности, мягкому деловому стилю и безупречным манерам.

В Тайфуне нет ничего чудовищного или грозового. Он пухлый, седоволосый, с добрым женоподобным лицом, которое в кино могло бы стать как лицом блаженной монахини, так и лицом святого монаха. Улыбка на этом лице появляется быстро и часто и кажется искренней. Голос у него мелодичный, он умеет слушать, располагает себе, через минуту становится вам другом.

Одевается он безупречно: темно-синий костюм, белая шелковая рубашка, красно-синий клубный галстук, красный платочек в нагрудном кармане. Густые седые волосы уложены стилистом, обслуживающим звезд и особ королевской крови. Чистая кожа сглажена дорогими мягчительными средствами, белоснежные зубы и аккуратные ногти говорят о том, что он гордится своей внешностью.

Тайфун сидит лицом к залу, царственно великолепен, добрый монарх, взирающий на своих придворных. И хотя многие из находящихся в зале наверняка хорошо с ним знакомы, никто его не беспокоит, словно понимают, что он хочет видеть всех, хочет, чтобы все видели его, но ни с кем не хочет разговаривать.

Из четырех стульев два обращены к залу. Данни занимает второй.

Тайфун ест устрицы и пьет превосходное "Пино Грего". Он говорит: "Пожалуйста, пообедай со мной, дорогой мальчик. Заказывай, что пожелаешь".

Словно по мановению волшебной палочки, у столика мгновенно появляется официант. Данни заказывает двойную порцию устриц и бутылку "Пино Грего"для себя. Он всегда любил вкусно есть и сладко пить.

- Ты всегда любил вкусно есть и сладко пить, - замечает Тайфун и лукаво улыбается.

- Скоро все это закончится, - отвечает Данни. - А пока я на банкете, ни в чем не хочу себе отказывать.

- И это правильно! - восклицает Тайфун. - Я сам такой, Данни. Между прочим, отличный костюм.

- У вас тоже прекрасный портной.

- Разговоры о делах не способствуют аппетиту, - продолжает Тайфун, - так что давай прежде всего покончим с этим.

Данни молчит, но готовится к порицанию. Тайфун пригубливает вино, удовлетворенно вздыхает.

- Как я понимаю, ты нанял киллера, чтобы убрать мистера Райнерда?

- Да. Нанял. Этот парень звал себя Гектор Икс.

- Киллер, - в голосе Тайфуна послышалось удивление.

- Он был бандитом, которого я знал по старым делам. Мы изготовляли и распространяли шерм.

- Шерм?

- Пи-си-пи39, транквилизатор для животных. Продается по рецептам. Марихуану смешивают с кокаином, а потом пропитывают пи-си-пи.

- У всех твоих деловых партнеров такие резюме? Данни пожимает плечами.

- Таким уж он был, тут ничего не изменишь.

- Да, был. Оба мужчины мертвы.

- Вот чего мне хотелось. Гектор убивал и раньше, а Райнерд заказал убийство собственной матери. Я не совращал невинного и не убивал невинного.

- Совращение меня не волнует, Данни. Меня треножит, что ты, похоже, не понимаешь рамок, в которых мы действуем...

- Я знаю, нанять одного киллера, чтобы он убил другого, несколько необычно...

- Необычно! - Тайфун качает головой. - Нет, юноша, это совершенно недопустимо

Данни приносят устрицы и вино. Официант открывает бутылку "Пино Грего", наливает в рюмку на пробу, Данни одобрительно кивает.

Уверенный в том, что гул разговоров за столиками заглушает его слова, Тайфун возвращается к делу:

- Данни, ты должен действовать незаметно. Я понимаю, большую часть жизни ты был бандитом, это правда, но в последние годы ты порвал с преступным прошлым, не так ли?

- Пытался. В основном мне это удалось. Послушайте, мистер Тайфун, я же не нажимал на спусковой крючок пистолета, из которого убили Райнерда. Я держался в тени, как мы и договаривались.

- Нанимая киллера, ты уже вышел из тени. Данни проглатывает устрицу.

- Тогда я что-то не так понял.

- Я в этом сомневаюсь, - говорит Тайфун. - Считаю, что ты сознательно проверял, где пределы твоих полномочий.

Прикинувшись, будто всецело поглощен устрицами, Данни не решается задать очевидный вопрос.

Самый влиятельный студийный босс во всей киноиндустрии появляется в дальнем конце зала с величием Цезаря. Его сопровождает свита молодых сотрудников, мужчин и женщин, все с холодными, непроницаемыми, словно у вампиров, лицами, но при внимательном рассмотрении становится заметно, в каком они пребывают нервном напряжении.

Мгновенно заметив Тайфуна, король Голливуда энергично машет ему рукой.

Тайфун отвечает на приветствие куда более сдержанно, тем самым показывая, что в иерархической лестнице стоит на ступень выше. На лице Цезаря, понятное дело, отражается неудовольствие, пусть он и держит свои чувства под контролем.

Тайфун тем временем задает вопрос, который Данни не стал озвучивать:

- Нанимая Гектора Икса, ты вышел за пределы своих полномочий? - И сам же отвечает. - Да. Но я склонен дать тебе еще один шанс.

Данни проглатывает очередную устрицу, которая скользит по его пищеводу легче, чем предыдущая.

- Многие мужчины и женщины в этом баре, - продолжает Тайфун, - ежедневно обсуждают контракты, которые намерены нарушить. Люди, с которыми они ведут переговоры, отдают себе полный отчет в том, что их обманут или они получат обещанное не в полной мере. Со временем последуют сердитые заявления, за дело возьмутся адвокаты, будут составлены, но не поданы иски в суд, и в конце концов стороны придут к взаимоприемлемому внесудебному решению. После всего этого, а иногда и в процессе те же самые стороны обсуждают друг с другом новые контракты, с тем же намерением нарушить их.

- Киношный бизнес - сумасшедший дом, - отмечает Данни.

- Да, конечно. Но, дорогой мальчик, я не об этом.

- Извините.

- Я хочу сказать, что нарушение контракта, по существу предательство, есть неотъемлемая часть их личностной и деловой культуры, точно так же, как человеческие жертвоприношения считались общепринятой практикой в мире ацтеков. Но я предательства не потерплю. Я не настолько циничен. Слова, обещания, честность важны для меня. Очень важны. Я не могу иметь дел, да и не буду, с теми, кто дает слово, не собираясь сто держать.

- Понимаю, - кивает Данни. - Меня поставили на место, и правильно.

Тайфун явно огорчен реакцией Данни. На его пухлом лице отражается тревога. Его глаза, обычно весело искрящиеся, затягивает туман грусти.

Все чувства этого человека написаны на его лице, он ничего не прячет от других, и в этом одна из причин, по которым к нему тянутся люди.

- Данни, я искренне сожалею, если ты почувствовал, что тебя ставят на место. Такого намерения у меня не было. Я лишь хотел прояснить ситуацию. Видишь ли, я хочу, чтобы у тебя все получилось, очень хочу. Но если ты намерен добиться желаемого результата, ты должен действовать согласно тем высоким стандартам, которые мы первоначально обсуждали.

- Хорошо. Вы более чем справедливы. И я благодарен вам за еще один шанс.

- Да ладно, в благодарностях нет нужды, Данни, - Тайфун широко улыбается, к нему вернулось привычное веселое настроение. - Если ты добьешься успеха, значит, добьюсь успеха и я. Твои интересы полностью совпадают с моими.

Чтобы заверить своего благодетеля, что теперь они полностью понимают друг друга, Данни говорит: "Я делаю все, что только возможно, для Этана Трумэна... при этом не высовываясь. Но я ничего не предпринимаю против Корки Лапуты".

- Какое же отвратительное он создание, - Тайфун цокает языком, но его глаза поблескивают. - Миру просто необходимо милосердие Божье, пока в нем есть такие люди, как Лапута.

- Аминь.

- Ты знаешь, что Лапута наверняка убил бы Рейнарда, если бы ты не вмешался.

- Знаю, - говорит Данни.

- Так чего было связываться с Гектором Иксом?

- Лапута не убил бы его при свидетелях, и уж тем более в присутствии Рискового Янси. А раз Райнерда убили на глазах у Янси, значит, Янси вовлекается в эту историю, и куда глубже, чем при любых других раскладах. Ради Этана я хочу, чтобы Янси не стоял в стороне.

- Твоему другу понадобится вся помощь, которую он только сможет получить, - признает Тайфун.

Минуту-другую они наслаждаются вином и устрицами, молчание их нисколько не тяготит.

Нарушает паузу Данни:

- С "Крайслером" все вышло так неожиданно. Тайфун вскидывает брови:

- Ты же не думаешь, что к этому причастны наши люди, не так ли?

- Не думаю, - признает Данни. - Я понимаю, что такое случается. Очень уж неожиданно все произошло, нот и все. Но я смог обратить ситуацию себе на пользу.

- Оставить ему три колокольчика - удачный ход, - соглашается Тайфун. - Хотя ты подтолкнул его к выпивке.

Улыбаясь, кивая, Данни соглашается: "Похоже на то".

- Не похоже, а так оно и есть, - говорит Тайфун. Указывая, добавляет: - Ведший Этан сейчас в баре.

Хотя стул Данни обращен к залу, примерно треть длинной стойки у него за спиной. Он поворачивается, чтобы проследить взглядом за пальцем Тайфуна.

Позади столиков, за которыми нарушители контрактов общаются с друзьями, за стойкой бара на высоком стуле сидит Этан Трумэн, вполоборота к Данни, глядя в стакан с высококачественным шотландским.

- Он меня увидит, - тревожится Данни.

- Скорее всего, нет. Слишком уж он занят своими мыслями. Можно сказать, что сейчас он никого не видит. С тем же успехом он мог быть здесь в полном одиночестве.

- Но если он...

- Если он тебя увидит, ты выйдешь из положения так или иначе. Я рядом и всегда помогу советом.

Данни какое-то время смотрит на Этана, потом поворачивается к нему спиной.

- Вы выбрали это место, зная, что он придет сюда? Ответом ему служит победоносная, озорная улыбка Тайфуна. Тот знает, что напроказничал, но просто не смог устоять перед искушением.

- Вы выбрали это место, потому что он здесь?

- Ты знаешь, что святой Дункан, в честь которого тебя назвали, является покровителем охранников и защитников, - уходит Тайфун от очевидного ответа, - и что он поможет тебе в твоих начинаниях, если ты попросишь его об этом?

Данни сухо улыбается.

- Правда? Ирония судьбы, не так ли?

- Судя по тому, что я уже видел, - Тайфун ободряюще похлопывает Данни по руке, - ты и сам на многое способен.

Какое-то время Данни смакует "Пино Грего", потом спрашивает:

- Вы думаете, что он останется в живых? Прежде чем ответить, Тайфун доедает последнюю

устрицу.

- Этан? В какой-то степени это зависит от тебя.

- Но только в какой-то степени.

- Ну, ты же знаешь, как все устроено, Данни. Скорее всего, он умрет до Рождества. Но его положение не окончательно безнадежно. Ни о ком такого сказать нельзя.

- А люди в Палаццо Роспо?

Седовласого, с пухлым лицом и сверкающими синими глазами Тайфуна отличает от Санта-Клауса только отсутствие бороды. Мрачное выражение такому лицу не присуще. И оно становится разве что чуть расстроенным, когда он говорит: "Не думаю, что опытный букмекер поставил бы на них. Особенно против мистера Лапуты. У него неистовый темперамент и безрассудная решимость добиться желаемого".

- Даже мальчик?

- Особенно мальчик, - отвечает Тайфун. - Особенно он.


* * *

Глава 33

Сытый, испуганный, раздраженный, Фрик отправился из винного погреба в библиотеку, но окольным путем, чтобы уменьшить вероятность встречи с кем-то из подчиненных миссис Макби или с ней самой.

Как призрак, как фантом, как мальчик с пальчик в плаще-невидимке, он проходил из комнаты в коридор, из коридора на лестницу, с лестницы в комнату, и ни один человек в огромном особняке не отслеживал его маршрут, частично потому, что он обладал редким геном кошачьей невидимости, частично по более прозаической причине: всем, за исключением разве что миссис Макби, было глубоко наплевать, где он находится, куда идет и зачем.

Быть маленьким, худеньким, никем не замечаемым иной раз не минус, а плюс. Когда силы зла поднимаются против тебя бессчетными темными батальонами, эта самая неприметность повышает твои шансы избежать потрошения, обезглавливания, вступления в бездушные легионы ходячих мертвяков или чего-то другого, не менее отвратительного, что могли уготовить тебе силы зла.

В последний визит Номинальной матери, который еще не растворился в туманах времени, как мастодонты и саблезубые тигры, она сказала Фрику, что он - мышонок. "Сладкий, маленький мышонок, о присутствии которого никто не подозревает, потому что он очень тихий, очень шустрый, такой быстрый и такой серый, как тень летящей птички. Ты - маленький мышонок, Эльфрик, практически невидимый идеальный маленький мышонок".

Фредди Найлендер говорила много глупостей.

За это Фрик не держал на нее зла.

Она была такой красавицей, что с давних пор никто не прислушивался к ее словам. Всех потрясала ее внешность.

А когда тебя никто не слушает, не слышит, что ты действительно говоришь, у людей теряется способность понимать, имеет сказанное тобой какой-то смысл или это несусветная чушь.

Фрик знал об этой опасности, потому что и его по-настоящему никто не слушал. Правда, в случае с ним его внешность никого не потрясала. Наоборот, его просто не замечали.

Все без исключения влюблялись во Фредди Найлендер с первого взгляда и, само собой, жаждали ответной любви. А потому даже если они и слушали ее, то во всем соглашались, когда же она говорила глупости, хвалили ее за остроумие.

Правду бедной Фредди говорило разве что зеркало. И только чудом можно было объяснить тот факт, что она до сих пор не сошла с ума.

Добравшись до библиотеки, Фрик обнаружил, что мебель в читальной зоне неподалеку от двери чуть передвинули, чтобы освободить место для рождественской ели высотой в двенадцать футов. В нос ударил такой сильный запах хвои, что Фрик даже огляделся, ожидая увидеть белок, сидящих на креслах и складирующих шишки в китайские вазы.

В тот день в основных помещениях особняка поставили девять массивных елей. Безупречной формы, идеально симметричных, зеленых-презеленых.

Все девять елей украсили по-своему. Ель в библиотеке стала деревом ангелов.

Каждое елочное украшение изображало ангела, или ангел был элементом композиции. Младенцы-ангелы, дети-ангелы, взрослые ангелы, блондины-ангелы с синими глазами, ангелы-афроамериканцы, ангелы-азиаты, благородного вида американские индейцы-ангелы, не только с нимбами, но и в головных уборах из перьев. Улыбающиеся ангелы, смеющиеся, использующие нимбы вместо хула-хупа, ангелы летающие, танцующие, поющие, молящиеся. Милые собачки с ангельскими крыльями. Ангелы-кошки, ангелы-жабы, ангел-поросенок.

Фрика чуть не вытошнило.

Оставив ангелов поблескивать и сверкать, болтаться и улыбаться, он направился к стеллажам, к тем самым полкам, на которых стояли словари. Сел на пол с самым толстым томом, "Словарем английского языка" издательства "Рэндом хауз". Пролистывал его, пока не добрался до Робина Гудфело. Таинственный абонент сказал, что человек, от которого Фрику вскорости придется прятаться, "полагает себя Робином Гудфело".

И нашел всего лишь одно определение: Puck.

Фрик решил, что это ругательство, хотя и не знал, что оно означает.

В словарях ругательств хватало. Фрика это не волновало. Он не считал составителей словарей бездомными бродягами, которые привыкли грязно выражаться. Понимал, что они - серьезные ученые и включают в словарь ругательства как составляющую языка.

Но если они начали давать определения, состоящие из ругательства, которое не имеет смысла, вполне возможно, что издателю пора попробовать их кофе и Посмотреть, не слишком ли много в нем бренди.

Многие из деловых партнеров отца каждое предложение насыщали таким количеством ругательств, что создавалось впечатление, будто других слов в словарях, которыми они пользуются, просто нет. И однако слово Puck, вероятно, было таким грязным ругательством, что ми один из них не решался употребить его в присутствии мальчика.

Фрик принялся вновь листать страницы, заранее уверенный, что найдет следующее значение слова Puck: "Пошел на хер, нам надоело определять значения слов, придумай, какое хочешь".

Вместо этого он выяснил, что Puck - "злонамеренный эльф" в английском фольклоре и персонаж в комедии Шекспира "Сон в летнюю ночь".

Большинство слов имело не одно значение, и слово Puck не стало исключением. Правда, второе значение оказалось, пожалуй, хуже первого: "коварный или злонамеренный демон или призрак; гоблин".

Таинственный абонент сказал, что Фрику нужно опасаться типа, который куда хуже Робина Гудфело, то бишь Пака. Хуже злонамеренного демона или гоблина.

Черные тучи сгущались над Фрикландией, Фрик пролистывал словарь назад, пока не нашел Moloch. Дважды прочел значение этого слова.

Час от часу не легче.

Молохом звалось божество, два раза упомянутое в Библии, и от поклоняющихся ему требовалось приносить в жертву детей. Очевидно, к такому божеству Библия относилась неодобрительно.

Последние слова особенно встревожили Фрика: "...принесение в жертву детей собственными родителями".

Похоже, это был уже перебор, в сравнении с жертвоприношением детей вообще.

Он даже представить себе не мог, как Призрачный отец и Номинальная мать привязывают его к алтарю и рубят на куски во славу Молоха.

Во-первых, учитывая чрезвычайно плотный график суперзвезд, им бы просто не удалось оказаться в одном месте одновременно.

Во-вторых, пусть они и не относились к родителям, которые вечером подоткнут тебе одеяльце или будут учить играть в бейсбол, не были они и чудовищами.

Обычными людьми. Пытающимися, в пределах своих возможностей, делать все, на что способны.

Фрик не сомневался, что он им небезразличен. По-другому быть не могло. Они же его создали.

Просто они не умели правильно выражать свои чувства. Сила супермодели в образах, а не словах. Естественно, величайшая мировая суперзвезда, будучи актером, со словами управлялся лучше Фредди, но только когда кто-то написал их для него.

И какое-то время, лишь для того, чтобы не думать об уготовленной ему жестокой и мучительной смерти, Фрик занялся поисками ругательств. В словаре их нашлось на удивление много.

И в конце концов его охватил стыд: он читал всю эту грязь, пребывая в одной комнате с ангелами.

Поставив словарь на полку, он направился к ближайшему телефонному аппарату. Поскольку библиотека считалась плотно населенным местом, в читальных зонах, заставленных удобными креслами, стояли три телефонных аппарата.

В тех редких случаях, когда Призрачный отец приглашал журналистов взять у него интервью дома, а не на съемочной площадке или в "люксе" какого-то отеля, он обязательно упоминал, что книг в библиотеке в два раза больше, чем бутылок в винном погребе. А потом говорил: "Когда я выйду в тираж, буду в меру пьяным и хорошо образованным вышедшим в тираж".

Ха-ха-ха.

Фрик сел на краешек кресла, снял с телефонного аппарата трубку, нажал кнопку выхода на свою линию, а потом 69. Он забыл проделать все это в дегустационной, после того, как Таинственный абонент закончил с ним разговор.

В прошлый раз, когда он так сделал, ему ответили только гудки, а трубку на другом конце провода так и не сняли.

На этот раз трубку взяли. После четвертого гудка кто-то ее снял, но не произнес ни слова.

- Это я, - нарушил молчание Фрик.

И хотя вновь ничего не услышал, знал, что его слушают. Чувствовал чье-то присутствие на другом конце провода.

- Вы удивлены? - спросил Фрик. Он слышал дыхание.

- Я использовал режим шестьдесят девять. Дыхание изменилось, стало более отрывистым.

Словно упоминание этого числа возбудило того, с кем говорил Фрик.

- Я звоню вам из сортира в ванной отца, - солгал он, ожидая, что его телефонный собеседник и на этот раз упомянет про беды, которые несет с собой ложь.

Но услышал все то же отрывистое дыхание.

Этот парень определенно пытался его напугать. А Фрик не хотел, чтобы извращенец узнал, что его усилия Не пропали даром.

- Я забыл спросить, как долго мне придется прятаться от Пака, когда он появится здесь?

Чем дольше вслушивался Фрик в доносящееся из трубки дыхание, тем меньше оставалось у него сомнении в том, что оно разительно отличается от дыхания телефонных извращенцев, которое ему доводилось слышать в фильмах.

- Я выяснил и насчет Молоха.

Это имя вызвало сильное возбуждение на другом конце провода. Дыхание еще больше участилось, стало хриплым.

А Фрик вдруг осознал, что это дышит не человек - животное. Как медведь, но хуже медведя. Как бык, но необычный бык.

Дыхание это прокрадывалось по проводу, через трубку, ушную раковину, ухо, заползало, будто звуковой змей, ему в голову, чтобы свернуться там кольцами и потом вонзиться в мозг.

Нет, на этот раз он определенно имел дело не с Таинственным абонентом. Фрик положил трубку.

И мгновенно зазвонил телефон: "Ооодилии-оооди-лии-оо".

Фрик поднялся с кресла. Отошел.

Быстрым шагом двинулся к выходу из библиотеки.

Звонок его личной линии продолжал насмехаться над ним. Он остановился у главной читальной зоны, наблюдая, как сигнальная лампочка вспыхивает на телефонном аппарате при каждом звонке.

Как и у всех членов семьи и работников поместья,

имевших свои телефонные линии, у Фрика был автоответчик. Если мальчик не брал трубку после пятого гудка, сообщение записывалось.

И хотя автоответчик включился, телефон прозвенел четырнадцать раз, может, и больше.

Фрик обогнул рождественскую ель, открыл одну из двух высоких дверей, вышел из библиотеки в коридор.

Наконец телефон перестал его дразнить.

Фрик посмотрел налево, потом направо. Кроме него, в коридоре ни души, и однако вернулось ощущение, что за ним наблюдают.

В библиотеке, среди сотен маленьких огней, горящих в темной хвое рождественской ели, как звезды на небе, ангелы молчаливо пели, молчаливо смеялись, молчаливо трубили в рога герольдов, блестели, сверкали, подвешенные на арфах, нимбах, крыльях, за поднятые в благословении руки, за шеи, словно нарушили все небесные законы и их казнили скопом, приговорив к вечному повешению на дереве палача.


* * *

Глава 34

Этан пил шотландское, которое совершенно на него не действовало, поскольку обмен веществ в его организме невероятно ускорился из-за того, что за один день он успел умереть дважды.

Бару этого отеля, заполненному лощеными мужчинами и женщинами, Ченнинг Манхейм отдавал предпочтение с первых дней своей карьеры. В обычных обстоятельствах Этан, разумеется, остановил бы выбор на более скромном заведении, с приятным пивным запахом.

Но в нескольких барах, которые ему нравились, частенько бывали закончившие смену копы. И перспектива наткнуться на кого-то из давних друзей страшила его.

Одна минута разговора с собратом по профессии, какое бы счастье ни пытался изобразить на лице Этан, могла бы открыть бывшему коллеге, что Этан сильно встревожен. И ни один уважающий себя коп не устоял бы перед искушением "раскрутить" его, выяснить причину этой тревоги.

Но сейчас Этан не хотел говорить о том, что с ним произошло. Ему хотелось подумать об этом.

Нет, тут он кривил душой. Хотелось не думать, а просто забыть о недавних событиях. Отвернуться от случившегося. Заблокировать память и напиться.

Забыть, конечно, не получилось бы, учитывая три серебряных колокольчика из машины "Скорой помощи", которые поблескивали на стойке бара рядом с его стаканом виски. С тем же успехом он мог отрицать существование снежного человека, столкнувшись с ним нос к носу на горной тропе.

Вот ему и не оставалось ничего другого, как размышлять над тем, что с ним произошло. И тут он практически мгновенно оказывался в тупике. Он не только не знал, что и думать об этих невероятных событиях, он не знал, как о них думать.

Очевидно, Рольф Райнерд не прострелил ему живот. И при этом интуитивно Этан чувствовал - результаты лабораторного анализа подтвердят, что под ногтями была его собственная кровь.

А уж воспоминания о том, как его сшиб с ног "Крайслер" и раздавил грузовик, были настолько четкими и ясными, настолько детальными, что он никогда бы не поверил, будто все это - выдумка его воображения, разыгравшегося под действием наркотика, который ему ввели без его ведома.

Этан попросил бармена повторить заказ и, пока шотландское лилось на кубики льда в чистом стакане, указал на колокольчики и спросил: "Вы их видите?"

- Мне нравится эта старая песня, - ответил бармен.

- Какая песня?

- "Серебряные колокола".

- Так вы их видите? Бармен изогнул бровь:

- Да. Я вижу набор из трех маленьких колокольчиков. А сколько наборов видите вы?

Рот Этана искривился в улыбке.

- Только один. Не волнуйтесь. Я помню правила порожного движения и не собираюсь их нарушать.

- Правда? Тогда вы уникум.

"Да, - подумал Этан, - я именно уникум. Умер дважды за один день и при этом по-прежнему могу пить виски". И задался вопросом, а как быстро бармен отобрал бы у него полный стакан, произнеси он эти слова вслух?

Он пил виски маленькими глотками, надеясь, что опьянение прочистит ему мозги, раз уж на трезвую голову не думалось.

Десять или пятнадцать минут спустя, по-прежнему трезвый, как стеклышко, он увидел отражение Данни Уистлера в большущем зеркале за стойкой.

Этан развернулся на стуле, выплеснув из стакана виски.

Лавируя между столами, Данни практически уже добрался до двери. И он не был призраком: официантка остановилась, чтобы пропустить его.

Этан поднялся, вспомнил про колокольчики, схватил их со стойки, поспешил к выходу.

Некоторые из гостей покинули свои столики, стояли в проходах у столиков друзей. Этану пришлось подавить желание отталкивать их в сторону, расчищая путь. Всякий раз его "Извините" звучало так резко, что люди вздрагивали, вскидывали на него глаза, но, увидев выражение его лица, молча сторонились, позволяя ему пройти.

Но к тому времени, когда Этан добрался до двери, Данни уже исчез.

Поспешив в примыкающий вестибюль, Этан увидел людей, стоявших у регистрационной стойки, у информационной стойки, идущих к лифтам. Данни среди них не было.

Слева от Этана выложенный мрамором вестибюль переходил в просторную гостиную с удобными диванами и креслами. Здесь желающие могли во второй половине дня выпить чаю. А вечером в гостиной подавали выпивку тем, кто находил бар слишком шумным.

Но его взгляд не нашел Данни Уистлера и в гостиной.

Справа от Этана вращающаяся дверь вела наружу. Она еще медленно поворачивалась, словно кто-то только что вышел из отеля, но все ее четыре квадранта пустовали.

Он шагнул к двери, которая вывела его в ночной холод, под козырек.

Укрывая гостей большущими зонтами, швейцар и целая бригада парковщиков сопровождали их как к отъезжающим автомобилям, так и от прибывающих. Легковушки, внедорожники, лимузины занимали свободные места на стоянке отеля и выезжали с нее.

Данни не стоял среди тех, кто ждал, пока ему подгонят автомобиль. Вроде бы и не спешил в сопровождении эскорта к своему находящемуся на стоянке "Мерседесу".

На стоянке, среди других автомобилей, Этан высмотрел несколько темных "Мерседесов", но не тот, что принадлежал Данни.

В шуме под козырьком (разговоры людей, урчание автомобильных двигателей, шелест дождя) Этан мог бы и не расслышать настроенного на минимальную громкость звонка мобильника, но тот завибрировал в кармане куртки.

Все еще оглядывая ночь в поисках Данни, Этан нажал на кнопку с зеленой трубкой.

- Я должен немедленно с тобой увидеться, - услышал он голос Рискового Янси, - и в таком месте, где не околачивается элита.


* * *

Глава 35

Данни поднимается на лифте в компании пожилой пары. Они держатся за руки, как юные влюбленные.

Услышав слово "годовщина", Данни спрашивает, как давно они женаты.

- Пятьдесят лет, - сияя, отвечает муж, гордясь тем, что его невеста решила прожить с ним всю жизнь.

Они из Скрэнтона, штат Пенсильвания, приехали в Лос-Анджелес, чтобы отпраздновать золотую свадьбу с дочерью и ее семьей. Дочь оплатила им пребывание в номере медового месяца, который, по словам жены,

"такой роскошный, что мы боимся прикоснуться к мебели".

Из Лос-Анджелеса они полетят на Гавайи, вдвоем, проведут там романтическую неделю под ярким солнцем. С первого взгляда понятно, что они очень милые люди и по-прежнему любят друг друга. Они выбрали жизнь, которой Данни давным-давно пренебрег, над которой насмехался.

В последние годы он, однако, жаждал такого вот счастья больше, чем чего бы то ни было. Любви и заботы друг о друге, крепкой семьи, совместных усилий по обеспечению ее благополучия, воспоминаний о принятых вызовах и одержанных победах. В конце-то концов, в жизни это главное, а не то, чего добивался он силой и жестокостью. Не власть, не деньги, не сиюминутные удовольствия.

Он пытался измениться, но слишком долго шел по дороге одиночества, чтобы повернуть назад и найти спутницу жизни, о которой мечтает. Ханна уже пять лет как умерла. Лишь у ее смертного ложа он осознал, что она давала ему шанс свернуть с неправедного пути на праведный. Молодой и горячий, он отверг ее советы, посчитал, что власть и деньги для него важнее, чем она. Потрясение, вызванное ее ранней смертью, заставило его признать собственную неправоту.

А в этот необычный, дождливый день он осознал, что тот шанс был и последним.

Для человека, который верил, что мир - это глина, из которой можно вылепить все, что он захочет, Данни оказался в трудном положении. Он потерял всю власть, и ничего из того, что делает, не может изменить его жизнь.

Из денег, которые он взял в стенном сейфе своего кабинета, у него осталось еще двадцать тысяч долларов. Он мог бы дать половину этой пожилой паре из Скрэнтона, чтобы они провели целый месяц под синим небом Гавайских островов, вкусно ели и сладко пили, поминая его добрым словом.

Или он мог остановить лифт и убить их.

Ни первое, ни второе никоим образом не изменит его будущее.

Он завидует их счастью. Черной завистью. И, наверное, ощутил бы удовлетворенность, отняв у них оставшиеся годы.

Но при всех его недостатках, а список получился бы длинным, он не может убить исключительно из зависти. Гордость останавливает его куда в большей степени, чем милосердие.

На четвертом этаже их номер находится в одном конце коридора, его - в другом. Он желает им счастья и наблюдает, как юбиляры уходят, держась за руки.

Данни идет в президентский "люкс". Эти великолепные апартаменты Тайфун занимает круглогодично. Но на несколько последующих дней "люкс" в полном распоряжении Данни, потому что дела позвали Тайфуна в дорогу.

Президентским "люкс" назвали напрасно. По роскоши убранства он куда больше подходил не избраннику народа, а особе королевской крови или полубогу.

Мраморные полы, восточные ковры, золота и алой крови, абрикоса и индиго, стены, на все шестнадцать Футов, до самого лепного потолка, забранные панелями дорогого дерева.

Данни бродит по комнатам, тронутый желанием человечества сделать свое жилище прекрасным, отрицая таким образом уродство мира, в котором ему приходится жить. Каждый дворец и каждое произведение искусства - всего лишь прах, пусть люди этого еще не понимают, и время - терпеливый ветер, который унесет его. Тем не менее мужчины и женщины сначала тщательно продумали проект, а потом вложили немало усилий в его воплощение, дабы комнаты эти радовали глаз и грели душу, потому что они надеялись, несмотря на все доказательства обратного, что их жизнь имеет значение и их таланты служат реализации великого замысла, осмыслить который не под силу простым смертным.

Такая надежда появилась у Данни лишь два года тому назад. Три года скорби об уходе Ханны привели к тому, что ему, вот уж ирония судьбы, захотелось поверить в Бога.

И постепенно, за годы, последовавшие за ее погребением, неожиданная надежда проросла в нем, хрупкая, ранимая, но укоренившаяся в его душе. Однако по большей части он остается прежним Данни, неизменным в мыслях и действиях.

Надежда - огонь в тумане. Он так и не нашел способа разогнать туман, чтобы она засияла во всем блеске.

И теперь уже не сможет найти.

В большой спальне он стоит у залитого дождем окна, выходящего на северо-запад. За притушенными дождем огнями большого города, за особняками Беверли-Хиллз, лежит Бел-Эр и Палаццо Роспо, этот глупый и тем не менее смелый памятник надежде. Все, кому принадлежал особняк, умерли... или умрут.

Он отворачивается от окна и смотрит на кровать. Служанка убрала покрывало, расстелила постель, оставила на одной из подушек крохотную золотую коробочку.

В коробочке четыре конфетки. Наверняка очень вкусные, но он их не пробует.

Он может позвонить любой из нескольких красавиц, чтобы они разделили с ним постель. Некоторые захотели бы получить за это деньги, другие - нет. Среди них есть женщины, для которых секс - акт любви и милосердия, но есть и такие, кто занимается сексом ради секса. Выбор за ним, он может насладиться как нежностью, так и страстью.

Он не может вспомнить вкус устриц или букет "Пино Грего". У его памяти вкус отсутствует, она стимулирует его органы чувств не больше, чем фотография устриц и вина.

И та женщина, которой он позвонит, ничего не оставит в его памяти, как ничего не оставили устрицы и вино. Шелковистость ее кожи, запах волос, все исчезнет в тот самый момент, когда она, уходя, закроет за собой дверь.

Он - человек, проживающий последнюю ночь перед Судным днем, полностью отдающий себе отчет в том, что утром солнце вспыхнет сверхновой, и при этом неспособный насладиться удовольствиями этого мира, потому что его силы, его энергия без остатка отданы одному: всем своим естеством он хочет, чтобы ожидаемый конец так и не наступил.


* * *

Глава 36

Этан и Рисковый встретились в церкви, ибо в этот вечерний час, когда понедельник готовился уступить место вторнику, там не было ни души, а потому их не могли увидеть ни политики, ни члены группы РДППО, ни другие полицейские.

В пустынном нефе они сидели бок о бок на одной из скамей у бокового прохода, где их никто не мог подслушать, да, наверное, и не заметил бы, укрытых тенями. Воздух все еще был насыщен ароматом благовоний, хотя они давно уже перестали куриться.

Говорили они не шепотом заговорщиков, но приглушенным голосом тех, с кем произошло что-то невероятное.

- Я сказал группе РДППО, что приехал к Райнерду, чтобы задать несколько вопросов о его приятеле Джерри Немо, который проходит подозреваемым по делу об убийстве Картера Кука, торговца кокаином.

- Они тебе поверили? - спросил Этан.

- Вроде бы захотели поверить. Но, допустим, завтра я получу заключение из лаборатории, которое свяжет блондинку в пруду с тем самым членом городского совета, о котором я тебе говорил.

- Девушку, которую бросили в канализационные стоки.

- Да. И этот мерзавец из городского совета начнет искать способ добраться до меня. Если парней из группы РДППО удастся купить или шантажировать, они превратят этого киллера с кокаиновой ложечкой в ухе в мальчика-калеку из церковного хора, которого убили выстрелом в спину, когда он собирал рождественские пожертвования, а моя фотография появится на первых полосах под восьмибуквенным заголовком.

Этан знал, что это за восьмибуквенный заголовок: КОП-УБИЙЦА. За годы совместной службы они многократно говорили о предубежденном отношении к полиции. Стоило замаравшемуся политику или жаждущей сенсации прессе почувствовать, что копов можно зацепить, как правда начинала растягиваться сильнее, чем кожа на лице любой голливудской вдовы после четырех

подтяжек. В таких ситуациях повязку сдергивали с глаз леди Фемиды и засовывали ей в рот, чтобы она не могла произнести ни слова.

Рисковый наклонился вперед, поставил локти на колени, ладони свел, словно в молитве, не отрывая глаз от алтаря.

- Пресса любит этого говнюка из городского совета. У него репутация реформатора, он занимает правильную позицию по всем вопросам. Они наверняка "полюбят" и меня, благо внешность у меня соответствующая. Если они увидят, что есть шанс спасти своего любимчика, распяв меня, ни в одном из скобяных магазинов города не останется гвоздей.

- Я сожалею, что втянул тебя в эту историю.

- Ты не мог знать, что какой-то болван захочет шлепнуть Райнерда, - Рисковый перевел взгляд с алтаря на Этана, словно искал клеймо Иуды. - Или мог?

- Если взять некоторые аспекты, я выгляжу не в лучшем свете.

- Некоторые аспекты, - согласился Рисковый. - Но даже ты недостаточно туп, чтобы работать на кинозвезду, который решает все проблемы, как какой-то рэпер.

- Манхейм ничего не знает ни о Райнерде, ни о шести черных коробках. А если бы узнал, то заявил бы, что у Райнерда некоторые психологические проблемы, которые можно снять ароматерапией.

- Но что-то ты мне недоговариваешь, - гнул свое Рисковый.

Этан покачал головой, но не чувствовалось, что он отпирается.

- Видишь ли, очень уж длинным и насыщенным выдался этот день.

- Во-первых, Райнерд сидел на диване между двумя большими пакетами с картофельными чипсами. И, как выяснилось, в каждом лежал заряженный ствол. Однако, когда киллер позвонил в дверь, он пошел открывать безоружным. Может, решил, что реальная угроза исходит именно от меня, а я уже находился в его квартире. Я о том, что ты оказался прав с картофельными чипсами.

- Как я и говорил тебе, сосед утверждал, что Райнерд - параноик, постоянно держит пистолет при себе, причем в очень странных местах.

- Говорливый сосед - это бред собачий, - отрезал Рисковый. - Не было никакого говорливого соседа. Ты v шал об этом иначе.

Они стояли на развилке между правдой и вымыслом. И если бы Этан не поделился хотя бы толикой того, что еще знал, Рисковый более не сделал бы пи шагу. Их дружеские отношения не оборвались бы, но из-за отказа Этана делиться они бы уже никогда не были такими, как прежде.

- Ты подумаешь, что я псих, - ответил Этан.

- Уже думаю.

Этан вдохнул насыщенный благовониями воздух, выдохнул нерешительность и рассказал Рисковому о том, как Райнерд послал ему по пуле в грудь и живот, после чего он открыл глаза за рулем своего автомобиля, обнаружив, что цел и невредим и ничего не изменилось, разве что под ногтями появилась кровь.

Во время рассказа глаза Рискового ни разу не затуманились и взгляд не ушел к дальней стене, как обязательно случилось бы, если б он решил, что Этан врет или бредит. И лишь когда Этан закончил, Рисковый вновь уставился на свои руки.

- Ну, я определенно не сижу рядом с призраком, - наконец прервал молчание здоровяк.

- Когда будешь выбирать для меня психиатрическую лечебницу, отдай предпочтение той, где курс терапии включает занятия лепкой и рисованием.

- А других версий, помимо наличия наркотика в крови, у тебя нет?

- Помимо той, что я попал в Сумеречную зону? Или, что я действительно умер от пули в живот и эго - ад?

Рисковый не отступался.

- Но ведь в голову сразу приходят несколько версий, не так ли?

- И ни к одной нельзя подступиться, как говорят в полицейской академии, с "общепринятыми методами расследования".

- Психом ты мне не кажешься, - твердо заявил Рисковый.

- Я и себе не кажусь психом. Но ведь псих всегда узнает, что он - псих, последним.

- А кроме того, ты оказался прав насчет пистолета в пакете с картофельными чипсами. Так что это похоже... ну, не знаю, на проявление шестого чувства.

- Да, ясновидения. Только оно не объясняет появление крови под моими ногтями.

Тем не менее Этан не собирался рассказывать еще и о том, как попал сначала под "Крайслер", а потом под грузовик. И насчет смерти в машине "Скорой помощи".

Если ты сообщаешь, что видел призрака, то остаешься обычным парнем, который столкнулся со сверхъестественным. Если ты сообщаешь, что видел еще одного призрака в другом месте, тебя в лучшем случае начинают считать эксцентриком и все твои утверждения воспринимают, мягко говоря, скептически.

- Райнерда убил некий бандит, который называл себя Гектором Иксом, - сменил тему Рисковый. - Настоящее его имя Кальвин Рузвельт. В своей банде он - большая шишка, так что, как ты понимаешь, за рулем сидел его сообщник, а колеса они украли аккурат перед убийством.

- Стандартная практика, - согласился Этан.

- Да только никто не заявлял о пропаже "Бенца", на котором они приехали, и ты не поверишь, услышав, кому он принадлежит.

Рисковый оторвался от своих рук. И встретился взглядом с Этаном.

И хотя Этан не знал, что сейчас скажет Рисковый, он уже понял, что его ждут дурные вести.

- Так кому?

- Твоему другу детства. Небезызвестному Данни Уистлеру.

Этан не отвел глаз. Не решился.

- Ты знаешь, что случилось с ним несколько месяцев тому назад?

- Какие-то парни искупали его в унитазе, но он не умер.

- Через пару-тройку дней после этого мне позвонил его адвокат и сообщил, что Данни назвал меня душеприказчиком и, согласно его указаниям, я имею право принимать все медицинские решения.

- Ты никогда мне об этом не говорил.

- Не видел смысла. Ты знаешь, кем он был. Понимаешь, почему я не хотел иметь с ним ничего общего. Но в данной ситуации согласился... ну, не знаю... может, потому, что когда-то, давным-давно, он был моим другом.

Рисковый кивнул, вытащил из кармана леденцы, предложил Этану. Тот покачал головой.

- Данни умер сегодня в больнице Госпожи Ангелов. - Рисковый бросил леденец в рот. - И они не могут найти его тело. - Внезапно Этан понял, что Рисковому об этом уже известно. - Они клянутся, что он умер, но, учитывая порядки в тамошнем морге, он мог выйти оттуда только на своих двоих.

Рисковый убрал леденцы в карман, продолжая сосать тот, что во рту.

- Я уверен, что он жив, - добавил Этан. Наконец Рисковый вновь посмотрел на него.

- И это случилось до нашего ленча.

- Да. Я не упоминал об этом, потому что не видел никакой связи между Данни и Райнердом. И до сих пор не вижу. А ты?

- За ленчем ты прекрасно владел собой, раз все эти мысли крутились у тебя в голове.

- Я думал, что схожу с ума, но мне представлялось, что едва ли дождусь от тебя большей помощи, если прямо скажу тебе, что теряю рассудок.

- Так что произошло после ленча?

Этан рассказал о своем визите в квартиру Данни, исключив только эпизод с загадочным отражением в затуманенном конденсатом зеркале.

- Почему он держал фотографию Ханны на стол? - спросил Рисковый.

- Он так и не заглушил любовь к ней. До сих пор. Думаю, поэтому он вырвал фотографию из рамки и взял с собой.

- Значит, он уехал из гаража на "Мерседесе"...

- Я предположил, что это он. Мне не удалось разглядеть водителя.

- А потом?

- Мне пришлось об этом подумать. После чего я посетил могилу Ханны.

- Почему?

- Интуиция. Чувствовал, что могу там что-то найти.

- И что ты нашел?

- Розы, - Этан рассказал Рисковому о двух дюжинах роз сорта "Бродвей" и последующем визите в магазин "Розы всегда". - Цветочница описала Данни не хуже, чем это сделал бы я. Вот тогда у меня и отпали последние сомнения в том, что он жив.

- Но он же специально сказал ей, что ты думаешь будто он умер, и в этом ты прав? Зачем?

- Понятия не имею.

Рисковый разгрыз уменьшившийся наполовину леденец.

- Так можно сломать зуб, - предупредил Этан.

- Хотел бы, чтобы это была моя самая серьезная проблема.

- Просто дружеский совет.

- Уистлер просыпается в морге, понимает, что его приняли за мертвеца, одевается, уходит, не попрощавшись, едет домой, принимает душ. Ты думаешь, такое возможно?

- Нет. Я думал, что у него поврежден мозг.

- Едет в цветочный магазин, покупает розы, отправляется на кладбище, нанимает киллера... Просто подвиг для человека, который выходит из комы с поврежденным мозгом.

- Я отбросил версию с повреждением мозга.

- Молодец. Что произошло после визита в цветочный магазин?

Помня о том, как относятся к человеку, который видел двух призраков, Этан не стал рассказывать о "Крайслере".

- Я поехал в бар.

- Ты не тот парень, который ищет ответы в стакане с джином.

- Я заказал стакан виски. И в нем не нашел ответа, В следующий раз попробую водку.

- Это все? Теперь ты передо мной чист?

Со всей убедительностью, на которую был способен, Этан воскликнул:

- А что, разве этого не хватит на серию "Секретных

материалов"? Или надо добавить инопланетян, вампиров, вервольфов?

- Ты что... уходишь от ответа?

- Никуда я не ухожу. - Этан сожалел о том, что не удалось избежать прямой лжи. - Да, рассказал обо всем, включая и цветочный магазин. Я пил шотландское, когда ты позвонил.

- Правда?

- Да. Я пил шотландское, когда ты позвонил.

- Помни, ты сейчас в церкви.

- Весь мир - церковь, если ты - верующий.

- А ты верующий?

- Был им.

- Перестал верить после того, как умерла Ханна, да? Этан пожал плечами:

- Может, перестал, может, нет. День на день не приходится.

Одарив его взглядом, который мог снять с луковицы все слои до самой сердцевины, Рисковый кивнул:

- Хорошо. Я тебе верю.

- Спасибо, - выдохнул Этан.

Рисковый огляделся, чтобы убедиться, что за время их разговора ни у кого еще не возникло желания заглянуть в дом Божий.

- Я тебе верю, поэтому кое-что скажу, но ты все забудешь, как только услышишь.

- Я уже не помню, что побывал здесь.

- Квартира Райнерда интереса не представляет. Минимум мебели. Все черно-белое.

- Он жил, как монах, но монах со средствами.

- И наркотики. Кокаин, расфасованный для перепродажи, и записная книжка с фамилиями и телефонами - скорее всего, список покупателей.

- Знаменитые фамилии?

- Не очень. Актеры. Звезд нет. Но я хочу рассказать тебе о сценарии, над которым он работал.

- В этом городе число мужчин, которые пишут сценарии, превосходит число тех, кто изменяет своим женам.

- Около компьютера лежали двадцать шесть страниц.

- Этого не хватит даже на первый акт.

- Так ты разбираешься в сценариях? Сам пишешь?

- Нет. Еще сохранил остатки самоуважения.

- Райнерд писал о молодом актере, который проходит курс актерского мастерства, и у него возникает "глубокая интеллектуальная связь" с профессором. Они оба ненавидят некоего Камерона Менсфилда, который, так уж вышло, крупнейшая мировая кинозвезда, и решают его убить.

Ранее, согнутый навалившейся усталостью, Этан сидел, привалившись к спинке скамьи. Тут выпрямился.

- И какой у них мотив?

- Не ясно. Райнерд оставил на полях массу рукописных пометок, пытаясь с этим определиться. Далее, чтобы доказать друг другу, что у них хватит духа пойти на это преступление, каждый называет другому имя человека, которого тот должен убить до того, как вместе они начнут охоту за кинозвездой. Актер хочет, чтобы профессор убил его мать.

- Почему я подумал о Хичкоке? - спросил Этан.

- Это похоже на его старый фильм "Незнакомцы в поезде". Идея - махнуться убийствами, тогда у каждого будет идеальное алиби на момент преступления, в котором его бы неминуемо обвинили.

- Позволь догадаться. Мать Райнерда действительно убили.

- Четыре месяца тому назад, - подтвердил Рисковый. - Ночью, на которую у ее сына было двухсотпроцентное алиби.

Церковь начала вращаться со скоростью шесть или восемь оборотов в минуту, словно наконец-то сказалось действие виски, но Этан знал, что причина головокружения - не шотландское, а нагромождение столь странных событий.

- Каким нужно быть идиотом, чтобы сначала все это сделать, а потом вставить в сценарий?

- Самоуверенным идиотом-актером. И не говори мне, что он такой один.

- А кого по указке профессора убил Райнерд?

- Коллегу по университету. Но Райнерд об этом еще не написал. Успел только закончить сцену убийства матери. В реальной жизни ее звали Мина, ей всадили пулю в правую ногу, а потом забили до смерти мраморно-бронзовой лампой. По сценарию ее зовут Рена, ее искололи ножом, обезглавили, расчленили, а потом сожгли в печи.

Этана передернуло.

- Похоже, дни матери были сочтены, даже если бы Райнерд и не познакомился с профессором.

Они помолчали. Церковная крыша, с качественной звукоизоляцией, находилась высоко над их головами, так что шум дождя практически до них не долетал.

- В общем, пусть Райнерд и мертв, - будничным голосом прервал затянувшуюся паузу Рисковый, - твоему Чен-Ману стоит почаще оглядываться. Профессор, уж не знаю, кем он может быть, все еще на свободе.

- Кто занимался убийством Мины Райнерд? - спросил Этан. - Я его знаю?

- Сэм Кессельман. Сэм работал в отделе расследования грабежей и убийств, когда Этан еще не ушел со службы.

- И что он думает о сценарии? Рисковый пожал плечами:

- Он его еще не видел. Может быть, завтра ему поит ют ксерокс.

- Он - хороший человек. И во всем разберется.

- Возможно, не так быстро, как тебе хотелось бы, - предрек Рисковый.

У алтаря, должно быть от ветерка, заколыхались огоньки свеч в рубиновых стаканчиках. По стене побежали хамелеоны света и теней.

- Так что ты собираешься делать? - спросил Рисковый.

- Об убийстве Райнерда напишут в утренней газете. Конечно же, упомянут и об убийстве его матери.

Это даст мне повод пойти к Кессельману, рассказать ему о посылках, которые Райнерд посылал Манхейму. Он прочитает этот сценарий...

- О котором ты не имеешь ни малейшего представления, - напомнил Рисковый.

- ...и поймет, что над Манхеймом будет висеть дамоклов меч, пока не удастся идентифицировать этого профессора. Тем самым расследование ускорится, а я, возможно, добьюсь защиты полиции для моего босса.

- В идеальном мире, - буркнул Рисковый.

- Иногда система срабатывает.

- Только когда ты этого не ожидаешь.

- Да. Но у меня нет ресурсов, чтобы быстренько прошерстить друзей и знакомых Райнерда, и нет права просмотреть его личные записи и вещи. Мне придется полагаться на систему, хочу я этого или нет.

- Как насчет нашего сегодняшнего ленча? - спросил Рисковый.

- Никакого ленча не было.

- Кто-то мог нас видеть. И потом, ты же расплачивался по кредитке.

- Ладно, мы встречались за ленчем. Но о Райнерде я не упоминал.

- И кто в это поверит?

Этан не смог назвать такого тупицу.

- Мы с тобой встретились за ленчем, я нашел повод для визита к Райнерду в тот же день, и так уж вышло, что его шлепнули, когда я находился у него в квартире. А потом выясняется, что машина, на которой должен был уехать киллер, принадлежит Данни Уистлеру, твоему давнему другу.

- У меня болит голова, - скривился Этан.

- А я еще не врезал по ней. Они решат, что мы обо всем знали. А когда мы скажем, что не...

- Мы и не знали.

- Они заявят, что мы лжем. На их месте я бы подумал, что так оно и есть.

- Я тоже, - признал Этан.

- Поэтому они придумают версию, которая так или иначе объясняет случившееся, и закончится все тем, что нас обвинят в убийстве матери Райнерда, самого Райнерда, попытке повесить эти преступления на Гектора Икса и в его убийстве. И прежде, чем все достигнет финала, этот говнюк, окружной прокурор, попытается обвинить нас и в исчезновении динозавров.

Церковь более не казалась святилищем. Этан жалел, что они не встретились в другом баре, где он мог найти утешение, баре, куда не мог заявиться Данни Уистлер, живой или мертвый.

- Я не могу пойти к Кессельману, - решил он. Из груди Рискового не вырвался выдох облегчения, он ничем не выказал напряжения, в котором пребывал.

Разве что на зеркальце, сунутом ему под ноздри, появился бы конденсат да массивные плечи чуть расслабились.

- Мне остается лишь принять дополнительные меры по защите Манхейма и надеяться, что Кессельман быстро найдет убийцу Мины.

- Если группа РДППО не отстранит меня от расследования убийства Райнерда, я переверну весь город чтобы найти Данни Уистлера, - сказал Рисковый. - Я прихожу к выводу, что он - ключевая фигура в этой истории.

- Я думаю, Данни найдет меня первым.

- Это ты про что?

- Не знаю. - Этан запнулся, вздохнул. - Данни был там.

Рисковый нахмурился.

- Где?

- В баре отеля. Я заметил его, когда он уходил. Бросился за ним, но потерял в толпе перед отелем.

- И что он там делал?

- Пил. Может, наблюдал за мной. Может, последовал за мной с намерением подойти, потом передумал. Я не знаю.

- Почему ты сразу мне об этом не сказал?

- Не знаю. Мне показалось... слишком уж много призраков.

- Ты думаешь, одним больше, и я тебе не поверю? Напрасно. Мы давно знаем друг друга, не так ли? В нас обоих стреляли.

Из церкви они решили уходить порознь. Рисковый поднялся первым. Дойдя до центрального прохода, обернулся:

- Как в прежние времена, не так ли? Этан понимал, о чем он.

- Снова прикрываем друг друга.

Для такого здоровяка Рисковый двигался на удивление бесшумно. Из нефа он проследовал в нартекс, а потом покинул церковь.

Иметь надежного друга, который прикроет тебе спину, - счастье, но поддержка даже лучшего друга не может идти ни в какое сравнение с поддержкой, которую может оказать мужу любящая жена или любящий

муж - жене. В архитектуре сердца комнаты дружбы расположены глубже, стены у них крепче, но самой теплой и самой надежной была та, что он делил с Ханной, где в эти дни она жила дорогим призраком, самым нежным из воспоминаний.

Ей он мог бы рассказать все: о тени в зеркале, о второй смерти на выходе из магазина "Розы всегда", и она бы ему поверила. Вместе они всегда понимали друг друга.

За пять лет, прошедших с ухода Ханны, именно теперь ему недоставало ее более всего. Сидя в одиночестве в церковной тишине, нарушаемой лишь едва слышным шумом дождя, вдыхая благовония, глядя на рубиновые стаканчики, в которых горели свечи, он не мог уловить шепота Бога, не чувствовал его присутствия. Но Этан и не жаждал получить какие-то доказательства существования Создателя: мечтал услышать голос Ханны, увидеть ее обаятельную улыбку.

Он чувствовал себя бездомным, перекати-полем, Квартира в доме Манхейма дожидалась его возвращения, предлагая многие удобства, но была местом проживания, не более. Лишь один раз за этот длинный и трудный день он почувствовал, что попал домой: когда стоял у могилы Ханны и смотрел на пока еще пустой соседний прямоугольник земли, предназначенный для него.


* * *

Глава 37

Черная и серебристая вода капала и стекала с бронзовых шаров и бронзовых флеронов, с литых орнаментных панелей, с дротиков, изогнутых полос, узоров из пересекающихся линий, зубцов, листьев, гриффонов и геральдических эмблем массивных ворот поместья Манхейма.

Этан нажал на педаль тормоза, остановив внедорожник у стойки безопасности, квадратной колонны высотой в пять футов, облицованной известняком, в которой находились видеокамера, микрофон и динамик внутренней связи и клавиатура. Он опустил стекло и набрал на клавиатуре личный шестизначный код.

Медленно в свете фар "Экспедишн" массивные ворота пришли в движение, открывая путь.

У каждого из сотрудников поместья был свой код. В компьютер службы безопасности заносилась информация о каждом приезде и отъезде. Пульты и консоли дистанционного управления, вмонтированные в автомобилях, применялись для открытия ворот гораздо чаще, чем стационарный блок, и были, пожалуй, удобнее, особенно в плохую погоду, однако к этим устройствам получали доступ механики гаража, парковщики, да и вообще любые люди, к которым временно попадал автомобиль. И окажись среди них хоть один нечестный человек, угроза нависла бы над всей системой безопасности.

Если бы у Этана не было персонального кода, открывающего ворота, он бы нажал кнопку включения внутренней связи и представился дежурному охраннику, который находился в домике смотрителя в глубине поместья. Если гостя ждали или он был другом семьи из списка тех, кто имел право постоянного доступа на территорию поместья, охранник бы открыл ворота.

Ожидая, пока бронзовый барьер полностью освободит дорогу, Этан находился под наблюдением камеры, установленной на стойке безопасности.

Въезжая на территорию, он попадал в зону контроля камер, установленных на деревьях таким образом, что они могли определить, нет ли во внедорожнике посторонних, не лежит ли кто, скажем, на полу у заднего сиденья.

Все видеокамеры имели блок ночного видения, благодаря которому самый слабенький свет луны становился сиянием полуденного солнца. Сложное программное обеспечение отфильтровывало затенения и искажения, вызываемые, скажем, дождем, благодаря чему на экранах в комнате охраны выводилось четкое изображение в режиме реального времени.

Будь Этан ремонтником или посыльным, прибывшим на грузовике или микроавтобусе без окон, его бы попросили подождать за воротами до прибытия сотрудника службы безопасности. Охранник заглянул бы в транспортное средство, чтобы убедиться, что водителя

не заставили под дулом пистолета провезти в поместье плохишей.

Палаццо Роспо не было крепостью в современном понимании этого слова, его не отделяли от окружающего мира ров и подъемный мост, как в Средние века. Однако поместье никак не походило на кусок пирога, поднесенный на тарелочке с голубой каемкой любому голодному вору.

Взрывчатка без труда снесла бы ворота или проломила стену. Но вот тайное проникновение на территорию поместья практически исключалось. Незваных гостей тут же засекли бы камеры наблюдения, детекторы движения, тепловые датчики и другие охранные устройства, используемые службой безопасности.

Бронзовые ворота шириной в тридцать футов, в орнаментах которых пустот было не так уж много, весили более восьми тысяч фунтов. В движение их приводил мощный электромотор, и откатывались они с легкостью и с большей скоростью, чем можно было ожидать.

Участок в пять акров считался большим в любом жилом районе. В Бел-Эре, где акр стоил никак не меньше десяти миллионов, пятиакровое поместье свидетельствовало о несметных богатствах его владельца.

Длинная подъездная дорожка огибала пруд, в котором отражался расположенный за ним громадный трехэтажный особняк, построенный не в стиле барокко, как бронзовые ворота, а в классическом, просто и элегантно, без архитектурных наворотов.

У самого пруда дорожка раздваивалась, и Этан свернул на ту ее часть, что вела к боковому торцу особняка. Там она раздваивалась еще раз, одна ветвь вела к домику смотрителя, в одной из комнат которого дежурили охранники, а вторая - на пандус подземного гаража.

Гараж был двухэтажным. Верхний уровень предназначался для тридцати двух коллекционных автомобилей Лица, начиная от нового "Порше" и заканчивая "Роллс-ройсами" 1930-х годов, "Мерседес-Бенцем 500К" 1936 г., "Дузенбергом модель J" 1931 г., "Кадиллаком 16" 1933 г.

На нижнем стояли автомобили, которые использовались в повседневной жизни поместья, и принадлежащие сотрудникам или предназначенные для них.

Как и в верхнем гараже, пол был вымощен бежевой керамической плиткой, а стены - блестящим кафелем того же цвета. Колонны украшала мозаика из различных оттенков желтого. Редко какой салон, где продавали автомобили для богатых и очень богатых, мог потягаться красотой с нижним гаражом.

У лифта на стене висела доска со штырьками, на которые вешались автомобильные ключи, а на полу под доской сидел Фрик, с тем же романом-фэнтези в обножке, который читал утром. Увидев приближающегося Этана, он поднялся.

Встреча с мальчиком не только удивила, но и порадовала Этана, хотя ему казалось, что за лот длинный, серый, полный неприятных сюрпризов день он утратил способность радоваться.

Он не мог объяснить, почему от одного вида мальчика у него поднималось настроение. Возможно, до первой встречи с ним он ожидал, что сын Лица, воспитанный в таком богатстве и с таким безразличием со стороны родителей, будет или совершенно разбалованным, или законченным невротиком, а Фрик оказался воспитанным и застенчивым мальчишкой, пусть свою застенчивость он и прятал под маской "все-то мы видели, везде побывали". Но маска эта не могла скрыть врожденной добропорядочности, столь же редкой, как жалость среди чешуйчатых обитателей крокодильего болота.

- Злой колдун нашел язык честного человека для своего отвара? - спросил Этан, указав на книгу.

- Пока нет. Он только что послал своего жестокого помощника Крагмора к лживому политику, чтобы тот отрезал ему яйца.

Этан поморщился.

- Действительно, колдун злой.

- С другой стороны, это всего лишь политик. Вы знаете, иной раз они здесь появляются. После их отъезда миссис Макби проводит инвентаризацию ценных предметов в комнатах, где они останавливались.

- Понятно... А что ты тут делаешь? Собираешься прокатиться на автомобиле?

Фрик покачал головой:

- Нет смысла и пытаться, пока мне не исполнилось шестнадцати. Сначала я должен получить водительское удостоверение, накопить достаточную сумму для самостоятельной жизни, подобрать идеальный маленький городок, в котором меня не найдут, а уж потом придет пора садиться за руль.

Этан улыбнулся.

- План, значит, составлен. Лицо Фрика осталось серьезным.

- Да, составлен.

Мальчик нажал кнопку вызова лифта. Послышалось гудение приводного механизма кабины, только частично приглушенное стенами шахты.

- Я прячусь здесь от декораторов, - признался Фрик. - Они ставят рождественские ели и украшают дом. Это первое ваше Рождество здесь, поэтому вы не знаете, что все они ходят в этих дурацких колпаках Санта-Клауса и всякий раз, увидев тебя, кричат: "Счастливого Рождества!" - лыбятся, как идиоты, и так и норовят сунуть тебе липкую карамельку. Они не просто украшают дом, а разыгрывают целый спектакль, чего, я думаю, хочется большинству заказчиков, иначе эта команда давно бы осталась без работы, и этого достаточно, чтобы превратить тебя в атеиста.

- Мне представляется, что это неплохая праздничная традиция.

- Да уж, все лучше, чем наемные исполнители веселых песен на Рождество. Они одеваются как диккенсовские персонажи, а когда не поют, говорят с тобой о королеве Виктории, мистере Скрудже, спрашивают, будет ли на рождественском обеде гусь, и называют тебя "милорд" и "молодой господин", а ты должен с ними общаться, потому что Призрач... поскольку мой отец думает, что это круто. После получаса этого безобразия кажется, что ты сейчас превратишься в дерьмо или ослепнешь, а ведь надо выдержать еще полчаса. Но потом все образуется, потому что после певцов выступает фокусник, которому помогают карлики, одетые эльфами Санта-Клауса, и вот это действительно весело.

За потоком слов Эльфрик, похоже, скрывал гложущую его тревогу. Он не относился к молчунам, но обычно и не тараторил без умолку.

Кабина лифта спустилась, двери открылись.

Этан последовал за мальчиком в обшитую деревянными панелями кабину.

Нажав кнопку первого этажа, Фрик спросил:

- Исходя из вашего опыта, телефонные извращенцы действительно опасны или способны только на разговоры?

- Телефонные извращенцы?

До этого момента мальчик смотрел ему в глаза. А тут перевел взгляд на световую индикаторную полосу, высвечивающую этаж.

- Те, что звонят и дышат в трубку. Им этого хватает или иногда они приходят, чтобы схватить тебя?

- Кто-то тебе звонил, Фрик?

- Да. Этот извращенец, - и мальчик тяжело задышал, словно Этан мог идентифицировать извращенца по звуку его дыхания.

- И когда это началось?

- Сегодня. Сначала, когда я находился в железнодорожной комнате. Второй раз он позвонил, когда я обедал в винном погребе.

- Он позвонил по твоей линии? - Да.

Световой индикатор показал, что они добрались до верхнего гаража. Гидравлика не могла обеспечить быстрого подъема.

- Что сказал тебе этот тип?

Фрик замялся, переминаясь с ноги на ногу на мраморном полу.

- Он только дышал. Иногда дышал... прямо-таки как зверь.

- Это все?

- Да. Как какой-то зверь, и я не знаю, что он хотел ним показать.

- Ты уверен, что он ничего не сказал? Даже не напивал тебя по имени?

Фрик продолжал смотреть на индикаторную полосу.

- Только дышал. Я попытался воспользоваться режимом шестьдесят девять в надежде, что извращенец живет с матерью, понимаете, она возьмет трубку, и я смогу сказать ей, чем занимается ее психически ненормальный сын, но вновь услышал все то же дыхание.

Они прибыли на первый этаж. Двери раскрылись.

Этан вышел в холл, но Фрик остался в кабине.

Этан заблокировал двери рукой.

- Отзвониться ему - идея не из лучших, Фрик. Когда кто-то пытается достать тебя, нельзя давать им знать, что тебя пробрало. Для них это счастье. Лучше всего вешать трубку, как только ты понял, с кем имеешь дело, а когда телефон зазвонит вновь, не отвечать.

Глядя на часы, опять же, с тем, чтобы не встречаться взглядом с Этаном, Фрик ответил:

- Я думал, у вас есть возможность узнать, кто он.

- Я попытаюсь. И вот что, Фрик... Мальчик все смотрел на часы. - Что?

- Ты должен рассказывать мне все. Это важно.

- Я понимаю.

- Так ты рассказал мне все?

Фрик приложил часы к уху, будто хотел проверить, тикают ли они.

- Конечно. Он только дышал.

Мальчик что-то скрывал, но давить на него не имело смысла. Он бы еще яростнее стал охранять свой секрет.

Вспомнив собственную реакцию на вопросы Рискового в церкви, Этан решил удовлетвориться полученным ответом.

- Предлагаю такой вариант. Если телефон твоей линии зазвонит сегодня или завтра, когда я буду в поместье, я бы хотел сам снять трубку. Не возражаешь?

- Нет.

- Твоя линия не звонит в моей квартире, но я залезу в управляющий компьютер и изменю настройку.

- Когда?

- Прямо сейчас. Я возьму трубку после нескольких гудков, а если он позвонит завтра, когда меня не будет, к телефону не подходи, пусть дышит на автоответчик.

Мальчик наконец-то вскинул на него глаза.

- Хорошо. Вы слышали, как звучит мой звонок? Этан улыбнулся.

- Я его узнаю.

- Он необычный, - выдавил из себя Фрик.

- А ты думаешь первые девять нот из "Дорнета" возвышают меня в собственных глазах?

Фрик улыбнулся.

- Если возникнет необходимость, звони мне в любoе время, днем и ночью", - добавил Этан. - По моим линиям или на сотовый. Звони, не раздумывая, Фрик. Все равно я сплю мало. Ты понимаешь?

Мальчик кивнул.

- Спасибо, мистер Трумэн. Этан вновь отступил в холл.

Фрик, занятый своими мыслями, втянул в зубы нижнюю губу, когда нажимал на кнопку, скорее всего, третьего этажа, где находились его комнаты.

В силу маленького роста мальчика, кабина лифта, такая же большая, как в высотных домах, словно прибавила в размерах.

Невысокому и хрупкому для своего возраста Фрику, однако, хватало спокойной решимости и храбрости, что чувствовалось по его манере держаться и поведению. Одинокое детство не расшатало ему нервную систему, наоборот, закалило его, начало готовить к встрече с врагом.

Несмотря на богатство, ум и мудрость, которой он набирался день ото дня, рано или поздно ему пришлось бы столкнуться с врагом. В конце концов, он был человеком, а потому не мог не получить свою порцию страданий и неудач.

Двери лифта закрылись.

Как только двери отсекли Фрика и заурчал механизм подъема, Этан посмотрел на индикаторную полосу над дверью. Наблюдал, как зажглась цифра 2, вслушивался в работу подъемного механизма.

Мысленным взором Этан увидел, как двери раскрываются на третьем этаже, но кабина пуста, Фрик навеки исчез где-то между этажами.

Такие мрачные видения являлись ему нечасто. В любой другой день, кроме этого, он бы, конечно, задумался, откуда взялась столь тревожная мысль, но тут же выгнал бы ее из головы, как сбрасывают пылинку с рукава.

Этот день, однако, не походил ни на какой другой,

поэтому Этан склонялся к тому, чтобы серьезно воспринимать самое невероятное.

Вкруг шахты вились ступени лестницы черного хода. У него возникло желание взлететь по ступенькам. Лифт поднимался медленно, на третий этаж он мог попасть первым.

Но если бы двери открылись и из них вышел Фрик, мальчика бы испугало внезапное появление Этана. А его тяжелое дыхание после быстрого подъема показало бы степень тревоги за Фрика, тревоги, объяснения которой у него не было.

Видение промелькнуло и пропало.

Напрягшиеся мышцы шеи расслабились. Он смог сначала сглотнуть слюну, потом глубоко вдохнуть.

На индикаторной полосе зажглась цифра 3. Урчание механизма подъема смолкло.

Конечно же, Фрик благополучно добрался до верхнего этажа. Его не пожрали вселившиеся в лифтовое оборудование демоны.

Этан все-таки попытался выкинуть из головы эту абсурдную идею и направился к своим апартаментам в западном крыле.


* * *

Глава 38

Спеша по длинному северному коридору, Фрик не раз и не два тревожно оглянулся. Он всегда чувствовал, что в наименее посещаемых частях дома обитают призраки, а в этот вечер просто не сомневался в их присутствии.

Когда Фрик проходил мимо старинного зеркала в золоченой раме, ему показалось, что он уловил в выцветшем от времени стекле отражение двух фигур: себя самого и кого-то высокого, темного, идущего следом.

На гобелене, сотканном, возможно, до наступления последнего ледникового периода, угрожающего вида всадники на темных скакунах, похоже, поворачивали головы, провожая его взглядом. Периферийным зрением он вроде бы увидел, как лошади, глаза дикие, ноздри раздувающиеся, помчались галопом по матерчатым полю и лесу, с явным намерением выпрыгнуть из сотканного мира в коридор третьего этажа.

С учетом нынешнего состояния, Фрик определенно не подходил для работы на кладбище, в морге или криогенной лаборатории, где лежали покойники, завещавшие заморозить себя в ожидании того дня, когда их смогут разморозить и оживить.

В кино Призрачный отец сыграл Шерлока Холмса, который оказался первым человеком, чье тело заморозили после смерти. Холмса оживили в 2225 году, когда обществу будущего понадобилась его помощь в раскрытии первого за сто лет убийства.

Фильм получился бы лучше, если б отцу пришлось уничтожать злых роботов, или злых инопланетян, или злых мумий. Иногда у сценаристов очень уж разыгрывалось воображение.

В тот момент Фрик мог бы легко поверить, что Палаццо Роспо населен призраками, роботами, инопланетянами, мумиями, какими-то безымянными чудищами куда как хуже вышеперечисленных и особенно их много на третьем этаже, где он был один. Возможно, не в том смысле, что один и беззащитен, просто на третьем этаже он был единственной живой душой.

Спальня и апартаменты отца располагались на этом же этаже, в западном крыле и частично в северном коридоре. Когда Призрачный отец находился в поместье, у Фрика появлялась компания, но большинство ночей он проводил на третьем этаже в одиночестве.

Как эту ночь.

На пересечении северного и восточного коридоров он застыл, как труп в криогенном чане, прислушиваясь к дому.

Фрик скорее представлял себе, чем слышал шум дождя. Крышу покрыли шифером, установили хорошую звукоизоляцию, да и находилась она гораздо выше высокого коридорного потолка.

Слабое и непостоянное завывание зимнего ветра являлось воспоминанием из другого времени, потому что эта ночь выдалась практически безветренной.

Помимо апартаментов Фрика, в восточный коридор выходили двери и других комнат. Редко используемых спален для гостей. Большого стенного шкафа, где хранилось постельное белье. Комнаты с какими-то электрическими устройствами, столь загадочными для Фрика, что он полагал ее лабораторией Франкенштейна. Маленькой гостиной, уютно обставленной и поддерживаемой в идеальной чистоте, хотя в нее никто никогда не заходил.

В конце коридора находилась дверь на лестницу, спускающуюся на пять этажей, до нижнего гаража. Точно такая же лестница, соединяющая все пять этажей Палаццо Роспо, была и в конце западного коридора. Не столь широкая, разумеется, как парадная, где над каждой лестничной площадкой висела хрустальная люстра.

Актриса Кассандра Лаймон, урожденная Сэнди Лики, которая прожила с отцом Фрика пять месяцев, оставалась в доме, даже когда он уезжал, и пятнадцать раз за день поднималась и спускалась по каждой лестнице, поддерживая физическую форму. В укомплектованном по последнему слову техники тренажерном зале на втором этаже имелась, конечно, и "шагающая лестница", но Кассандра говорила, что настоящие ступени менее скучны, чем их имитация, и лучше воздействуют на мышцы ног и ягодиц.

Вспотевшую, тяжело дышащую, корчащую гримасы, ругающуюся, как одержимая дьяволом девочка в "Экзорцисте", орущую на Фрика, если он сталкивался с ней на лестнице, поднимающуюся Кассандру не узнали бы редакторы журнала "Пипл", которые дважды включали ее в число самых красивых людей мира.

Затраченные усилия, похоже, того стоили. Призрачный отец не раз говорил Кассандре, что она - смертоносное оружие, потому что мышцы голеней могут расколоть мужчине череп, мышцы бедер разбить сердце, а зад свести с ума.

Ха-ха-ха. Вместо того, чтобы проверять чувство юмора, некоторые шутки проверяют рвотный рефлекс.

В один из дней, уже к концу своего пребывания в Палаццо Роспо, Кассандра упала на западной лестнице и сломала лодыжку.

Вот это действительно было забавно.

Фрик двинулся по восточному коридору, но не в свои апартаменты, а к последней справа комнате, у двери на лестницу.

В данный момент эта комната, двенадцать на четырнадцать футов, с полом из крепких досок и белыми Кипами, пустовала, но вообще служила для складирования вещей, которые потом отправлялись на чердак Ими, наоборот, спущенные с чердака, вывозились с территории поместья.

Тут же стоял подъемник с электромотором, который мог поднимать ящики весом в четыреста фунтов.

Более тяжелые размещать на чердаке не разрешалось.

За еще одной дверью находилась спиральная лестница на чердак.

Фрик воспользовался лестницей. Поднимался осторожно, держась одной рукой за перила, не желая, чтобы, посмеявшись над сломанной лодыжкой Кассандры, наступить на те же грабли.

Чердак тянулся на всю длину и ширину особняка.

Стены оштукатурили, пол из толстых досок застелили линолеумом, упрощавшим уборку.

Мощные колонны поддерживали сложную ферменную конструкцию, на которой держалась крыша. Перегородки между колоннами отсутствовали, так что чердак представлял собой единое помещение.

Но увидеть одну его стену, стоя у другой, не представлялось возможным, потому что с ферм, закрепленные на них проволокой, свешивались сотни огромных, убранных в рамку, киноафиш. Каждая с именем, фамилией и гигантским изображением Ченнинга Манхейма.

Отец Фрика снялся в двадцати двух фильмах, но он коллекционировал их афиши и на других языках. Поскольку народ валил на его фильмы по всему миру, на каждый приходились десятки афиш.

Они образовывали стены и проходы, наряду с сотнями коробок, в которых хранилась различная, сопутствующая фильмам продукция: футболки с его изображением или крылатыми фразами из фильмов, часы, в которых стрелки бежали по его известному всему миру лицу, кофейные кружки, шляпы, кепки, бейсболки, куртки, стаканы для вина, куклы, сотни различных игрушек, нижнее белье, контейнеры для ленча, медальоны и многое, многое другое.

И куда бы ты ни поворачивал по этим проходам, перед тобой всегда возникали здоровенные, из картона, фигуры Призрачного отца в роли ковбоя, капитана космического корабля, морского офицера, пилота-испытателя, исследователя джунглей, кавалерийского офицера девятнадцатого столетия, врача, боксера, полицейского, пожарного...

Более качественно изготовленные диорамы показывали величайшую мировую кинозвезду в эпизодах фильмов. Ранее многие из них стояли в фойе кинотеатров, снабженные батарейками, если в конструкцию диорамы включались движущиеся части и мигающие огни.

Часть реквизита из его фильмов лежала на металлических полках или стояла, прислоненная к стенам. Оружие будущего, пожарные шлемы, армейские каски, рыцарская броня, робот-паук размером с кресло...

Реквизит побольше, скажем, машина времени из фильма "Несовершенное будущее", хранился на складе в Санта-Монике. И на складе, и на чердаке установили используемые в музеях системы поддержания постоянной температуры и влажности, с тем чтобы обеспечить максимальную сохранность коллекции.

Призрачный отец купил участок земли, примыкающий к Палаццо Роспо. Он намеревался снести стоящий там дом и построить музей в том же архитектурном стиле, что и особняк, для демонстрации всего того, что имело отношение к его фильмам.

И хотя отец прямо об этом не говорил, Фрик подозревал, что со временем он намеревался открыть поместье для широкой публики, на манер Грейсленда40, и именно ему, Фрику, пришлось бы взять на себя управление этим комплексом.

Если бы такой день настал, он бы, конечно, пустил себе пулю в лоб или спрыгнул с небоскреба, а может, сначала пустил пулю, а потом для верности спрыгнул, при условии, что ранее не сумел бы успешно начать новую жизнь под вымышленным именем в Гуз-Кротч41, шпата Монтана, или в другом Богом забытом городке, где местные жители все еще называют кинопроектор "волшебным фонарем".

Иногда, поднимаясь на чердак и бродя по лабиринту Манхейма, Фрик чувствовал себя зачарованным. Случалось, испытывал восторг, зная, что он - не посторонний в этой магической стране.

Но бывало, казался себе мальчиком с пальчик, жучком, на которого могли наступить и тут же про это забыть.

В тот вечер коллекция отца не вдохновляла, но и не подавляла его, он просто бродил по чердаку в поисках безопасного убежища. Он не сомневался: в этом лабиринте найдется местечко, где он сможет спрятаться под защитой всемогущих отцовских имени и лица, которые отгонят зло точно так же, как чеснок и крест отгоняют вампиров.

Он подошел к зеркалу высотой в семь футов в резной, со множеством переплетенных змей, золоченой раме. В "Черном снеге" отец видел в этом зеркале фрагменты своего будущего.

Фрик видел Фрика, и только Фрика, щурящегося на свое отражение в зеркале, как он иногда делал, чтобы отражение чуть расплылось и превратило его в кого-то более высокого и крепкого, чем он был на самом деле. Как обычно, ему не удалось представить себя суперменом, но он радовался, что зеркало не показывает ему фрагменты будущего, не подтверждает, что и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят лет он останется костлявым коротышкой.

Когда Фрик отступил от зеркала и начал поворачиваться, поверхность вдруг пошла рябью, и из зеркала вышел крупный мужчина, которому не было нужды туриться, чтобы прибавить себе роста и ширины плеч. Улыбнувшись, он потянулся к Фрику, и Фрик убежал, спасая свою жизнь.


* * *

Глава 39

Встревоженный, как никогда раньше, темнотой за окнами, Этан ходил по своей квартире, сдвигая шторы, отсекая дождливую ночь, словно у нее была тысяча глаз.

В кабинете сел за стол, включил компьютер, вывел на экран блок программ, обеспечивающих контроль систем жизнеобеспечения особняка. На экране появились иконки температурного режима, нагревателей бассейна и сауны, освещения и полива территории, освещения внутренних помещений, аудиовидеооборудования, электронных средств охранной системы, телефонов и многого другого.

Воспользовавшись мышкой, кликнул телефонную иконку. Появилось требование ввести пароль, что он и сделал.

Среди обслуживающего персонала особняка только Этан мог входить в телефонную и охранную системы и перепрограммировать их.

Экран изменился, предлагая ему новые опции.

Телефоны его квартиры подсоединялись ко всем двадцати четырем линиям, но были подключены только к двум. Он не мог подслушать чьи-либо разговоры, и никто не мог подслушать его.

Более того, когда звонили по другим линиям, в комнатах Этана не раздавалось никаких звонков. Однако индикаторная лампочка линии, по которой звонили, мигала, пока не снимали трубку, а во время разговора горела ровным светом.

Войдя в телефонную программу, Этан подключил линию 23, линию Фрика, к телефонам своей квартиры, оставив неизменным звонок.

Покончив с этим, вывел на экран журнал телефонных звонков за день.

Все входящие и выходящие звонки автоматически фиксировались, хотя разговоры и не записывались. Указывалось время каждого соединения и продолжительность разговора.

Для каждого исходящего звонка сохранялся набранный номер. Номера, с которых звонили, также

фиксировались, если только звонящий не ставил на свой телефон блокиратор, не позволяющий определить его номер.

Этан набрал свою фамилию и увидел, что за время его отсутствия ему звонили только раз. Звонки по сотовому, как входящие, так и исходящие, в журнал не попадали.

Он включил автоответчик. Звонили из больницы, чтобы сообщить о смерти Данни Уистлера.

Когда Этан стер свою фамилию и напечатал "Эльфрик", компьютер показал, что 21 декабря мальчику ними не звонил.

Л Фрик утверждал, что в трубку дышали дважды. И по крайней мере один раз мальчик воспользовался режимом 69, чтобы выследить звонившего. Компьютер не мог не зафиксировать все три звонка.

С файла Фрика Этан перескочил на основной журнал, в котором фиксировались все входящие и исходящие звонки за последние полмесяца в порядке их поступления. Список получился длинным: персонал готовился к Рождеству.

Внимательно проглядев его, Этан не нашел ни одного звонка ни на линию Фрика, ни с его линии.

Если только записывающая система не дала сбой, чего на памяти Этана не случалось, приходилось сделать вывод о том, что Фрик выдумал эти звонки.

Уважение к мальчику заставило Этана вновь просмотреть общий список звонков, на этот раз от конца к началу.

С одной стороны, он не мог поверить, что столь надежная система дала сбой. С другой, не мог принять версию, что мальчик сочинил историю о тяжелом дыхании на другом конце провода. Фрик не относился к тем, кто любит драматизировать ситуацию и привлекать к себе излишнее внимание.

А кроме того, на его лице отражалась неподдельная тревога, когда он рассказывал об этих звонках. И когдаон дышал... в его дыхании действительно слышались какие-то звериные звуки.

Краем глаза уловив мигание, Этан повернулся к телефонному аппарату и увидел, что лампочка мигает на линии 24. У него на глазах трубку сняли, потому что мигание сменилось постоянным свечением.

Линия 24, последняя из всех, предназначалась для звонков от мертвых.


* * *

Глава 40

Когда злобного вида тип выходит из зеркала, словно это дверь, когда пытается схватить тебя и ухватывает воротник твоей рубашки кончиками пальцев, едва ли кто упрекнет тебя за то, что ты надул в штаны или обделался, вот Фрик и удивился, обнаружив, что разом не справил большую и малую нужду, более того, отреагировал достаточно быстро, чтобы вырваться и удрать в лабиринт ящиков и афиш сухим и не вонючим.

Он повернул налево, направо, направо, налево, перепрыгнул через ящик из одного прохода в другой, проскользнул между двух афиш, пробежал мимо картонного Призрачного отца в роли детектива 1930-х годов, протиснулся между двух других афиш, обогнул очень реалистичного пластмассового единорога из единственного фильма в послужном списке отца, который никто не решался упоминать в его присутствии, повернул налево, налево, направо и остановился, осознав, что потерял ориентировку и может возвращаться к змеиному зеркалу.

Отслеживая его путь, афиши в рамах раскачивались, как гигантские маятники. Часть задел он, когда бежал, куда глаза глядят, другие пришли в движение от колебания воздуха, вызванного теми афишами, что начали раскачиваться первыми.

Все это мельтешение могло легко скрыть приближение человека из зеркала, и пока Фрик нигде его не находил.

Да и освещение на чердаке оставляло желать лучшего и устраивало разве что любителей сумрака. Лампы горели лишь по стенам да на некоторых из колонн, и яркости им определенно не хватало. А множество свисающих с потолка, на манер полотнищ-флагов, киноафиш приводило к тому, что освещенность разных проходов сильно отличалась друг от друга.

Присев на корточки в полутьме, Фрик глубоко вдохнул и прислушался.

Поначалу слышал лишь громовые удары собственного сердца, но чуть позже, благодаря задержке дыхания, разобрал и шум дождя, поливающего шиферную крышу.

Понимая, что издаваемые им звуки помогут преследователю обнаружить его, Фрик осторожно выдохнул насыщенный углекислым газом воздух и вдохнул свежий, после чего вновь задержал дыхание.

Поднявшись с третьего этажа на чердак, он сократил расстояние до бушующей за стенами особняка непогоды. И теперь в шуме дождя ему слышалось множество голосов, делящихся страшными секретами в ночи, которая окутала Палаццо Роспо.

Но при этом сквозь удары сердца и шум дождя он пытался различить шаги человека из зеркала. Их он не слышал, оставалось ориентироваться лишь на покачивание киноафиш. Незваный гость вроде бы уходил в другую сторону, а в следующий момент Фрику казалось, что он совсем рядом, но на самом деле он, скорее всего, медленно, но верно приближался к своей жертве.

Из головы Фрика не выходил совет Таинственного абонента найти глубокое и тайное убежище. Из разговора он понял, что убежище может понадобиться ему скоро, но не ожидал, что так скоро.

Пытаясь дышать и слушать одновременно, Фрик решил поверить утверждению своей глуповатой мамаши, что он "практически невидимый серый мышонок". С насколько возможной быстротой крался мимо красно-золотых шпилей города будущего, над которым возвышалась картонная фигура отца с лазерным ружьем на изготовку.

На пересечении проходов Фрик посмотрел в обе стороны, повернул налево. Теперь тяжелые шаги слышались совершенно отчетливо, так что ему оставалось только просчитывать свой маршрут, держась как можно дальше от мужчины из зеркала.

Незваный гость и не пытался скрываться. Хотел, чтобы Фрик слышал его, словно уверенный в том, что рано или поздно мальчик окажется у него в руках.

Молох. Должно быть, Молох. Ищущий мальчика, чтобы взять его, как жертвоприношение, убить, а потом и съесть.

Он - Молох, и между зубами у него торчат кости младенцев...

Фрик не стал звать на помощь, уверенный, что крики его услышит только этот человек - бог - зверь - нежить, который выслеживал его. Стены особняка толстые, полы толще стен, а ближайший человек - на втором этаже.

Он мог бы поискать окно и рискнуть выбраться на карниз, но на чердаке окон не было.

У дальней стены стоял украшенный изображениями почившего фараона каменный саркофаг, в котором более не лежала злая мумия, однажды сразившаяся с величайшей мировой кинозвездой.

Пустовала и бочка, в которую безжалостный и умный убийца (сыгранный Ричардом Гиром) однажды упрятал труп великолепной блондинки (на самом деле живую и здоровую упомянутую выше Кассандру Лаймон).

У Фрика не возникло желания спрятаться ни в одной из этих емкостей, ни в черном лакированном гробу, ни даже в ящике из арсенала фокусника, в котором ассистентка последнего "исчезала" благодаря сложной системе зеркал. Пусть они не были настоящими гробами, Фрик точно знал, что попытка залезть в один из них означала бы верную смерть.

Оптимальный вариант, полагал он, непрерывно двигаться, быстро и тихо, как мышонок, постоянно опережая на несколько поворотов мужчину из зеркала. Чтобы, пусть кружным путем, первым добраться до спиральной лестницы, спуститься с чердака и убежать на нижние этажи, где он мог рассчитывать на помощь.

Внезапно он понял, что более не слышит шагов преследователя.

Ни один картонный Призрачный отец так не застывал, ни одна мумия под песками Египта так не затаивала дыхание, как Фрик, когда осознал, что отсутствие шагов - изменение к худшему.

Тень проплыла над головой, рассекая воздух, как воду.

Фрик ахнул, поднял голову.

Поддерживающие крышу фермы покоились на колоннах в пяти футах выше его головы. И между фермами, повыше афиш, летела фигура, без крыльев, но грациознее птицы, плюющая на гравитацию, наслаждающаяся невесомостью, словно астронавт в космосе.

Не какой-то фантом, а мужчина в костюме, тот самый, что вышел из зеркала, теперь демонстрировал невероятный воздушный балет. Он приземлился на горизонтальную балку, а потом прыгнул по направлению к Фрику, полетел вниз, не сброшенным с обрыва камнем, а перышком, улыбаясь, как, по убеждению Фрика, улыбался бы Молох, предвкушающий вкусную трапезу.

Фрик повернулся и побежал.

И хотя спускался Молох медленно, как перышко, внезапно он оказался рядом. Схватил Фрика сзади, одной рукой обхватив грудь, второй - лицо.

Мальчик отчаянно пытался вырваться, но его оторвали от пола, как мышку, попавшую в когти ястреба.

На мгновение он подумал, что Молох сейчас взлетит с ним на одну из ферм, где разорвет на куски и с аппетитом съест.

Но они остались на полу, и Молох уже двинулся с места. Шел уверенно, словно знал лабиринт как свои пять пальцев.

Фрик вырывался, пинался, брыкался, но словно боролся с водой, пойманный в бурный поток ночного кошмара.

Рука на лице плотно обхватывала подбородок, прижимая зубы к зубам, заставляя проглатывать крики, и защемляла нос.

Его охватила паника, знакомая по самым сильным приступам астмы, когда он боялся, что задохнется. Он не мог открыть рот, чтобы укусить, не мог нанести хороший удар ногой. Не мог дышать.

И еще более страшный страх охватил его, ворвался и мозг, когда они проходили мимо саркофага мумии, мимо картонного копа с лицом Призрачного отца: ужасная мысль, что Молох унесет его сквозь зеркало в мир постоянной тьмы, где детей откармливают, как скот, для услады богов-каннибалов, где он больше не увидит доброты миссис Макби, пусть и оплаченной, где не будет никакой надежды, даже надежды вырасти.


* * *

Глава 41

Этан глянул на часы, потом на индикаторную лампу линии 24, замеряя продолжительность телефонного разговора.

Он не верил, что мертвец набрал номер Палаццо Роспо, бросив метафизические монеты в телефон-автомат на Другой Стороне. Следовательно, кто-то набрал неправильный номер, а может, позвонил какой-нибудь коммивояжер и теперь расхваливает свой товар автоответчику.

Когда Мин ду Лак, духовный советник Лица, объяснял наличие линии 24, Этану хватило ума понять, что даже изогнутая бровь вызовет недовольство Мина, а уж если он почувствует, что ему не верят, то просто враждебность. Поэтому лицо Этана оставалось бесстрастным, а в голосе не слышалось и намека на иронию.

Из работников поместья только миссис Макби, а из советников только Мин ду Лак могли убедить великого человека уволить Этана. И Этан точно знал, кого должно гладить по шерстке.

Звонки мертвых.

Любой, кто снимает телефонную трубку и слышит в ответ тишину, повторяет: "Алло", - предполагая, что звонившего кто-то отвлек или возникла какая-то техническая проблема на линии. Когда и на третье "Алло" нам не отвечают, мы кладем трубку, убежденные, что человек набрал неправильный номер, звонил псих или глючит техника.

Некоторые люди, и Лицо в их числе, верят, что часть таких звонков исходит от почивших друзей или любимых, которые пытаются дозвониться до нас из Потусторонья. По какой-то причине, согласно этой теории, мертвые могут заставить твой телефон звонить, но не способны с такой же легкостью обеспечить голосовую связь через пропасть между жизнью и смертью. Вот почему иногда мы слышим в трубке только тишину, статические помехи или, в редких случаях, обрывки слов, долетающих из далекого далека.

После того, как Мин объяснил назначение линии 24, Этан провел достаточно глубокое расследование и установил, что исследователи паранормальных явлений делали записи открытых линий, исходя из допущения, что, раз уж мертвые могут инициировать звонок, они также могут воспользоваться открытой линией, специально оставленной для того, чтобы наладить контакт с ними.

Далее, исследователи усиливали и очищали от помех те слабые звуки, что оставались на записях. И действительно, они обнаружили голоса, которые часто говорили на английском, но иногда на французском, испанском, греческом и других языках.

В большинстве случаев эти записи фиксировали нить отрывки предложений и разрозненные или искаженные слова, смысла в которых было немного, и, уж конечно, они не являлись достаточной базой для анализа.

Другие, более полные "послания", иногда могли трактоваться как предсказания и даже предупреждения. Однако они всегда были короткими и часто загадочными.

Фактически, в большей части более-менее понятных предложений речь шла о слишком мелких проблемах, чтобы побуждать мертвых дозваниваться до живых: вопросах о погоде, о школьных отметках внуков, или что-то вроде: "...всегда любил ореховый пирог, твое лучшее...", или "...лучше откладывать деньги на черный день...", или "...в том кафе, которое тебе нравится, на кухне страшная грязь..."

И однако...

И однако некоторые голоса звучали так страстно, полные такой отчаянной любви и тревоги, что легко не забывались, да и не находилось простых объяснений таким посланиям, как: "...пары из камина, не ложись сегодня спать, пары из камина...", или "...я никогда не творил, что сильно любил тебя, так сильно, пожалуйста, посмотри на меня, когда будешь проходить мимо, вспомни меня...", или "...мужчина в синем пикапе, не подпускайте его близко к маленькой Лауре, не подпускайте..."

Вот эти наиболее странные послания, обнаруженные исследователями паранормальных явлений, и побудили Ченнинга Манхейма зарезервировать линию 24 исключительно для болтливых мертвых.

Каждый день, в какой бы части света они ни находились, Манхейм и Мин ду Лак использовали часть времени, отведенного на медитацию, для мысленной передачи телефонного кода региона и семизначного номера линии 24, забрасывая этот крючок с наживкой в море бессмертия в надежде, что на него клюнет какая-нибудь душа.

Пока, по прошествии трех лет, по нему звонили только неправильно набравшие номер, коммивояжеры да один шутник, еще до появления в поместье Этана, как потом выяснилось, охранник. Его, разумеется, уволили с приличным выходным пособием, а на прощание, согласно миссис Макби, Мин ду Лак прочитал ему лекцию о том, что с ним будет, если он не начнет с должным уважением относиться к потустороннему миру.

Лампочка погасла. Разговор продолжался минуту и двенадцать секунд.

Иногда Этан задавался вопросом, как вышло, что Ченнинг Манхейм, сделавший блестящую актерскую карьеру и преуспевший в инвестициях, одновременно держит на службе Мин ду Лака, эксперта по фэн-шуй, инструктора ясновидения и исследователя прошлых жизней, который сорок часов в неделю занимался поиском реинкарнаций актера, уходя все глубже и глубже в прошлое.

С другой стороны, удивительные события последнего дня пробили немалую брешь в стене свойственного Этану скептицизма.

Он вновь повернулся к экрану компьютера, к перечню телефонных звонков. Нахмурился, гадая, с чего это Фрику выдумывать тяжелое дыхание, которое он слышал в трубке.

Если кто-то и пытался напугать мальчика, представлялось очень даже вероятным, что звонки эти как-то связаны с угрозами Манхейму, каковыми являлись черные подарочные коробки. Иначе получалось, что одновременно возникли два источника угроз. Этан в совпадения не верил.

Тяжелое дыхание прекрасно соотносилось с "профессором" из сценария Райнерда, человеком, который и являлся инициатором отправки черных коробок и намеревался убить Манхейма. Если так, то он каким-то образом раздобыл один из телефонных номеров поместья, не указанных ни в одном справочнике. Это настораживало.

Однако компьютерная программа ранее не давала сбоев в фиксации телефонных звонков. И хотя машины могли ошибаться, лгать они не умели.

Последний звонок по линии 24 стал последней записью в перечне звонков за день. Как и полагалось.

По замерам Этана получалось, что разговор продолжался минуту и двенадцать секунд. Компьютер насчитал минуту и четырнадцать секунд. Этан не сомневался, что на две секунды ошибся именно он.

Согласно журналу, звонивший блокировал свой номер. Что было бы удивительно, если бы звонил какой-нибудь коммивояжер, желавший что-то продать по телефону. Этим господам теперь по закону запрещаюсь блокировать номер. И нормально, если звонивший просто ошибся номером.

Не следовало удивляться и тому, что человек, на-бравший неправильный номер, положил трубку только через минуту с небольшим. На линии 24 автоответчик не приветствовал абонента из потустороннего мира, не сообщал, кому тот позвонил, ограничиваясь короткой Фразой: "Пожалуйста, оставьте сообщение". И некоторые из звонивших, не понимая, что попали не туда, принимали приглашение.

И потом, кто звонил по линии 24, значения не имело. Речь шла о другом: ошиблась ли всегда надежная машина, не зафиксировав звонки, о которых рассказал ему мальчик.

Рассуждая логически, Этан мог прийти только к одному выводу: машина не могла ошибиться. И не оставалось ничего другого, как утром переговорить с Фриком.

На столе, рядом с компьютером, лежали три серебряных колокольчика из машины "Скорой помощи". Этан долго смотрел на них.

Компанию колокольчикам составлял конверт из плотной бумаги, размером девять на двенадцать дюймов, оставленный миссис Макби. На нем каллиграфическим почерком она написала его фамилию.

Как и все, связанное с миссис Макби, ее почерк вызвал у Этана улыбку. В любой работе она требовала от исполнителя идеального качества и элегантности и сама стремилась оставаться на уровне установленных ею же высоких стандартов.

Он открыл конверт и получил подтверждение того, что и так знал: Фредди Найлендер, мать Фрика, - безмозглая стерва.


* * *

Глава 42

Одетый с головы до ног в фантастически-желтое, Корки Лапута взял шокирующе розовый пластиковый пакет у мистера Чанга.

Он понимал, что его наряд вызывает улыбки других покупателей, и предполагал, что благодаря желто-розовой расцветке он смотрится самым забавным анархистом на земле.

Мешок раздулся от контейнеров с китайской едой, а мистер Чанг светился доброжелательностью. Он многократно поблагодарил Корки за то, что тот его не забывает, и пожелал всего наилучшего, что только могла предложить судьба.

После типичного трудового дня, направленного на крушение социального порядка, у Корки редко возникало желание готовить себе обед. Поэтому он пользовался услугами мистера Чанга три или четыре раза в неделю.

В лучшем мире, вместо того, чтобы регулярно ходить к китайцу, он бы предпочел почаще обедать в дорогих ресторанах. Но если заведение предлагало хорошую кухню и качественное обслуживание, то за столиками всегда сидело множество людей, которые вызывали исключительно отрицательные эмоции.

За редким исключением, люди были неприятными, зацикленными на себе занудами. Он мог терпеть рядом с собой отдельных индивидуумов или даже целую группу, но лишь в аудитории, где правила устанавливал он, а в ресторане толпа только мешала получить удовольствие от прекрасно приготовленной пищи и самым негативным образом воздействовала на процесс пищеварения.

Он ехал домой сквозь дождь, с розовым мешком на пассажирском сиденье. Дома оставил его на кухонном столе. Из мешка сразу поползли ароматы, наполняющие рот слюной.

Переодевшись в клетчатый халат из кашемира, соответствующий дождливому декабрьскому вечеру, Корки смешал себе "Мартини". Лишь с капелькой вермута, но с двумя оливками.

Довольный удачно проведенным днем, он любил прогуляться по своему просторному дому, наслаждаясь викторианской архитектурой и отделкой.

Его родители, оба из богатых семей, купили этот дом вскоре после свадьбы. Не будь они такими людьми, какими были, прекрасный дом наполняли бы сейчас чудесные семейные воспоминания, чувство традиции.

А в итоге у него осталось лишь одно приятное семейное воспоминание, которое более всего грело ему душу, связанное с гостиной, точнее, с несколькими" квадратными футами у камина, где он разделил мать и свое наследство с помощью железной кочерги.

Он постоял у камина только минуту-другую, наслаждаясь идущим теплом, прежде чем вновь подняться наверх. На этот раз, с "Мартини" в руке, прошел в дальнюю спальню для гостей, проверить Вонючего сырного парня.

В эти дни он даже не запирал дверь. Старина Вонючка более не мог передвигаться сам.

В комнате даже днем царила темнота, потому что окна закрывали ставни. Лампа на столике у кровати зажигалась и гасилась выключателем на стене у двери.

Матовая лампа и абажур цвета абрикоса обеспечивали мягкое освещение. Но даже при таком приятном свете Вонючка был белее белого, словно вырезанным из камня.

Виднелись только голова, плечи и руки, остальное скрывала простыня и одеяло. Но позже Корки намеревался полюбоваться всем телом.

Когда-то Стинки весил 200 фунтов, в которых не было ни унции лишнего жира. Если бы он мог встать на весы сейчас, то не потянул бы на 110 фунтов.

От него остались только кости, кожа да волосы, ко всему этому прибавились пролежни, он едва мог оторвать голову от подушки, не говоря уж о том, чтобы подняться с кровати и встать на весы, а отчаяние давным-давно сломало его волю к сопротивлению.

Вонючка более не пребывал в полуобморочном со стоянии. Его запавшие глаза встретились с глазами Корки, полные мольбы.

Стоявшая на стойке, рассчитанная на двенадцать часов бутыль капельницы практически опустела. По трубке в вену Вонючки поступали глюкоза, витамины и минералы, которые поддерживали его жизнь, а также наркотик, который обеспечивал дезориентацию и покорность.

Корки поставил стакан с "Мартини", достал из маленького холодильника, заставленного бутылями, полную, привычными движениями заменил ею пустую.

В этой бутыли наркотика не было. Корки хотел, чтобы у его исхудавшего гостя прочистились мозги.

Вновь взяв "Мартини" и пригубив его, он сказал: "Увидимся вновь после обеда" - и вышел из спальни.

Вернувшись в гостиную, Корки задержался у камина, чтобы допить "Мартини" и вспомнить маму.

К сожалению, историческая кочерга не осталась в доме, чтобы ее, отполированную, повесили на почетное место. Многими годами раньше, в ту самую ночь, когда и произошло историческое событие, полиция увезла ее с собой, вместе с другими вещами, взятыми в качестве вещественных доказательств, да так и не вернула.

Корки, конечно же, не стал требовать возвращения кочерги, чтобы в полиции не подумали, что она представляет для него некую сентиментальную ценность, После смерти матери он купил новый комплект каминных инструментов.

С неохотой заменил и ковер в гостиной. Если детективы отдела расследования убийств по какой-то причине заглянули бы в его дом через несколько месяцев после убийства матери и увидели на полу ковер с пятнами крови, у них могли бы возникнуть ненужные вопросы.

На кухне он подогрел в микроволновой печи контейнеры с китайской едой. Тушеную курицу, свинину в пряном соусе, говядину с перцем. Конечно же, рис. И еще всякое разное.

Он не мог съесть все это сам. Но Корки покупал слишком много еды с тех самых пор, как начал морить голодом Вонючего сырного парня.

Вероятно, процесс медленного угасания Вонючки не только развлекал, но и воздействовал на подсознание. У Корки развился страх остаться голодным.

И чтобы не нарушать душевного равновесия, он продолжал покупать слишком много еды, чтобы потом наслаждаться процессом скармливания избытка мусорному ведру.

В этот вечер, собственно, в последние месяцы по-другому практически не бывало, Корки обедал в столовой, за большим столом, на котором лежал полный комплект чертежей Палаццо Роспо. Чертежи эти распечатали с дискет архитектурной фирмы, которая стала подрядчиком шести миллионного заказа на реконструкцию особняка, полученного вскоре после того, как Манхейм купил поместье.

Помимо установки новых электрической, тепловой и канализационной систем, а также системы кондиционирования, дом полностью компьютеризовали, обеспечили современной, по последнему слову техники охранной системой, концепция которой предполагала возможность постоянной модернизации. И действительно, согласно источнику, которому Корки полностью доверял, за последние два года охранную систему модернизировали, как минимум, один раз.

Ночь, словно живое существо, подверженное переменам настроения, вдруг очнулась от летаргии и зашумела ветром, забарабанила каплями дождя в окна и по крыше, потянулась к дому ветвями деревьев.

А в теплой столовой, закутанный в клетчатый кашемировый халат, с китайскими деликатесами на столе, в предвкушении плодотворной работы, Корки Лапута мог бы от всего сердца сказать, что жизнь хороша, а жить хорошо. Именно такие моменты, по его разумению, более всего соответствовали этому утверждению.


* * *

Глава 43

Как обычно, отчет миссис Макби был подробным и деловым, но при этом и дружелюбным, а благодаря каллиграфическому почерку являл собой произведение искусства и тянул на исторический документ. Сидя за столом в кабинете, Этан буквально слышал мелодичный, с легким шотландским акцентом голос домоправительницы.

После короткого вступления, в котором выражалась надежда, что Этан с пользой провел день и настроение у него такое же хорошее, как и у нее, по причине приближения Рождества, миссис Макби напомнила, что ранним утром она и мистер Макби отбудут в Санта-Барбару, где проведут два дня в семье сына, с тем чтобы вернуться двадцать четвертого к девяти утра.

Далее она указывала, что Санта-Барбара находится в часе езды к северу и ей всегда можно позвонить, если потребуется ее совет. Она написала номер своего мобильника, который Этан и так знал, и телефонный номер ее сына. А также адрес сына, добавив, что менее чем в трех кварталах от его дома находится прекрасный большой парк.

"В парке много старых калифорнийских дубов и других высоких деревьев, - писала она, - нов его границах есть две большие лужайки, вполне достаточные для посадки вертолета на случай, если в поместье возникнут проблемы, серьезность которых потребует моего срочного возвращения, совсем как прилета бригады врачей на место аварии".

Этан не мог поверить, что кто-нибудь сумеет рассмешить его в конце столь ужасного дня. Но миссис Макби, с ее сухим юмором, это удалось.

Она напомнила ему, что в ее и мистера Макби отсутствие Этану предстоит выполнять роль in loco parentis, со всеми правами и обязанностями.

Если в течение дня у Этана возникнет необходимость покинуть поместье, мистер Хэчетт, шеф-повар, останется за старшего, а слуги и горничные проследят за тем, чтобы мальчик получал все необходимое.

После пяти вечера слуги и горничные покинут поместье. После обеда отбудет и мистер Хэчетт.

Поскольку все живущие в поместье сотрудники разъехались на предрождественские каникулы, миссис Макби настоятельно просила Этана вернуться в поместье до отъезда мистера Хэчетта. Иначе Фрик оставался бы один в доме, да и вообще на территории поместья не было бы никого из взрослых, за исключением двух охранников в домике смотрителя.

Далее домоправительница поднимала главный вопрос рождественского утра. После разговора с Фриком в библиотеке, до поездки в Западный Голливуд к дому Ральфа Райнерда, Этан переговорил с миссис Макби о рождественских подарках Фрика.

Любой ребенок пришел бы в восторг при мысли о том, что может составить список любых, самых дорогих подарков и получить на Рождество все заказанное, не меньше, но и не больше. Однако Этан полагал, что тем самым рождественское утро лишалось всякой таинственности, волшебства. А поскольку это Рождество в Палаццо Роспо было для него первым, он заглянул в кабинет миссис Макби неподалеку от кухни, чтобы спросить, есть ли возможность положить под елку подарок-сюрприз для Фрика.

- Да благословит вас Бог, мистер Трумэн, - ответила она, - но это плохая идея. Не настолько плохая, как прострелить себе ногу, чтобы пронаблюдать эффект воздействия пули, но из той же оперы.

- Почему? - удивился он.

- Каждый работник поместья получает к Рождеству щедрую премию плюс маленький подарок от "Нимана-Маркуса"42.

- Да, я читал об этом в ваших "Нормах и правилах поведения", - кивнул Этан.

- И работникам запрещено преподносить подарки друг другу, потому что на их закупку уйдет слишком мною времени, не говоря о финансовых затратах...

- Это тоже есть в "Правилах поведения".

- Я польщена, что вы так хорошо их проштудировали. Тогда вам известно, что работникам запрещена делать подарки членам семьи, прежде всего потому, что у семьи, слава богу, есть все, что нужно, а во-вторых мистер Манхейм полагает, что наша усердная работа и отказ обсуждать его личную жизнь с посторонними - уже подарки, за которые он благодарит нас каждый день.

- Но просить мальчика составить список, чтобы в итоге он точно шал, что получит на Рождество... Очень уж рутинно все получается, пропадает ощущение праздники.

- Если человек - знаменитость мирового уровня, мистер Трумэн, карьера и жизнь у него зачастую сливаются воедино. А в большой и сложной корпорации, каковой является мистер Манхейм, единственная альтернатива рутине - хаос.

- Полагаю, что да. Но уходит душа. А это грустно. Миссис Макби перешла на более доверительный тон. В мягком голосе слышалась искренняя привязанность к Фрику.

- Грустно. Этот мальчик - барашек. Но лучшее, что мы сможем для него сделать, - быть предельно внимательными к нему, помогать словом и делом, если он обращается с такой просьбой, или мы чувствуем, что такая помощь необходима, а он стесняется попросить о ней. Неожиданный рождественский подарок может привести радость Фрику, но, боюсь, его отец этого не одобрит.

- Я чувствую, не одобрит по некой причине, не указанной в "Нормах и правилах поведения".

Миссис Макби надолго задумалась, словно просматривала в памяти вариант "Норм и правил", значительно более длинный, чем в той книжице, которую вручала каждому новичку.

Наконец она заговорила:

- Мистера Манхейма нельзя назвать плохим или бессердечным человеком, просто он задавлен своей жизнью... а может, слишком влюблен в выпавшую ему славу. На каком-то уровне он понимает, чего недодает Фрику, и, конечно же, хочет, чтобы у них были другие отношения, но не знает, что для этого нужно изменить, Я при этом делает все, чтобы оставаться таким, какой

он есть. Поэтому проблемы с Фриком он просто выбрасывает из головы. Если вы положите под елку подарок для Фрика, чувство вины мистера Манхейма может вынырнуть на поверхность, он будет уязвлен вашим деянием. И хотя с наемными работниками он справедлив, не берусь предсказать, как он в этом случае поступит.

- Иной раз, когда я думаю об одиноком маленьком мальчике, у меня возникает желание вразумить его отца, чего бы...

Миссис Макби предупреждающе подняла руку:

- Даже между собой мы не можем судачить о том, кто нас кормит, мистер Трумэн. Это неблагодарно и неприлично. Сказанное мною всего лишь дружеский совет, поскольку я уверена, что вы ценный кадр и хороший пример для нашего Фрика, который замечает гораздо больше, чем вы можете себе представить.

И вот теперь, в бумаге, оставленной на столе Этана, миссис Макби вновь вернулась к вопросу о подарке. За прошедший день ее точка зрения претерпела существенные изменения. "Что же касается такой деликатной темы, как нежданный подарок, я пришла к выводу, что должна уточнить сказанное ранее. Что-нибудь маленькое и в высшей степени необычное, скорее волшебное, чем дорогое, оставленное не под елью, а где-то еще и, разумеется, анонимно, вызовет у получателя восторг, который испытывали и вы, и я в рождественские утра нашего детства. Я предполагаю, что интуитивно он поймет, что в этом деле лишнего лучше не говорить, и никому не расскажет о подарке, хотя бы ради того, чтобы иметь маленький, но секрет. Однако подарок действительно должен быть чем-то особенным, и осторожность не помешает. Поэтому, когда вы это прочитаете, пожалуйста, разорвите в клочки и съешьте".

Этан вновь рассмеялся.

И, словно включенная его смехом, на телефоне замигала индикаторная лампочка линии 24. Под его взглядом на третьем гудке включился автоответчик, после чего лампочка перестала мигать и теперь горела ровным светом.

Он не мог изменить компьютерную программу с тем, чтобы подключить линию 24 к своей квартире. Манипулировать ему дозволялось только с двадцатью тремя телефонными линиями. К священной двадцати четвертой доступ, помимо самого Манхейма, имел только Мин ду Лак. А просьба изменить сложившееся положение вещей донельзя разозлила бы духовного гуру, превратив его в гремучую змею, которую дразнят острой палкой, только без шипения.

Но даже если бы он и имел доступ к линии 24, ему не удалось бы узнать, кто по ней говорит и что, после включения автоответчика. Потому что конструкция этого автоответчика не имела системы громкой связи и не допускала подслушивания.

Раньше линия 24 ни в малейшей степени не интересовала Этана, в отличие от этого вечера, отчего ему стало как-то не по себе. Потому что он понимал: если он хочет докопаться до истины, узнать, что же такое случилось с ним в этот знаменательный день, ему нужно держать суеверия в узде и рассуждать логически.

Тем не менее, отведя глаза с индикаторной лампочки линии 24, он остановил взгляд на трех серебряных колокольчиках, которые лежали у него на столе. И с трудом сумел оторваться от них.

Последний раздел отчета миссис Макби касался журнала, который она вложила в конверт, очередного номера "Вэнити фэр"43.

Она написала: "Этот журнал поступил в субботу вместе с несколькими другими, и его выложили на журнальный столик библиотеки. Этим утром, вскоре после того, как молодой господин вышел из библиотеки, я обнаружила, что журнал раскрыт на помеченной мною странице. Это открытие в значительной мере повлияло на изменение моей точки зрения касательно рождественских подарков".

Между второй и третьей страницами интервью с матерью Фрика, Фредерикой Найлендер, миссис Макби поместила желтую закладку. Карандашом отметила часть текста, на которую следовало обратить внимание.

Этан прочитал статью с самого начала. На второй странице нашел упоминание об Эльфрике. Фредерика сказала журналистке, которая брала интервью, что она и ее сын "очень близки и, куда бы ни забрасывала ее работа, они поддерживают постоянную связь, подолгу болтают по телефону, как две школьные подружки, обмениваясь грезами и делясь секретами, словно двое шпионов, объединившихся в борьбе с целым миром".

И действительно, это телефонное общение было таким секретным, что о нем не подозревал даже Фрик.

Фредди описала Фрика, как "жизнерадостного, уверенного в себе мальчика, сильного, как отец, любящего лошадей, превосходного наездника".

Лошадей?

Этан мог бы поставить годовое жалованье на то, что Фрик общался лишь с лошадьми, которые не справляли естественную нужду и бегали только по кругу под музыку Каллиопы.

Создавая вымышленного Фрика, Фредди давала понять, что реальные достоинства сына ее не впечатляли, и возможно, даже раздражали.

И Фрику хватало ума, чтобы прийти к тому же выводу.

Мысль о том, какую душевную боль испытывал мальчик, читая эти слова, заставила Этана не бросить журнал в мусорную корзину, стоявшую у стола, а отшвырнуть к камину, с тем чтобы сжечь его позже.

Фредди, возможно, могла бы оправдаться, заявив, что в интервью "Вэнити фэр" каждая строчка должна работать на ее образ. Какой супер могла считаться супермодель, если бы из ее чрева не вышел суперсын?

Так что, сжигая фотографии Фредди, иллюстрировавшие интервью, он бы получил особое удовольствие.

По линии 24 разговор продолжался.

Этан посмотрел на экран компьютера. И на этот раз звонивший заблокировал свой номер.

Поскольку связь не обрывалась, цифры в столбце "Продолжительность разговора" непрерывно менялись. Пошла уже пятая минута.

Столь долгое послание не мог записывать на автоответчик ни коммивояжер, желавший что-то продать по телефону, ни человек, неправильно набравший номер. Странная получалась история.

Индикаторная лампочка погасла.


* * *

Глава 44

Фрик проснулся и увидел множество отцов, которые смотрели на него со всех сторон, армия хранителей, в которой у каждого солдата было одно и то же знакомое лицо.

Он лежал на спине, но не в кровати. И хотя из осторожности не двигался, отчаянно прижимаясь к чему-то мягкому, в голове лихорадочно кружились мысли.

Отцы возвышались над ним, одни с руками и ногами, от других остались только головы, но гигантские головы, совсем как шары на параде в честь Дня благодарения у универмага "Мэйси" на Пятой авеню в Нью-Йорке.

Фрик предположил, что потерял сознание из-за недостатка воздуха, вызванного сильнейшим приступом астмы. Однако, попытавшись вдохнуть, не столкнулся ни с какими трудностями.

В большинстве своем эти огромные лица отца выражали бесстрашие, праведную ярость, но некоторые улыбались. Одно подмигивало. Одно беззвучно смеялось. Встречались и такие, что с обожанием смотрели не на Фрика, а на знаменитых женщин с не менее огромными головами.

Круговорот мыслей в голове Фрика замедлился, к нему вернулась способность упорядочить их ход. И Фрик тут же вспомнил мужчину, вышедшего из зеркала. Резко сел на чердачном полу.

На мгновение в голове вновь все смешалось.

К горлу подкатила тошнота. Но он сумел подавить рвотный рефлекс и поздравил себя пусть с маленьким, но достижением.

Решился поднять голову и оглядеть фермы в поисках бескрылого фантома. Ожидал вновь увидеть его, летящего в сером костюме, начищенных черных туфлях, с грациозностью танцора на льду.

Фантома, конечно, не увидел. На глаза попадались

только солдаты-отцы, в цвете, в диорамах, черно-белые. Стояли рядом и вдалеке, окружали его, нависали над ним.

Картонные отцы, все до единого.

Решившись, мальчик поднялся, несколько мгновений покачивался, словно балансировал на проволоке высоко над землей.

Прислушался: только шум дождя. Непрерывный, доносящийся со всех сторон, гасящий все прочие звуки.

Слишком быстро для осторожности, слишком медленно для храбрости, Фрик двинулся сквозь лабиринт афиш, картонных фигур, ящиков на поиски лестницы. И наверное, по-другому и быть не могло, вновь вышел к зеркалу со змеями на раме.

Поначалу хотел обойти его по широкой дуге. Однако серебристое стекло просто притягивало к себе.

Встреча с мужчиной из зеркала казалась ему то сном, то такой же реальной, как запах собственного пота.

Им двигала потребность узнать, что правда, а что - нет, возможно, потому, что слишком многое в его жизни казалось нереальным, поэтому даже малая новая толика нереальности становилась невыносимой. Не чувствуя себя храбрецом, но не испытывая страха, который вроде бы мог испытывать, он приближался к охраняемому змеями зеркалу.

Убежденный недавними событиями, что вселенная Эльфрика Манхейма и вселенная Гарри Поттера вошли и соприкосновение, Фрик встревожился бы, но не удивился, если бы змеи, вырезанные на раме, магическим образом ожили и зашипели при его приближении. Но их нарисованные головы и переплетенные кольца оставались неподвижными, а злобно поблескивающие глаза из зеленого стекла - неживыми.

В самом зеркале он увидел только себя, а за собой - застывшие свидетельства триумфов отца. И никаких намеков на Зазеркалье или Потусторонье.

Осторожно, правой рукой, недовольно поморщившись, рука-то ходила ходуном, Фрик потянулся к своему отражению. Коснулся подушечками пальцев стек-па, холодного, гладкого и, безусловно, твердого.

А когда прижал к серебряной поверхности ладонь,

воспоминание о Молохе стало куда менее реальным, переходя в разряд кошмаров.

И только тут Фрик осознал, что глаза у отражения не зеленые, с которыми он родился и вырос, которые унаследовал у Номинальной матери. Глаза у отражения были серыми, блестящими и бархатистыми, серыми, только с крапинками зеленого.

И глаза эти принадлежали мужчине из зеркала.

В то самое мгновение, когда Фрик, к своему ужасу, осознал, что глаза отражения отличаются от его собственных глаз, из зеркала вылезли руки мужчины, одна схватила его за запястье, другая что-то сунула в ладонь, потом обе сжали его руку в кулак, сминая прижатый к ладони предмет, после чего втянулись в зеркало.

Конечно же, Фрик тут же отбросил то, что ему дали, что-то гладкое и одновременно в трещинах.

Побежал по проходу к лестнице, буквально скатился по ее спиралям, железные ступеньки грохотали, вибрируя под его ногами, как кожа барабана под ударами палочек.

Из восточного коридора он помчался в северный, сжимаясь в комок у каждой закрытой двери, боясь, что ее распахнет притаившийся за ней монстр. А уж от каждого антикварного, затуманенного временем зеркала просто шарахался.

То и дело он оглядывался, смотрел вверх, ожидая увидеть Молоха, этого злобного бога-каннибала в деловом костюме.

Он добрался до главной лестницы, никто не причинил ему вреда, никто его не преследовал, но спокойствие к нему, конечно же, не вернулось. Удары сердца могли бы заглушить топот железных копыт сотни лошадей, на каждой из которых сидела Смерть с косой.

Да и потом, его врагу не было необходимости преследовать его, как лиса должна преследовать зайца. Если Молох мог выйти из зеркала, что мешало ему выйти из оконного стекла? Или из любой поверхности, достаточно отполированной, чтобы в ней отражался он, Фрик. Скажем, из вон той бронзовой урны или лакированных дверок того высокого буфета, или... или... или?..

Перед ним трехэтажная ротонда уходила в темноту.

Парадная лестница на первом этаже растворялась в сумраке.

Давно наступил вечер. Полотеры и декораторы отбыли, закончив свою работу, точно так же, как и сотрудники поместья. Миссис и мистер Макби легли спать.

Он не мог оставаться один на третьем этаже.

Ни в коем разе.

Когда Фрик нажал на панель выключателя, над всеми лестничными площадками вспыхнули хрустальные люстры. Сотни подвесок разукрасили стены радужными переливами.

Он спустился на первый этаж с такой скоростью, что, столкнись он с Кассандрой Лаймон, актрисой, голени которой могли сокрушить череп мужчины, она бы, упав, не отделалась лишь сломанной лодыжкой.

Спрыгнув с последней ступеньки, он притормозил на мраморном полу ротонды, впервые увидев главную рождественскую ель особняка. Высотой в шестнадцать или восемнадцать футов, с красными, серебристыми и прозрачными украшениями, дерево производило незабываемое впечатление и без включенных электрических гирлянд.

Но одной красоты рождественской ели не хватило бы, чтобы оборвать его бег. Главная причина заминки состояла в том, что, глядя на поблескивающее дерево, Фрик вдруг понял, что в руке у него что-то зажато. Раскрыв кулак, увидел тот самый предмет, переданный ему мужчиной из зеркала, который он сжал, а потом, это Фрик отчетливо помнил, бросил на пол чердака.

Гладкий и в трещинках на ощупь, очень легкий, не мертвый жук, не кожа, сброшенная змеей, не отломанное крыло летучей мыши, не какой-то из ингредиентов колдовского отвара. Всего лишь мятая фотография.

Он распрямил ее, разгладил дрожащими руками.

С двумя оторванными углами, словно вырванная из рамки, портрет, пять на шесть дюймов, миловидной женщины с черными волосами и глазами. Совершенно ему незнакомой.

По собственному опыту Фрик знал, что фотографии людей зачастую имеют мало общего с их поведением в реальной жизни. Однако мягкая улыбка женщины

выдавала ее доброе сердце, и он пожалел о том, что не знает ее. Заговоренный амулет, склянка с раствором, вытягивающим бессмертную душу из тела, в котором она пребывала, кукла вуду, что-нибудь черно-магическое или сатанинское - в общем, некий странный и вызывающий суеверный страх предмет (а что еще, собственно, мог бы передать ему тот, кто жил в зеркале), не удивили и озадачили бы его больше, чем эта смятая фотография. Он понятия не имел, кто эта женщина, что должна означать ее фотография, как он сможет опознать ее, что приобретет или потеряет, узнав ее имя.

Успокаивающий эффект женского лица на фотографии в значительной мере избавил его от страха, но он перевел взгляд на рождественскую ель, и страх вернулся с новой силой. В дереве что-то двигалось.

Не с ветки на ветку, не укрываясь в тени пушистых лап. Движение проявлялось в украшениях. Каждый серебряный шарик, каждый серебряный горн, каждая серебряная подвеска представляли собой трехмерное зеркало. И отражение бесформенной тени гуляло среди этих изогнутых и блестящих поверхностей, вверх-вниз, вправо-влево.

Только что-то летающее по ротонде, то приближающееся, то удаляющееся от рождественской ели, могло вот так отражаться в ее украшениях. Но ни большущая птица, ни летучая мышь с крыльями, размером не уступающими флагам, ни рождественский ангел, ни Молох не кружили в воздухе, поэтому казалось, что часть украшений вдруг накрывало тьмой, которая пребывала в непрерывном движении.

Менее блестящие, с меньшей отражательной способностью, красные украшения тоже являлись зеркалами. И та же самая пульсирующая тьма проявляла себя в яблоках, морковках, рубиновых самолетиках, которые, казалось, сочились кровью.

Фрик чувствовал, что сейчас за ним следит, если, конечно, следит, именно тот, кто следил в винном погребе.

Кожа на затылке натянулась, волосы встали дыбом.

В одном из романов-фэнтези, который ему очень нравился, Фрик прочитал, что духи иной раз могут появляться по собственной воле, но они не могли обретать материальную форму, если ты их не замечал, если твои изумление и страх не поддерживали их, подпитывая энергией.

Он читал, что вампиры не могут войти в дом, если кто-то внутри не приглашал их переступить порог.

Он читал, что злой дух мог сбросить с себя цепи Ада и вселиться в человека, живущего в этом мире, благодаря гадальной доске, но только в том случае, если ты не просто задаешь вопросы мертвым, а проявляешь недопустимую беззаботность, говоря что-то вроде "присоединяйся к нам" или "побудь с нами".

Он читал множество подобных глупостей и понимал, что большинство из них выдумано писателями, старающимися заработать бакс-другой, продав свои глупые книги глупым продюсерам.

Тем не менее Фрик убедил себя: если он не оторвет взгляд от рождественской ели, призрак, отражающийся в украшениях, будет двигаться все быстрее и быстрее, напитываясь энергией, пока наконец все эти стекляшки не разлетятся тысячами осколков, как фанаты, и каждый из осколков, вопьется в его тело, неся в себе крошечный фрагмент пульсирующей тьмы, и тьма эта, насосавшись крови, станет его повелительницей.

Он пробежал мимо дерева, оставил за спиной ротонду. Включил свет в северном коридоре и бесшумно, в кроссовках на резиновой подошве, двинулся вдоль авеню, вымощенной только что отполированными плитами известняка. Мимо гостиной, столовой, комнаты для завтрака, кладовой буфетчика, кухни, практически бегом миновал весь коридор и на этот раз не оборачивался, не смотрел ни направо, ни налево.

Помимо столовой, где обслуживающий персонал мог отдохнуть и перекусить, и оборудованной по последнему слову техники прачечной, в западном крыле находились комнаты и апартаменты тех работников, которые постоянно жили в поместье.

Горничные, мисс Санчес и мисс Норберт, должны были вернуться утром двадцать четвертого. Да он в любом случае не пошел бы к ним. Милые, конечно, женщины, но одна постоянно хихикала, а вторая пыталась рассказать какую-нибудь историю о родной Северной Дакоте, которая казалась Фрику куда менее интересным местом, чем государство Тувалу с его процветающим экспортом кокосов.

У миссис и мистера Макби выдался особенно длинный и трудный день. В этот час они, скорее всего, спали, и Фрику не хотелось их беспокоить.

Подойдя к двери квартиры, где жил мистер Трумэн, который только сегодня предложил ему обращаться за помощью в любое время дня и ночи и к которому Фрик собирался пойти с того самого момента, как ему удалось вырваться с чердака, мальчик внезапно испугался. Мужчина, выходящий из зеркала; тот же мужчина, парящий среди ферм; призрак, который жил в ели, наблюдал оттуда за ним и мог взорвать все елочные украшения... Фрик представить себе не мог, что кто-то поверит в эту фантастичную и бессвязную историю. И уж тем более в нее не мог поверить бывший коп, давно уже ставший законченным циником, наслушавшись всякой и разной чуши, которую несли арестованные, пытающиеся снять с себя подозрения, и просто психи.

Фрик волновался, пусть и не так чтобы очень, что его могут отправить в дурдом. Никто никогда не говорил, что ему там самое место. Но по крайней мере один член их семьи в дурдоме побывал. Кто-то мог вспомнить, что Номинальная мать какое-то время провела в частной психиатрической лечебнице, и, возможно, они скажут: "Да, пожалуй, и сынишке следует последовать за мамашей".

Но самое ужасное заключалось в том, что ранее он солгал мистеру Трумэну, а теперь придется признаваться во лжи.

Он не стал рассказывать о своих странных разговорах с Таинственным абонентом, потому что и в них верилось с трудом. Он-то надеялся, что, скажи он о тяжело дышащем извращенце, мистер Трумэн сможет выследить, найти говнюка, при условии, что говнюком был Таинственный абонент, и положить конец этому безобразию.

Мистер Трумэн спросил Фрика, все ли тот ему рассказал, и мальчик ответил утвердительно, то есть солгал.

Теперь Фрику приходилось признать, что он, как говорят копы, не был "полностью откровенен", а копам с ти-ви очень не нравились люди, которые утаивали информацию. Так что мистер Трумэн имел полное право отнестись к нему с подозрением, задаться вопросом, не выдумщик ли сын величайшей мировой кинозвезды?

Но при этом он не мог не рассказать мистеру Трумэну о Таинственном абоненте, с тем чтобы перекинуть мостик к Робину Гудфело, который на самом деле Молох. а потом и о самом Молохе, чтобы, наконец, перейти к совершенно невероятным событиям, которые произошли с ним на чердаке.

Фрик совершенно не представлял себе, как можно рассказать кому-либо обо всем этом безумии, тем более циничному копу, который многократно общался с фантазерами и терпеть не мог вранья. Вот и получалось, что, не сказав мистеру Трумэну правду при их предыдущей встрече, Фрик вырыл себе яму, точно так же, как рыли ее себе глупые люди в глупых полицейских сериалах, что невинные, что виновные.

"Ничего, кроме беды, вранье тебе не принесет".

Да, да, да.

Единственным доказательством его истории была мятая фотография миловидной женщины с доброй улыбкой, которую сунул ему в руку мужчина из зеркала.

Он посмотрел на дверь квартиры мистера Трумэна.

Посмотрел на фотографию.

Фотография ничего не доказывала. Он мог получить ее от кого угодно, взять где угодно.

Если бы мужчина из зеркала дал ему волшебный перстень, который позволял превращаться в кошку или двухголовую жабу, одна голова которой разговаривала бы на английском, вторая - на французском, а задница исполняла песни Бритни Спирс, вот это было бы доказательством.

А фотография ничего не значила. Всего лишь мятый кусок глянцевой бумаги. Всего лишь портрет миловидной женщины с удивительной улыбкой, незнакомки.

Расскажи Фрик о случившемся на чердаке, мистер Трумэн подумал бы, что он накурился травки. И он полностью и окончательно лишился бы доверия мистера Трумэна.

Не постучав, мальчик отвернулся от двери. К одиночеству он привык, но иногда так хочется почувствовать рядом чье-то крепкое плечо.


* * *

Глава 45

Съев большую часть китайского обеда, освежив свои знания о самых темных углах Палаццо Роспо, выбросив остатки еды, Корки Лапута налил второй стакан "Мартини" и, поднявшись на второй этаж, вернулся в дальнюю спальню для гостей, где лежал Вонючий сырный парень, такой истощенный, что даже голодные стервятники не сочли бы его достойным внимания я остались бы на ветке или продолжали парить в вышине, высматривая другую добычу.

Корки прозвал своего пленника Вонючим сырным парнем, потому что после многих недель пребывания в кровати, немытый, он приобрел характерный запах, свойственный некоторым особо выдержанным сырам.

Прошло уже много времени с тех пор, как Вонючки справлял большую нужду. И запахи, связанные с деятельностью кишечника, ушли в прошлое.

Как только пленник появился в его доме, Корки вставил ему катетер, так что на простыню за все время его пребывания не упала и капля мочи. Трубка катетера вела к стоявшей за кроватью стеклянной бутыли в один галлон44, сейчас заполненную только на четверть.

И источниками этого острого, кислого запаха служили вызванный страхом и высыхающий на коже пот, который тело выделяло день за днем, неделя за неделей, и природные кожные масла, которые аккумулировались так долго, что прогоркли. Обтирание влажной губкой не входило в перечень услуг, предоставляемых Корки.

Войдя в спальню, он поставил стакан с "Мартини" и взял с прикроватного столика баллончик дезинфицирующего спрея с запахом сосновой хвои.

Вонючка закрыл глаза, зная, что за этим последует.

Корки стянул одеяло и простыню к изножью кровати и щедро спрыснул напоминающего скелет пленника с головы до ног. Простой и эффективный способ ослабить неприятный запах до приемлемого уровня на период их вечерней беседы.

У кровати стоял удобный, высокий, такой же, как в барах, стул, с мягким сиденьем и спинкой. Корки вспорхнул на свой насест.

Высокая, из дуба, подставка под декоративное растение служила столом. Глотнув "Мартини", Корки поставил на нее стакан.

Какое-то время смотрел на Вонючку, не говоря ни слова.

Разумеется, молчал и Вонючка, потому что на собственном горьком опыте узнал, что у него нет права начинать разговор.

Да и к тому же от когда-то зычного голоса осталось совсем ничего, жалкий шепот, умирающий больной туберкулезом и то мог говорить громче. Хриплый и скрипучий, прямо-таки голос песка, гонимого ветром по древнему камню. В эти дни звук собственного голоса пугал Вонючку, да и каждое слово вызывало боль. Поэтому вечер от вечера он говорил все меньше.

Поначалу, чтобы его крики не привлекли внимание соседей, Корки залеплял рот Вонючки липкой лентой. Необходимость в ней давно отпала. Кричать Вонючка более не мог.

Изначально, пусть и полупарализованного действием наркотиков, Вонючку приковывали к кровати. Но по мере того, как тело усыхало, а физическая сила уходила, цепи оказались лишними.

В отсутствие Корки в раствор глюкозы добавлялся наркотический компонент, обеспечивающий покорность пленника, гарантия того, что даже в таком состоянии он не попытается бежать.

По вечерам пленник получал только питательный раствор, чтобы на время беседы сохранялась ясность ума.

И теперь его переполненные страхом глаза пытались не смотреть на Корки, но их, словно магнитом, тянуло к нему. Пленник лежал в ужасе от того, что могло произойти.

Корки ни разу не ударил этого человека, не прибегал к физической пытке. И не собирался.

Словами и только словами он разбил сердце пленника, растоптал его надежды, порушил самоуважение. Словами он намеревался лишить его разума, если, конечно, Вонючка уже не сошел с ума.

Звали Вонючку Максвелл Далтон. Он был профессором английского языка и литературы в том же университете, где до сих пор преподавал Корки.

Корки говорил о литературе с позиций деконструктивиста, вселяя в студентов веру, что язык никоим образом не может точно описывать бытие, потому что слова объясняют только другие слова, но ничего реального. Корки учил, что для любого написанного текста, будь то роман или закон, каждый человек есть единственный судия того, о чем говорит и что означает написанное, что все истины относительны, все нравственные нормы - обманные толкования религиозных и философских текстов, в действительности не имеющие другого значения, помимо того, которое хочет придать им каждый человек. Эти идеи несли в себе огромный разрушительный заряд, и Корки гордился своей работой учителя.

Профессор Максвелл Далтон был традиционистом. Он верил в язык, значение, цель и принцип.

Десятилетия коллеги Корки, придерживающиеся аналогичных взглядов, контролировали кафедру английского языка и литературы. В последние несколько лет Далтон попытался поднять мятеж против бессмысленности, бесцельности.

И стал помехой, угрозой триумфу хаоса. Восхищался произведениями Чарльза Диккенса, Т.С. Элиота, Марка Твена. Отвратительная, гнусная личность.

Спасибо Рольфу Райнерду, последние двенадцать недель, даже чуть больше, Далтон провел на этой кровати.

Когда Корки и Райнерд поклялись, что вместе бросят вызов миру, организовав тщательно спланированное нападение на охраняемое поместье Ченнинга Манхейма, они также согласились, что в доказательство серьезности своих намерений каждый должен совершить тяжкое преступление в пользу сообщника. Корки выпало убить мать Райнерда, актеру - похитить Далтона и передать его Корки.

Помня о том, что намерение убить свою мать с минимумом крови столь легко сменилось непреодолимым желанием превратить ее голову и тело в кровавое месиво, которое он и осуществил с помощью каминной кочерги, Корки достал пистолет, выйти на который полиция не могла, чтобы избавиться от Мины Райнерд быстро и профессионально, выстрелом в сердце, не заливая весь дом кровью.

К сожалению, в то время он не был метким стрелком. И первая пуля поразила не сердце Мины, а ногу.

Миссис Райнерд начала кричать от боли. По причинам, в которых Корки не удалось разобраться до сих пор, вместо того, чтобы вновь воспользоваться пистолетом, он вдруг осознал, что наносит удар за ударом антикварной мраморной лампой с бронзовыми фигурками, которую, кстати, серьезно повредил.

Потом он извинился перед Райнердом за порчу части наследованного тем имущества.

Верный своему слову актер вскорости похитил Далтона. Привез потерявшего сознание профессора в эту самую спальню, где Корки подготовил бутыли с питательным раствором и наркотики, призванные подавить способность Далтона к сопротивлению в первые недели заключения, когда у профессора еще хватало физических сил.

С того самого момента он методично морил коллегу голодом, держа его на внутривенном кормлении. Поступающих из капельницы питательных веществ хватало лишь на то, чтобы поддерживать в профессоре жизнь. И вечер за вечером, а иногда и по утрам, он подвергал Далтона жестокой психологической пытке.

Добрый профессор верил, что его жену, Ракель, и их десятилетнюю дочь, Эмили, похитили вместе с ним. Он думал, что их держат в других комнатах этого дома.

День за днем Корки рассказывал Далтону, каким оскорблениям, надругательствам, пыткам подвергал он накануне очаровательную Ракель и нежную Эмили. Находил самые образные, жестокие, грязные слова.

Порнографические выдумки давались Корки на удивление легко и выходили на редкость затейливыми. Его даже удивил и порадовал вновь открывшийся талант. А еще больше его удивила готовность Далтона принимать на веру его истории, корчиться от горя и отчаяния, слушая их. Если бы он, Корки, действительно уделял время трем пленникам, не забывая о повседневных делах, а потом совершал по отношению к Ракель и Эмили хотя бы малую толику тех жестокостей, которые столь живо описывал, то наверняка стал бы таким же тощим и слабым, как и лежащий на кровати голодающий.

Мать Корки, экономист и яростный боец внутрифакультетских битв, изумилась бы, узнав, что ее сын нагнал на одного своего коллегу ужас, о котором она не могла и мечтать. Она никогда не сумела бы разработать и реализовать столь сложный и умный план, с помощью которого ему удалось сокрушить Максвелла Далтона.

Мотивацию матери определяли зависть и ненависть. Корки не знал зависти, не знал ненависти. Его мотивацией было построение нового мира через анархию. Она хотела уничтожить лишь кучку врагов, тогда как он намеревался уничтожить всё.

Успех зачастую приходит к тем, кто ставит перед собой более масштабные задачи.

И теперь, завершая необычайно удачный для него день, Корки минут десять просидел на высоком стуле, смотрел на высохшего профессора и маленькими глотками пил "Мартини", позволяя нарастать напряженности. Днем, занимаясь своими делами, оказываясь под дождем и укрываясь от него, Корки нашел время придумать невероятно жуткую историю, призванную наконец-то отправить Далтона за черту, отделяющую здоровую психику от безумия.

Корки намеревался рассказать профессору, как он убил его жену, Ракель. Учитывая нынешнее состояние пленника, такая байка, должным образом преподнесенная, могла вызвать и обширный инфаркт.

А если профессор сумел бы пережить эту ужасную весть, утром он бы сообщил ему об убийстве дочери. Возможно, второй шок его бы и добил.

Так или иначе, Корки собирался отделаться от Максвелла Далтона. Он уже выжал из ситуации максимум удовольствия, и теперь хотелось чего-то новенького.

А кроме того, пришла пора освобождать комнату для нового постояльца, Эльфрика Манхейма.


* * *

Глава 46

Ночь на Луне, холодной и покрытой кратерами, представлялась Фрику менее одинокой, чем эта, которую ему предстояло провести в особняке Манхейма.

В доме слышались только его шаги, дыхание, поскрипывание петель, когда он открывал очередную дверь.

Снаружи доносился ветер, то угрожающий, то меланхоличный, о чем-то спорящий с деревьями, испытывающий на прочность карнизы, колотящийся о стены, бурно протестующий из-за того, что его не впускают в дом. Дождь сердито стучался в окна, потом, молчаливо плача, стекал вниз.

Какое-то время Фрик верил, что непрерывное движение для него безопаснее сидения на одном месте, где невидимые силы могли сжимать вокруг него свое кольцо. Кроме того, ему казалось, что, находясь на ногах, он сможет быстрее убежать от врага.

Его отец полагал, что по достижении шести лет ребенка более нельзя укладывать спать в какое-то установленное время, он должен сам найти свой биологический ритм. Вот почему последние годы Фрик ложился спать, когда хотел, иногда в девять часов, иногда в полночь.

Но вскорости, бесцельно бродя по дому, зажигая перед собой свет и оставляя его включенным, Фрик почувствовал, что очень устал. Он-то думал, что не будет спать всю оставшуюся жизнь, во всяком случае, до восемнадцати лет, когда ребенок официально становится взрослым, точно не будет, опасаясь, что Молох, поедающий детей бог, может в любой момент выйти из зеркала, но страх, как выяснилось, изматывал так же, как тяжелый труд.

Его пугало, что, присев на первый попавшийся стул или диван, он может заснуть там, где окажется наиболее уязвимым. Он решил уже вернуться в западное крыло первого этажа и свернуться клубочком напротив двери квартиры Трумэна. Впрочем, если бы мистер Трумэн или кто-то из Макби нашел его там, то приняли бы за трусишку, и тем самым он опозорил бы родовую фамилию.

В итоге Фрик пришел к выводу, что наилучшее убежище - библиотека. Среди книг он всегда чувствовал себя уютно. И хотя библиотека находилась на втором этаже, таком же безлюдном, как третий, там не было зеркал.

Его встретило дерево ангелов.

Он отпрянул от многокрылого множества.

А потом понял, что на этой рождественской ели нет ни единого сверкающего украшения, сквозь которое некая злобная тварь из другого измерения могла бы попасть в этот мир или наблюдать за ним из своего.

Более того, висящие на ветках ангелы, похоже, говорили ему, что здесь он под защитой и может чувствовать себя в полной безопасности.

Просторное помещение украшали декоративные урны, вазы, амфоры и статуэтки из веджвудского базальта или фарфора династии Хань с сюжетами периода империи. Черный базальт не блестел, да и фарфор за две тысячи лет стал тусклым, и Фрик как-то не задумывался над тем, что древняя статуэтка лошади или кувшин для воды, сработанные до рождения Христа, могли служить замочной скважиной, сквозь которую получило бы возможность следить за ним некое жуткое создание из соседнего измерения.

Дверь в дальнем углу библиотеки вела в туалет. Стулом с высокой спинкой Фрик надежно заблокировал ее, не решившись предварительно открыть, потому что над раковиной в туалете висело зеркало.

Принятые меры предосторожности привели к появлению новой проблемы, с которой он, однако, быстро справился. Ему хотелось пописать, вот он и облегчился на ближайшую пальму.

Обычно, справив естественные потребности, он всегда мыл руки. На этот раз пришлось пойти на риск подхватить какую-нибудь ужасную болезнь, возможно, даже чуму.

В библиотеке стояло более двадцати пальм в бочках. Он решил мочиться только на одну, чтобы не погубить весь библиотечный тропический лес.

Вернулся к рождественской ели и батальону ангелов-часовых. Действительно, безопасное место.

Среди кресел и скамеечек для ног стоял и диван. Фрик уже собрался завалиться на него, когда тишину разорвал веселый, услаждающий слух ребенка звук, наиболее подходящий для спален новорожденных и маленьких детей.

"Ооодилии-ооодилии-оо".

Телефон находился на письменном столе, который миссис Макби называла исключительно escritoire45. Фрик наблюдал, как при каждом звонке зажигается индикаторная лампочка на его личной линии.

"Ооодилии-ооодилии-оо".

Он ожидал, что на третьем звонке мистер Трумэн снимет трубку.

" Ооодилии-ооодилии-оо".

Мистер Трумэн на третий звонок не отреагировал.

Телефон зазвонил в четвертый раз. В пятый.

Не включился и автоответчик.

Шестой звонок. Седьмой.

Фрик не снимал трубку с рычага.

"Ооодилии-ооодилии-оо".

* * *

В своей квартире Этан достал из шкафа все шесть черных коробок и расставил на столе в порядке их поступления.

Выключил компьютер.

Телефон стоял под рукой, так чтобы он мог ответить на звонок по линии Фрика, если таковой последует, и видеть индикаторную лампу линии 24, на случай, что кто-то вновь позвонит по ней. Похоже, из мира мертвых звонили все чаще, его это тревожило, хотя он и не мог даже себе объяснить почему, и ему хотелось держать ситуацию под контролем.

Сидя у стола, с банкой коки в руке, он размышлял над элементами головоломки.

Маленькая банка, с двадцатью двумя дохлыми божьими коровками. Hippodamia convergens, из семейства Coccinellidae.

Другая банка, побольше, в которую он вернул десять дохлых улиток. Малоприятное зрелище.

Банка, возможно из-под маленьких огурчиков, с девятью обрезками крайней плоти, плавающими в формальдегиде. Десятую уничтожили в лаборатории в процессе анализа.

Сдвинутые шторы заглушали дробь дождя, барабанящего в окна, угрожающий вой ветра.

Божьи коровки, улитки, обрезки крайней плоти...

По какой-то причине взгляд Этана сместился на телефонный аппарат, хотя тот и не зазвонил. Индикаторная лампа не мигала ни на линии 24, ни на остальных 23 линиях.

Он вскрыл банку колы, глотнул газировки.

Божьи коровки, улитки, обрезки крайней плоти...

* * *

"Ооодилии-ооодилии-оо".

Может быть, мистер Трумэн поскользнулся, упал и ударился головой, может быть, лежит без сознания и не слышит звонков. Может, его унесло в ту землю, что лежит за зеркалом. Может, он просто забыл изменить компьютерную программу, и звонки по линии Фрика не раздаются в его квартире.

Звонивший не сдавался. После двадцати одного повторения этой глупой, радующей ребенка мелодии Фрик понял: если он не снимет трубку, ему придется слушать ее до утра.

Дрожь собственного голоса его, конечно, не порадовала, но он ответил в привычной манере: "Блевотное кафе "У Винни", где подают мороженое, которое вы жрете, а потом высираете".

- Привет, Эльфрик, - поздоровался Таинственный абонент.

- Я никак не могу понять, то ли вы извращенец, то ли друг, как и говорили. Я склоняюсь к тому, что вы - извращенец.

- Ты склоняешься не в ту сторону. Оглянись в поисках истины, Эльфрик.

- И на что мне оглядываться?

- На то, что находится рядом с тобой в библиотеке.

- Я на кухне.

- Теперь-то ты уже должен понять, что лгать мне бесполезно.

- Моим глубоким и тайным убежищем станет одна из больших духовок. Я заползу туда и захлопну крышку.

- Тогда лучше обмажься маслом, потому что Молох включит газ.

- Молох уже побывал здесь.

- То был не Молох. Я.

После такого откровения Фрик едва не бросил трубку на рычаг.

- Я заглянул к тебе, чтобы ты, Эльфрик, понял, что тебе действительно грозит опасность, а время действительно на исходе. Будь я Молохом, из тебя уже сделали бы гренок.

- Вы вышли из зеркала? - на мгновение любопытство и изумление пересилили страх.

- И ушел в зеркало.

- Как вы можете выходить из зеркала?

- Чтобы найти ответ, оглядись, сынок. Фрик оглядел библиотеку.

- И что ты видишь? - полюбопытствовал Таинственный абонент.

- Книги.

- Да? Накухне у тебя много книг?

- Я в библиотеке.

- Ага, правда. Есть надежда, что ты избежишь хотя бы какой-то беды. А что ты видишь, кроме книг?

- Письменный стол. Кресла, диван.

- Оглядывайся, оглядывайся.

- Рождественскую ель.

- Уже теплее.

- Теплее? - переспросил Фрик.

- И что позвякивает и поблескивает?

- Не понял?

- И состоит из шести букв.

- Ангелы, - Фрик смотрел на множество ангелов с горнами и арфами, облепившими дерево.

- Я путешествую посредством зеркал, тумана, дыма, прохожу через двери из воды, поднимаюсь по лестницам теней, мчусь по дорогам лунного света, мои транспортные средства - надежда, вера, желание. Автомобиль мне больше не нужен.

Фрик сжал трубку так сильно, что заболела рука, словно надеялся услышать от мужчины из зеркала что-то еще, не менее обнадеживающее.

Но Таинственный абонент ответил молчанием на молчание.

Фрик и раньше понял, что судьба столкнула его с чем-то потусторонним, но вот про такое точно не думал.

Наконец, вновь с дрожью в голосе, поменялась только ее причина, он спросил:

- Вы говорите мне, что вы - ангел?

- А ты веришь, что я могу им быть?

- Мой... ангел-хранитель?

Мужчина из зеркала ушел от прямого ответа.

- Вера в этом деле очень важна, Эльфрик. Во многом мир такой, каким мы его сознаем, и наше будущее формируется нами.

- Мой отец говорит, что наше будущее определяется звездами, а наша судьба задается в момент нашего рождения.

- Многое в твоем старике достойно восхищения, Эльфрик, но от его суждений о будущем и судьбе на милю несет говном.

- Bay, так ангелы могут говорить "говно"?

- Я только что сказал. Но я в этом новичок, поэтому могу совершать ошибки.

- У вас все еще тренировочные крылья?

- Можно сказать, и так. Я не хочу видеть, как тебе причиняют боль, Эльфрик. Но я один не могу гарантировать твою безопасность. Ты должен помочь спасти себя от Молоха, когда он придет.

* * *

Божьи коровки, улитки, обрезки крайней плоти... На столе Этана среди прочего стояла и банка из-под пирожных в форме кошечки, которую заполняли двести семьдесят фишек - три раза по девяносто с буквами О, W и Е.

Owe. Woe. Wee woo. Ewe woo. Около "кошечки" лежала книга в переплете "Лапы для размышлений", написанная Доналдом Гейнсуортом, который готовил собак-поводырей для слепых и прикованных к инвалидным коляскам.

Божьи коровки, улитки, банка из-под пирожных с Фишками, книга...

За книгой следовало разрезанное и сшитое яблоко, которое открывалось, чтобы явить свету глаз куклы. ГЛАЗ В ЯБЛОКЕ? НАБЛЮДАЮЩИЙ ЧЕРВЬ? ЧЕРВЬ ПЕРВОРОДНОГО ГРЕХА? ЕСТЬ ЛИ У СЛОВ ДРУГОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, КРОМЕ КАК ЗАПУТЫВАТЬ?"

У Этана заболела голова. Он подумал, что должен этому только радоваться. Дважды умереть и отделаться всего лишь головной болью.

Оставив шесть подарков Райнерда на столе, он прошел в ванную. Достал из аптечного шкафчика пузырек с таблетками аспирина, вытряхнул парочку на ладонь.

Он собирался наполнить стакан водой и запить аспирин. Но, посмотрев в зеркало, понял, что ищет не свое отражение, а некую тень, которой быть там не могло, которая начала бы ускользать от его взгляда, как это случилось в пентхаузе Данни Уистлера.

За водой он пошел на кухню, где зеркал не было. Как ни странно, голова сама повернулась к настенному телефонному аппарату у холодильника. Ни одна из линий не использовалась. Ни линия 24. Ни линия Фрика.

Он подумал о тяжелом дыхании. Даже если бы мальчик был из тех, кто старается выдумать какую-нибудь драму, чтобы привлечь к себе внимание, почему он ограничился такой ерундой? Если уж мальчишки что-то выдумывают, они дают развернуться собственной фантазии.

Приняв аспирин, Этан подошел к телефонному аппарату и снял трубку. Лампочка, загорелась на первой из двух его личных линий.

Телефоны в доме выполняли и функции аппаратов внутренней связи. Если б он нажал клавишу "INTERСОМ", а потом кнопку линии Фрика, в комнате мальчика раздался бы звонок.

Он не знал, что скажет, не понимал, почему считает необходимым позвонить ему в столь поздний час, а не утром. Долго смотрел на число 23. Положил палец на кнопку, но не решался нажать.

Мальчик, скорее всего, спит. Если нет, то должен спать.

Этан вернул трубку на рычаг.

Повернулся к холодильнику. Придя домой, он есть не мог. Дневные события завязали желудок узлом. Какое-то время хотел разве что выпить хорошего виски. А теперь, совершенно неожиданно, при мысли о сандвиче с ветчиной рот наполнился слюной.

Ты поднимаешься утром с кровати, надеясь на лучшее, но жизнь так и норовит подбросить тебе подлянку, ты получаешь пулю в живот и умираешь. Потом поднимаешься и идешь дальше, и жизнь подбрасывает тебе новую подлянку, тебя давит грузовик, и ты снова умираешь, а когда ты поднимаешься и после этого, жизнь все равно не дает тебе покоя, вот и не стоит удивляться, что у тебя вдруг появляется волчий аппетит: усилий-то затрачено немало.

* * *

Глядя на ангелов из припорошенного белым стекла, пластмассовых ангелов, деревянных, разрисованных жестяных и одновременно продолжая телефонный разговор с вроде бы настоящим ангелом, Фрик спросил: "Как я смогу найти безопасное место, если Молох может перемещаться через зеркала и по лунному свету?"

- Он не может, - ответил Таинственный абонент. - У него нет того, что дано мне, Эльфрик. Он - смертный. Но не думай, что, будучи смертным, он становится менее опасным. Демон был бы ничем не хуже, чем он.

- Почему бы вам не прийти сюда и не подождать, пока он появится, а потом превратить его в лепешку вашей священной дубиной?

- У меня нет священной дубины, Эльфрик.

- Что-то у вас должно быть. Дубина, посох, булава,

двуручный меч, светящийся от божественной энергии. Я читал об ангелах в этом фантастическом романе. Они не такие уж хрупкие и воздушные. Они - воины. Они сражались с легионами Сатаны и сбросили их с Небес в Ад. Это самая крутая сцена в книге.

- Мы не на Небесах, Эльфрик. На Земле. И здесь мне разрешено только косвенное воздействие.

Фрик процитировал слова Таинственного абонента, произнесенные во время их прошлого разговора в винном погребе: "Поощрять, вдохновлять, ужасать, уговаривать, советовать".

- У тебя хорошая память. Я знаю, что грядет, но могу влиять на события всеми средствами, если их составляющие - коварство...

- ...лживость, введение в заблуждение, - закончил за него Фрик.

- Я не могу напрямую вмешаться в действия Молоха в его стремлении обречь душу на вечные муки. Точно так же я не могу вмешаться в действия героя-полицейского, который готов пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти другую и навеки вознестись на небеса.

- Пожалуй, это я понимаю. Вы - режиссер, который не имеет права на окончательный монтаж фильма.

- Я даже не режиссер. Думай обо мне как об одном из топ-менеджеров студии, который дает рекомендации по изменению сценария.

- Те самые рекомендации, которые так нервируют сценаристов и превращают их в алкоголиков. Они их терпеть не могут.

- Разница лишь в том, - заметил вроде бы ангел, - что мои рекомендации направлены только на пользу и основаны на видении будущего, которое может стать настоящим.

Фрик подумал об этом, выдвигая стул из-под стола. Сел.

- Bay. Похоже, быть ангелом-хранителем не так уж и просто. Занятие нервное.

- Ты и представить себе не можешь, насколько нервное. Ты сам контролируешь монтаж собственной жизни, Эльфрик. Это называется свобода воли. У тебя есть это право. Оно есть у всех. И в решающие моменты я не могу сыграть за тебя твою роль. Для того ты и живешь... чтобы делать выбор, правильный или неправильный, поступать мудро или глупо, проявлять храбрость или трусость.

- Полагаю, я могу попытаться.

- Да уж, лучше попытайся. Что ты сделал с фотографией, которую я тебе дал?

- Миловидной женщины с обаятельной улыбкой? Она лежит в моем заднем кармане.

- Там пользы от нее тебе не будет.

- А что, по-вашему, мне с ней сделать?

- Думай. Голова у тебя именно для этого, Эльфрик. Даже с такими родителями у тебя в ней не опилки. Думай. Поступи мудро.

- Я слишком устал, чтобы думать. Кто она... женщина на фотографии?

- Почему бы тебе не сыграть в детектива? Наведи справки.

- Я навожу справки. Кто она?

- Поспрашивай. Я на этот вопрос ответить не могу.

- Почему?

- Потому что не вправе выйти за рамки косвенного воздействия, и это доставляет массу неудобств любому ангелу-хранителю.

- Ладно. Забудем об этом. Нынешней ночью я в безопасности? Могу отложить до утра поиски глубокого и особого тайного убежища?

- Можешь, если займешься этим с самого утра, - ответил хранитель. - Но больше не теряй времени. Готовься, Эльфрик. Готовься.

- Хорошо. И послушайте, извините, что так назвал вас.

- В прошлый раз? Адвокатом? - Да.

- Меня обзывали и хуже.

- Правда?

- Гораздо хуже.

- И я сожалею, что пытался выследить вас.

- Это ты про что?

- Нехорошо выслеживать ангела. Я сожалею, что воспользовался режимом шестьдесят девять.

Таинственный абонент молчал.

И молчание это разительно отличалось от того, которое Фрик слышал раньше.

Это было идеальное молчание, которое всасывало в себя не только помехи на линии, но все, сколь бы тихими они ни были, шумы в библиотеке. Фрик словно оглох.

И еще - молчание было глубоким, будто хранитель нюнил из впадины на дне океана. Глубоким и холодным.

По телу Фрика пробежала дрожь. Он не мог слышать, как стучат его зубы, как содрогается тело. Не мог слышать выдоха, хотя чувствовал, как воздух вырывается из груди, такой горячий, что слюна высыхала на зубах.

Идеальное, глубокое, холодное молчание, но и какое-то еще, не просто идеальное, глубокое и холодное.

Фрик вообразил, что такое молчание - один из способов зачаровать человека, доступный любому ангелу со сверхъестественными способностями, но наиболее часто им, должно быть, пользовался ангел смерти.

Загадочный абонент вдохнул, вместе с воздухом вобрав в себя и молчание, вновь вернул звук в окружающий Фрика мир, заговорил с тревогой в голосе:

- Когда ты воспользовался режимом шестьдесят девять, Эльфрик?

- Ну, после того, как вы позвонили в железнодорожную комнату.

- И после того, как я позвонил в винный погреб?

- Да. Разве вы этого не знаете... учитывая, кто вы?

- Ангелы знают не все, Эльфрик. Время от времени что-то... от нас ускользает.

- В первый раз ваш телефон звонил и звонил...

- Потому что я воспользовался телефоном в моей прежней квартире, где я жил до смерти. Я не набирал свой номер, только подумал о тебе, но трубку снял. Я еще учился... учился тому, что мне теперь под силу. И с каждым часом я все лучше осваиваюсь в новой роли.

Фрик задался вопросом, а не устал ли он гораздо сильнее, чем даже может себе представить. Разговор-то становился совсем уж идиотским.

- В вашей прежней квартире?

- Я лишь недавно стал ангелом, сынок. Умер этим утром. Использую тело, в котором жил, хотя теперь оно... более эффективное, благодаря моим новым способностям. Что случилось, когда ты воспользовался режимом шестьдесят девять во второй раз?

- Вы действительно не знаете?

- Боюсь, что знаю. Но скажи мне.

- Мне ответил тот извращенец.

- Что он тебе сказал?

- Ничего не сказал. Только тяжело дышал... и издавал какие-то животные звуки.

Таинственный абонент вновь замолчал, но на этот раз его молчание и близко не стояло к тому мертвенно-глубокому. Фрик слышал и свое дыхание, и удары сердца.

- Сначала я подумал, что трубку сняли вы, - объяснил он. - Вот я и сказал ему, что посмотрел, кто такой Молох, в словаре. Имя это его возбудило.

- Никогда больше после моего звонка не пользуйся режимом шестьдесят девять, Эльфрик. Никогда больше.

- Почему?

В голосе ангела-хранителя прозвучала тревога, более свойственная смертным, чем бессмертному.

- Никогда больше, ни при каких обстоятельствах. Ты понимаешь?

-Да.

- Обещаешь мне, что никогда больше не попытаешься перезвонить мне, воспользовавшись режимом шестьдесят девять?

- Хорошо. Но почему?

- Звоня тебе в винный погреб, я не пользовался телефоном, как в первый раз. Мне больше не требуется телефонный аппарат, чтобы позвонить тебе, как не требуется автомобиль для поездок. Мне нужна лишь идея телефона.

- Идея телефона? И как это работает?

- Мое нынешнее положение наделяет меня некими сверхъестественными способностями.

- Вы хотите сказать, положение ангела-хранителя.

- Но когда я пользуюсь только идеей телефона, режим шестьдесят девять может соединить тебя с тем местом, куда ты не должен попасть.

- Что это за место?

Хранитель замялся. Потом все-таки ответил:

- Черная вечность.

- Звучит не очень, - согласился Фрик и в тревоге оглядел библиотеку.

В лабиринте полок под обложками книг обитало множество монстров, как человеческих, так и нет. Может, одно из этих чудищ бродило не в бумажных мирах, а в этом, дышало не парами типографской краски, а воздухом, дожидаясь, пока маленький мальчик найдет его за одним из поворотов тихих, безлюдных проходов.

- Черная вечность. Бездонная пропасть, где темнота видимая, как и всё, что там живет, - уточнил хранитель. - Тебе повезло, сынок. Оно с тобой не заговорило.

- Оно?

- То, что ты назвал "извращенцем". Если они заговаривают с тобой, то могут заманивать лестью, убеждать, очаровывать, иногда даже командовать.

Фрик искоса глянул на рождественскую ель. Ангелы, похоже, наблюдали за ним. Все до единого.

- Режимом шестьдесят девять ты открываешь им дверь.

- Кому?

- Нужно ли нам произносить их пованивающие серой имена? Мы оба знаем, о ком я толкую, не так ли?

Будучи мальчиком, который в книгах отдавал предпочтение жанру фэнтези, жил в доме, где мог смотреть любые фильмы, от детских "ужастиков" до запрещенных для показа несовершеннолетним, и обладал богатым воображением, Фрик подумал, что знает, о чем идет речь.

- Ты открываешь им дверь, а потом одним словом, сам того не желая... приглашаешь их.

- Сюда, в Палаццо Роспо?

- Ты мог пригласить одного из них в себя, Эльфрик. А получив приглашение, они могут путешествовать по телефонным проводам, точно так же, как я - от зеркала к зеркалу.

- Это правда?

- Правда. Не вздумай воспользоваться режимом шестьдесят девять, когда мы закончим этот разговор.

- Хорошо.

- И никогда больше после моих звонков.

- Никогда.

- Я говорю совершенно серьезно, Эльфрик.

- Такого от ангела-хранителя я никак не ожидал.

- Чего именно?

- Не думал, что он будет пытаться напугать меня до смерти.

- Поощрять, вдохновлять, ужасать, - напомнил ему Таинственный абонент. - А теперь спи спокойно, если сможешь. А утром не теряй времени. Готовься. Готовься выжить, Эльфрик, готовься, потому что сейчас, когда я заглядываю в будущее, чтобы посмотреть, как все обернется... я вижу тебя мертвым.


* * *

Глава 47

Лежа на животе на диване, Фрик в недоумении смотрел на телефонный аппарат, который стоял на полу библиотеки. Мальчик перенес его со стола, до предела натянув шнур.

Поставил поближе к себе для большей безопасности, на случай, если ему понадобится звать на помощь.

Правда, конечно, но только часть правды. Еще его подмывало задействовать режим 69.

Фрик не стремился к самоуничтожению. Не относился к тем отпрыскам голливудских звезд, которые думали только о том, как бы вырасти и сесть на героиновую иглу. У него не было ни малейшего желания убивать себя посредством спортивного автомобиля, пистолета, дробовика, диетических таблеток, крепких напитков, спровоцированным марихуаной раком легких или при помощи женщин.

Иногда, во время вечеринки, когда Палаццо Роспо заполняли сотни знаменитостей, почти знаменитостей и стремящихся к знаменитости, Фрик старался стать невидимым, чтобы больше услышать. А в такой толпе превратиться в невидимку ничего не стоило, потому что половина гостей видела только себя, а вторая половина сосредотачивала все свое внимание на нескольких режиссерах, агентах и главах киностудий, которые могли сделать их чудовищно богатыми или еще более чудовищно богатыми в сравнении с днем нынешним.

И вот однажды, будучи невидимым, Фрик услышал, как о третьей, а может, о четвертой в ряду величайших мировых кинозвезд сказали: "Этот глупый хрен убьет себя женщинами". Фрик понятия не имел, как можно убить себя женщинами или почему человеку, который хочет расстаться с жизнью, просто не купить пистолет.

Фразу эту он, однако, запомнил и дал себе слово быть осторожнее. В те дни, встречая новых женщин, он пристально их разглядывал, чтобы понять, не представляют ли они потенциальной опасности.

До этой странной ночи он и подумать не мог, что режим 69 смертельно опасен.

Но, возможно, то, что пришло бы по телефону, не убило бы его. Может, оно лишь закабалило бы его душу, перехватило контроль над телом, сделало бы таким несчастным, что он начал бы мечтать о смерти.

А может, оно, контролируя тело, заставило бы его, разогнавшись, удариться головой о кирпичную стену, прыгнуть в выгребную яму (при условии, что в Бел-Эре найдется хотя бы одна выгребная яма), с крыши Палаццо Роспо или в объятья смертоносной блондинки (которыми Бел-Эр просто кишел).

Недоумение Фрика выражалось в том, что он так и не решил, верить ли сказанному Таинственным абонентом.

С одной стороны, все эти разглагольствования об ангеле-хранителе, о перемещениях через зеркала и по лунному свету могли оказаться кучей дерьма. Размерами побольше той, какую являл собой фильм Призрачного отца с единорогом.

С другой стороны, а другая была всегда, Таинственный абонент действительно выходил из зеркала. Летал между фермами. И продемонстрированное им сначала на чердаке, а потом в сверкающих поверхностях елочных украшений было столь невероятным, что добавляло убедительности его словам.

Однако разве бывали ангелы-хранители в костюме и галстуке из дорогого магазина на Родео-драйв, с кожей белее мела, с лицом, скорее пугающим, чем святым, с холодными, как лед, глазами?

Возможно, Таинственный абонент, по известным, лишь ему причинам, лгал, подталкивая Фрика к неправильным выводам, подставляя под удар.

Однажды он услышал, как отец сказал, что в этом городе практически все пытаются столкнуть другого в яму, если не из-за денег, то из спортивного интереса.

Таинственный абонент говорил Фрику, чтобы тот не пользовался режимом 69, потому что такая попытка свяжет его с черной вечностью. А может, он просто не хотел, чтобы Фрик выследил его.

По-прежнему лежа на животе, Фрик потянулся к телефонному аппарату, снял трубку. Нажал кнопку включения своей линии.

Послушал длинный гудок.

Ангелы на рождественской ели выглядели как ангелы. Можно доверять ангелу с арфой, с горном, с парой белоснежных крыльев.

Он нажал на *, потом на 6 и на 9.

Трубку сняли не после четвертого гудка, как в прошлый раз, а после первого. Никто не сказал: "Алле". Как прежде, ему ответило молчание.

А потом, через несколько секунд, он услышал дыхание.

Фрик намеревался переждать дышащего, заставить извращенца заговорить первым. Но через двадцать или тридцать секунд занервничал и подал голос: "Это опять я".

Но ответа не получил.

Пытаясь говорить игривым тоном, впрочем, без особого успеха, Фрик спросил: "Как дела в черной вечности?"

Дыхание стало более хриплым, тяжелым.

- Вы понимаете... черной вечности? - в голосе появилась легкая дрожь, которую Фрик не смог унять, но он не отступался, пытаясь изобразить уверенность я себе. - На некоторых картах ее обозначают бездонной пропастью. Или видимой тьмой.

Извращенец продолжал дышать.

- Странно как-то вы дышите, - заметил Фрик. - У вас, наверное, что-то не в порядке с носоглоткой.

Свешиваясь с дивана вниз, он начал испытывать головокружение.

- Я могу назвать вам фамилию моего врача. Он выпишет вам рецепт. Дышать вам станет легче. Вы еще меня поблагодарите.

Ему ответил каркающе-монотонный голос, доносящийся из горла, забитого лезвиями бритв, более сухой, чем дважды сожженный пепел, поднимающийся из невероятных глубин, по расщелинам в груде камней, из руин чего-то неведомого: "Мальчик".

В ухо Фрика слово это вползло, как насекомое, может, как одна из тех уховерток, которые вроде бы могут проникать в мозг и откладывать там яйца, превращая тебя в ходячий улей, кишащий червями.

Помня о всех афишах, на которых отец выглядел благородным, храбрым и решительным, Фрик не бросил трубку на рычаг. Собрал силу воли в кулак и изгнал страх из голоса: "Вы меня не напугаете".

- Мальчик, - повторил голос, - мальчик. - Послышались другие голоса, четыре или пять, поначалу тихие, мужские и женские, повторяющие: "Мальчик... мальчик". В них звучала настойчивость, нетерпение, отчаяние. Он различал мелодичные голоса, обволакивающие, хриплые, грубые: "...кто там? ...путь, он - путь",

сладкая плоть...", "...глупый маленький поросеночек, легкая добыча...", "пригласи меня...", "...пригласи меня...", "...нет, пригласи меня..." В секунды число голосов увеличилось до десяти, двадцати, множества. Может, потому, что говорили они все разом, казалось, что им куда привычнее звериное рычание, чем человеческая речь, отдельные слова, среди которых хватало ругательств, слились в поток бессмысленных фраз, перемежаемых леденящими душу криками страха, боли, раздражения, злобы.

Сердце Фрика колотилось по ребрам, пульсировало и горле, отдавалось в висках. Он-то давал себе слово не пугаться, но испугался, испугался до такой степени, что не решался вымолвить в ответ хоть одно слово.

И однако эти сбивчивые голоса влекли его, приковывали внимание. Жажда общения, тоска, отчаяние, меланхолия сливались в песню, которая трогала струны его души, говорила с ним, уверяла, что более ему нет нужды страдать от одиночества, что дружба - вот она, ему достаточно только попросить, стоит лишь открыть

им сердце, и у него появится семья, а жизнь обретя смысл и цель.

Но даже этот бессвязный, полный ругательств, которые должны были отталкивать Фрика, хор голосов где так часто слышалось рычание и шипение, успокаивал его ужас. Сердце все колотилось, но от мгновения и мгновению страх в этих гулких ударах замещался радостным волнением. Все могло измениться. Совершенно, Полностью. Здесь и сейчас. В мгновение ока. У него могла начаться новая жизнь, намного лучшая, а требовалось для этого совсем ничего: только попросить. И из его жизни навсегда исчезнут одиночество, неопределенность, замешательство, сомнения в себе, слабость...

Фрик уже открыл рот, чтобы произнести короткую фразу, которая толковалась бы исключительно как приглашение, фразу, которой настоятельно рекомендовали избегать пользователям гадальной доски. Но, прежде чем произнести ее, периферийным зрением он уловил какое-то движение.

И когда повернулся, увидел, что растянувшийся шнур между телефонным аппаратом и трубкой, прежде из белого винила, теперь вдруг стал живым, розовым и склизким, напоминая пуповину, соединяющую мать и новорожденного. И что-то медлительное, толстое, сильное толчками продвигалось от стоящего на полу телефонного аппарата к трубке, которую он держал, к уху, в ожидании приглашения, уже готового сорваться с его языка.

* * *

Сидя за столом в своем кабинете, жуя сандвич с ветчиной, пытаясь понять назначение шести подарков Райнерда, Этан вдруг понял, что его мысли то и дело возвращаются к Данни Уистлеру.

В морге больницы Госпожи Ангелов, впервые узнав об исчезновении тела Данни Уистлера, он интуитивно понял, что сверхъестественные события в квартире Райнерда и уход из морга мертвого Данни взаимосвязаны. Поэтому позднее его не удивило известие об участии Данни в убийстве Райнерда.

А вот что удивило Этана, так это встреча с Данни в баре отеля.

Ни о каком совпадении речи тут быть не могло. Данни появился в баре именно потому, что там сидел Этан. Данни хотел, чтобы Этан его увидел.

А раз ему предлагалось увидеть Данни, следовательно, от него ждали, что он последует за давним другом. А может, и настигнет его.

Но когда Этан вышел из отеля, в суету и дождь, оглядываясь в поисках Данни, ему позвонил Рисковый. И вот теперь Этан думал о том, а что бы он сделал, если бы ему не пришлось срочно ехать на встречу с Рисковым в церкви.

Он связался со службой информации, получил телефон отеля, после чего позвонил на регистрационную стойку.

- Я бы хотел поговорить с одним из ваших гостей. В каком он остановился номере, я не знаю. Его зовут Дункан Уистлер.

После паузы (портье справлялся с компьютером отеля) последовал ответ: "Извините, сэр, но среди наших гостей нет мистера Уистлера".

* * *

Ранее в просторном помещении горело лишь несколько ламп, но теперь Фрик зажег все, плюс люстры под потолком, плюс елочные гирлянды. По яркости освещения библиотека не уступала операционной, но Фрику казалось, что света все равно недостаточно.

Он вновь поставил телефонный аппарат на стол. Вытащил провод из розетки в стене.

Полагал, что телефоны звонят в его комнатах на третьем этаже и еще долго будут звонить. Он не собирался идти к себе и снимать трубку. Звонящих из Ада могла отличать настойчивость.

Он подтащил кресло к самой рождественской ели. Поближе к ангелам.

Возможно, он поступал по-детски, глупо, как суеверная старушка. Пусть. Эти люди в телефоне... эти нелюди...

Он сидел спиной к рождественской ели, здраво рассудив, что через все эти ветви, обвешанные ангелами, не прорвется никакое зло, не нападет, застав его врасплох.

Если бы раньше он не солгал мистеру Трумэну, сейчас мог бы пойти в квартиру начальника службы безопасности и обратиться за помощью.

Здесь, во Фрикбурге, Соединенные Штаты Америки, часы всегда показывали полночь, и шериф не мог рассчитывать на помощь горожан, когда бандиты приезжали, чтобы свести с ним счеты.

* * *

Закончив разговор с портье, Этан взял с тарелки недоеденный сандвич, но, прежде чем успел поднести ко рту, зазвонил телефон одной из его личных линий.

На "Алло" ему ответило молчание. Ничего не изменилось и после второго "Алло".

Мелькнула мысль, а может, это тот самый извращенец Фрика.

Но он не слышал тяжелого дыхания. Лишь тишину открытой линии и тихое, на пределе слышимости, потрескивание статических помех.

Этану редко звонили так поздно: до полуночи оставались считанные минуты. Учитывая столь поздний час и события прошедшего дня, он решил, что даже такое вот молчание может быть существенным.

То ли сработал инстинкт, то ли воображение, точно он сказать не мог, но он чувствовал, что на другом конце провода кто-то есть.

За годы службы у него возникало немало ситуаций, когда от копа требовалось прежде всего терпение. Он слушал слушающего, отвечал молчанием на молчание.

Время шло, ветчина ждала. Так и не утолившему голод Этану еще и захотелось пить.

Наконец он услышал крик, повторившийся трижды. Голос едва слышался, не потому, что был слабым или говоривший шептал, просто доносился из далекого далека, мог показаться даже миражом звука.

Опять молчание, а по прошествии времени снова голос, такой же слабый, как раньше, столь эфемерный, что Этан не мог ручаться, мужчины это голос или женщины. Да что там, это мог быть крик птицы или зверя, вновь повторившийся три раза, приглушенный, словно доносился сквозь плотную пелену тумана.

Он уже и не ждал тяжелого дыхания.

А статические помехи, пусть и не прибавили громкости, стали угрожающими, острыми иголочками вонзались в барабанную перепонку.

Когда голос послышался в третий раз, дело не ограничилось повторяющимся вскриком. Этан уловил некую звуковую последовательность, которая что-то да означала. Слова. Пусть и неразборчивые.

Он словно поймал передачу далекойрадиостанции, на которую накладывались атмосферные помехи, вызванные, скажем, грозой. Гак же мог звучать голос вне времени, а может, сигнал, посланный, к примеру, обитателями ночной стороны Сатурна.

Он не помнил, как наклонился вперед. Не помнил, как его руки соскользнули с подлокотников, когда он упирался локтями в колени. Однако сидел в такой вот не самой удобной позе, прижав обе руки - одна сжимала трубку - к голове, как человек, которого мучают угрызения совести или согнуло отчаяние, вызванное получением каких-то ужасных новостей.

И хотя Этан изо всех сил пытался разобрать слова далекого абонента, смысл их ускользал от него, такой же неуловимый, как тени облаков, проецируемые лунным светом на холмистый ландшафт.

И действительно, когда он напрягал все силы, чтобы найти значение этих, возможно, слов, они полностью растворялись в статических помехах. Он подозревал, что голос зазвучал бы сильнее, а слова стали бы более ясными, если бы он расслабился, но не получалось. И хотя он прижимал трубку к голове с такой силой, что болело ухо, он ничего не мог с собой поделать, потому что боялся: стоит ему хоть чуть-чуть отвлечься, как слона прозвучат ясно, а он их пропустит.

Впрочем, монотонным голос не был. И хотя сами снова оставались загадкой, Этан уловил в голосе неотложность и мольбу, а еще, возможно, тоску и грусть.

Решив, что он уже минут пять безуспешно пытается

выудить слова из моря статических помех и молчания, Этан посмотрел на наручные часы. 12:26. Он просидел на телефоне полчаса.

Так долго и с силой прижатое к телефонной трубке ухо горело и пульсировало. Шея болела, руки затекли.

Удивленный и где-то сбитый с толку, Этан выпрямился. Его никогда не гипнотизировали, но он решил, что именно такие ощущения испытывает человек, окончательно выходя из транса.

С неохотой он положил трубку на рычаг.

Скорее всего, он слышал лишь намек на голос пустоты, намек, а может, слуховую иллюзию. И однако он вслушивался в него столь же яростно, как оператор гидролокатора субмарины вслушивается в пиканье своего прибора, чтобы уловить тот момент, когда приближающийся боевой корабль противника начинает сбрасывать глубинные бомбы.

Он не понимал, что делал. И почему.

И хотя в комнате не стояла тропическая жара, Этан рукавом рубашки стер со лба пот.

Он ожидал, что телефон зазвонит вновь. И подумывал о том, что лучше бы не снимать трубку.

Мысль эта встревожила его, потому что была ему чуждой. Почему не снимать трубку со звонящего телефонного аппарата?

Взгляд его прошелся по шести подаркам Райнерда, но остановился на трех маленьких колокольчиках из машины "Скорой помощи", в которой его никуда не везли.

Телефон не звонил две минуты, три, и тогда Этан включил компьютер и вновь вызвал на экран список телефонных звонков. Последним значился его звонок в отель, когда он попросил соединить его с Данни Уистлером.

Следовательно, звонка по его линии, продолжительностью в полчаса, компьютерная система не зарегистрировала.

Такого просто не могло быть.

Он смотрел на экран, думая о звонках по линии Фрика, об извращенце с тяжелым дыханием. Да, он поспешил отмести историю мальчика.

Бросив взгляд на телефонный аппарат, Этан увидел, как вспыхнула индикаторная лампочка на линии 24.

Звонок коммивояжера. Неправильно набранный номер. Или...

Чтобы удовлетворить свое любопытство, он бы мог подняться на третий этаж, где в отдельной комнате, за синей запертой дверью, стоял автоответчик, обслуживающий линию 24. Но, входя в эту комнату, он автоматически становился безработным.

Для Мин ду Лака и Ченнинга Манхейма комната за синей дверью была святилищем. И посторонним вход туда категорически воспрещался.

При чрезвычайных обстоятельствах Этан имел право использовать свой ключ-отмычку по всему дому. И только упомянутую выше синюю дверь открыть этим ключом он не мог.

* * *

Компания ангелов, приятный запах хвои, мягкость и уют огромного кресла не смогли убаюкать Фрика.

Он выбрался из кресла, направился к ближайшим полкам с книгами, выбрал роман.

В свои десять лет он читал книги, рекомендуемые шестнадцатилетним. И не гордился этим, потому что по собственному опыту знал, что большинство шестнадцатилетних - не вундеркинды, возможно, по той простой причине, что никто и не ждал от них ничего удивительного.

Даже мисс Доуд, его учительница английского языка и литературы, не радовалась, что ее ученик увлечен книгами, сомневалась, что они принесут ему пользу. Она говорила, что книги - пережиток прошлого, что будущее будет определяться образами - не словами. Фактически она верила в "memes", слово это она произносила как мимс и определяла как идеи, которые спонтанно возникают среди "информированных людей" и распространяются среди населения от разума к разуму, словно ментальный вирус, создавая "новые пути мышления".

Мисс Доуд приходила к Фрику четыре раза в неделю и после каждого урока оставляла столько дерьма, что его хватило бы для годового удобрения всех лужаек и цветочных клумб поместья.

Вернувшись в кресло, Фрик понял, что не может достаточно сконцентрироваться, чтобы погрузиться в роман. И не потому, что книги уводили в прошлое, просто он слишком устал и перепугался.

Какое-то время он посидел, ожидая, когда же у него в голове возникнет "memes" и даст ему возможность подумать о чем-то радикально новом, позволив выбросить из головы все мысли о Молохе, детских жертвоприношениях, странных мужчинах, которые для перемещений с места на место пользуются зеркалами. Но по всему выходило, что на данный момент распространение "memes" еще не приняло эпидемического характера.

Когда глаза у него начали гореть, а под веки словно насыпали песка, он достал из кармана джинсов фотографию, полученную от мужчины из зеркала. Развернул, разгладил на колене.

Задался вопросом, а кто же она. Тут же начал сочинять историю, в которой эта женщина была его матерью, а ее муж - его отцом. Конечно, у него возникло чувство вины из-за того, что он выкинул Номинальную мать и Призрачного отца из этой воображаемой жизни, но они сами жили в выдуманном мире, поэтому, по его разумению, едва ли обиделись бы на него за то, что на один вечер он вообразил, будто у него совсем другая семья.

И какое-то время спустя улыбка женщины вызвала у Фрика ответную улыбку, а улыбаться, само собой, куда лучше, чем подхватить "memes".

Позже, когда Фрик уже жил со своей новой матерью и ее мужем, с ним он еще не познакомился, в уютном коттедже в Гуз-Кротч, штат Монтана, где никто не знал, кем он когда-то был, сероглазый мужчина из зеркала выступил из сверкающей боковой поверхности тостера, потрепал их собаку по голове и предупредил, что режим 69 для него опасен. "Если ангел использует идею телефона, чтобы позвонить мне, - спросил Фрик, - то почему я, нажимая *, 6 и 9, попадаю не на Небеса, а в Ад?" Вместо того, чтобы ответить на вопрос, мужчина, как дракон, изрыгнул пламя и исчез в

сверкающей боковой поверхности тостера. Пламя опалило одежду Фрика, окутало его серыми клубами дыма, но Фрик не загорелся. Прекрасная новая мама налила ему еще один стакан лимонада, чтобы охладить его, они продолжили разговор о его любимых книгах, а параллельно он ел толстый кусок шоколадного торта, который она ему испекла.

* * *

В бушующей темноте, наполненной сначала грохотом выстрелов и ревом приближающихся двигателей, а потом криком из пустоты, Этан вращался и вращался, перекатываясь по мокрому асфальту, пока, повернувшись в последний раз, не оказался в спокойной темноте влажных спутанных простыней.

Сев на кровати, он прошептал: "Ханна", - ибо во сне, когда отключались все психологические барьеры, он узнал голос, который слышал по телефону, ее голос.

Вначале она трижды вскрикнула, потом еще три раза. Во сне он разобрал произнесенное ею слово: Этан... Этан... Этан".

Что еще она сказала ему, какую важную весть хотела донести до него через разделявшую их пропасть, по-прежнему оставалось для него тайной. Даже во сне, но соседству со смертью, он не смог настолько приблизиться к Ханне, чтобы разобрать что-либо, помимо своего имени.

А сбрасывая остатки сна, Этан испытал ощущение, что за ним наблюдают.

Каждому ребенку хорошо знакомо это чувство: возвращаешься из сна в свою спальню и точно знаешь, что в ее темноте затаились злобные твари немереных размеров и аппетита. И присутствие этих демонов казалось столь реальным, что частенько маленькая рука замирала на кнопке включения лампы на столике у кровати, из страха, что увиденное окажется еще ужаснее образов, нарисованных воспаленным воображением. И однако свет всегда разгонял ужасы.

У Этана не было уверенности, что на этот раз свет расставит все по своим местам. Он чувствовал, что наблюдают за ним совы и вороны, вороны и ястребы, и сидят они не на мебели, а смотрят на него с черно-белых фотографий, которые не висели на стенах, когда он ложился спать. И хотя ночь давно уже перешла в предрассветную тьму, у него не было причин полагать, что наступивший вторник принесет меньше проблем и тревог, чем ушедший понедельник.

Он не потянулся к лампе. Вновь откинулся на подушку, смирившись с присутствием того, что могло скрываться в темноте.

Он сомневался, что вновь сможет заснуть. Но вскоре веки словно налились свинцом.

На границе водоворота сна, по которой лениво скользило сознание Этана, он время от времени слышал: "Тик-тик-тик", - возможно, звуки, которые издавали когти птиц-часовых, когда те перебирали лапками, сидя на железном заборе. А может, то скрежетали по стеклу холодные когти дождя.

Когда он начал вращаться быстрее, увлекаемый в темную дыру гравитации, имя которой - сон, глаза Этана открылись в последний раз, и он заметил маленькое пятно света в темноте спальни. На телефонном аппарате. Конечно, он не мог знать, на какой линии зажглась индикаторная лампочка, но чувствовал, что номер этой линии - 24.

Он соскользнул с границы водоворота в глубины вихря, куда могли приходить сны.


* * *

Глава 48

Не знающий зависти, не знающий ненависти, радуясь служению хаосу, Корки начал свой день с рогалика с корицей и орешками, четырех чашек черного кофе и двух таблеток кофеина.

Каждый, кто хочет обрушить социальный порядок, должен использовать все средства, позволяющие находиться в постоянном тонусе, даже рискуя повредить слизистую оболочку желудка и вызвать воспаление кишечного тракта. К счастью для Корки, потребление массивных доз кофеина только увеличивало горечь его желчи, не вызывая несварения желудка или каких-либо других неприятных последствий.

Запивая кофеин кофеином, он стоял у окна на кухне, улыбаясь низкому небу и ночному туману, сладить с которым не мог серый утренний свет. Плохая погода вновь становилась его союзником.

Дождь давал городу лишь временную передышку. Один атмосферный фронт уходил, но ему на смену уже спешил новый и, похоже, более сильный, чтобы вновь тлить все водой и оправдать необходимость ношения одежды, уберегающей от дождя, какой бы экзотической она ни казалась.

Корки уже загрузил все необходимое в многочисленные водонепроницаемые внутренние карманы дождевика из желтого винила, который висел на крюке в гараже.

С последней чашкой кофе поднялся в дальнюю спальню для гостей, где и допил его, попутно проинформировав Вонючего сырного парня о том, что его любимая дочь, Эмили, мертва.

Прошлой ночью он поведал о последней пытке и мучительной смерти Ракель, жены Вонючки, которая, естественно, была жива, и Корки ничем ей не угрожал. Выдуманные подробности, убедительные и яркие, заставили Вонючку расплакаться. Из его груди вырвались рыдания, мало напоминающиеся человеческие, из-за ссохшихся голосовых связок.

Но и сокрушенный отчаянием, Вонючка не умер от обширного инфаркта, на что так рассчитывал Корки.

Вместо того, чтобы дать пленнику на ночь успокоительное, Корки поставил на капельницу бутыль с мощным галлюциногеном. Он надеялся, что Вонючка не сможет уснуть и проведет самые темные часы, между полуночью и зарей, представляя себе мучения убиваемой жены.

Теперь же, рассказывая Вонючке еще более жестокую байку о предсмертных страданиях юной Эмили, Корки понял, что ему уже надоели слезы и душевная боль, рвущаяся из глаз профессора. С учетом сложившейся ситуации он просил совсем о малом, всего лишь обширном инфаркте, но Вонючка ему в этом отказывал.

Для человека, который вроде бы любил жену и дочь Польше жизни, такая решимость выжить казалась неестественной, поскольку ему уже сообщили, что от его семьи остались только куски гниющего мяса. Как большинство традиционистов, с их громкими заявлениями о вере в язык, его значение, цель и принцип, у Вонючки слова, скорее всего, расходились с делом.

И время от времени Корки улавливал ярость, которая выглядывала из-под горя Вонючки. Иной раз глаза пленника сверкали ненавистью, которая могла бы испепелить, если б взгляд обрел свойства лазерного луча, но тут же исчезала под слезами.

Возможно, Вонючка цеплялся за жизнь в надежде отомстить. До чего же глубоко заблуждался этот парень.

А кроме того, ненависть уничтожает ненавидящего. Мать Корки доказала истинность этого утверждения никчемностью своей жизни.

Быстро и эффективно Корки поменял бутыли на капельнице, поставив новую, с наркотиком, вводящим человека в полупарализованное состояние. У Вонючки осталось так мало мышечной массы, что искусственный паралич, похоже, и не требовался, чтобы удержать его на кровати, но Корки терпеть не мог оставлять что-либо на волю случая.

Ирония судьбы, но, чтобы хорошо служить хаосу, он не мог обойтись без стопроцентной организованности. Ему требовалась победная стратегия и тщательно спланированные тактические ходы для реализации этой стратегии.

Без стратегии и тактики ты не мог стать истинным проводником хаоса. Ты стал бы Джеффри Дамером46, или недавним губернатором Калифорнии, или какой-нибудь безумной старушкой, которая держит сотню кошек и заваливает двор мусором.

Пятью годами раньше Корки научился делать уколы, вводить иглу в вену, пользоваться капельницей, ставить катетер, как мужчине, так и женщине... С тех пор он с радостью несколько раз применил свои знания на практике, как, например, в случае с Вонючим сырным парнем, так что в умении пользоваться всем этим инструментарием не уступал опытной медсестре.

Собственно, и научила его всему медсестра, Мэри Нун. С лицом мадонны Боттичелли и глазами хорька.

Он встретил Мэри в университете, на собрании людей, интересующихся утилитарной биоэтикой47. Утилитарии верили, что существует возможность определить ценность каждого человека для общества, и медицинская помощь должна оказываться в соответствии с этой шкалой. Они выступали за убийство, в крайнем случае за отказ в лечении физически неполноценных, детей с синдромом Дауна, стариков старше шестидесяти лет, лечение которых требовало использования таких дорогостоящих методов, как диализ и коронарное шунтирование, и многих других.

То собрание запомнилось ему живой атмосферой и остроумными речами, а они с Мэри с первого взгляда поняли, что нашли друг друга. Они оба пили "Каберне совиньон", когда их представляли друг другу, и тут же страстно возжелали друг друга.

Несколько недель спустя, попросив Мэри научить его делать уколы и поддерживать жизнь пациента внутривенными инъекциями, Корки объяснил необходимость в этом быстро ухудшающимся здоровьем матери. "Я с ужасом жду дня, когда она не встанет с постели, но лучше буду ухаживать за ней сам, чем отдам незнакомым людям в дом престарелых".

Мэри сказала ему, что он - замечательный сын, и Корки смиренно принял комплимент. Притворство даюсь ему легко, потому что он лгал и о самочувствии матери, и о своих намерениях. Старуха была здорова, как Мафусаил за шестьсот лет до смерти, и Корки подумывал над тем, чтобы во время сна вколоть ей что-нибудь смертельное.

В принципе, он подозревал, что правда не укрылась от Мэри. Тем не менее она научила его всему.

Поначалу он полагал, что ее готовность пойти ему навстречу обусловлена похотью, которой она к нему пылала. Дикие кошки не совокуплялись так часто и с такой страстью, как Мэри Нун и Корки в те несколько месяцев, что провели вместе.

Но со временем он понял, что ей известны его истинные мотивы и она не имеет ничего против. Более того, он начал подозревать, что Мэри назначила себя в Ангелы смерти и, следуя принципам утилитарной биоэтики, по-тихому убивала пациентов, чья жизнь висела на волоске или не представляла ценности для общества.

При таких обстоятельствах он более не мог оставаться ее секс-игрушкой. Рано или поздно дело бы закончилось арестом и судом, как случалось с такими же, как Мэри, "ангелами". Будучи ее любовником, Корки обязательно попал бы "под колпак" полиции, что поставило бы под угрозу как цель его жизни, так и свободу.

К тому же после тоге, как более трех месяцев они прожили вместе, Корки начал бояться спать с ней в одной постели. В качестве любовника он в полной мере удовлетворял потребности сексуально озабоченной Мэри, но не знал, сколь высокой или сколь малой считает она его ценность для общества.

К его удивлению, когда он осторожно поднял вопрос о разъезде, Мэри отреагировала с облегчением. Вероятно, она тоже спала не очень хорошо.

Тогда он решил не убивать мать инъекцией, но полученные знания не пропали зря.

В последующие годы он виделся с Мэри дважды, оба раза на собраниях биоэтиков. Сексуальная тяга другу к другу оставалась, но никуда не делась и взаимная настороженность.

С эффективностью и мягкостью, которыми восхитилась бы Мэри Нун, Корки закончил манипуляции с капельницей Вонючего сырного парня.

Парализующее средство, которое лишало Вонючку возможности двигаться, не вгоняло его в сон и оставляло разум ясным. Так что у него был целый день, чтобы пострадать из-за мучительной смерти жены и дочери.

- Теперь мне нужно избавиться от тел Ракель и Эмили, - лгал Корки с убедительностью, которая так нравилась ему самому. - Я бы скормил их свиньям, если б знал, где поблизости есть свиноферма.

Он вспомнил недавно мелькнувшую в новостях историю о молодой блондинке, чье тело сбросили в пруд для нечистот. Позаимствовав подробности из статей и телерепортажей, он поведал Вонючке о прудах, заполненных отходами человеческой жизнедеятельности, где предстояло найти последний приют его любимым.

Однако до инфаркта вновь не дошло.

Поздно вечером, вернувшись с Эльфриком Манхеймом, Корки намеревался представить мальчика этому высохшему скелету, чтобы тот заранее увидел, что его ждет. Впрочем, страдания Эльфрика несколько отличались бы от тех, что выпали на долю когда-то самоуверенного любителя Диккенса, Эмилии Дикинсон, Толстого и Твена. И если этот упрямец не умер бы днем от сердечного приступа, Корки убил бы его до полуночи.

Оставив Вонючку наедине с мыслями, которые могли занимать рассудок традициониста в сложившихся обстоятельствах, Корки надел просторный желтый дождевик, запер свое жилище и выехал в декабрьский день на "БМВ".

Новый атмосферный фронт уже вплотную придвинулся к городу. Полчища черных облаков простирались от горизонта до горизонта. Скорее всего, на этот раз не могло обойтись без раскатов грома и сверкания молний.

Уже пошел мелкий дождь, прокладывающий дорогу ливню, водопаду, потопу.


* * *

Глава 49

Защищенный деревом ангелов и фотографией незнакомой миловидной женщины, Фрик проснулся живым и невредимым, и душа и тело остались неприкосновенными.

Огромный купол из цветного стекла над центральной частью библиотеки осветился зарей, но слабый серый утренний свет едва пробивался сквозь стекло.

Несколько мгновений Фрик смотрел на фотографию воображаемой матери, потом сложил ее и сунул в задний карман джинсов.

Поднялся с кресла. Потянулся, зевнул. Еще раз удивился, что все еще жив.

В глубине библиотеки отодвинул стул, которым припер дверь в туалет. Однако не стал входить в помещение с зеркалами, чтобы использовать его по назначению.

Вместо этого быстро огляделся, чтобы убедиться, что его никто не видит, и облегчился на ту самую пальму, которую начал убивать прошлым вечером. Столь простое решение проблемы ему понравилось, чего нельзя было сказать о дереве.

Фрик не мог припомнить ни одного туалета, в который мог бы попасть, не проходя мимо раковин с зеркалами.

Какое-то время он мог справлять естественные потребности этим нетрадиционным способом - во всяком случае, пока оставалась возможность проделывать все стоя. Сложности возникли бы, когда насущной стала бы необходимость присесть.

Если бы дождь закончился, а он не заканчивался, Фрик мог бы рискнуть совершить марш-бросок к кедровой роще за розовым садом. И там проделать то же самое, что делают медведи в лесу, причем подразумевалась отнюдь не зимняя спячка или кража меда у пчел.

Охранники увидели бы, как он вошел в кедровую рощу и вышел из нее. В самой роще камеры наблюдения отсутствовали.

Если бы кто спросил, чего это его потянуло в лес во время дождя, он бы без запинки ответил, что наблюдал за птицами. А потому напомнил себе, что с собой нужно будет захватить бинокль.

Никто бы не усомнился в его истории. Люди ожидали, что такой недомерок, как он, будет наблюдать за птицами, изучать математику, строить модели монстров, тайком читать мужские журналы по бодибилдингу, коллекционировать, среди прочего, все свои страхи.

Покончив с разработкой туалетной стратегии, Фрик подключил библиотечный телефон. Ожидал, что по его линии немедленно начнется трезвон, но телефон молчал.

Он отодвинул кресло от рождественской ели, вернул его на прежнее место. Выключив все люстры и лампы, вышел из библиотеки.

Когда закрывал дверь, несколько ангелов мягко поблескивали в слабом утреннем свете, просачивающемся сквозь купол.

До пришествия Молоха оставалось совсем ничего.

К пришествию следовало подготовиться.

Он спустился по парадной лестнице, вокруг ротонды, по коридору направился на кухню. По пути гасил все лампы, которые зажигал и оставлял зажженными ночью.

Ранним утром тишина в доме была еще более пронзительной, чем глубокой ночью, отчего он казался идеальным прибежищем для призраков всех мастей.

В кухне, проходя мимо окна, Фрик заметил, что дождь заметно поутих, и бросил короткий взгляд на кедровую рощу. В этот момент, однако, он еще не испытывал потребности понаблюдать за птичками.

Обычно Фрик не приходил на кухню в те дни, когда там хозяйничал мистер Хэчетт, дьявольский шеф-повар. Здесь находилось логово зверя, где множество духовок не могли не навести на мысль о Гансе и Гретель, где поневоле вспоминалось о том, что большая скалка может стать большой дубинкой, где никто бы не удивился, обнаружив на мясницких ножах, тесаках и вилках для мяса гравировку: "СОБСТВЕННОСТЬ МОТЕЛЯ БЕЙТСА"48.

В это утро Фрик чувствовал себя в безопасности, поскольку мистер Хэчетт, выпускник школы кулинарных искусств "Кордон Блу", а недавно освобожденный из столь же престижной психиатрической лечебницы, не приходил так рано, чтобы приготовить завтрак для членов семьи или обслуживающего персонала. Свой день он начинал с посещения фермерского рынка и специализированных магазинов, где выбирал и договаривался о доставке фруктов, овощей, мяса, деликатесов и, несомненно, ядов, которыми собирался сдобрить блюда праздничных обедов. Мистер Хэчетт мог прибыть в Палаццо Роспо ближе к полудню.

Пусть и маленького роста, Фрик доставал до кранов кухонной раковины. Регулировал температуру воды, пока не добился нужной, теплой, но не горячей.

Если бы на кухне было зеркало, он бы не решился принять ванну. Человек особенно уязвим, когда принимает ванну, совершенно беззащитен.

Стальные поверхности шести холодильников и множества духовок были матовыми, а не полированными. Они не могли служить зеркалами и, соответственно, средствами перемещения для призраков, как добрых, так и злых.

Фрик снял рубашку и майку, но не более того. Он не был эксгибиционистом. А если бы и был, кухня не то место, где можно демонстрировать свои достоинства. Воспользовавшись бумажными полотенцами, которые заменили мочалку, и жидким мылом с запахом лимона, он вымыл руки и верхнюю половину тела, уделив особое внимание подмышкам. Насухо вытерся другими бумажными полотенцами, благо их хватало.

Едва выключил воду и вытерся, как услышал чьи-то шаги. И приближались они не со стороны коридора, а слышались из кладовой, где хранилась хрустальная и фарфоровая посуда и столовые приборы.

Схватив рубашку и майку, Фрик упал на пол и пополз подальше от двери кладовой, за угол ближайшего из трех, центральных островков с гранитной поверхностью. На этом островке стояли четыре глубоких контейнера для жарки картофеля-фри, и большущий гриль. Если бы улыбающийся мистер Хэчетт нашел его там, то тут же освежевал, разделал, зажарил в масле и съел еще до того, как Палаццо Роспо успел проснуться, так что остальные обитатели особняка даже не узнали бы, какой оригинальный завтрак приготовил себе этот инопланетный гурман.

Но, выглянув из-за угла островка, Фрик увидел не мистера Хэчетта, а миссис Макби. И понял, что погиб.

Миссис Макби уже оделась к утренней поездке в Санта-Барбару. Она пересекла кухню, направляясь в свой кабинет. Вошла, оставив дверь открытой.

Она могла учуять Фрика. Учуять, услышать, как-то почувствовать его присутствие. Она могла заметить воду в раковине, открыла бы мусорный контейнер, обнаружила бы там влажные полотенца и мгновенно бы поняла, что он сделал и где сейчас прячется.

Никто и ничто не ускользало от миссис Макби и метода дедукции, которым она владела в совершенстве.

Добрая и, несомненно, уроженка Земли, она, конечно, не стала бы свежевать и жарить его. Вместо этого пожелала бы знать, почему он разделся до пояса на кухне, почему только что вымылся в кухонной раковине, почему выглядит таким же виноватым, как глупый кот с перышками кенаря в усах.

Поскольку она работала у Призрачного отца, Фрик мог бы заявить, что технически она работает и у него, а потому он не обязан отвечать на ее вопросы. Если бы он решился пустить в ход этот аргумент, то оказался бы и полном merde49, как радостно сказал бы мистер Хэчетт. Миссис Макби знала, что на нее, помимо прочего, возложены обязанности in loco parentis, к которым она относилась весьма серьезно.

Если бы он попытался что-нибудь выдумать или поделиться только частью правды, миссис Макби тут же вывела бы его на чистую воду, интуитивно догадавшись обо всем, что произошло как минимум с того момента, как он проснулся в кресле. И двадцать секунд спустя, с ухом, зажатым между большим и указательным пальцами правой руки миссис Макби, он стоял бы перед пальмой в кадке, весь в поту, пытаясь объяснить, почему он дважды окатил бедное дерево потоком мочи.

А еще через несколько минут миссис Макби вытащила бы из него всю историю, от Молоха и мужчины из зеркала до телефонного разговора с Адом. После чего пути назад для него бы уже не было.

Даже миссис Макби, с ее удивительной способностью засекать ложь, в этом случае не смогла бы увидеть правду. Слишком невероятной была его история, чтобы кто-либо решился в нее поверить. Она нашла бы его куда более сумасшедшим, чем бесчисленные сумасшедшие представители индустрии развлечений, которые, посещая Палаццо Роспо, последние шесть лет удивляли миссис Макби своим сумасшествием.

Фрик не хотел, чтобы миссис Макби разочаровалась в нем или подумала, что он психически неполноценен. Он ценил ее мнение о себе.

И чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался в том, что рассказ об общении с путешествующим посредством зеркал ангелом-хранителем однозначно приведет его на сессию групповой психотерапии. Группа будет состоять из шести психиатров, а пациентом он будет единственным.

Психиатров Призрачный отец ценил так же высоко, как духовных советников.

Тем временем миссис Макби вышла из кабинета, закрыла дверь и остановилась, оглядывая кухню.

Фрик вновь нырнул за островок для жарки картофеля-фри и приготовления блюд на гриле. Затаил дыхание. Пожалел о том, что не может вот так же заткнуть поры, чтобы отсечь и идущий от него запах.

Своим лабиринтом главная кухня не годилась в соперники чердаку, хотя могла похвастаться не только шестью большими холодильниками, но и двумя морозильниками, множеством разнообразных духовок, какие найдешь не во всякой пекарне, тремя далеко разнесенными друг от друга плитами с двадцатью газовыми горелками, разделочной зоной, пекарней, мойкой с четырьмя раковинами и четырьмя посудомоечными машинами, тремя островками для готовки, подсобными столиками и множеством оборудования уровня первоклассного ресторана.

Менеджер по обслуживанию вечеринок и сорок его подчиненных могли работать на кухне в одной упряжке с мистером Хэчеттом и персоналом особняка, не создавая ощущения толчеи. Размеры кухни позволяли без всяких проблем накормить пришедшие на обед три сотни гостей. Фрик видел такое неоднократно, но не переставал удивляться.

Если бы два, даже три обычных человека решили отыскать Фрика на кухне, он бы посчитал, что у него неплохие шансы остаться ненайденным. Но миссис Макби не следовало причислять к обычным людям.

Затаив дыхание, он буквально видел, как она принюхивается к воздуху кухни.

Фрик похвалил себя за то, что не включил свет, хотя она, конечно, учуяла запах свежей воды в одной из раковин.

Шаги.

Фрик едва не вскочил, чтобы добровольно сдаться на милость победителя. Все лучше, чем ждать, когда тебя найдут, как мелкого воришку, голого по пояс и определенно нашкодившего.

И только потом понял, что шаги удаляются.

Еще через мгновение услышал, как хлопнула дверь кладовой.

Шаги сменились тишиной.

Потрясенный и где-то огорченный тем, что и миссис Макби может дать слабину, Фрик задышал вновь.

Какое-то время спустя подкрался к двери в коридор, приоткрыл ее. Прислушался.

Услышав далекий шум служебного лифта, Фрик понял, что миссис и мистер Макби спускаются в нижний подземный гараж. И скоро отбудут в Санта-Барбару.

Подождал несколько минут, прежде чем решился прошмыгнуть из кухни в прачечную, расположенную в западном крыле, где находились и апартаменты четы Макби.

Если кухня была гигантской, то прачечная всего лишь огромной.

Ему нравились запахи этого места. Стиральный порошок, отбеливатель, крахмал, еле уловимый запах горячей хлопчатобумажной ткани под паровым утюгом.

Фрик с удовольствием поносил бы второй день те же джинсы и рубашку. Но опасался, что мистер Трумэн это заметит и спросит, в чем причина.

Миссис Макби заметила бы сразу. И тут же начала бы выяснять, с чего такая неряшливость.

Мистер Трумэн в таких вопросах не мог тягаться с миссис Макби. Но он многие годы прослужил в полиции, а потому не мог не обратить внимания на грязную, мятую одежду, которую Фрик носил и днем раньше.

Конечно, казалось маловероятным, чтобы что-то злобное и склизкое поджидало Фрика в его комнатах, но, если и поджидало, ему не хотелось узнавать об этом с самого утра. Вот он и не собирался подниматься на третий этаж, чтобы переодеться.

Понедельник был в поместье прачечным днем.

Миссис Карстерс, горничная и по совместительству прачка, за один день простирывала все грязное и наутро возвращала чистое белье и одежду членам семьи и сотрудникам, живущим в поместье.

Фрик нашел отглаженные синие джинсы, брюки и рубашки, вывешенные на специальной тележке, похожей на ту, которая используется в отелях для перевозки багажа. Аккуратно сложенное белье и носки лежали на дне тележки.

Густо покраснев, чувствуя себя извращенцем, Фрик разделся прямо в прачечной. Надел чистые майку и трусы, джинсы и клетчатую сине-зеленую байковую рубашку, скроенную как гавайская, чтобы носить навыпуск.

Перед тем, как бросить старые джинсы в корзину с грязным бельем, достал из них бумажник и сложенную фотографию.

Довольный тем, что в столь жестких условиях сумел облегчиться, помыться и переодеться, Фрик вновь вернулся на кухню.

Вошел осторожно и, наверное, не удивился бы, увидев поджидающую его там миссис Макби, которая встретила бы его словами: "Ага, дружок, неужели тыдействительно думал, что меня так легко провести?"

Но она уже ехала в Санта-Барбару.

В кладовой Фрик нашел тележку с двумя полками. Двинулся по кухне, загружая в тележку то, что могло понадобиться ему в глубоком и тайном убежище.

Хотел взять шестибаночную упаковку коки, но вкус теплой колы ему не нравился, поэтому он взял четыре банки апельсиновой газировки "Стюартс диет", которая и при комнатной температуре сохраняла отменный вкус, а также шесть бутылок воды по двенадцать унций50 каждая.

Положив в тележку несколько яблок и пакетик претцелей51, осознал свою ошибку. Прячась от психически ненормального убийцы с органами чувств, такими же чуткими, словно у вышедшей на охоту пантеры, есть "шумную" еду все равно что во весь голос распевать рождественские песни.

Фрик заменил яблоки и претцели бананами и пончиками в шоколаде, добавив пяток батончиков из гранолы52. Положил в тележку и несколько пластиковых пакетов с герметичной застежкой для банановых шкурок. Оставленные на открытом воздухе, шкурки, темнея, источали сильный запах. Согласно фильмам, каждый серийный убийца отличался более острым, чем у полка, нюхом. Так что банановые шкурки могли стать причиной смерти Фрика, если не складывать их в герметично закрывающуюся емкость.

К пакетам добавился рулон бумажных полотенец. Несколько пачек влажных салфеток. Даже в убежище хотелось оставаться чистым и аккуратным.

Из буфета, заставленного контейнерами "Раббимейд"53, он взял парочку объемом в кварту54, из мягкого пластика с наворачивающейся крышкой. Им предстояло заменить библиотечную пальму.

Мистер Хэчетт, глубоко психически неуравновешенный, наполнил кухню невероятным количеством ножей. Их было как минимум в десять раз больше того количества, которое потребовалось бы персоналу особняка, если бы все они решили уйти с работы и переквалифицироваться в ножебросателей на ярмарочных шоу. Ножей, лежащих на трех настенных полках и в четырех ящиках, с лихвой хватило бы для того, чтобы вооружить все население богатого кокосами государства Тувалу.

Поначалу Фрик выбрал мясницкий нож. Длиной лезвия он не уступал мачете. Его вид внушал уважение, но и весил нож немало.

Поэтому он взял другой, поменьше размером, с лезвием в шесть дюймов, вздернутым кверху острием и достаточно острый, чтобы разрезать человеческий волос. Впрочем, при мысли о том, что придется резать человека, Фрику стало не по себе.

Он положил нож на нижнюю полку тележки и прикрыл полотенцем.

На тот момент он вроде бы забрал из кухни все, что хотел. До возвращения в Палаццо Роспо мистера Хэчетта, который занимался закупками и, несомненно, сбрасывал кожу, меняя ее на чешую, оставались еще многие часы, но Фрику хотелось как можно скорее покинуть владения шеф-повара.

Использование служебного лифта таило в себе немалый риск, поскольку находился лифт в западном крыле, неподалеку от апартаментов мистера Трумэна. А ему не хотелось встречаться с шефом службы безопасности. Поэтому Фрик решил воспользоваться общим лифтом в восточном крыле.

Внезапно почувствовав себя виноватым, он поспешил выкатить тележку в коридор, повернул направо и едва не столкнулся с мистером Трумэном.

- Ты сегодня рано поднялся, Фрик.

- Гм-м-м, много дел, дела, знаете ли, гм-м-м, - пробормотал Фрик, кляня себя за то, что в голосе явственно слышались чувство вины и попытка увильнуть от ответа.

- А это тебе для чего? - спросил мистер Трумэн, указав на лежащую на тележке добычу.

- Нужно. Мне нужно, знаете ли, в комнате, - Фрик стыдился своей жалкости и глупости. - Газировка, сладости, всякая ерунда, - добавил он, и ему захотелось дать себе подзатыльник.

- Этак ты оставишь одну из горничных без работы.

- Нет, нет, такого у меня и в мыслях нет! - "Заткнись, заткнись, заткнись!" - прикрикнул он на себя, но не мог не продолжить: - Горничные мне нравятся.

- С тобой все в порядке, Фрик?

- Да, конечно, я в полном порядке. А вы? Мистер Трумэн хмуро смотрел на содержимое тележки.

- Я бы хотел еще немного поговорить с тобой о тех звонках.

- Каких звонках? - спросил Фрик, похвалив себя за то, что накрыл нож полотенцем.

- С тяжелым дыханием.

- А-а, понятно. Когда дышали в трубку.

- Вот что странно... ни один из звонков, о которых ты мне говорил, компьютерная система не зафиксировала.

Само собой. Теперь-то Фрик понимал, что звонки эти - дело рук паранормального, перемещающегося посредством зеркал существа, которое называло себя ангелом-хранителем и пользовалось только идеей телефона. Так что не приходилось удивляться, что эти звонки не отразились в компьютере. Ему стало ясно и другое: мистер Трумэн вчера вечером не взял бы трубку, даже если бы Таинственный абонент звонил целую вечность. Этот тип всегда знал, где находится Фрик, в железнодорожной комнате, в винном погребе, в библиотеке и, используя свои сверхъестественные способности и только идею телефона, заставлял звонить только ют телефонный аппарат, который находился рядом с Фриком. Так что его звонок не проходил через компьютерную сеть.

Фрику очень хотелось объяснить эту безумную ситуацию мистеру Трумэну, а потом рассказать о куда более безумных событиях прошедшего вечера. Но, собираясь с духом, чтобы все выложить, он подумал о шести психиатрах, которые, в стремлении заработать сотни и сотни тысяч долларов, будут держать его на кушетке, разглагольствуя о стрессе, который он испытывает, будучи единственным сыном величайшей мировой кинозвезды, пока он не взорвется от ярости или не сбежит в Гуз-Кротч.

- Пойми меня правильно, Фрик. Я не говорю, что ты придумал эти звонки. Более того, я уверен, что ты ничего не придумывал.

Ладони Фрика, которыми он крепко сжимал рукоятку тележки, повлажнели от пота. Он вытер их о джинсы... и понял, что делать это не следовало. Должно быть, у каждого преступника в присутствии копа потеют ладони.

- Я уверен, что ты ничего не придумал, - повторил мистер Трумэн, - потому что прошлой ночью кто-то позвонил мне по одной из моих линий, и компьютер не зафиксировал и этот звонок.

Удивленный этой новостью, Фрик даже перестал вытирать ладони.

- Вам в трубку тоже тяжело дышали?

- Нет, звонил кто-то другой.

- Кто именно?

- Наверно, неправильно набрали номер.

Фрик посмотрел на руки шефа службы безопасности. Но не смог сказать, вспотели у того ладони или нет.

- Вероятно, - продолжил мистер Трумэн, - какие-то нелады с программным обеспечением.

- Если только не звонил призрак или что-то в этом роде, - пробормотал Фрик.

Расшифровать выражение лица мистера Трумэна ему не удалось.

- Призрак? - переспросил он. - Почему ты так решил?

Уже готовый выложить все, Фрик вспомнил, что его мать однажды попадала в психиатрическую лечебницу. Провела там десять дней, но ведь она не рассказывала никому ничего такого, что собирался рассказать он.

Тем не менее, если бы Фрик начал говорить о событиях вчерашнего вечера, мистер Трумэн наверняка бы вспомнил, что Фредди Найлендер пусть и на короткое время, но записали в психи. И подумал бы: "Какаямать, такой и сын".

Конечно, мистер Трумэн незамедлительно связался бы с величайшей мировой кинозвездой, нашел бы его прямо на съемочной площадке. А Призрачный отец тут же прислал бы команду спасателей-психиатров.

- Фрик, - настаивал мистер Трумэн, - почему ты заговорил про призрака?

Пытаясь завалить семечко правды лопатой навоза, надеясь, что его ложь будет достаточно убедительной, Фрик ответил:

- Ну, знаете ли, мой отец держит специальную телефонную линию открытой для призраков. Вот я и подумал, может, один из них просто ошибся линией.

Мистер Трумэн смотрел на него, словно пытался решить, глупый он или только притворяется.

Не столь хороший актер, как его отец, Фрик понимал, что долгого допроса бывшим копом ему не выдержать. Он так нервничал, что уже хотел бы воспользоваться одним из пластиковых контейнеров "Раббимейд".

- Э-э-э, ну, мне пора идти, дела в моей комнате, таете ли, - вновь забормотал он.

Объехал мистера Трумэна и покатил тележку к восточному крылу, ни разу не оглянувшись.


* * *

Глава 50

Световой купол над больницей Госпожи Ангелов сиял, как маяк. Высоко над куполом, на радиомачте, в сером тумане мигал сигнальный фонарь, словно атмосферный фронт был живым существом и смотрел на город злобным глазом.

Поднимаясь на лифте из гаража на пятый этаж, Этан слушал оркестровую аранжировку, со скрипками и валторнами, классической мелодии Элвиса Костелло. Подвешенная на тросе кабина спускалась и поднималась двадцать четыре часа в сутки, маленький аванпост Ада, пребывающий в постоянном движении.

Комната отдыха врачей, находящаяся на пятом этаже (как до нее добраться, ему объяснили по телефону), оказалась крохотным закутком без единого окна, с несколькими торговыми автоматами, двумя столами по центру и некими изделиями из оранжевого пластика, которые имели не больше права зваться стульями, чем этот чулан - комнатой.

Придя на пять минут раньше, Этан скормил одному из автоматов несколько монет и получил бумажный стаканчик черного кофе. Когда пил его мелкими глотками, понял, каков он, вкус смерти, но выпил все, потому что спал лишь четыре или пять часов и ему требовалось взбодриться.

Доктор Кевин О'Брайен прибыл минута в минуту. Лет сорока пяти, симпатичный, уставший и нервный, как и положено человеку, проучившемуся две трети жизни, чтобы узнать, что молотки, выкованные Министерством здравоохранения, бюрократией города и штата, а также жадными криминальными адвокатами, стучали без устали, уничтожая его профессию и медицинскую систему, которой он посвятил всю жизнь. Он постоянно щурился. Часто облизывал губы. От стресса кожа приобрела землистый оттенок. Будучи умным человеком, он более не мог, стоя на зыбучем песке, убеждатьсебя, что под ногами твердая земля, а сие также не способствовало душевному покою.

Доктор О'Брайен не был лечащим врачом Дункана Уистлера, но именно он зафиксировал смерть пациента. Под его руководством производились последние попытки сохранить Данни жизнь. Его подпись стояла на свидетельстве о смерти.

Доктор О'Брайен принес с собой полную историю болезни пациента, три толстые папки. Во время беседы разложил их содержимое на одном из столов.

Они сидели бок о бок на оранжевых псевдостульях, вместе изучали документы, доктор давал необходимые пояснения.

Коматозное состояние Данни стало результатом мозговой асфиксии: в течение продолжительного времени его мозг не получал достаточного количества кислорода. Проведенные обследования мозга: электроэнцефалограмма (ЭЭГ), ангиография, компьютерная (КТ) и магниторезонансная (МРТ) томографии позволили сделать однозначный вывод о том, что он останется инвалидом, если бы к нему и вернулось сознание.

- Даже у пациентов, находящихся в глубочайшей коме, - объяснял доктор О'Брайен, - когда активности коры не отмечается вовсе или она минимальна, ствол мозга обычно продолжает функционировать, сохраняя некоторые телесные функции. К примеру, они могут дышать без посторонней помощи. Иногда кашляют, моргают, даже зевают.

Большую часть времени, проведенного в больнице, Данни дышал сам. Однако три дня назад его пришлось подключить к аппарату искусственного дыхания. Сам он дышать уже не мог.

В первые недели, пребывая в глубокой коме, он временами кашлял, чихал, зевал, моргал. Случалось, даже вращал глазами.

Но постепенно эти телесные функции проявлялись все реже, пока не прекратились совсем. То есть происходило угасание деятельности ствола мозга.

Прошлым утром сердце Данни остановилось. Дефибрилляция и инъекции эпинифрина позволили вновь запустить сердце, но лишь на короткое время.

- Работа системы кровообращения обеспечивается командами из нижней части ствола головного мозга, - говорил О'Брайен. - И остановку сердца вызвало прекращение поступлений этих команд. Современная медицина не умеет восстанавливать повреждения ствола мозга. Они неизбежно приводят к смерти.

В таких случаях, как у Данни, пациент подключался к аппарату, обеспечивающему искусственное кровообращение, только по настоянию родственников. И эти расходы родственники оплачивали из собственного кармана, потому что страховые компании отказывались их возмещать на том основании, что пациент более не мог прийти в сознание.

- Что же касается мистера Уистлера, - отметил О'Брайен, - то по всем медицинским вопросам решение принимали вы.

- Да.

- И вы подписали бумагу, в которой указывалось, что для поддержания жизни мистера Уистлера мы можем использовать только аппарат искусственного дыхания.

- Совершенно верно, - кивнул Этан. - И у меня нет намерения обращаться в суд.

Его искренность, похоже, не принесла никакого облегчения О'Брайену. Пусть он и понимал, что медицинский уход, который получал Данни, исключает возможность подачи иска, страх перед адвокатами никуда не делся.

- Доктор О'Брайен, - продолжил Этан, - случившееся с Данни после того, как он попал в морг больницы, - совсем другой вопрос, не имеющий к вам ни малейшего отношения.

- Но меня это тревожит не меньше вашего. Я дважды говорил об этом с полицией. Я... в недоумении.

- Я просто хочу, чтобы вы знали, что я не собираюсь возлагать ответственность за его исчезновение и на работников морга.

- Они - хорошие люди.

- Я в этом уверен. В происшедшем здесь вины

больницы нет. А объяснение тому... что-то экстраординарное.

Врач позволил надежде легким румянцем затеплиться на щеках.

- Экстраординарное? О чем это вы?

- Не знаю. Но со мной за последние двадцать четыре часа произошло много удивительного, и я думаю, что каким-то образом это связано с Данни. Вот почему я и захотел поговорить с вами этим утром.

- Я вас слушаю.

В поисках нужных слов Этан отодвинулся от стола. Встал, но язык не желал слушаться: сказывались тридцать семь лет, в течение которых он полагался на логику и рационализм.

- Доктор, вы не были лечащим врачом Данни... Смотрел он не на О'Брайена, а на автомат, торгующий шоколадными батончиками.

- ...но вы принимали участие в его лечении. О'Брайен молча ждал продолжения.

Этан взял со стола бумажный стаканчик из-под кофе, смял его.

- И после того, что случилось вчера, полагаю, вы знаете его историю болезни лучше, чем кто бы то ни было.

- Проштудировал вдоль и поперек, - подтвердил О'Брайен.

Этан отнес смятый стаканчик к корзинке для мусора.

- Вы нашли что-нибудь необычное?

- Я не смог найти ни одной ошибки в диагнозе, лечении, оформлении свидетельства о смерти.

- Я не об этом, - Этан бросил стаканчик в корзинку для мусора и закружил по комнате, глядя в пол. - Будьте уверены, я совершенно убежден, что ни вас, ни больницу винить не в чем. Под необычным я подразумеваю что-то... странное, сверхъестественное.

- Сверхъестественное?

- Да. Просто не знаю, как выразиться точнее.

Доктор О'Брайен так долго молчал, что Этан перестал кружить по комнате и, оторвав взгляд от пола, посмотрел на врача.

Тот покусывал нижнюю губу, глядя на лежащие перед ним раскрытые папки истории болезни Данни Уистлера.

- Что-то ведь было, - Этан вернулся к столу, сел на оранжевое орудие пытки. - Что-то сверхъестественное, не так ли?

- В истории болезни все есть. Я просто не сказал об этом. Какая-то бессмыслица.

- Что именно?

- Эти материалы свидетельствуют о том, что он на какой-то период вышел из комы, но такого не было. Некоторые списывают случившееся на сбой в работе машины, но это не так.

- Сбой? Какой машины?

- Прибора, снимающего ЭЭГ.

- Прибора, который регистрирует биотоки мозга? О'Брайен жевал нижнюю губу.

- Доктор?

Врач встретился с Этаном взглядом. Вздохнул. Отодвинул стул от стола, поднялся.

- Будет лучше, если вы все увидите сами.


* * *

Глава 51

Корки припарковался в двух кварталах от нужного ему места и добирался до дома трехглазого выродка пешком, под холодным дождем.

День выдался более ветреным, чем понедельник, кроны пальм гнуло чуть ли не до земли, пустые пластиковые мусорные контейнеры вышвыривало на проезжую часть.

С сосен срывало иголки и несло с такой силой, что они, попади в глаз, могли бы его выколоть.

Мутный поток в сливной канаве протащил мимо Корки дохлую крысу. Ее развернуло головой к нему, он увидел одну черную глазницу и один закатившийся белый глаз.

Великолепное зрелище заставило его пожалеть о том, что он сам не может присоединиться к этому празднику хаоса, внести в него свою лепту. Как ему хотелось отравить несколько деревьев, набить почтовые ящики разжигающими ненависть письмами, подставить гвозди под шины припаркованных автомобилей, поджечь дом...

Но этот день предназначался для других дел и был расписан буквально по минутам. В понедельник он просто резвился, творя мелкие пакости, сегодня же ему предстояло стать серьезным солдатом анархии.

Вдоль улицы выстроились двухэтажные дома с высоким парадным крыльцом и классические калифорнийские одноэтажные бунгало. Хозяева поддерживали их в идеальном состоянии, к ним вели выложенные кирпичом дорожки. Лужайки, отделенные от тротуара заборами из штакетника, были украшены цветочными клумбами.

А вот участок трехглазого выродка разительно отличался от окружающих домов. К бунгало тянулась, вся в выбоинах, бетонная дорожка, трава на лужайке наполовину пожелтела, кусты давно никто не подстригал. К карнизам лепились опустевшие птичьи гнезда, штукатурка на стенах потрескалась и нуждалась в покраске.

Сам дом напоминал жилище тролля, которому надоело бомжевать под мостами, безо всяких удобств. Но у него начисто отсутствовало как трудолюбие, так и чувство гордости, столь необходимые для хозяина собственного дома.

Корки нажал на кнопку звонка, услышал не мелодичную трель, а какой-то скрежет.

Ему все это нравилось.

Поскольку Корки позвонил заранее и пообещал деньги, трехглазый выродок ждал у двери. Открыл ее еще до того, как скрежет звонка успел затихнуть в ушах Корки.

- Ты выглядишь, как чертов горшок с горчицей, - прорычал Нед Хокенберри, с заросшим щетиной лицом, в серых тренировочных штанах, из которых торчали босые ступни сорок шестого размера, и в футболке с надписью "Мегадет"55 на груди, едва не лопающейся на огромном животе.

- Идет дождь, - заметил Корки.

- Ты похож на прыщ на жопе Годзиллы.

- Если ты боишься, что я залью водой ковер...

- Черт, да это такой вонючий ковер, что десяток блюющих алкоголиков с недержанием мочи не причинит ему вреда.

Хокенберри повернулся и зашлепал в гостиную. Корки переступил порог, закрыл за собой дверь.

Ковер выглядел так, словно раньше им от стены до стены застилали хлев.

Если бы настал день, когда мебель из пластика цвета красного дерева и обивка из полиэстера в зелено-синюю полоску вошли в моду у коллекционеров и музеев, Хокенберри проснулся бы богачом. Наиболее ценными вещами в гостиной были кресло с высокой спинкой, всё в крошках чипсов, и телевизор с большим экраном.

Маленькие окна были наполовину закрыты портьерами. Лампу Хокенберри не зажигал, светился только экран телевизора.

Корки не имел ничего против сумрака. При всей по любви к хаосу, он надеялся, что ему никогда не придется лицезреть эту комнату при ярком свете.

- Последние сведения, переданные тобой, подтверждаются, насколько я смог их проверить, - сказал Корки, - и это очень полезная информация.

- Говорю тебе, я знаю поместье лучше, чем этот сладкозадый актер - свой член.

До того, как его выгнали, с весьма щедрым выходным пособием, за то, что он оставлял сообщения на телефонной линии, зарезервированной бывшим работодателем для мертвых, Нед Хокенберри работал охранником в Палаццо Роспо.

- Ты говоришь, у них новый начальник службы безопасности. Я не могу гарантировать, что он не внес изменения в систему охраны.

- Я понимаю.

- Ты принес мои двадцать тысяч?

- Конечно, - Корки вытащил правую руку из широкого рукава дождевика, полез во внутренний карман, в котором лежала пачка денег, его второй платеж Хокенберри.

Должно быть, на лице Корки, прикрытом как поднятым и застегнутым на пуговицы воротником дождевика, так и широкими полями шляпы, отразилось больше презрения, чем ему хотелось выказывать.

Налитые кровью глаза Хокенберри заблестели жалостью к себе, морщины на его мясистом лице стали глубже.

- Я не всегда был таким дерьмом. Живот не отращивал, брился каждый день, одевался чисто и аккуратно. Следил за лужайкой. Что меня погубило, так это увольнение.

- Вроде бы ты говорил, что ты получил от Манхейма щедрое выходное пособие.

- Он просто откупился от меня, теперь я это понимаю. И потом, Манхейму не хватило духа уволить меня самому. Это сделал его гуру, от одного вида которого по коже бегут мурашки.

- Мин ду Лак.

- Он самый. Мин приглашает меня в розовый сад, наливает чай, я из вежливости его пью, хотя по вкусу моча мочой.

- Ты - джентльмен.

- Мы сидим за столиком среди роз, стол накрыт белой скатертью, чашки из тончайшего фарфора...

- Приятно слышать.

- ...а он говорит о том, что я прежде всего должен привести в порядок мой душевный дом. Мне не просто скучно, я понимаю, что по нему давно плачет психушка, а после пятнадцати минут нашего разговора вдруг выясняется, что я уволен. Если б он сказал об этом с самого начала, мне бы не пришлось пить его воняющий мочой чай.

- Травмирующая ситуация, - изобразил сочувствие Корки.

- Какая еще травмирующая, прыщ ты на жопе, Или ты считаешь меня неженкой, который начинает рвать на себе волосы, потому что кто-то не так на него посмотрел? Меня не травмировали, на меня наложили заклятье.

- Наложили заклятье?

- Наложили заклятье, прокляли, дали черную метку, как хочешь, так и называй. Мин ду Лак может вызвать все силы Ада, вот он и погубил меня во время нашей беседы в розовом саду. С того момента все пошло наперекосяк.

- А мне кажется, он - обычный голливудский шарлатан.

- Говорю тебе, этот маленький говнюк - настоящий колдун, и он наложил на меня заклятье.

Корки достал пачку денег, отдернул руку, когда пострадавший от заклятья потянулся за ними.

- Один момент.

- Не вздумай со мной играть! - про