Дерево

(Переводчик неизвестен)

На цветущем склоне горы Менэлус, что в Аркадии, неподалеку от развалин древней виллы растет оливковая роща. Рядом с ней возвышается надгробие, некогда прекрасное, с величественными скульптурами, но ныне разрушенное, как и дом. У одного края могилы, раздвинув потемневшие от времени плиты пентелийского мрамора, растет необычайных размеров олива. Вид ее вызывает отвращение сходством с каким-то уродливым человеком или с телом, обезображенным смертью. Селяне избегают ходить мимо него по ночам, когда лунный свет едва пробивается сквозь кривые ветви. Гора Менэлус - излюбленное место козлоногого Пана, которого всегда окружает множество странных спутников и приятелей. Простые деревенские парни уверены, что олива каким-то образом связана со всей этой нечистой компанией. Но старый пасечник, живущий в доме неподалеку, рассказывал мне совсем другое.

Много лет тому назад, когда вилла на склоне была новой и великолепной, в ней проживали два скульптора - Калос и Мусид. Красота их творений славилась повсюду от Лидии до Неаполя. Никто не осмелился бы утверждать, что один превосходит другого в мастерстве. Гермес работы Калоса стоял в мраморной раке в Коринфе, а Паллада Мусида венчала колонну, установленную в рядом с афинским Парфеноном. Все отдавали должное таланту скульпторов, удивляясь теплу их братской дружбы и отсутствию между ними зависти.

Но хотя и жили они в гармонии, характеры их были на редкость разными. Пока окруженный городскими бездельниками Мусид кутил по ночам в Тегии, Калос оставался дома. Он укрывался от взглядов своих рабов в уединенном прохладном уголке оливковой рощи. Там размышлял он над переполнявшими его образами и искал формы, которые делали бы красоту бессмертной в оживающем мраморе.

Пустомели утверждали, что Калос беседует с духами рощи, что его статуи суть образы фавнов и дриад, с которыми он там встречается, ибо живой натурой он никогда не пользовался.

Настолько знамениты были Калос и Мусид, что никто не удивился, когда к ним прибыли посланники от тирана Сиракуз. Они приехали вести переговоры о весьма дорогостоящей статуе богини удачи Тайкэ, которую тиран задумал поставить в городе. Скульптура должна была достигать огромных размеров, но при этом выполнить ее нужно было весьма тонко, чтобы она стала еще одним чудом света и привлекала в Сиракузы тысячи путешественников. Тот, чью работу примут, был бы возвеличен безмерно. За эту-то честь Калос и Мусид были приглашены посоревноваться. Их братская любовь была широко известна, и хитрый тиран рассудил, что каждый, вместо того, чтобы скрывать свою работу от другого, предложит другу помощь и совет.

Эта душевная щедрость должна была породить два образа неслыханной красоты, лучший из которых затмил бы мечты поэтов.

Скульпторы с радостью приняли предложение тирана. Все последующие дни их рабы слышали неутомимый стук молотков. Калос и Мусид скрывали свою работу от всех остальных, но отнюдь не друг от друга. Ничьи иные глаза, кроме их собственных, не созерцали божественные фигуры, которые от сотворения мира были сокрыты в грубых глыбах, а сейчас высвобождались силой их гения. Как и прежде, по вечерам Мусид посещал пиры в Тегии, а Калос бродил в одиночестве по оливковой роще. Но с течением времени в неизменно веселом и жизнерадостном Мусиде стали проявляться признаки уныния. Люди принялись гадать о причинах столь угнетенного состояния человека, у которого есть блестящая возможность завоевать своим искусством величайшую награду. Прошло немало месяцев, но кислое выражение лица Мусида так и не сменилось признаками нетерпеливого, азартного ожидания, которое столь естественно должно было появиться в подобном случае.

Но вот однажды Мусид рассказал о болезни Калоса, и всем стала понятна его печаль, поскольку глубокое и чистое взаимное влечение двух скульпторов было общеизвестно.

Тогда многие принялись навещать Калоса и, действительно, все как один отмечали его странную бледность. Но при этом было в нем и выражение счастливой безмятежности, что делало его взгляд более загадочным, чем взгляд Мусида. Мусид же был охвачен непередаваемым волнением и, пожелав самостоятельно кормить и ухаживать за своим другом, удалил от него всех рабов.

Сокрытые тяжелыми занавесями, стояли две незаконченные фигуры. В последнее время к ним редко прикасались резцы больного и его преданного брата.

А Калос продолжал слабеть, несмотря на помощь озадаченных врачей и нежную заботу своего друга. Все чаще просил он, чтобы его перенесли в возлюбленную им рощу. Там он просил оставить его в одиночестве, как если бы желал побеседовать с чем-то невидимым. Мусид безропотно выполнял все просьбы Калоса, хотя глаза его и наполнялись слезами при мысли, что брат его больще печется о нимфах и дриадах, чем о себе самом.

Наконец, настал день, когда Калос заговорил о смерти. Рыдающий Мусид пообещал ему изваять памятник более восхитительный, чем знаменитый склеп Мазолуса. Но Калос попросил его не говорить более о мраморных красотах. Лишь одно желание преследовало умирающего - чтобы в изголовье его гроба положили веточки, обломленные по его указанию с нескольких олив из рощи.

Однажды ночью, сидя в одиночестве во тьме оливковой рощи, Калос скончался.

Неописуемой красоты был монумент, что высек из мрамора охваченный скорбью Мусид для своего возлюбленного друга. Никто другой не изваял бы барельефов, вобравших в себя все великолепие Елисейских полей. Не забыл Мусид положить в могилу и веточки, обломленные в оливковой роще.

Когда боль утраты несколько поутихла, он возобновил работу над фигурой Тайкэ. Вся слава теперь должна была принадлежать ему одному, поскольку тиран Сиракуз жаждал заполучить только творение Калоса или Мусида и никого другого. Выполнение заказа послужило выходом чувствам скульптора, и с каждым днем он трудился упорнее, избегая развлечений, которым некогда предавался. Все вечера он неизменно проводил у могилы своего друга, где уже успела взойти молодая олива. Так быстр был ее рост и настолько необычен вид, что все, кто видел ее, не могли сдержать возгласа удивления. Да и сам Мусид выглядел очарованным, но порою испытывал к дереву нечто похожее на отвращение.

Через три года после кончины Калоса Мусид отправил тирану посланника. На агоре в Тегии прошел слух, что величественная статуя завершена. К этому времени олива у могилы приобрела поразительные размеры, превзойдя высотой все остальные деревья своего вида. Одна особенно тяжелая ветвь простиралась над крышей дома, в котором трудился Мусид. Многие приходили посмотреть на необычайно большое дерево и заодно восхититься работой скульптора, поэтому Мусид редко бывал один. Но толпы гостей не досаждали ему. Напротив, теперь, когда его работа была закончена, он, казалось, страшился одиночества. Холодный ветер с гор вздыхал в ветвях оливковой рощи и дерева на могиле, и вздохи эти навевали ужас, ибо в них чудились невнятные звуки неведомой речи.

В тот вечер, когда в Тегию прибыли посланники тирана, в небе сгущались грозовые облака. Всем было известно, что они приехали забрать великолепное изваяние Тайкэ, обессмертив тем самым имя Мусида. Правитель города устроил им теплый прием. Ночью над горой Менэлус разразился ураган. Но люди из далеких Сиракуз не замечали его, уютно устроившись в теплом дворце. Они рассказывали о своем прославленном тиране, о блеске его столицы и бурно радовались великолепию статуи, которую Мусид изваял для Сиракуз. А тегийцы в ответ говорили о доброте Мусида и о его неизмеримой скорби по ушедшему другу; о том, что даже грядущие лавры вряд ли утешат его в отсутствие Калоса, который, может быть, носил бы их вместо Мусида. Упомянули они и о дереве, что выросло на могиле. Как раз в этот миг ветер завыл еще ужаснее, и все - как сиракузцы, так и жители Аркадии - вознесли молитву Эолу.

На следующее утро, согретое ласковыми лучами солнца, консул повел посланцев вверх по склону к обители скульптора. Вскоре они обнаружили, сколь страшный след оставил после себя ночной ураган. Еще издалека услышав вопли рабов, они ускорили шаг и, прибыв на место, замерли от ужаса: сверкающая колоннада просторного зала, где мечтал и творил Мусид, больше не возвышалась посреди оливковой рощи. От дома остались только стены, поскольку на легкий и некогда роскошный перистиль обрушилась тяжелая ветвь того самого необычного дерева, о котором они говорили накануне. Мраморная поэма, возведенная руками гениев, со сверхъестественным тщанием была превращена в неприглядный могильник. Как гости, так и тегийцы стояли, объятые страхом, среди руин, безмолвно вперив взор в зловещее дерево, причудливо напоминавшее человеческий силуэт, корни которого уходили в глубину усыпальницы Калоса. Их недоумение и страх безмерно усилились после осмотра развалин. Благородный Мусид и его чудесно выполненная статуя бесследно исчезли. Среди колоссальных руин царил полнейший хаос. Представители двух городов удалились глубоко разочарованными - сиракузцы из-за того, что им нечего было везти домой, тегийцам же было некого отныне восхвалять. Тем не менее, Сиракузы получили через некоторое время прекрасную статую из Афин, а тегийцы утешились тем, что возвели на агоре храм, увековечив гений, добродетели и братскую преданность Мусида.

А оливковая роща по-прежнему растет на том же самом месте, растет и дерево на могиле Калоса. Старый пасечник рассказывал мне, что иногда ветви его шепчутся на ночном ветру, бесконечно повторяя: "Oida! Oida! - Мне ведомо! Мне ведомо!"

 

* * *

 

ДЕРЕВО

(© Перевод - Thary)

На зеленом склоне горы Маэналус, в Аркадии, там, на руинах виллы росла олива, у надгробья, когда-то прекрасного и украшенного величественными скульптурами, но ныне, как и вилла разрушенного. Росла, эта, противоестественно огромная олива, на краю могилы, где ее любопытные корни разметали источенный временем мрамор, а само дерево приняло столь необычные, отталкивающие формы, так походившие на нелепого человека или искаженное смертью человеческое тело, что сельские жители по ночам, когда луна слабо освещала искривленные сучья, боялись проходить мимо. Гора Маэналус прежде служила обиталищем ужасному Пану, чьи эксцентричные спутники были многочисленны и простодушные деревенские жители верили, что дерево, должно быть, состоит в каком-то ужасном родстве с этими полными причуд последователями Пана; но старый пчеловод, живший в соседней хижине, поведал мне другую историю.

Давным-давно, когда стоявшая на холме вилла была нова и блистала великолепием, в ней обитали два скульптора: Калос и Мусидос. От Лидии до Неаполя превозносилась красота их работ, и никто не смел сказать, что в мастерстве один превзошел другого. Гермес работы Калоса стоял в мраморном храме в Коринфе, и Палада работы Мусидоса увенчивала колону в Афинах рядом с Парфеноном. Люди платили почтением Калосу и Мусидосу, поражаясь, что художественная ревность не охладила тепло их братской дружбы.

Но хотя Калос и Мусидос жили в неразрывной гармонии, их нрав не был схож. Пока Мусидос веселился в ночи среди развлечений Тегеи, Калос оставался дома, забираясь прочь от глаз рабов в холодное уединение в оливковой роще. Там он размышлял над видениями, что заполняли его разум, и там задумывались прекрасные фигуры, что позже становились бессмертными в дышащем мраморе. Впрочем, из-за того, что Калос работал без натурщиков, праздные люди утверждали, что он общается с духами рощи и его статуи не более чем изображения фавнов и дриад, встреченных там.

Калос и Мусидос были столь известны, что никто не удивился, когда Тиран Сиракуз прислал к ним делегатов с предложением изваять роскошную статую Тахе, что Тиран желал установить в своем городе. Статую громадных размеров и искусной работы желал Тиран, чтобы вызывать зависть государств и притягивать путешественников. Невероятна станет слава того, чья статуя будет одобрена, и к их чести, Калос и Мусидос, оба были избранны для выполнения работы. Их братская любовь была столь известна, что коварный Тиран предлагал работу обоим, предполагая, что они не только не станут скрывать свои творения, но и будут советовать и помогать друг другу, и так создадутся две скульптуры столь неслыханной красоты, что затмят сон поэта.

С радостью скульпторы одобрили предложение Тирана, и в следующие дни их рабы слышали непрестанный стук зубил. Ни Калос, ни Мусидос не скрывали друг от друга работу, однако работали они в одиночестве. И от того ничьи глаза не видели божественных фигур, освобожденных искусными ударами из грубых камней, что пленили их с рождения мира.

По ночам, как и прежде, Мусидос посещал банкетные залы в Тегее, пока Калос в одиночестве бродил по оливковой роще. Но время шло, и люди заметили недостаток веселья в когда-то искрящемся Мусидосе. Странно, - судачили они, - что уныние овладело человеком со столь огромными шансами получить высочайшую художественную награду. Шли месяцы, а унылое лицо Мусидоса оставалось прежним, точно в ожидании какой-то перемены.

Но когда Мусидос поведал о болезни Калоса, в его печали уже не было ничего удивительного, ведь глубина и святость привязанности скульпторов была широко известна. Впоследствии многие навещали Калоса и действительно заметили бледность на его лице, и еще счастливую безмятежность. Мусидос же, точно обезумев от тревог, отправил прочь рабов желая собственными руками кормить и прислуживать другу. Скрытые за тяжелыми занавесками стояли две незаконченные статуи Тахе, едва тронутые в последнее время больным и его преданным другом.

По мере того как Калос слабел, несмотря на усилия озадаченных врачей и неутомимого друга, он желал, чтобы его чаще выносили в рощу, что он так любил. Там он просил, чтобы его оставляли в одиночестве, точно собираясь общаться с невидимыми созданиями. Мусидос даже давал согласие на подобные просьбы, хотя глаза его заполнялись слезами от мысли, что Калос больше жаждет внимания фавнов и дриад чем его. Наконец смерть приблизилась вплотную, и мысли Калоса стали блуждать в иных мирах. Мусидос, плача обещал ему склеп прекрасней надгробия Мавзолея, но Калос просил его более не говорить о мраморном великолепии. Лишь одно желание обитало в разуме умирающего, чтобы веточка с определенного оливкового дерева из рощи была похоронена на его могиле рядом с его головой. И ночью, в одиночестве, сидя в оливковой роще, Калос умер. Неописуемо прекрасен был мраморный склеп, который ошеломленный смертью Мусидос высек для своего возлюбленного друга. Казалось никто кроме Калоса не смог бы создать этот барельеф, на котором изображалось бы все великолепие Елисейских полей. И Мусидос не смог не похоронить рядом с головой Калоса оливковую ветвь из рощи.

Поначалу неистовое горе, сменилось смирением, и Мусидос принялся усердно трудиться над статуей Тахе. Все почести теперь достанутся ему, так как Тиран Сиракуз не заказал работу никому кроме него и Калоса. В его упорном труде нашли выход эмоции, и он каждый день прилежно работал, избегая развлечений, которые он однажды покинул. Вечера же он проводились рядом со склепом своего друга, где молодая олива росла рядом с изголовьем спящего. Так быстро росло это дерево и так странны были его очертания, что все видевшие его поражались, а Мусидоса оно, казалось, одновременно восхищало и отталкивало.

Через три года после смерти Калоса, Мусидос отправил послание Тирану и на торговой площади Тегеи шептались, что статуя закончена. К этому времени дерево у склепа приобрело удивительные размеры, превосходя прочие деревья своего вида, и расправило единственную тяжелую ветвь над комнатой в которой Мусидос работал. Многие посетители приходили увидеть чудовищное дерево, и столь же многие приходили полюбоваться искусством скульптора, так, что Мусидос редко бывал одинок. Но он не задумывался об огромном числе гостей, по правде, он казалось страшился оставаться один теперь, когда его всепоглощающая работа завершилась. Холодный же, горный ветер, сочась сквозь оливковую рощу и крону дерева на могиле, таинственным образом составлял едва различимые членораздельные звуки.

Тем вечером, когда эмиссары Тирана прибыли в Тегею, небеса были темны. И было доподлинно известно, что прибыли они перевезти великую статую Тахо и вознести вечную славу Мусидосу, и от того приняли их с большой сердечностью. Ночь принесла яростный порывы бури разбившейся о вершину горы Маэналус, и люди из Сиракуз были довольны, что уютно расположились в городе. Они рассказывали о своем прославленном Тиране и своем труде на него. А люди Тегеи рассказывали о добродетелях Мусидоса, и его тяжелом горе, и о его друге, так и не увенчанном за мастерство лавровым венком, и что возможно если бы он мог надеть лавровый венок вместо Калоса, то это бы его утешило. О дереве, что росло у могилы, рядом с головой Калоса, они так же рассказывали. Ветер пронзительно ревел все страшнее и сиракузцы и аркадцы молились Эолу.

В утреннем, солнечном свете тегейцы повели посыльных тирана вверх по склону к обиталищу скульптора, но ночной ветер совершил страшные вещи. Рабы рыдали на руинах, и среди оливковой рощи более не поднимались великолепные колоннады вокруг просторного зала, в котором Мусидос спал и упорно трудился. Эмиссары и тегейцы стояли охваченные ужасом, наблюдая среди развалин огромное, зловещее дерево, чей вид так походил на нелепого человека и чьи корни проникли в украшенную скульптурами гробницу Калоса. И страх и ужас лишь возрос, когда стали искать в разрушенном здании добродетельного Мусидоса и роскошную статую Тахе и не обнаружили ни малейших следов, ни Мусидоса, ни статуи. Среди руин обитал лишь хаос, и представители двух городов остались разочарованы; сиракузцам не досталась статуя, которую они увезли бы домой, тегейцы лишились скульптора, которого бы они увенчали. Тем не менее, через некоторое время сиракузцы получили великолепную статую из Афин, а тегейцы возвели над агорой чудесный храм прославляющий способности, добродетели и благочестие Мусидоса.

Но оливковая роща все еще стоит, как стоит дерево растущее у склепа Калоса, и старый пчеловод говорил мне, что временами ветви шепчут друг другу в ночном ветру, повторяя вновь и вновь. "Ойда! Ойда! - Я знаю! Я знаю!"

 

К О Н Е Ц

 

Прислал Дмитрий Готовцев.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+