Голос ночной птицы. Книга 2

В чем славы смысл, и кто ей судия? Моей же славы суть: мои друзья.
Уильям Батлер Йейтс "Снова в муниципальной галерее"

Книга вторая
Зло разоблаченное

Глава 1

Едва слышно доносился издали шум прибоя. Валы били по островам и песчаным мелям за болотом, по которому он сейчас пробирался с большим трудом. Впереди, почти исчезая в темноте, шел тот ночной путник - темное движущееся пятно на таком же темном фоне, - которого Мэтью безнадежно потерял бы из виду, если бы не слабый свет оранжевой луны, да и это скудное освещение ревниво закрывали полосы несущихся облаков.

Человек не впервые шел этим путем, это было ясно. И даже не второй раз. Он шагал быстро и уверенно, даже без помощи фонаря. Мэтью был готов к работе преследования в траве по пояс, через топь, затягивающую башмаки, но это был трудный и тяжелый путь.

Фаунт-Роял остался далеко позади. Мэтью прикинул, что они прошли не менее четверти мили от дозорной башни, которую легко обмануть, срезав прямо через сосновый лес. Если дозорный и не спал - в чем у Мэтью были серьезные сомнения, - то он смотрел на море. Кто подумает, что человек в здравом уме попрется через гиблые топи посреди ночи?

У ночного путника была явная цель, и она гнала его вперед. В траве справа послышалось шуршание, как будто там шевелилось что-то большое и недоброе, и Мэтью невольно прибавил ходу. Но в следующий момент обнаружил, что худшим его врагом было само болото, потому что он забрел в мелкую лужу, сомкнувшуюся вокруг колен, и едва не растянулся. Ил на дне засасывал ноги, и лишь невероятным усилием Мэтью вырвался на свободу. Но выбравшись, он обнаружил, что более не видит движения своей дичи. Он осматривался - вправо, влево, снова вправо, но темнота на этот раз по-настоящему опустила свой занавес.

И все же он знал, что человек должен идти в этом направлении. Мэтью снова отправился в путь, теперь уже лучше глядя, куда ступает. Да, болото - место коварное. Тот ночной путник, очевидно, много раз здесь ходил, если так легко избегает опасностей. Наверное, составил карту и выучил наизусть.

Прошло минуты три или четыре, но Мэтью так и не смог обнаружить в темноте движения. Оглянувшись, он увидел, что дорога провела его вокруг мыса. Черная полоса сосен и лировидных дубов отделяла сейчас его от дозорной башни, которая осталась почти в миле позади. А впереди простиралось только болото. Он задумался, повернуть назад или все-таки идти вперед. Все равно здесь видны только более или менее темные тени, так какой же смысл? Он все же сделал еще несколько шагов и снова остановился осмотреться. Возле ушей звенели комары, жаждущие крови. В зарослях квакали лягушки. Признаков других живых существ не было.

Что же могло привести сюда человека? Дикая глушь, и вряд ли хоть одна цивилизованная душа найдется между следами его ног и городом Чарльз-Тауном. Так что же могло понадобиться здесь ночному путнику?

Мэтью посмотрел на знамена звезд. Небо было таким огромным, горизонт таким широким, что жутко становилось. И само море смотрелось как темный континент. Стоя на этом берегу, имея за спиной незнакомый мир, Мэтью был более чем подавлен, будто его душевное равновесие и само его место на земле отвергалось подобной необъятностью. В этот момент ему стало ясно, зачем людям нужно строить города и деревни, окружая их стенами, - не только для защиты от индейцев и диких зверей, но для создания иллюзии власти над миром, слишком большим, чтобы его можно было укротить.

Вдруг созерцание его нарушилось. В море быстро, одна за другой, мелькнули две вспышки.

Мэтью готов был уже обернуться к Фаунт-Роялу, но сейчас застыл. Прошло несколько секунд - вспышки повторились.

Оттого, что произошло потом, у Мэтью заколотилось сердце. Не далее пятидесяти ярдов от него появился и был поднят в воздух зажженный фонарь. Он покачался взад-вперед и исчез - был закрыт, как предположил Мэтью, плащом ночного путника. Наверное, он либо пригнулся, чтобы зажечь спичку, либо сделал это под складками плаща. Как бы там ни было, на сигнал был дан ответ.

Мэтью присел под защиту болотных трав, едва высунув голову, чтобы видеть. Он желал бы посмотреть поближе и потому стал тихо и осторожно пробираться туда, где светил фонарь. Ему пришло на ум, что если он в таком положении наступит на ядовитое пресмыкающееся, то зубы вцепятся в самую чувствительную часть. Так ему удалось подобраться на тридцать футов к человеку в черном плаще, и здесь он вынужден был остановиться, потому что высокая трава кончилась.

Человек стоял на полосе слежавшегося песка, всего в нескольких ярдах от пенистых волн Атлантики. Он ждал, устремив взгляд на океан и прикрыв фонарь плащом.

Ждал и Мэтью. Вскоре - не прошло и десяти минут, в течение которых человек расхаживал по берегу, но с полоски не уходил, - Мэтью заметил тень, появившуюся из темноты моря. Только когда она уже была готова пристать к берегу, он разглядел весельную шлюпку, окрашенную в черный или темно-синий цвет. В ней сидели трое, и все в темной одежде. Двое выпрыгнули в прибой и вытащили шлюпку на берег.

Мэтью понял, что шлюпка отошла от большого судна, стоящего вдали от берега. И подумал он вот что: "Я нашел этого испанского шпиона".

- Привет! - произнес человек, оставшийся в лодке, и его акцент был дальше от испанского, чем Грэйвсенд от Валенсии. Он шагнул на берег. - Как жизнь?

Ночной путник ответил, но так тихо, что Мэтью ничего не разобрал.

- На этот раз семь, - сказал человек из лодки. - Должно вам хватить. Вытаскивайте! - Команда относилась к его двум спутникам, которые стали выгружать из лодки что-то вроде деревянных ведер. - Туда же? - спросил он у ночного путника и получил в ответ кивок. - Да вы человек привычек!

Ночной путник достал фонарь из складок плаща, и при желтом свете Мэтью увидел в профиль его лицо.

- Человек правильных привычек, - строго поправил Эдуард Уинстон. - Прекратите трескотню, закопайте их, и дело с концом!

Он опустил фонарь, с помощью которого показал своему собеседнику, что не в настроении балагурить.

- Ладно, ладно! - Лодочник полез на дно своей посудины, достал две лопаты и направился к границе зарослей травы на берегу, пройдя при этом в пятнадцати футах от укрытия Мэтью, а затем остановился возле купы низкорослых колючих пальм сабаль. - Здесь?

- Можно здесь, - согласился Уинстон.

- Тащите сюда! - велел человек своим матросам. - И побыстрее, не всю же ночь возиться!

Ведра, оказавшиеся запечатанными, перенесли на указанное место. Лодочник выдал своим людям две лопаты, и они начали копать яму в песке.

- Вы знаете, где третья лопата, - заметил ему Уинстон. - Могли бы воспользоваться ею, мистер Роулингс.

- Я вам не инджун какой-нибудь, - язвительно ответил Роулингс. - Я начальник!

- Просил бы вас быть точнее. Вы все же индеец, а ваш начальник - мистер Данфорт. И я предложил бы вам отработать деньги, которые он вам платит.

- Очень маленькие деньги, сэр! Очень маленькие за такую ночную работу!

- Чем быстрее они будут закопаны, тем быстрее вы сможете уехать.

- А зачем их вообще закапывать? Какой дьявол придет сюда их искать?

- Береженого Бог бережет. Оставьте одно ведро и заройте остальные без дальнейших пререканий.

Бормоча себе под нос, Роулингс полез в заросли пальм сабаль и вытащил оттуда заступ с короткой ручкой. Продолжая ворчать, он включился в работу своих спутников.

- А что там с ведьмой? - спросил он Уинстона. - Когда ее повесят?

- Не повесят. Сожгут на костре. Я думаю, что в ближайшие дни.

- И вы тогда свою кашу тоже уже сварите? Вместе со своим Данфортом?

- Сосредоточьтесь на работе, - предложил Уинстон. - Не обязательно глубоко, но зарыть их надо как следует.

- Ладно! Работаем, парни! Не хотим же мы лишней минуты болтаться здесь, на земле Сатаны?

Уинстон хмыкнул:

- Здесь или там, какая разница. Разве не всюду земля Сатаны?

Он звучно хлопнул себя по шее, казнив какого-то кровожадного зверя.

За несколько минут была вырыта яма, шесть ведер спрятаны в ней и забросаны песком. Роулингс был мастером изображать трудную работу: перекошенное лицо, тяжелое дыхание, но грунта своей лопатой перебросал не больше, чем если бы у него в руках была ложка. Когда ведра закопали, Роулингс отступил на шаг, вытер лоб локтем и сказал:

- Молодцы, молодцы! - будто поздравляя сам себя. Потом положил свое орудие обратно в заросли и широко улыбнулся Уинстону, который стоял и смотрел молча.

- Надеюсь, это была последняя ездка!

- Я думаю, еще месяц надо будет продолжать, - ответил Уинстон.

Улыбка Роулингса увяла.

- Ради какой надобности, если она уже сгорит?

- Я скажу, ради какой. Сообщите мистеру Данфорту, что я буду здесь в указанный час.

- Как прикажете, ваше величество! - Роулингс преувеличенно издевательски поклонился Уинстону, и его спутники засмеялись. - Что еще передать вашим подданным?

- Мы закончили дело, - холодно сказал Уинстон.

Он взялся за проволочную рукоять седьмого ведра, потом резко повернулся к Мэтью - который в испуге припал к земле - и пошел через траву.

- Никогда раньше не видел, как жгут! - крикнул Роулингс ему вслед. - Вы уж постарайтесь запомнить получше, чтобы рассказать мне в подробностях!

Уинстон не ответил, продолжая идти. Это направление, как с облегчением заметил Мэтью, проходило в двенадцати футах от его укрытия к западу. Уинстон прошел мимо, пряча фонарь под плащом и чуть посвечивая себе на дорогу. Мэтью предположил, что он погасит свечу намного раньше, чем появится в виду сторожевой башни.

- Хлыщ надутый! Я бы его пальцем свалил! - похвастался Роулингс своим спутникам, когда Уинстон ушел.

- Да чего там пальцем, на него и дунуть хватит! - отозвался один из них, а другой утвердительно хмыкнул:

- Вот это ты прав! Ладно, отваливаем с этой гальки побыстрее. Слава Богу, сегодня для разнообразия ветер попутный!

Мэтью приподнял голову, глядя, как эти трое возвращаются к своей шлюпке. Они оттолкнули ее от берега, первым через борт влез Роулингс, потом остальные. Разобрали весла - только большой начальник весла не взял, - и шлюпка двинулась сквозь пену прибоя. Вскоре ее поглотила тьма.

Мэтью знал, что, если достаточно долго подождать и как следует всмотреться, можно будет разглядеть признаки большего корабля на якоре поблизости - может быть, огонек спички, от которой раскуривают трубку, или блик лунного света на раздутом парусе. Но на это у него не было ни времени, ни настроения. Достаточно знать, что весельная шлюпка - не то судно, которое годится для морских путешествий.

Он посмотрел в сторону Фаунт-Рояла, куда ушел Уинстон. Убедившись, что остался один, Мэтью встал и от пассивной обороны перешел к активным действиям. Он нашел вскопанную почву под пальмами сабаль, где зарыли ведра, и, получив всего два болезненных укола шипов, схватился за спрятанную лопату.

Как и указал Уинстон, ведра закопали неглубоко. Все, что было Мэтью нужно, - это одно из них. Ведро, выбранное им, с виду было самое обыкновенное, крышка запечатана высохшей смолой, а весу в нем было что-то от семи до восьми фунтов. Забросав лопатой образовавшуюся полость, Мэтью убрал инструмент на место и пустился в обратный путь к Фаунт-Роялу, унося с собой ведро.

Путь обратно оказался ничуть не легче пути туда. Мэтью подумал, что особняк Бидвелла уже закрылся на ночь, и придется звонить в колокольчик, чтобы его впустили. Хочет ли он, чтобы его кто-нибудь видел с ведром в руке? Неизвестно, в какую игру играет Уинстон, но Мэтью не хотел давать ему знать, что карты поменялись. До определенной степени он доверял миссис Неттльз, но считал, что пока каждый житель этого проклятого городка еще перед судом. Так что же делать с ведром?

Была мысль, но она подразумевала доверие к одной личности. Двум, если считать жену Гуда. Однако Мэтью не терпелось ознакомиться с содержимым ведра, и весьма вероятно, что у Гуда найдутся инструменты, чтобы его открыть.

С неимоверной радостью Мэтью оставил болото позади, пробрался через сосновую рощу, чтобы не попасться на глаза часовому, и вскоре оказался перед дверью Джона Гуда. В нее он постучал как мог тихо, хотя в ушах его стук этот прозвучал оглушительно и должен был перебудить всех рабов в хижинах. К собственному ужасу, ему пришлось стучать и еще раз - причем сильнее, - пока не появилось светлое пятнышко огня за затянутым пленкой окном.

Дверь открылась. Высунулась свечка, а над ней - лицо Гуда с заспанными глазами. Он был готов не слишком вежливо приветствовать стучащего в такой час, но тут сперва увидел белую кожу, потом - обладателя оной, и пришел в себя.

- Ох... да, сар?

- У меня тут одна вещь, на которую надо посмотреть, - сказал Мэтью, протягивая ведро. - Можно войти?

Естественно, отказа не было.

- Чего там? - спросила Мэй с лежанки, когда Гуд ввел Мэтью в дом и закрыл дверь.

- Ничего, что тебя касалось бы, женщина, - ответил Гуд и зажег вторую свечку от первой. - Спи дальше.

Она перевернулась на другой бок, завернувшись до шеи в потертое одеяло.

Гуд поставил свечи на стол, и Мэтью установил ведро между ними.

- Я недавно проследовал за неким джентльменом в болота, - объяснил Мэтью. - Не стану вдаваться в подробности, но у него там закопано несколько таких ведер. Я хочу посмотреть, что там внутри.

Гуд пробежал пальцами по просмоленному краю крышки. Потом поднял ведро и повернул дном к свету. Там в дереве были выжжены буква "К" и ниже две буквы: "ЧТ".

- Клеймо изготовителя, - сказал Гуд. - Какой-то бочар из Чарльз-Тауна.

Он огляделся в поисках подходящего инструмента и выбрал здоровенный нож. Потом стал отбивать смолу, а Мэтью наблюдал с нетерпением. Отбив достаточно смолы, Гуд просунул нож под крышку и стал ее поднимать. Через секунду крышка поддалась, и Гуд снял ее.

До того, как зрению предстало содержимое ведра, в дело вступило обоняние.

- Ф-фу! - выдохнул Гуд, морща нос. Мэтью определил острый запах как серный, перемешанный с канифолью и свежесваренной смолой. И действительно, то, что было в ведре, выглядело как густая черная краска.

- Можно взять твой нож? - спросил Мэтью и помешал лезвием вонючую смесь. При этом появились желтые нити серы. Мэтью начал понимать, что это может быть, и картина складывалась не слишком красивая. - Есть у тебя сковородка, куда можно отложить капельку? И ложка заодно?

Гуд тут же достал чугунную сковородку и деревянную ложку. Мэтью зачерпнул порцию этого вещества в сковородку, так, чтобы только дно накрыло.

- Вот так, - сказал он. - А теперь посмотрим, что у нас тут.

Взяв ближайшую свечу, он опустил ее пламенем к сковороде.

Как только фитиль коснулся черной субстанции, она вспыхнула. Пламя играло синеватыми отблесками и горело так жарко, что Мэтью с Гудом пришлось отступить. Густая каша лопалась и потрескивала, пока огонь расходился шире. Мэтью взял сковородку и поднес к очагу, чтобы дым уходил в трубу. Даже при таком маленьком количестве вещества руку ему жгло прилично.

- Это варево самого Дьявола? - спросил Гуд.

- Нет, дело рук человеческих, - ответил Мэтью. - Может быть, химиков Сатаны. Называется "греческий огонь", и у него долгая история применения в морских войнах. Греки делали из него бомбы и метали их катапультами.

- Греки? При чем тут какие-то греки... гм... простите, ради Бога, сар.

- Да нет, ничего. Что ж, применение этого вещества, мне кажется, совершенно ясно. Наш любитель прогулок по болотам пылает склонностью к иллюминациям.

- Простите, сар?

- Наш джентльмен, - сказал Мэтью, не отводя глаз от все еще ярко пылающей сковородки, - любит видеть ярко освещенные дома. С помощью этого химиката он поджигает даже мокрое дерево. Я думаю, он наносит его на стены и на пол кистью. Потом поджигает в нескольких узловых точках... и пожарные неизбежно прибывают слишком поздно.

- То есть... - Истина начала доходить до Гуда. - Он вот этим сжигает дома?

- Именно так. Последний удар он нанес по зданию школы. - Мэтью поставил сковороду в золу очага. - Зачем ему это нужно, я понятия не имею. Но факт, что это ведро сделано в Чарльз-Тауне и доставлено сюда морем, плохо говорит о его лояльности.

- Доставлено морем? - Гуд долгим пристальным взглядом посмотрел на Мэтью. - Значит, вы знаете, кто этот человек?

- Знаю, но сейчас не готов назвать его имя. - Мэтью вернулся к столу и плотно закрыл ведро крышкой. - У меня есть просьба. Можешь ли ты взять эту штуку на хранение? Временно.

Гуд посмотрел на ведро с боязливым недоверием.

- А оно не взорвется, сар?

- Нет, оно загорается только от огня. Держи только его закрытым и от огня подальше. Можешь его завернуть в тряпку и обращаться так же бережно, как со своей скрипкой.

- Ну да, сар, - неуверенно согласился Гуд. - Только вряд ли кто-нибудь когда-нибудь сгорел от пиликанья на скрипке.

Уже от двери Мэтью предупредил:

- И ни слова никому про это. Если тебя спросят, меня здесь не было.

Гуд взял свечи и тут же убрал подальше от этой разрушительной силы.

- Ну да, сар. Только... вы же придете потом это забрать?

- Приду. Я думаю, что оно мне очень скоро понадобится. Но только когда будет точно известно, зачем Эдуард Уинстон жжет город своего работодателя, не стал он добавлять.

- Чем скорее, тем лучше для меня, - сказал Гуд, взглядом ища кусок мешковины, чтобы завернуть этот неприятный предмет.

Мэтью вышел из дома Гуда и направился в особняк, находившийся не слишком далеко, хотя и на расстоянии целого мира от хижин невольников. Мэтью знал, что надо побыстрее заснуть, потому что днем придется переделать много дел, но сам понимал, что в оставшиеся несколько часов темноты заснуть будет трудно: новые сведения начнут вертеться в мозгу, и он станет сам поворачивать их так и этак, пытаясь понять. Лошадиная похоть Сета Хейзелтона его более не занимала - преступление Эдуарда Уинстона нависло куда большей громадой. Этот человек поджигал дома, а пожары сознательно приписывал союзу Рэйчел с Дьяволом, с чем вполне были согласны и Бидвелл, и прочие жители города.

У Мэтью было твердое намерение подойти к двери и позвонить в звонок, если потребуется, но между намерением и деянием он отклонился на несколько градусов от курса и вскоре вновь оказался на заросшем травой берегу источника. Там он сел, подтянув колени к подбородку, и стал смотреть на гладь воды, а ум его волновали вопросы о том, что было, и о том, что могло быть.

Потом он решил прилечь и лег на спину в траве, глядя на потоки звезд между летящими облаками. Последней сознательной мыслью его была мысль о Рэйчел в темноте ее камеры, о Рэйчел, чья судьба зависела от его действий в оставшиеся несколько часов.

О Рэйчел.

 

* * *

 

Глава 2

Хор петухов разразился победными фанфарами. Мэтью открыл глаза навстречу розовому рассвету. Над ним бледнело небо, украшенное облаками с темно-алой подпушкой.

Он сел, втянул в себя сладкий воздух майского утра - первого, кажется, по-настоящему майского утра в этом году.

Где-то зазвонил колокол, и тут же ему отозвался другой, повыше тоном. Мэтью встал. Он услышал чей-то радостный крик на улице Гармонии, а потом увидел самое, быть может, красивое зрелище в своей жизни: солнце, золотой огненный шар, вставало над морем. Это было солнце творения, и само его прикосновение несло силу, пробуждающую землю. Мэтью поднял лицо к свету, и прозвонил третий колокол. На дубе возле источника защебетали две птицы. Щупальца стелющегося низко тумана еще цеплялись за землю, но это были жалкие и бедные родственники тех массивных грозовых туч, что так долго здесь господствовали. Мэтью стоял, вдыхая воздух, будто забыл, что такое весна, и действительно ведь забыл: не мокрая противная слякоть болота, но чистый легкий воздух, обещание новых начал.

Если было когда-нибудь утро, пригодное для изгнания Сатаны, то это было оно. Мэтью вытянул руки к небу, разминая затекшие мышцы спины, хотя с уверенностью можно сказать, что спать под открытым небом в траве предпочтительнее, чем бороться с Морфеем в тюрьме. Он смотрел, как усиливается свет солнца на крышах, дворах и полях Фаунт-Рояла, как бежит в панике туман. Конечно, ясная погода может продержаться всего день, а потом вернется дождь, но Мэтью осмелился думать, что маятник природы качнулся в благоприятную для Бидвелла сторону.

Сегодня утром у него было дело к хозяину Фаунт-Рояла. Оставив за спиной источник, он зашагал к особняку, ставни которого распахнулись навстречу воздуху. Вход уже отперли, и так как Мэтью считал себя более чем просто гостем, он открыл дверь, не позвонив в колокольчик, и поднялся по лестнице заглянуть к магистрату.

Вудворд еще спал, хотя либо сама миссис Неттльз, либо кто-то из служанок уже входил приотворить ставни его комнаты. Мэтью подошел к кровати и встал рядом, глядя на магистрата. Рот Вудворда был приоткрыт, и дыхание его звучало как слабый скрип заржавелых колес в механизме, который вот-вот откажет. Кровавые пятна на наволочке указывали на вчерашнюю работу ланцета доктора Шилдса - это уже стало вечерним ритуалом. Пластырь с каким-то обжигающим ноздри медикаментом был прижат к обнаженной груди больного, еще какая-то мазь блестела на губах и вокруг ноздрей в зеленых корках. На прикроватном столике стояли догоревшие дотла свечи, указывая, что Вудворд еще пытался с вечера читать документы, и сами эти документы соскользнули с кровати и теперь лежали на полу.

Мэтью стал подбирать бумаги, аккуратно разбирая их по порядку, сложил в стопку и уложил в деревянный ящик. Та часть, которую Мэтью унес к себе и прочел вчера, к его сожалению, не дала никаких новых идей. Сейчас он смотрел на лицо Вудворда, на желтоватую кожу, почти прилегающую к черепу, на бледно-красные веки, сквозь которые выпирали глазные яблоки. Паутинка мелких красных сосудов выступила по обеим сторонам носа. Кажется, он еще исхудал с того момента, как Мэтью его видел, хотя тут, возможно, дело было в перемене освещения. И еще он казался намного старше, морщины на лице стали глубже от страданий. Пятна на лысине потемнели на побледневшей коже. Он казался страшно хрупким, словно фарфоровая чашка. Видеть магистрата в таком состоянии было страшновато, но Мэтью не мог не смотреть.

Он видел и раньше маску Смерти. Он знал, что и сейчас смотрит на нее, прилипшую к лицу магистрата. Кожа сморщилась, черты заострились перед неизбежностью. Кинжал страха кольнул Мэтью в сердце, заворочался в кишках. Ему хотелось встряхнуть Вудворда, поставить его на ноги, заставить ходить, говорить, плясать... все что угодно, лишь бы не эта болезненность. Но нет... магистрату нужен отдых. Нужно выспаться долго и крепко под благотворным влиянием притираний и кровопускания. И сейчас появилась основательная причина надеяться на лучшее, появилась вместе с воздухом и солнцем! Да, лучше дать ему поспать, пока он проснется сам, сколько бы это ни тянулось, и пусть его лечит природа.

Мэтью осторожно коснулся правой руки Вудворда. И тут же отдернул руку, потому что, хотя тело магистрата было горячим, но на ощупь - влажно-восковым, и это Мэтью весьма встревожило. Вудворд тихо застонал во сне, веки его затрепетали, но он не проснулся. Мэтью попятился к двери - кинжал страха все еще колол в животе - и осторожно вышел в коридор.

Спустившись, он направился на звук столового прибора, скребущего по тарелке, и обнаружил Бидвелла за пиршественным столом. Хозяин Фаунт-Рояла расправлялся с завтраком, состоящим из кукурузных хлебцев, жареной картошки и костного мозга.

- А, вот и наш клерк в это прекрасное Божье утро! - провозгласил Бидвелл, набивая себе рот. Он был одет в павлиньей синевы костюм, рубашку с кружевными манжетами, а на голове красовался один из самых его прихотливо расчесанных и завитых париков. Бидвелл запил еду добрым глотком сидра и кивнул на стул, поставленный для Мэтью. - Садись и ешь!

Мэтью принял приглашение. Бидвелл подвинул в его сторону тарелку с кукурузными лепешками. Тарелка с костным мозгом последовала за ней.

- Миссис Неттльз мне сказала, что тебя не было в комнате, когда она стучала. - Бидвелл не переставал есть, когда говорил, и полупрожеванная еда вываливалась на подбородок. - Где ты был?

- Выходил, - ответил Мэтью.

- Выходил, - повторил Бидвелл с язвительной интонацией. - Это я знаю, что ты выходил. Выходил - куда? И что там делал?

- Я вышел, когда увидел, что горит школа. И в дом уже не вернулся.

- А, вот почему у тебя такой бледный вид! - Бидвелл потянулся ножом к куску жареной картошки и собрался уже наколоть его, как вдруг остановился. - Постой-ка! - Он прищурился. - Какими безобразиями ты в этот раз занимался?

- Безобразиями? Мне кажется, вы предполагаете худшее.

- Тебе кажется, а я точно знаю. На этот раз ты в чей сарай залез?

Мэтью посмотрел прямо ему в глаза:

- Разумеется, я вернулся в сарай кузнеца.

Наступило мертвое молчание. Потом Бидвелл захохотал. Нож его опустился и воткнулся в картофелину. Он взял ее с тарелки и остальные обугленные клубни пододвинул к Мэтью.

- Ну, я понимаю, что ты сегодня полон злобы! Но ладно, пусть ты молодой дурак, но не круглый же идиот, чтобы вернуться к Хейзелтону! Ну уж нет! Этот мужик тебя колом бы проткнул!

- Это если бы я был кобылой, - тихо сказал Мэтью, откусывая кусок лепешки.

- Что?

- Я говорил... я говорил, что буду остерегаться Хейзелтона.

- Вот именно. И это самая умная вещь, которую я от тебя слышал! - Бидвелл еще секунду продолжал есть так жадно, будто завтра король объявит любую еду вне закона, потом заговорил снова: - Тебе когда-нибудь в жизни приходилось работать полный день?

- Вы имеете в виду физический труд?

- А какой еще бывает труд для молодого парня? Конечно, физический! Тебе приходилось когда-нибудь потеть, перетаскивая кучу здоровенных ящиков на двадцать футов, потому что гад хозяин тебе сказал, что ты перетащишь, а не то... Тебе приходилось тянуть канат, пока ладони не потекут кровью, мышцы не затрещат и ты не начнешь нюнить, как младенец, но все равно будешь знать, что тянуть надо? Ты когда-нибудь на коленях скреб палубу щеткой, а потом опускался снова на колени и скреб ее заново, потому что гад хозяин на нее плюнул? Как? Приходилось?

- Нет, - ответил Мэтью.

- Ха! - Бидвелл кивнул, ухмыляясь. - А вот мне приходилось. И не раз! И я чертовски этим горд, надо сказать! А знаешь почему? Потому что это сделало меня человеком. А знаешь, кто был этот гад хозяин? Мой папаша. Да, мой родной отец, мир его праху.

Он наколол картофелину на нож с такой силой, будто хотел пробить тарелку и столешницу. Когда Бидвелл стал жевать, зубы его заскрипели жерновами.

- Ваш отец, очевидно, был весьма требовательным.

- Мой отец, - ответил Бидвелл, - поднялся из лондонской грязи, как и я. Первое, что я о нем помню, - это запах реки. И он эти доки и корабли знал как свои пять пальцев. Он начал грузчиком, но у него был дар работы с деревом, и он умел наложить заплату на корпус лучше всех, кто живет и жил на этой земле. Вот так он начал свое дело. Корабль здесь, корабль там. Больше, больше, и вот у него уже был свой сухой док. Да, он был суровым хозяином, но себе тоже спуску не давал, как и другим.

- И вы унаследовали дело от него?

- Унаследовал? - Бидвелл подарил Мэтью презрительным взглядом. - Я от него ничего не унаследовал, кроме нищеты! Отец осматривал корпус корабля перед ремонтными работами - вещь, которую он сотни раз делал, - когда вылетела секция гнилых досок, и он выпал в пробоину. Ему раздробило колени, началась гангрена, и хирург, чтобы спасти ему жизнь, отрезал обе ноги. Мне тогда было девятнадцать, и вдруг мне на шею свалились отец-калека, мать и две младшие сестры, одна из которых была болезненна до истощения. Ну вот, сразу выяснилось, что хозяином отец мой был суровым, но бухгалтером никаким. Записи доходов и долгов были просто ужасны - те, что вообще существовали. А тут налетели кредиторы, решившие, что вся компания будет продана, раз мой отец прикован к постели.

- Но вы ведь ее не продали? - спросил Мэтью.

- Еще как продал. Тому, кто предложил наибольшую цену. У меня не было выбора при таком состоянии бухгалтерии. Отец бушевал, как тигр. Он меня обзывал дураком и слабаком, клялся, что будет меня ненавидеть до гроба и за гробом, что я загубил его дело. - Бидвелл остановился хлебнуть из кружки. - Но я расплатился с кредиторами и закрыл все счета. Я добыл еду нам на стол и лекарства для младшей сестры, и оказалось, что еще осталось. Тут объявилась корабельная плотницкая, которая звала инвесторов, потому что расширялась. Я решил вложить в нее все до последнего шиллинга, чтобы участвовать в принятии решений. Фамилию мою тогда уже знали. Труднее всего было добыть еще денег, чтобы вложить их в дело, и я добыл их, нанимаясь на другие работы, а также малость блефуя за игорными столами. Потом были люди с куриным умишком, от которых надо было избавиться, - людишки, которые слушались только осторожности. Они никогда не осмеливались выиграть из страха проиграть.

Бидвелл жевал костный мозг, глаза его заволокло пеленой.

- К сожалению, фамилия одного из этих людишек красовалась на нашей вывеске. Ему спать не давали дюймы, а я мыслил милями. Он видел плотницкий верстак, а я - стапеля, где строятся корабли. Поэтому - хотя он был на тридцать лет меня старше и создал мастерскую на пустом месте, и поляна принадлежала ему, - я знал, что будущее за мной. Я предложил такой бизнес, который он бы никогда не одобрил. Я составил прогнозы прибылей и затрат, до последнего бревна и последнего гвоздя, и представил их на собрание всех пайщиков. И задал им вопрос: хотят они под моим руководством рискнуть ради великого будущего или так и будут бултыхаться по болотистой тропке под руководством мистера Келлингсворта? Двое проголосовали за то, чтобы выбросить меня за дверь. Остальные четверо - включая мастера-чертежника - решили взяться за новую работу.

- А мистер Келлингсворт? - приподнял брови Мэтью. - У него же наверняка было что сказать?

- Сперва он онемел от ярости. А потом... я думаю, ему стало легче, потому что он не хотел груза ответственности. Ему хотелось спокойной жизни подальше от призрака краха, витающего над сиянием успеха. - Бидвелл кивнул. - Да, я думаю, он давно искал повода, но ему нужен был толчок. Я ему его дал - вместе с весьма приличным выкупом за его долю и процентом будущих доходов... уменьшающимся со временем, естественно. Но на вывеске теперь было мое имя. Мое, и только мое. Таково было начало.

- Я так понимаю, что ваш отец вами был горд?

Бидвелл замолчал, глядя в никуда свирепыми глазами.

- Чуть ли не первым делом я купил ему пару деревянных ног. Самые лучшие, какие только можно было сделать в Англии. Я их ему принес. Он посмотрел на них. Я сказал, что они ему помогут научиться ходить. Сказал, что найму специалиста его обучать. - Бидвелл высунул язык и медленно облизнул верхнюю губу. - Он сказал... что не стал бы их носить, даже купи я ему пару настоящих ног и сумей приделать на место. Он сказал, чтобы я уносил их к Дьяволу, потому что предателю там самое место. - Бидвелл вдохнул и шумно выдохнул. - И это были последние слова, с которыми он в этой жизни ко мне обратился.

Не испытывая особо теплых чувств к Бидвеллу, Мэтью все же не мог ему не посочувствовать.

- Мне очень жаль...

- Жаль? - резко переспросил Бидвелл. - Это чего тебе жаль? - Он гордо выставил измазанный едой подбородок. - Что я добился успеха? Что я сам себя сделал? Что я богат, что я построил этот дом и еще не один построю? Что Фаунт-Роял станет центром морской торговли? Или что погода наконец прояснилась и дух моих горожан тоже поднимется? - Он пронзил ножом еще один кусок картофелины и сунул в рот. - Я так думаю, - сказал он, жуя, - что единственное, о чем ты сожалеешь, это о неминуемой казни проклятой ведьмы, потому что ты не сможешь задрать ей юбку! - Тут нечестивая мысль пришла ему в голову, и глаза его заблестели. - А! Так вот где ты был всю ночь! С ней, в тюрьме? Да, кто бы сомневался! Проповедник Иерусалим мне говорил вчера, как ты его ударил! - Вудворд мрачно улыбнулся: - Ну и как? Ты ему в рот дал, а она у тебя в рот взяла?

Мэтью медленно положил ложку и нож. Внутри него бушевал огонь, но он ответил холодно:

- У проповедника Иерусалима свои планы на Рэйчел. Считайте как вам хочется, но знайте, что он водит вас за нос.

- О да! А она тебя за нос не водит? Да нет, куда там за нос! Я прямо вижу ее на коленях возле решетки и тебя с другой стороны. Прелестная картинка!

- Прелестную картинку я сам сегодня ночью видел, - произнес Мэтью. Огонь стал пробивать стену самообладания. - Когда я пошел в...

Он сумел остановиться до того, как проболтался Бидвеллу об эскападе Уинстона и ведрах греческого огня. Нет, его не разозлят настолько, чтобы он рассказал то, что знает, раньше, чем будет готов. Он уставился на собственную тарелку, гоняя желваки на скулах.

- Никогда не видел юнца, так набитого перцем пополам с дерьмом, - продолжал Бидвелл уже спокойнее, но явно не интересуясь, что мог бы сказать Мэтью. - Дай тебе волю, мой город превратился бы в приют для ведьмы. Ты даже своему бедному больному хозяину пошел наперекор, лишь бы спасти тело этой женщины от костра! Знаешь, тебе бы надо пойти в какой-нибудь монастырь в Чарльз-Тауне и стать монахом, чтобы спасти душу. Или в любой бардак и там трахать шлюх, пока глаза не лопнут.

- Мистер Роулингс, - сказал Мэтью сдавленным голосом.

- Как?

- Мистер Роулингс, - повторил Мэтью, осознав, что ступил одной ногой в трясину. - Вы знаете это имя?

- Нет. А откуда я должен его знать?

- Мистер Данфорт, - сказал Мэтью. - Это имя вы знаете?

Бидвелл поскреб подбородок.

- Это - знаю. Оливер Данфорт - владелец судов и доков в Чарльз-Тауне. Были у меня с ним небольшие трения насчет прохождения поставок. А что такое?

- Один человек при мне его назвал, - пояснил Мэтью. - Я никого с такой фамилией не знал, так что заинтересовался, кто бы это мог быть.

- А кто его называл?

Мэтью увидел перед собой образующийся лабиринт и должен был быстро найти из него выход.

- Мистер Пейн, - сказал он. - Это еще до того, как я отправился в тюрьму.

- Николас? - Бидвелл нахмурился. - Странно.

- А почему? - У Мэтью подпрыгнуло сердце.

- Да потому, что Николас Оливера Данфорта на дух не переносит. У них вечно были стычки насчет доставки грузов, так что я стал посылать туда Эдуарда. Николас тоже ездит - защищать Эдуарда от опасностей дороги, но дипломат у нас Эдуард. Не понимаю, с чего бы Николасу говорить о Данфорте с тобой.

- На самом деле не со мной. Я просто случайно услышал это имя.

- Так у тебя еще и уши длинные? - Бидвелл хмыкнул и допил кружку. - Я мог бы и сам догадаться!

- Мне кажется, мистер Уинстон - ценный и преданный работник, - попробовал зайти с другой стороны Мэтью. - Он давно у вас?

- Восемь лет. А к чему все эти вопросы?

- Только ради моего любопытства.

- Так ради Бога, оставь их при себе! С меня хватит!

Бидвелл оттолкнул кресло и встал, собираясь уходить.

- Пожалуйста, уделите мне еще одну минуту, - попросил Мэтью, тоже вставая. - Клянусь Богом, я не буду к вам больше приставать с вопросами, если вы сейчас ответите только еще на несколько.

- А зачем? Что ты хочешь знать про Эдуарда?

- Не про мистера Уинстона. Про источник.

Бидвелл смотрел на него так, будто не знал, смеяться или плакать.

- Про источник? Ты совсем спятил?

- Про источник, - твердо повторил Мэтью. - Мне бы хотелось знать, как его нашли и когда.

- Нет, ты всерьез? Боже мой, ты действительно всерьез! - Бидвелл собрался было напуститься на Мэтью, но из него будто вышел воздух, прежде чем он начал. - Ты меня достал, - признался он. - Просто утомил.

- Сделайте мне приятное в такое прекрасное утро, - не отставал Мэтью. - Я повторяю свое обещание не изводить вас больше вопросами, если вы мне расскажете, как вы нашли этот источник.

Бидвелл тихо засмеялся и покачал головой:

- Ну ладно. Надо тебе знать, что, помимо утвержденных короной исследователей, есть люди, которые ведут частные розыски по заказу отдельных лиц или компаний. Одного из них я нанял, чтобы найти место для поселка с источником пресной воды не ближе сорока миль от Чарльз-Тауна. Я подчеркнул, что нужен доступ к морю, но не обязательно прямо на берегу. Болото я могу осушить, поэтому наличие такового терпимо. Кроме того, нужен был в изобилии строительный лес и место, которое можно защитить от набегов пиратов и индейцев. Когда найдено было такое место - вот это, - я представил результаты исследований и свои планы королевскому двору, а потом ждал два месяца разрешения на покупку этой земли.

- И его легко дали? - спросил Мэтью. - Или кто-нибудь пытался помешать?

- До Чарльз-Тауна дошли известия. Создали коалицию наемных стервятников-юристов, которые налетели и пытались расстроить сделку, но я их уже опередил. Я подмазал столько ладоней, что меня можно было бы назвать масленкой, я даже бесплатно исполнил всю позолоту на яхте администратора колонии, чтобы он там повернул в нужную сторону нужные головы на Темзе.

- Но вы не приезжали смотреть землю до того, как ее купили?

- Нет, я доверял Аронзелу Херну. Тому человеку, которого я нанял. - Бидвелл достал табакерку из кармана сюртука, открыл и шумно втянул щепоть. - Конечно, я видел карту. Она отвечала моим потребностям, и это все, что мне надо было знать.

- А источник?

- Да что источник, парень? - Терпение Бидвелла подходило к концу, как веревка, перетираемая обломком дерева.

- Я знаю, что была составлена карта земель, - пояснил Мэтью, - но источник? Херн делал замеры? Насколько он глубок и откуда течет в него вода?

- Она течет из... не знаю. Откуда-то. - Бидвелл взял вторую понюшку. - Я знаю, что есть в лесах еще ключи. Их видел Соломон Стайлз и пил из них в охотничьих походах. Полагаю, они все соединяются под землей. А насчет глубины... - Он задумался, держа щепоть возле ноздрей. - А вот это странно.

- Что именно?

- Вот такой разговор насчет источника. Помнится, мне еще кто-то задавал подобные вопросы.

Ищейка в Мэтью встрепенулась.

- И кто это был?

- Это... один землемер из города. Где-то через год после того, как мы начали строить. Он составлял карту дороги от Чарльз-Тауна досюда и хотел составить заодно карту Фаунт-Рояла. Помню, его тоже интересовала глубина источника.

- И он делал замеры?

- Да, делал. Его ограбили индейцы невдалеке от наших ворот. Дикари унесли все его инструменты, поэтому я велел Хейзелтону изготовить для него веревку с грузом. И еще для него построили плот, чтобы он в разных местах озера мог замерять глубину.

- Ага, - тихо сказал Мэтью пересохшими губами. - Землемер без инструментов. Вы не знаете, он нашел глубину источника?

- Насколько я помню, в самой глубокой точке что-то около сорока футов.

- И этот землемер приехал один?

- Один. Верхом. Помню, он говорил мне, что оставил дикарей копаться в его мешке и был рад унести собственный скальп. У него еще была бородища, так что они могли и с лица тоже кожу содрать.

- Борода, - сказал Мэтью. - А был он молодой или старый? Высокий или низенький? Худой или толстый?

Бидвелл посмотрел на него тупо:

- У тебя ум мечется, как таракан. Какая, к черту, разница?

- Мне действительно хотелось бы знать, - настаивал Мэтью. - Какого он был роста?

- Ну... выше меня, кажется. Мне только борода запомнилась.

- А какого она была цвета?

- Кажется... темно-каштановая. Может быть, с сединой. - Он нахмурился. - Ты же не думаешь, что я до черточки буду помнить случайного человека, который проезжал здесь четыре года назад? И в чем смысл всех этих дурацких вопросов?

- А где он остановился? - спросил Мэтью, равнодушный к явно разгорающемуся гневу Бидвелла. - Здесь, в доме?

- Я предложил ему комнату. Насколько я помню, он отказался и попросил одолжить ему палатку. Две или три ночи он спал снаружи. Это было в начале сентября, когда достаточно тепло.

- Дайте-ка я угадаю, где стояла палатка, - сказал Мэтью. - Рядом с источником?

- Вполне возможно. И что из того? - Бидвелл склонил голову набок; крошки табака расположились вокруг его ноздрей.

- Я думаю над одной теорией, - сообщил Мэтью.

Бидвелл захихикал. Почти как женский смех - так он был част и высок, и тут же Бидвелл поднес руку ко рту и покраснел.

- Теорией, - сказал он, готовый снова засмеяться. Он так старался сдержать веселье, что у него задрожали челюсти и набитый кукурузными лепешками живот. - Клянусь Богом, у тебя на каждый день есть дежурная теория?

- Смейтесь, если хотите, но скажите мне вот что: на кого работал этот землемер?

- На кого? Минутку... у меня есть теория! - Бидвелл насмешливо выпучил глаза. - Я думаю, он работал на Совет Земель и Плантаций! Есть, как ты знаешь, такой административный орган.

- То есть он вам сказал, что работает на этот Совет?

- Хватит, пацан! - заорал Бидвелл. Шхуна его терпения пропорола брюхо на скалах. - Надоело!

Он обошел Мэтью и вышел из зала. Мэтью тут же побежал за ним.

- Сэр, прошу вас! - сказал он, когда Бидвелл подходил к лестнице. - Это важно! Землемер сказал, как его зовут?

- Тьфу ты! - ответил Бидвелл, начиная подниматься. - Да ты полный псих!

- Фамилия? Вы можете вспомнить, как его звали?

Бидвелл остановился, поняв, что не в силах стряхнуть эту блоху, от которой чертовский зуд. Он оглянулся на Мэтью, и глаза его горели.

- Нет, не могу! Уинстон водил его по городу, так что иди приставай к нему и оставь меня в покое! Честное слово, от тебя сам Сатана мог бы сбежать в монастырь! - Он ткнул пальцем в своего собеседника. - Но этот радостный день ты мне не испортишь, нет, сэр! Солнце, слава Богу, вышло на небо, а как только сгорит проклятая ведьма, мой город снова начнет расти! Так что иди в тюрьму и скажи ей, что Роберт Бидвелл неудач не знал, не знает и не будет знать!

Вдруг кто-то показался наверху лестницы. Первым его, конечно, увидел Мэтью, и его пораженное лицо заставило Бидвелла обернуться.

Вудворд прислонился к стене. Кожа его была того же цвета, что заляпанная кашей полотняная рубашка. Испарина блестела на осунувшемся лице, глаза покраснели и помутнели от боли.

- Магистрат! - воскликнул Бидвелл, взбегая на лестницу, чтобы поддержать его. - Я думал, вы спите!

- Я спал, - ответил он сипло, хотя разговор громче шепота причинял горлу тяжелые страдания. - Но кто может спать... под артиллерийскую дуэль?

- Я прошу прощения, сэр. Ваш клерк снова вызвал у меня приступ дурных манер.

Магистрат посмотрел в глаза Мэтью, и тот сразу понял, что оказалось столь важным, чтобы поднять его с постели.

- Я закончил обдумывание, - сказал Вудворд. - Пойди приготовь бумагу и перо.

- То есть... то есть... - Бидвелл едва сдерживался, - то есть вы приняли решение?

- Иди приготовь, - повторил Вудворд и обратился к Бидвеллу: - Не будете ли вы так добры помочь мне добраться до постели?

Бидвелл готов был подхватить магистрата на руки и отнести, но чувство приличия победило. Мэтью поднялся по лестнице и вместе с хозяином Фаунт-Рояла провел Вудворда по коридору к его комнате. Снова оказавшись в постели, на измазанной кровью подушке, Вудворд сказал:

- Спасибо, мистер Бидвелл. Вы можете удалиться.

- Если вы не возражаете, я хотел бы остаться и услышать приговор.

Бидвелл уже закрыл дверь и занял позицию рядом с кроватью.

- Возражаю, сэр. Пока приговор не прочитан обвиняемому... - Вудворд остановился перевести дыхание, - он является внутренним делом суда. Иначе поступать не подобает.

- Да, но...

- Удалитесь, - сказал Вудворд. - Ваше присутствие задерживает нашу работу. - Он раздраженно глянул на Мэтью, который стоял в ногах кровати. - Перо и бумагу! Живо!

Мэтью отошел к ящику с документами, где лежали также листы чистой бумаги, перо и чернильница.

Бидвелл направился к двери, но перед выходом не мог не попытаться еще раз.

- Скажите мне только одно: не приказать ли вытесать и установить столб?

Вудворд зажмурился от неудовольствия при виде такого отсутствия чувства собственного достоинства. Потом открыл глаза и произнес сухо:

- Сэр... вы можете сопровождать Мэтью при чтении обвиняемой моего приговора. А теперь, пожалуйста... оставьте нас.

- Хорошо, хорошо. Я ухожу.

- И, мистер Бидвелл... пожалуйста, воздержитесь от пребывания в коридоре.

- Мое слово джентльмена. Я буду ждать внизу.

Бидвелл вышел и закрыл дверь.

Вудворд глядел в окно на солнечное веселое утро. День обещается чудесный, подумал он. Такого хорошего утра он не видал в лучшие дни месяца.

- Датируй приговор, - велел он Мэтью, хотя это вряд ли было необходимо.

Мэтью сел на табурет возле кровати, приспособив на коленях ящик с документами как пюпитр для письма. Окунув перо в чернильницу, он написал наверху листа: "Мая семнадцатого числа, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова".

- Преамбулу, - подсказал Вудворд. Глаза его смотрели куда-то за пределы этого мира.

Мэтью написал вводную часть. Это ему приходилось столько раз делать в разных обстоятельствах, что он знал правильную формулировку. Потребовалось лишь несколько минут и несколько маканий пера в чернильницу.

"Постановлением достопочтенного королевского магистрата Айзека Темпля Вудворда в сей день в поселении Фаунт-Роял, колония Каролина, относительно обвинения в убийстве и колдовстве, подробности коего изложены ниже, против подсудимой, жительницы указанного поселения, известной под именем Рэйчел Ховарт..."

Мэтью пришлось прерваться из-за судороги в пишущей руке.

- Продолжай, - сказал Вудворд. - Эту работу надо сделать.

У Мэтью во рту будто зола была насыпана. Он снова обмакнул перо и стал писать, на этот раз произнося слова вслух:

- По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую...

Он снова остановился, держа занесенное перо, готовое записать решение магистрата. Кожу на лице нестерпимо стянуло, под черепом пылал огонь.

Вдруг Вудворд щелкнул пальцами. Мэтью посмотрел на него вопросительно, а когда магистрат приложил палец к губам и показал на дверь, Мэтью понял, что он хочет сообщить. Он тихо отложил письменные принадлежности и ящик с документами, встал, подошел к двери и внезапно открыл ее.

Бидвелл стоял на одном колене в коридоре, с ужасно занятым видом полируя рукавом правый башмак. Повернув голову, он посмотрел на Мэтью, приподняв брови, будто спрашивая, зачем это клерк так выходит, крадучись.

- Слово джентльмена! - про себя прошипел Вудворд.

- Я думал, вы пошли ждать внизу, - напомнил Мэтью Бидвеллу, который перестал яростно полировать верх ботинка и начал подниматься с пола с видом оскорбленного достоинства.

- А что, я разве говорил, что побегу со всех ног? Я тут заметил пятно на ботинке!

- Пятно на вашей честности, сэр! - сказал Вудворд с таким огнем, который никак не совмещался с его водянистым состоянием.

- Ладно, я пошел! - Бидвелл поднял руку и поправил парик, который слегка съехал в процессе вставания с пола. - Как вы не можете понять, что мне хочется знать? Я же столько ждал!

- Можете подождать еще немного. - Вудворд жестом приказал ему выйти. - Мэтью, закрой дверь.

Мэтью вернулся на место, положил на колени ящик и приготовился писать.

- Прочти снова, - велел Вудворд.

- Сейчас, сэр. - Мэтью набрал в грудь воздуху. - По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую...

- Виновной, - донесся шепот. - С оговоркой. Данная оговорка состоит в том, что подсудимая не совершала убийство непосредственно, но вызвала его совершение своими словами, действиями или содействием.

- Сэр! - произнес Мэтью со стучащим сердцем. - Прошу вас! Ведь нет же никаких улик, что...

- Молчать! - Вудворд приподнялся на локтях, лицо его исказилось смесью гнева, досады и боли. - Я не собираюсь больше выслушивать твои особые мнения, ты понял? - Он впился в Мэтью глазами. - Записывай следующее обвинение.

Мэтью мог бы бросить перо и перевернуть чернильницу, но он этого не сделал. Он знал свой долг, согласен он с решением магистрата или нет. Поэтому он проглотил скопившуюся в горле горькую желчь, обмакнул перо - сволочное оружие слепого разрушения - и снова заговорил, повторяя то, что писал:

- По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую...

- Виновной, с оговоркой. Той же, что и выше. - Вудворд посмотрел на Мэтью - у него снова рука отказалась записывать. - Я бы хотел сегодня все-таки закончить.

У Мэтью не было другого выбора, как записать приговор. Жар стыда жег ему щеки. Теперь, конечно, он уже знал, каково будет следующее решение.

- По обвинению в колдовстве... я признаю вышеназванную подсудимую...

- Виновной, - быстро сказал Вудворд. Он закрыл глаза, откинул голову на измазанную подушку, с трудом дыша. Мэтью слышал тяжелые хрипы в его легких.

- Запиши преамбулу приговора.

Мэтью писал как в трансе: "Властью, данной мне как магистрату колонии, я настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рэйчел Ховарт к..."

Он поднял перо от бумаги и ждал.

Вудворд открыл глаза и уставился в потолок. Прошла минута. Слышно было пение птиц на весеннем солнце.

- К сожжению на костре, как предписывает Королевский Закон, - произнес Вудворд. - Приговор подлежит исполнению в понедельник, мая двадцать второго дня, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова. - Глаза его повернулись на миг к Мэтью, который не шевельнулся. - Записывай.

И снова он превратился в бесчувственную плоть, приложение к инструменту. На бумаге появились строки.

- Дай сюда. - Вудворд протянул руку и взял документ. Он прищурился, читая его в свете, льющемся из окна, потом удовлетворенно кивнул. - Перо, пожалуйста.

Мэтью хватило присутствия духа - или, точнее, уважения к своей работе - обмакнуть перо в чернильницу и стряхнуть лишнее перед тем, как его передать.

Вудворд подписался полным именем и внизу поставил должность: "Магистрат Колонии". Обычно за этим последовала бы восковая печать, но она пропала в руках негодяя Уилла Шоукомба. Потом магистрат вернул ожидавшему Мэтью перо и бумагу. Все еще двигаясь как в пелене тумана, Мэтью поставил свою подпись под подписью Вудворда и написал должность: "Клерк Магистрата".

И все.

- Можешь прочесть это подсудимой, - сказал Вудворд, стараясь не глядеть в лицо своего клерка, потому что знал, что там увидит. - Возьми с собой Бидвелла, поскольку ему тоже следует это услышать.

Мэтью понял, что нет смысла оттягивать неизбежное. Он медленно встал, с затуманенной все еще головой, и направился к двери.

- Мэтью? - позвал Вудворд. - Не знаю, стоит ли говорить... ты меня считаешь бессердечным и жестоким. - Он запнулся, сглотнул густой гной. - Но вынесен должный приговор. Ведьма должна быть сожжена... ради общего блага.

- Она невиновна, - сумел выговорить Мэтью, не поднимая глаз. - Я не могу сейчас ничего доказать, но я буду продолжать...

- Ты себя обманываешь... и пора уже самообманам исчезнуть.

Мэтью повернулся к магистрату. Глаза его горели холодной яростью.

- Вы неправы, сэр, - сказал он. - Рэйчел не ведьма, а пешка в чужих руках. О да, все условия для сожжения на костре соблюдены, и все в полном соответствии с законом, но будь я проклят, если я позволю, чтобы человек, в невиновности которого я уверен, расстался с жизнью на основании фантазий и показаний с чужих слов!

- Твое дело - прочитать приговор! - просипел Вудворд. - Не более и не менее!

- Я его прочитаю, - кивнул Мэтью. - Потом я глотну рома, чтобы прополоскать рот от этой гадости, но я не сдамся! Если она будет сожжена в понедельник, то у меня есть пять дней, чтобы доказать ее невиновность, и видит Бог, я это сделаю!

У Вудворда был уже готов остужающий ответ, но силы его оставили.

- Делай, что должен делать, - сказал он. - Я не могу ведь... защитить тебя от твоей ночной птицы?

- Единственное, чего я боюсь, - что Рэйчел сожгут раньше, чем я смогу изобличить настоящего убийцу ее мужа и преподобного Гроува. Если выйдет так, я не знаю, как буду дальше жить.

- Господи Иисусе! - Это был почти стон. Вудворд закрыл глаза, чувствуя себя на грани обморока. - Она так сильно тобой владеет... и ты даже не осознаешь этого.

- Она владеет моим доверием, если вы это имеете в виду.

- Она владеет твоей душой. - Глаза Вудворда открылись. В один миг они запали и налились кровью. - Я мечтаю о той минуте, когда мы покинем этот город. Вернемся в Чарльз-Таун... к цивилизации и здравому рассудку. Когда меня вылечат и я снова буду здоров, все это останется позади. И тогда... когда ты снова станешь видеть ясно... ты поймешь, какой опасности избежал.

Мэтью должен был уйти - речь магистрата превратилась в лепет. Он не мог видеть этого человека - такого гордого, величественного и такого правильного - на грани превращения в оглупленного горячкой идиота.

- Я иду, - сказал он, но остановился перед выходом из спальни. Голос его стал мягче: в суровости не было бы смысла. - Вам ничего не нужно?

Вудворд с трудом сделал вдох и выдохнул.

- Я хочу... - начал он, но агонизирующее горло грозило закрыться, и ему пришлось начать снова. - Я хочу... чтобы было как раньше... между нами. До того, как мы приехали в этот ужасный город. Я хочу, чтобы мы вернулись в Чарльз-Таун... и жили дальше, будто этого ничего никогда не было. - Он с надеждой посмотрел на Мэтью. - Хорошо?

Мэтью стоял у окна, глядя на залитый солнцем поселок. Небо голубело, хотя ощущалось, что еще может хлынуть ливень. Он знал, что хочет услышать от него магистрат. Он знал, что ему так будет легче, но это была бы ложь. И он сказал тихо:

- Я бы очень хотел, чтобы это было возможно, сэр. Но мы с вами оба знаем, что это не так. Я смогу быть вашим клерком... я смогу быть под вашей опекой и жить в вашем доме... но я взрослый человек, сэр. Если я откажусь от битвы за правду, когда я ее вижу, что же я буду за человек? Уж конечно, не тот, каким вы меня учили быть. Поэтому... ты меня просишь о том, чего я не в силах тебе дать, Айзек.

Долгое, мучительное молчание. Потом раздался пустой, высохший голос магистрата:

- Оставь меня.

Мэтью вышел, унося ненавистный приговор вниз по лестнице, где ожидал Бидвелл.

 

* * *

 

Глава 3

- Магистрат вынес свое решение, - сказал Мэтью.

Рэйчел, сидевшая на скамье, завернувшись в грубое одеяние и надвинув на голову капюшон, не шелохнулась, когда Мэтью с Бидвеллом вошли в тюрьму. Сейчас она только кивнула, показывая, что понимает, какой документ сейчас будет прочтен.

- Давай послушаем!

Бидвелл так спешил, что потребовал идти пешком, а не ждать, пока будут готовы лошади и карета, и сейчас грыз удила от нетерпения.

Мэтью встал под люком в крыше, который был открыт. Развернув документ, он стал читать преамбулу спокойным, лишенным эмоций голосом. Бидвелл у него за спиной бегал туда-сюда. Но хозяин Фаунт-Рояла резко остановился, когда Мэтью дошел до фразы, начинавшейся словами: "Я признаю вышеназванную подсудимую виновной".

Раздался увесистый стук - это Бидвелл ударил кулаком по ладони в победном восторге. Мэтью вздрогнул, но внимание его было все обращено на Рэйчел.

- С оговоркой, - продолжал Мэтью. - Подсудимая не совершала убийство непосредственно, но вызвала его совершение своими словами, действиями или содействием.

- Ну да, но это ведь то же самое? - провозгласил ликующий Бидвелл. - С тем же успехом она могла сделать это собственными руками!

Мэтью чистейшим усилием воли сумел продолжать:

- По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую виновной, с оговоркой. - При слове "виновной" Рэйчел тихо вскрикнула и опустила голову. - Данная оговорка состоит в том, что подсудимая не совершала убийство непосредственно, но вызвала его совершение своими словами, действиями или содействием.

- Великолепно, великолепно!

Бидвелл радостно хлопнул в ладоши.

Мэтью яростно поглядел на его расплывшуюся физиономию.

- Вы не могли бы себя сдерживать? Здесь не пятицентовый балаган, где нужны возгласы с галереи для идиотов!

Бидвелл лишь расплылся шире.

- Да говори что хочешь! Только продолжай читать этот благословенный приговор!

Работа Мэтью - столько раз выполненная по повелению магистрата перед преступниками обычными и экстраординарными - превратилась в испытание выдержки. Он должен был читать дальше.

- По обвинению в колдовстве, - читал он Рэйчел, - я признаю вышеназванную подсудимую... - Тут ему почти наглухо сдавило горло, но страшное слово должно было быть произнесено, - виновной.

- О радостное слово! - чуть не крикнул Бидвелл.

Рэйчел не издала ни звука, только подняла дрожащую руку, будто то слово, которое неминуемо должно быть сказано, обрушится физическим ударом.

- Властью, данной мне как магистрату колонии, - читал Мэтью, - я настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рэйчел Ховарт к сожжению на костре, как предписывает Королевский Закон. Приговор подлежит исполнению в понедельник, мая двадцать второго дня, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова.

Закончив ненавистную работу, Мэтью уронил руку с документом.

- Часы твои сочтены! - сказал стоящий у него за спиной Бидвелл. - Пусть твой хозяин спалил сегодня школу, мы отстроим ее!

- Мне кажется, вам следует удалиться, - сказал Мэтью, слишком опустошенный, чтобы повысить голос.

- И ты пойдешь к своей награде на том свете, зная, что все твои попытки уничтожить мой город пропали зря! - бушевал Бидвелл. - Когда ты сдохнешь, Фаунт-Роял поднимется снова в силе и славе!

На эти язвительные комментарии Рэйчел не ответила, если вообще услышала их сквозь пелену обрушившегося на нее несчастья.

Но Бидвелл еще не закончил.

- Воистину это день, данный Богом! - Он не смог сдержаться: протянул руку и хлопнул Мэтью по спине. - Вы отличную работу сделали с магистратом! И превосходный приговор! А теперь... я должен бежать распорядиться насчет приготовлений! Чтобы вырезали столб, и, клянусь кровью Христовой, это будет лучший столб из всех, у которых была сожжена любая чертова ведьма! - Он бросил сквозь решетку гневный взгляд на Рэйчел. - Пусть твой хозяин всех своих демонов с цепи спустит на нас, чтобы вредить нам отныне и до утра понедельника, но мы это вытерпим! В этом, ведьма, можешь не сомневаться! И скажи своему чернохренному псу, что Роберт Бидвелл не знал в своей жизни неудач, и Фаунт-Роял не станет исключением! Слышишь? - Он уже обращался не к Рэйчел, а озирал тюрьму, и голос звучал надменно и громогласно, будто посылая предупреждение ушам самого Дьявола. - Мы будем жить здесь и процветать, какие бы мерзости ты ни напустил на нас!

Кончив хлопать крыльями, Бидвелл направился к выходу, но остановился, заметив, что Мэтью за ним не пошел.

- Пошли! Прочитаешь приговор на улицах!

- Я подчиняюсь приказам магистрата, сэр. Если он потребует, чтобы я прочел это публично, я так и сделаю, но не раньше, чем он прикажет.

- Нет у меня ни времени, ни настроения с тобой пререкаться! - Тут губы Бидвелла скривились в мерзкой усмешке. - А-а! Да, понимаю, чего ты тут забыл! Собираешься ее утешать! Видел бы Вудворд эту душещипательную сцену, она бы его еще на два шага к могиле подтолкнула!

Первым побуждением Мэтью было подойти и дать по роже так, чтобы то, что у этого типа вместо мозгов, из ушей брызнуло. Но весьма вероятная последующая дуэль ничего не дала бы, кроме работы могильщику да еще перевранного на табличке имени. Поэтому он сдержался и только бросил на Бидвелла кинжальный взгляд.

Бидвелл заржал, и это было как дуновение мехов на сдерживаемый Мэтью жар.

- Нежная и трогательная минутка между ведьмой и ее последним завоеванием! Клянусь, лучше бы тебе было полежать на коленях миссис Неттльз! Но делай что хочешь! - Следующая колкость была адресована Рэйчел: - Демоны, старики или младенцы в джунглях - тебе безразличен вкус, кого ты сосешь! Ладно, порадуйся напоследок, потому что в ближайший понедельник ты дорого за все заплатишь!

Он повернулся и совершил свой выход, подобно надменной птице, синева которой была цветом его костюма.

Когда же Бидвелл ушел, Мэтью понял, что слова - слишком слабое средство, чтобы передать его скорбь. Он свернул документ, поскольку его надлежало официально зарегистрировать в Чарльз-Тауне.

Рэйчел заговорила, не открывая лица.

- Вы сделали все, что могли. И за это я вам благодарна.

Голос ее, хотя слабый и безжизненный, был полон достоинства.

- Послушайте! - Мэтью шагнул вперед и взялся за прут решетки. - До понедельника еще...

- Уже близко, - перебила она.

- И все же время есть. Пусть магистрат вынес приговор, но я не прекращу свое расследование.

- Можете с тем же успехом и прекратить. - Она встала и откинула с лица капюшон. - Дело кончено, согласны вы с этим или нет.

- А я не согласен! - выкрикнул он. - И никогда не соглашусь! - Мэтью захлопнул рот, устыженный тем, что вышел из себя. Он уставился на грязный пол, подыскивая какое-то подобие членораздельного ответа. - Согласиться с подобным... это значило бы принять его, что для меня невозможно. Я никогда, никогда, сколько живу, не приму такого... такой неправильной казни невинной жертвы.

- Мэтью? - тихо позвала она, и он поглядел на нее. Они секунду смотрели друг на друга. Рэйчел подошла ближе, но остановилась, прилично не дойдя до решетки. - Живи дальше, - сказала она.

Он не нашел ответа.

- Я уже мертва, - сказала она. - Мертва. Когда в понедельник меня поведут сжигать, тело еще будет здесь, чтобы питать пламя... но той женщины, которой я была до того, как убили Дэниела, давно уже нет. С тех пор, как меня привели в эту тюрьму, меня не стало. В какой-то момент у меня была надежда, но сейчас я вряд ли вспомню, что это за чувство.

- Вы не должны оставлять надежду, - настойчиво сказал Мэтью. - Пока есть день, есть...

- Хватит, - сказала она твердо. - Пожалуйста, прекратите. Вы думаете, что поступаете правильно, ободряя мой дух... но это не так. Пришло время принимать реальность и отбросить эти... фантазии, будто меня можно спасти. Тот, кто совершил эти убийства, слишком умен, Мэтью. Слишком... демоничен. Против такой силы у меня нет надежды, и я не хочу притворяться, будто она есть. Притворство не поможет мне подготовиться к костру, а это сейчас - мой высший долг.

- Мне вот-вот что-то станет ясно, - ответил Мэтью. - Что-то важное, хотя я еще не знаю, как это связано с вами. Но я думаю, что связано. Я думаю, что нашел первые пряди той веревочки, что должна привести меня...

- Я вас умоляю, - шепнула она, и только слезы, показавшиеся на глазах, выдавали ее чувства, - умоляю перестать играть с Судьбой. Меня вам не освободить. И спасти мою жизнь вы тоже не сможете. Неужели вы не понимаете, что дошли до конца?

- До конца я еще не дошел! Я вам говорю, я нашел...

- Вы нашли что-то такое, что может что-то значить, - перебила Рэйчел. - И после понедельника можете изучать это хоть год, но я не могу больше желать свободы, Мэтью. Меня ждет костер, и я должна - должна - провести это время в молитве и приготовлении. - Она глянула на солнечные лучи, льющиеся сквозь отдушину в крыше, на безоблачное синее небо над ней. - Когда за мной придут, я... я буду бояться, но я не могу показать им страх. Ни Грину, ни Пейну... и особенно Бидвеллу. Я не могу позволить себе заплакать, закричать или забиться в судорогах. Я не хочу, чтобы они потом у Ван-Ганди хвастались, как меня сломали. Будут пить, хохотать и вспоминать, как я просила пощады под конец. Если есть Бог в Небесах, он запечатает мне уста в то утро. Пусть они посадили меня в клетку и оголили, измазали грязью и назвали ведьмой... но в визжащее животное им меня не превратить. Даже на костре. - Глаза ее снова встретили взгляд Мэтью. - У меня есть одно желание. Можете вы его исполнить?

- Если это возможно.

- Это возможно. Я хочу, чтобы вы ушли отсюда и не возвращались.

Мэтью не знал, чего ожидать, но эта просьба была такой же болезненной - и внезапной, - как пощечина.

Рэйчел смотрела на него пристально. Когда он не смог ответить, она сказала:

- Это не просто желание, это требование. Я хочу, чтобы этот город вы оставили позади. Как я уже сказала: живите дальше. - И все еще он не мог собрать мысли для ответа. Рэйчел приблизилась еще на два шага и коснулась его руки, сжимавшей прут решетки. - Спасибо, что вы верили в меня. - Ее лицо было совсем рядом. - Спасибо, что слушали. Но все кончено. Пожалуйста, поймите это - и примите.

Мэтью обрел голос, хотя и почти неслышный.

- Как я смогу жить дальше, зная, что была совершена такая несправедливость?

Она едва заметно и криво улыбнулась ему.

- Несправедливости совершаются каждый день. Такова жизнь. Если вы до сих пор не знаете этого, то вы куда хуже понимаете этот мир, чем я думала. - Она вздохнула, и ее рука упала с его руки. - Уходите, Мэтью. Вы сделали все, что могли.

- Нет, еще не сделал.

- Сделали. Если вам нужно, чтобы я освободила вас от ваших воображаемых обязательств по отношению ко мне... то вот. - Рэйчел махнула рукой перед его лицом. - Вы свободны.

- Я не могу просто так уйти, - сказал он.

- У вас нет выбора. - Она снова подняла на него глаза. - Идите, идите. Оставьте меня одну.

Она повернулась и пошла к своей скамье.

- Я не сдамся, - сказал Мэтью. - Пусть сдались вы... но я клянусь, что не сдамся.

Рэйчел села и наклонилась над ведром с водой. Сложив ладонь чашечкой, она поднесла воду ко рту.

- Не сдамся, - повторил он. - Слышите?

Она надвинула капюшон на голову, снова закрыв лицо, и ушла в собственное одиночество.

Мэтью понял, что может стоять здесь сколько хочет, но Рэйчел удалилась в убежище, где только для нее есть место. Он подозревал, что это место воспоминаний - быть может, воспоминаний о лучших временах, - которые не дали ей сойти с ума в долгие часы заключения. Он еще понял с уколом душевной боли, что его общество более не приветствуется. Она не хотела, чтобы ее отвлекали от внутреннего диалога со Смертью.

Действительно, надо было уходить. И все же он задержался, глядя на ее неподвижный силуэт. Может быть, он надеялся, что она еще что-то скажет, но она молчала. Мэтью чуть постоял и повернул к двери. Ни движения, ни звука от Рэйчел. Он попытался снова заговорить, но не знал, что можно сказать. "Прощайте" - единственное вроде бы подходящее слово, но очень не хотелось его произносить. Мэтью вышел под жестокое солнце.

Вскоре до его ноздрей донесся запах обугленного дерева, и он остановился возле почерневших развалин. Вряд ли что-то осталось в них такое, что наводило бы на мысль, будто здесь когда-то была школа. Все четыре стены рухнули, крыша провалилась. Он подумал, не найдется ли среди углей проволочная рукоять от остатков ведра.

Мэтью чуть не рассказал Рэйчел о своих находках прошедшей ночи, но решил не сообщать по той же причине, по которой не стал говорить Бидвеллу: в данный момент секрет лучше всего держать под замком в собственном подвале. Ему нужен был ответ на вопрос, зачем Уинстон тайно привозит греческий огонь из Чарльз-Тауна и с его помощью предает сожжению мечты Бидвелла. И еще ему нужны были от Уинстона подробности - если тот сможет их сообщить - о так называемом землемере, который приезжал в Фаунт-Роял. Поэтому задание сегодняшнего утра было ясным: найти Эдуарда Уинстона.

У первого же встречного - фермера с трубкой, который нес корзину желтого зерна, - он спросил, где находится дом Уинстона, и получил ответ, что это обиталище находится на улице Гармонии - рукой подать до кладбища. Мэтью быстрым шагом припустил к этой цели.

Действительно, дом находился в нескольких шагах от первого ряда могильных табличек. Мэтью отметил, что ставни закрыты, из чего следовало, что Уинстона дома быть не должно. Жилье никак нельзя было назвать просторным, и вряд ли в нем было больше двух или трех комнат. Дом был когда-то выбелен, но со временем известка облезла, оставив клочковатые стены. Мэтью пришло в голову, что этот дом в отличие от особняка Бидвелла и некоторых крепких еще фермерских домов своей запущенностью напоминает хижины невольничьего квартала. Он продолжал идти по дорожке, состоявшей из утоптанного песка и дробленых ракушек, и, дойдя до двери, громко постучал.

Ждать пришлось недолго.

- Кто там? - раздался голос Уинстона - резкий и слегка, похоже, неразборчивый - изнутри дома.

- Мэтью Корбетт. Могу я с вами поговорить?

- Это о чем? - На сей раз в голосе слышались явные усилия скрыть неуравновешенность состояния владельца. - О ведьме?

- Нет, сэр. О землемере, который приезжал в Фаунт-Роял четыре года назад.

Молчание.

- Мистер Бидвелл мне говорил, что вы его сопровождали по городу, - надавил Мэтью. - Я бы хотел знать, что вы о нем можете вспомнить.

- Я... я не помню этого человека. А теперь, если вы меня извините... у меня дела с бухгалтерскими книгами.

Мэтью сомневался, что у Уинстона есть другие дела, кроме как пить и планировать очередной пожар.

- У меня есть информация, относящаяся к Рэйчел Ховарт. Вы не хотели бы взглянуть на решение магистрата? Я только что прочел его ей.

Почти сразу раздался звук отпираемой задвижки. Дверь приоткрылась на несколько дюймов - достаточно, чтобы лучи солнца проникли в дом и упали на осунувшееся небритое лицо Уинстона.

- Решение? - спросил он, прищуриваясь на свет. - Оно у вас с собой?

- Да. - Мэтью показал свернутый документ. - Можно войти?

Уинстон колебался, но Мэтью знал, что кости уже брошены. Дверь открылась так, чтобы Мэтью мог войти, и закрылась у него за спиной.

В маленькой прихожей на плетеном столике горели две свечи. Рядом с ними, перед той скамьей, где сидел недавно Уинстон, стояла приземистая синяя бутыль и деревянная кружка. До этого момента Мэтью думал, что Уинстон - судя по его обычной опрятной внешности и утонченным манерам - воплощение деловой аккуратности, но вдруг его мнение столкнулось с резко противоположной действительностью.

В этой комнате стошнило бы свинью. На полу лежали россыпью рубашки, чулки и брюки, которые Уинстон не дал себе труда подобрать. Запах мокрой и заношенной одежды - в сочетании с запахом тела от некоторых предметов белья - был далеко не привлекателен. Кроме того, пол усеивали скомканные бумажки, рассыпанный табак, осколки глиняной трубки, несколько книг с разорванными переплетами и еще куча всяких вещей, переживших свою полезность, но не направленных в соответствующую мусорную яму. И даже узкий очаг едва не захлебывался золой и мусором. Можно было без особого преувеличения сказать, что вся комната напоминала мусорную яму, и Мэтью содрогнулся при мысли, как может выглядеть спальня. Ведро воняющего серой химиката может оказаться там далеко не самым противным.

Неподалеку стоял стол, который Уинстон принес обратно из тюрьмы. Теперь Мэтью понимал, почему его так тщательно чистили перед тем, как принести туда, - его поверхность представляла собой мешанину смятых и заляпанных чернилами бумаг, догоревших дотла свеч и беспорядочной груды бухгалтерских книг. Даже странно было, что Уинстон способен найти в этом крысином гнезде чистый лист бумаги или непролитую чернильницу. В результате этого короткого, но информативного осмотра Мэтью понял, что все дела Уинстона с Бидвеллом происходили в особняке, поскольку Уинстон не желал открывать состояние своего жилища - а возможно, и своего ума - работодателю.

Сейчас Уинстон наливал себе синей жидкости в кружку. Он был одет в длинную серую ночную рубаху, на которой виднелось множество следов небрежной штопки, а также несколько прожженных дыр, из чего Мэтью понял, что власть этого человека над огнем не распространялась на искры из трубки.

- Так что, - спросил Уинстон, - значит, приговор вынесен? - Он заглотнул порцию своей радости, в которой Мэтью определил сидр или ром. - Давайте расстелите его здесь.

Мэтью расстелил, но держал на документе руку, потому что отвечал за него. Уинстон наклонился и стал читать каллиграфический почерк.

- Что ж, никаких сюрпризов. Значит, ее сожгут в понедельник?

- Да.

- Самое время. Ее надо было отправить на костер еще месяц назад, всем было бы лучше.

Мэтью свернул приговор и с отвращением оглядел обстановку.

- Вы всегда так живете?

Уинстон собирался сделать очередной глоток, но кружка остановилась на полпути.

- Нет, - ответил он язвительно. - Моих слуг отозвали. А обычно у меня здесь ливрейный лакей, горничная и поломойка, которая горшок заодно моет. - Кружка подвинулась ко рту, и Уинстон вытер губы тыльной стороной руки. - Можете идти, Сэр Ваше Преподобие.

Мэтью слегка улыбнулся, но натянуто. "Сэр Ваше Преподобие" - так на жаргоне трущоб назывались человеческие экскременты.

- У вас была долгая ночь, - сказал он.

- Долгая ночь? - поднял брови Уинстон. - В смысле?

- В смысле... долгая ночь. Я полагал, что вы встаете рано, а потому, наверное, работали в предрассветные часы.

- Работал... - Уинстон кивнул. - Да, я всегда работаю. - Он показал на заваленный стол. - Видите? Считаю его денежки. Его пенсы и гинеи да собачьи доллары. Его приход и расход. Вот что я делаю.

- Как-то вы не очень гордитесь своими достижениями для мистера Бидвелла, - сказал Мэтью. - Он ведь весьма полагается на вашу службу?

Уинстон поглядел на Мэтью - покрасневшие глаза насторожились.

- Вы можете идти, - повторил он с более зловещей интонацией.

- Сейчас пойду. Но мистер Бидвелл предложил мне найти вас и спросить про того землемера. Поскольку вы его сопровождали, я надеялся...

- Землемера? Да я его едва помню! - Уинстон снова хватанул из кружки, и на этот раз струйка потекла по его подбородку. - Это когда было? Четыре года назад?

- Или около того.

- Проваливайте! - проворчал Уинстон. - Нет у меня времени на ваши глупости!

Мэтью набрал в грудь воздуху:

- Ошибаетесь. Есть.

- Что? Вы хотите, чтобы я вас вышвырнул?

Мэтью спокойно ответил:

- Мне известно о вашей ночной деятельности.

Рука самого Господа опустилась остановить время и заглушить все звуки.

Мэтью продолжал, пользуясь преимуществом момента:

- Кроме того, у меня одно из тех шести ведер, которые закопали мистер Роулингс со своими спутниками. Поэтому нет смысла сегодня вечером идти их перепрятывать. А седьмое ведро, которое вы унесли с собой, очевидно, где-то в тайнике?

Рука Господа - могучий инструмент. Она превратила Эдуарда Уинстона в истукана с отвисшей челюстью. Еще через несколько секунд кружка выпала из руки Уинстона и стукнулась об пол.

- Я думаю, что убрали в тайник, - сказал Мэтью. - Вы ведь кистью пользовались, чтобы мазать стены домов, которые потом поджигали? Я угадал? Средство должно быть мощное.

Уинстон не шевельнулся, не издал ни звука, вообще почти не дышал. Цвет его лица и темную ткань ночной рубахи нельзя было отличить друг от друга.

Мэтью секунду оглядывал заваленную барахлом комнату, потом заговорил снова.

- Мое предположение таково, - начал он. - В одну из ваших поездок в Чарльз-Таун по поводу поставок, куда вас сопровождал Николас Пейн, к вам обратился некто, пользующийся влиянием. Возможно, мистер Данфорт, владелец судов и причалов, либо кто-то другой, столь же заинтересованный в том, чтобы Фаунт-Роял никогда не вырос таким, каким его рисует честолюбие мистера Бидвелла. Подозреваю, что вы отправили мистера Пейна с каким-то поручением, когда вступали в этот контакт. Он ведь не знает?

Мэтью не ожидал ответа от Уинстона и потому не был разочарован.

- Вряд ли он знает, - продолжал Мэтью. - Я думаю, это интрига ваша, и только ваша. Вы хотели воспользоваться обвинениями против Рэйчел Ховарт и поджечь как можно больше пустых домов, ускоряя тем самым процесс опустения других. Пока что я прав?

Уинстон медленно опустился на скамью все еще с открытым ртом.

- Проблема была в том, что в такую сырую погоду нужно что-то для поджога. - Мэтью пнул брошенную на полу одежду носком башмака. - Ведра химиката приходилось смешивать в Чарльз-Тауне и тайно везти сюда морем. У экипажа было несколько тяжелых рейсов, я полагаю. Но мистер Роулингс должен был иметь выгоду от такого риска. Я склонен думать, что вы от этого риска тоже ее имеете. А может быть, вам обещали должность в Чарльз-Тауне после падения Фаунт-Рояла?

Уинстон приложил руку ко лбу. Глаза его остекленели от потрясения.

- Надо отдать вам должное, вы не унижаете себя отрицанием, - заметил Мэтью. - Но мне все же любопытно. Бидвелл мне сказал, что вы у него работаете восемь лет. Почему же вы переметнулись к его врагам?

Уинстон уже прижимал к лицу обе руки. Дыхание его стало прерывистым, плечи сгорбились.

- Я достаточно видел человеческой природы, чтобы предположить. - Мэтью подошел к заваленному столу и стал перелистывать одну из бухгалтерских книг, продолжая рассуждать вслух. - Вы лучше всякого другого знаете, сколько стоит Бидвелл. Вы видите его богатство без прикрытия, вы видите его планы на будущее и видите... собственное существование, которое, судя по тому, как вы живете, весьма бедно. Так что я склоняюсь к мысли, что все это вертится вокруг вашей очевидной нищеты. Что вам обещали - особняк в Чарльз-Тауне? Статую в вашу честь? Что конкретно обещали вам, мистер Уинстон?

Уинстон потянулся дрожащей рукой к синей бутылке, поднес ее ко рту и как следует глотнул для храбрости. Опустив бутылку, он сморгнул слезы и сказал:

- Деньги.

- Существенно больше, чем платил вам Бидвелл?

- Больше, чем... я мог бы заработать за две жизни. - Он снова всерьез приложился к бутылке. - Где вам знать, что это такое - на него работать. Быть рядом с ним... вот таким, как он есть. Он на одни парики тратит каждый год столько, что я мог бы жить на это как принц. А одежда, а еда! Если бы вы знали цифры, вы бы поняли, и вас бы возмутила, как и меня, философия этого человека: ни одного лишнего шиллинга на нужды слуг, но не щадить золота на прихоти хозяина!

- Я не стану его защищать, скажу только, что это право хозяина.

- Ни у кого такого права нет! - с жаром возразил Уинстон. - Я образован, начитан, смею сказать, не бездарен! Но для него я не лучше раба! Даже хуже! В конце концов, Гуду Бидвелл хотя бы скрипку купил!

- Различие в том, что Гуд - раб, а вы - свободный человек. И можете сами выбирать себе работодателя. Хотя... - Мэтью кивнул. - Вы, кажется, так и сделали.

- Ах вы... чистоплюй! - Уинстон повернулся к Мэтью с выражением невероятного отвращения. - Посмотрите на мой дом и посмотрите на его дом! А потом загляните в бухгалтерские книги и увидите, кто управляет его деньгами! Я! Он строит из себя такого безупречного бизнесмена, а на самом деле только и умеет, что запугивать и хвастаться. Мне следовало бы быть партнером в его предприятиях за тот успех, к которому я их приводил! Но его действия показали мне ясно, что Бидвелл берет чужие успехи и выдает их за свои.

Он поднял палец, подчеркивая свои слова:

- А вот провальное предприятие - это дело другое. Неудача - это всегда вина кого-то другого... и этот другой должен быть изгнан из его царства. Я уже видел, как это бывает. Когда провалится затея с Фаунт-Роялом - а она провалится, сколько бы домов я ни сжег и сколько бы ни жарилась ведьма на своем костре, - начнется пушечная пальба обвинениями по всем возможным целям. В том числе и по этой. - Он ударил себя кулаком в грудь. - Так что, я должен смирно сидеть у него в передней и ждать мановения его пальчика, пока буду сползать в нищету? Ну нет! И к вашему сведению - можете распорядиться этим как хотите, - не я пошел на контакт. Они вышли на контакт со мной, пока мы с Пейном занимались в Чарльз-Тауне каждый своим поручением. Сперва я отказался... но тогда предложение подсластили домом и местом в Совете Судоходства. А поджигать дома - это была моя идея.

- И весьма умная, - сказал Мэтью. - Вы спрятались за юбками Рэйчел Ховарт и за тенью Дьявола. Вас не волновало, что не меньше трех пожаров были приписаны ей?

- Нет, - ответил Уинстон без колебаний. - Если вы прочтете документ, который у вас в руках, то увидите, что обвинений в поджоге там нет. Она сама слепила кукол, совершала убийства и якшалась с Сатаной. Я просто воспользовался ситуацией к своей выгоде.

- Просто? - повторил Мэтью. - Мне кажется, что простоты в списке ваших качеств нет, мистер Уинстон. Я бы выбрал слово "хладнокровно".

- Если вам так больше нравится, - сказал Уинстон с едкой улыбкой. - От Бидвелла я научился, что с огнем надо бороться огнем, а со льдом - льдом. - Он сощурился. - Ладно. У вас есть ведро. Я полагаю, вы его спрятали? - Он подождал, пока Мэтью кивнул. - Кто еще знает?

- Если вы рассматриваете насилие как решение, я бы посоветовал вам передумать. Есть человек, который знает, но пока что ваш секрет вне опасности.

Уинстон нахмурился:

- То есть как? Вы не собираетесь бежать доносить Бидвеллу?

- Нет. Как вы сами указали, пожары не включены в обвинения против мадам Ховарт. Я охочусь за лисой поумнее - и похладнокровнее - вас.

- Извините за тупость, но о чем вы говорите?

- Ваши чувства к Бидвеллу меня не касаются. И что вы будете делать с этой минуты, также не моя забота. Пока не будет новых поджогов, спешу добавить.

Уинстон испустил вздох облегчения.

- Сэр, - сказал он, - я низко и благодарно кланяюсь вашему милосердию.

- У моего милосердия есть цена. Я хочу узнать про того землемера.

- Про землемера, - повторил Уинстон и потер виски обеими руками. - Я же вам говорю... почти не могу его припомнить. Да и вообще, зачем это вам нужно?

- Мой интерес - мое личное дело. Вы помните, как его звали?

- Нет... Постойте... дайте мне минутку... - Он закрыл глаза, явно стараясь сосредоточиться. - Кажется... Спенсер... Спайсер... что-то в этом роде. - Уинстон открыл глаза.

- У него была борода?

- Да... большая борода. И он ходил в шляпе.

- В треуголке?

- Нет... Такая... с широкими полями, от солнца. Как у фермера или путешественника. И еще... одевался он тоже по-сельски.

- Вы его водили по Фаунт-Роялу. Как по-вашему, сколько времени вы с ним провели?

Уинстон пожал плечами:

- Кажется, почти всю вторую половину дня.

- И не помните его внешности?

- Борода и шляпа, - сказал Уинстон. - Все, что я могу вспомнить.

- Вероятно, это все, что вам полагалось помнить.

Уинстон глянул вопросительно:

- К чему относятся эти слова?

- Они относятся к манипуляциям памятью, - ответил Мэтью. - К тому, в чем моя лиса очень здорово разбирается.

- Если в ваших словах есть смысл, я не в силах его уловить.

- Думаю, у меня достаточно информации. Спасибо, что уделили мне время.

Мэтью двинулся к двери, и Уинстон встал.

- Послушайте! - заговорил он с ноткой настоятельности. - Если бы вы были на моем месте... что бы вы сделали? Остались бы здесь и ждали конца или перебрались в Чарльз-Таун, пытаясь спасти свое будущее, насколько возможно?

- Трудный вопрос, - сказал Мэтью после краткого размышления. - Я бы согласился, что настоящее ваше опасно, и, поскольку у вас к Бидвеллу ни любви, ни верности, вы можете попытать счастья в другом месте. Однако... какой бы собакой вы ни считали Бидвелла, ваши хозяева в Чарльз-Тауне, вероятно, псы той же породы. Вы сами это могли понять по той жадности, с которой они сожрали вашу душу. Так что... бросьте монету - и удачи вам.

Мэтью повернулся спиной и оставил одинокого и заброшенного Эдуарда Уинстона посреди устроенного им самим хаоса.

 

* * *

 

Глава 4

Все еще мрачно размышляя о предательстве Уинстона, Мэтью поднимался по лестнице взглянуть на магистрата, когда чуть не столкнулся с миссис Неттльз, которая спускалась с подносом, где стояла миска каши.

- Как он? - спросил Мэтью.

- Не очень, - ответила она, понизив голос. - Ему даже эту кашицу глотать трудновато.

Мэтью мрачно кивнул.

- Что-то я сомневаюсь, чтобы ему была польза от этих кровопусканий.

- А я видала, как они творят чудеса. Отравленную кровь надо выпускать.

- Надеюсь, вы правы. Но не уверен, что такая кровопотеря не подстегивает его болезнь.

Он стал обходить миссис Неттльз, что было опасным маневром из-за ее внушительных размеров и отсутствия на лестнице перил.

- Одну минутку, сэр! - сказала вдруг она. - К вам посетитель.

- Посетитель? Кто?

- Ребенок, - ответила она. - Вайолет Адамс. Она ждет вас в библиотеке.

- Вот как?

Мэтью тут же спустился обратно и пошел в библиотеку. Его внезапное появление испугало девочку, которая стояла возле открытого окна, изучая шахматного слона, взятого с доски. Она вздрогнула и попятилась, как загнанная в угол лань.

- Прости, - сказал Мэтью успокаивающим тоном. Он протянул открытую ладонь в знак отсутствия угрозы, другой рукой держа свернутый приговор. - Мне следовало объявить о своем приходе.

Она только таращилась на него, напрягшись, будто готовая броситься к двери или выпрыгнуть в окно. На этот раз она не была прилизана, как к выступлению в суде. Светло-каштановые волосы свободно лежали на плечах и явно просили мытья, клетчатый красно-коричневый наряд был в заплатах, а ботинки почти сносились.

- Ты меня ждала? - спросил Мэтью. Она кивнула. - Я полагаю, это не отец с матерью поручили тебе сюда прийти?

- Нет, сэр, - ответила она. - Они послали меня за водой.

Мэтью посмотрел вниз и увидел на полу два пустых ведра.

- Понимаю. Но ты решила сперва зайти сюда?

- Да, сэр.

- По какой причине?

Вайолет аккуратно поставила шахматную фигурку на место.

- Что это такое, сэр? Игрушки?

- Это называется "шахматы". Эти фигурки по-разному ходят по доске.

- А-а! - На девочку это произвело впечатление. - Как камешки, только в них на земле играют.

- Да, я думаю.

- Красивые, - сказала девочка. - Их мистер Бидвелл сам вырезал?

- Сомневаюсь.

Она продолжала смотреть на доску. Снова появилось подергивание верхней губы.

- Сегодня ночью, - сказала она, - ко мне в кровать залезла крыса.

Мэтью не очень понимал, что можно ответить на сообщение о таком факте, и потому промолчал.

- Она запуталась в постели, - продолжала девочка. - И не могла выбраться, и я чувствовала, как она дергается у меня в ногах. Я тоже не могла вылезти. Мы обе хотели выбраться. Тут пришел батюшка, а я боялась, что она меня укусит, и я кричала. Батюшка ее схватил через простыню и стукнул подсвечником, и тогда матушка стала кричать, потому что всюду была кровь и простыня погибла.

- Очень тебе сочувствую, - сказал Мэтью. - Очень травматичное событие.

"Особенно для девочки столь чувствительной", - мог бы он добавить.

- Трав... как дальше, сэр?

- Травматичное. Это значит, что было страшно.

- Да, сэр. - Она кивнула и на этот раз взяла с доски пешку и стала ее рассматривать в солнечном свете. - Только от этого... уже под утро я стала кое-что вспоминать. Про голос того человека, который пел в доме Гамильтонов.

Сердце Мэтью вдруг подскочило к горлу.

- Вспоминать - что?

- Чей это был голос. - Она поставила пешку и подняла глаза на Мэтью: - Все как в тумане... и когда я про это думаю, у меня голова болит и страшно делается, но... я вспомнила, что он пел.

Она набрала воздуху в грудь и запела тихо, приятным и чистым голосом:

- Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки...

- Крысолов, - произнес Мэтью. У него в уме зазвучал голос Линча, напевающий ту же жуткую песенку во время крысиной бойни в тюрьме.

- Да, сэр. Это голос мистера Линча я слышала из задней комнаты.

Мэтью внимательно посмотрел в глаза девочки:

- Скажи мне вот что, Вайолет: как ты узнала, что это голос Линча? Ты эту песенку раньше слышала?

- Однажды он пришел перебить гнездо крыс, которое нашел батюшка. Они все такие большие были, черные, как ночь. Мистер Линч пришел и принес свои зелья и острогу, и это он так пел, ожидая, пока крысы опьянеют.

- Ты кому-нибудь это рассказывала? Отцу или матери?

- Нет, сэр. Они не любят, чтобы я про это говорила.

- Тогда не говори им, что приходила сюда ко мне.

- Нет, сэр, я не посмею сказать. Меня бы за это ужасно выпороли.

- Значит, тебе надо набрать воды и идти домой. Только еще одно: когда ты вошла в дом Гамильтонов, ты там никакого запаха не почуяла? Такого очень неприятного запаха? - Он вспомнил разлагающийся труп. - И ты там собаку не видела или не слышала?

Вайолет покачала головой:

- Нет, сэр. А что?

- Да вот... - Мэтью нагнулся и поменял на шахматной доске местами королевских коня и слона. - Если бы тебе нужно было описать эту доску и фигуры кому-нибудь, кто их не видел, как бы ты это сделала?

Она пожала плечами:

- Сказала бы... деревянная доска со светлыми и темными квадратами, и на ней фигурки расставлены.

- А ты бы могла сказать, что они готовы для игры?

- Не знаю, сэр. Я бы сказала... готовы, но я же не знаю подробностей этой игры.

- Да, ты права. - Он улыбнулся слегка. - А в подробностях-то вся разница. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты пришла и рассказала мне, что помнишь. Я знаю, что тебе это было очень трудно.

- Да, сэр. Но матушка говорит, что, когда ведьму сожгут, у меня голова больше не будет болеть. - Она подняла свои ведра. - А могу я у вас спросить, сэр?

- Можешь.

- Почему, как вы думаете, мистер Линч был в той задней комнате и вот так пел?

- Не знаю, - ответил он.

- Я об этом все утро думала. - Она отвернулась к окну, золотое солнце окрасило ее лицо. - У меня от этого так болела голова, что я чуть не плакала, но было такое чувство, что я должна об этом думать. - Вайолет замолчала на миг, однако по положению ее подбородка Мэтью понял, что она пришла к важному выводу. - Я думаю... что мистер Линч в дружбе с Сатаной. Вот что я думаю.

- Вполне возможно, что ты права. Ты не знаешь, где я могу найти мистера Линча?

Она встревожилась.

- Вы хотите рассказать ему?

- Нет. Это я обещаю. Просто я хотел бы знать, где он живет.

Ей не хотелось говорить, но она понимала, что он все равно это выяснит.

- В конце улицы Трудолюбия. Его дом - самый последний.

- Спасибо.

- Я только не знаю, правильно ли будет туда идти, - сказала она, хмурясь. - Я хочу сказать... если мистер Линч - друг Дьявола, разве его не надо за это призвать к ответу?

- Его призовут к ответу, - сказал Мэтью. - В этом можешь не сомневаться. - Он тронул ее за плечо. - Ты правильно сделала, что пришла. Теперь иди, Вайолет, иди за водой.

- Да, сэр.

Вайолет вышла из библиотеки, волоча за собой ведра, и через минуту Мэтью увидел в окно, как она идет к источнику. Затем он поспешил наверх к магистрату, хотя в мозгу его пылали полученные сведения.

Вудворд снова заснул, что, наверное, было к лучшему. Лицо магистрата искрилось потом, а подойдя к кровати, Мэтью ощутил идущий от него жар, еще не коснувшись пальцами горячего лба.

Магистрат зашевелился. Рот его открылся, но глаза остались зажмуренными.

- Больно, - сказал он тем же измученным шепотом. - Энн... ему больно...

Мэтью убрал руку. Кончики пальцев будто обожгло горном. Мэтью положил свернутый приговор на комод и взял коробку, содержавшую остальные судебные документы, чтобы продолжить их чтение. Но сейчас, подумал он, есть еще и другая работа. Он пошел к себе, положил ящик с документами рядом с кроватью, плеснул в лицо воды из тазика для бритья, чтобы освежить увядшую энергию, и снова вышел.

День стал воистину великолепен. С ярко-синего безоблачного неба сияло по-настоящему теплое солнце. Легкий бриз задувал с запада, и в нем ощущалось благоухание дикой жимолости, сосновой смолы и сочный аромат плодородной почвы. Можно было бы посидеть на берегу источника, наслаждаясь теплом, как уже делали некоторые жители, но у Мэтью была работа, не оставлявшая времени на простые удовольствия.

Шагая вдоль улицы Трудолюбия - которую он уже начал отлично узнавать, - Мэтью прошел мимо стана Исхода Иерусалима. На самом деле раскаты громовой проповеди Иерусалима он услышал еще до того, как поравнялся с его стоянкой, и поразился, что ласковый бриз не превратился в жаркую зловонную бурю в этой части Фаунт-Рояла. Сестра Иерусалима - Мэтью не знал, понимает проповедник под этим словом кровное родство или нечестивое покровительство, - стирала одежду в лохани рядом с фургоном, а юный племянник - тут уж лучше воздержаться даже от мысленных комментариев - лежал на лоскутном одеяле в тени неподалеку, отрывая лепестки желтого цветка и лениво их разбрасывая. Однако сам облаченный в черное мастер церемоний трудился в поте лица. Стоя на перевернутом корыте, он ораторствовал и жестикулировал перед мрачной публикой, состоявшей из двух мужчин и женщины.

Мэтью смотрел прямо перед собой, надеясь стать невидимым, когда проскакивал мимо взгляда Иерусалима, но знал, что это не получится.

- А! - раздался расколовший небо крик. - Се шествует грешник! Вон он! Зрите все! Зрите, как крадется он, яко тать в нощи при свете дня Божьего!

То, что Иерусалим назвал "крадется", Мэтью назвал бы "прибавил шагу". Он не посмел остановиться и ответить на выпад Иерусалима, потому что тогда он превратил бы этого лжесвятого идиота в котлету. А потому продолжал идти прямо, хотя Иерусалим кричал такое, от чего у Мэтью кровь закипела:

- Да, зрите его, и будете вы зреть того, кто есть гордость ложа блудницы-ворожеи! Разве не все вы ведаете его гнусную истину? Да, она ясна, как писание Божие на душе мужа праведного! Сей грешник посмел ударить меня - ударить, говорю я, - защищая погибельную чародейку, кою столь жаждал защитить! И не только защитить! Стадо Господне, коль ведало бы ты грезы нечестивые грешного ума сего о темной жене, ты бы на колени пало в безумии! Ибо жаждет он плоть ея сжимать руками своими, открыть уста ея для своих потребностей мерзких, каждое отверстие плоти ея дабы восприняло богохульные члены похоти его козлиной! И се, шествует он, ослепленный грехом зверь, крадется подале от мира Божьего, дабы не сожгло светом очи его и не заставило увидеть путь погибельный, по коему столь поспешает он шествовать!

Единственный путь, по коему Мэтью поспешал шествовать, был путь прочь от Исхода Иерусалима. С радостью оставив вопли проповедника за спиной, он подумал, что стадо Господне наверняка расстанется с очередной парой монеток, чтобы услышать еще что-нибудь на тему отверстий плоти, богохульных членов и похоти козлиной - для чего скорее всего оно и собралось здесь. Мэтью должен был признать, что Иерусалим умеет рисовать возбуждающие картинки. Но пока что - до тех пор, пока ему, к собственному ужасу, не придется возвращаться той же дорогой, - внимание Мэтью будет сосредоточено на поиске обиталища крысолова.

Он миновал пустой дом Гамильтонов и обитаемый дом Вайолет и пошел по широкому задушенному сорняками полю, изгородь которого уже не подлежала ремонту. Далее мимо места, где пытались вырастить яблоневый сад - карликовые скрученные деревья будто взывали к милосердию топора. На той стороне улицы Трудолюбия опадали в предсмертной муке хилые деревца, и только отдельные листья еще держались, усыпанные коричневыми и охряными язвами. Хоть в этой части Фаунт-Рояла тоже сияло солнце, о радостном пробуждении природы говорить не приходилось.

Мэтью заметил, что сады Бидвелла сильно пострадали во время долгого периода бурь. Скудную песчаную почву смыло дождями так, что у некоторых деревьев корней было видно больше, чем ветвей, а те ветви, что остались, пожухли и деформировались в жалкой попытке дотянуться до солнечного света. Там и тут торчали какие-то узловатые штуки, но скорее это была зеленая плесень, нежели съедобные плоды. Эта выставка погибшего сельского хозяйства тянулась и тянулась, как предвидение жатвы Ада, и Мэтью легко понял, что Бидвелл и горожане могли приписать это опустошение не силам природы, но демоническому намерению.

Продолжая идти мимо этих жалких плантаций, Мэтью подумал над возможностью, что, помимо потопа, этот климат и эта почва неблагоприятны для растений, которые хотел вырастить Бидвелл. Конечно, Бидвелл хотел производить что-то, что принесло бы ему деньги и привлекло внимание метрополии, но может быть так, что, скажем, яблони в этом болотном воздухе обречены. И так же обречены те растения, что стали здесь вот этой зеленой плесенью. Может быть, подходящие для Фаунт-Рояла культуры еще только предстоит посадить, и Бидвеллу помог бы совет профессионального ботаника. Но ботаник потребует приличного гонорара, а если Уинстон прав насчет Бидвелла, насчет сочетания его наглости и распухшей самооценки (сомневаться же в словах Уинстона причин не было), то хозяин Фаунт-Рояла вполне способен себя считать таким же специалистом по выращиванию растений, как и по строительству кораблей.

Вскоре Мэтью дошел до последнего обитаемого дома на улице Трудолюбия, за которым поднималась крепостная стена.

Если крысолов желал жить подальше от людей, то более подходящее для этой цели жилье можно было создать, лишь выкопав нору в земле и закрыв ее земляной крышей. Рядом с этим домом - если его можно было удостоить таким словом - хижина Уинстона казалась ровней особняку Бидвелла. Вокруг разрослись кусты, с которыми никто и не думал бороться, и они почти закрывали дом спереди. Доски обвили ползучие растения, плющу вольготно было на крыше. Четыре окна закрывали некрашеные и сильно выветренные ставни, и Мэтью подумал, что лишь чудом дожди не вбили это строение в землю целиком.

Он прошел к двери по голому двору с непросохшей еще коварной грязью. Возле двери Линч повесил три больших крысиных скелета на кожаных шнурах, будто объявляя о своей профессии миру - то есть той части мира, которая не поленилась бы сюда прийти. Но, может быть, эти три крысы сопротивлялись так отчаянно, что он их захотел повесить как трофей. Подавив отвращение, Мэтью поднял руку и постучал в дверь.

Подождал, но ответа не было. Мэтью постучал еще раз, позвал:

- Мистер Линч? Можно мне с вами поговорить?

Снова никакого ответа. Крысолов ушел куда-то, быть может, ловить своих длиннохвостых деток.

Мэтью отошел немного, высматривая Линча, и мысль возвращаться сюда еще раз ему не понравилась. Можно и подождать, решил он, хотя совершенно непонятно, когда крысолов вернется. Он постучал третий раз, просто для очистки совести, потом положил руку на грубый засов. Остановился, взвешивая, насколько его нравственное чувство позволит войти в чужой дом без приглашения.

Убрав руку, он отступил от двери и стал смотреть на щеколду, упершись руками в бока. Как правильно поступить? Он оглянулся на улицу Трудолюбия, откуда пришел. Ни единой живой души. Конечно, правильным поступком будет уйти и вернуться позже. А необходимым поступком... но это совсем другое дело.

Да только он не знал, хочет ли он входить в дом Линча. Если есть на свете жилье, воняющее дохлыми крысами, то можно не сомневаться - это здесь. И скелеты снаружи тоже не предвещали приятного зрелища внутри. Мэтью снова оглянулся на улицу Трудолюбия. Опять никого. Но если он хочет осмотреть жилище крысолова, то определенно лучшего момента не будет.

Мэтью сделал глубокий вдох. Вломиться в чужой дом - это куда как хуже, чем проникнуть в сарай... или нет? Но Мэтью не собирался сейчас размышлять над тем, велика ли разница.

Он быстро поднял щеколду, чтобы не передумать, и толкнул дверь. Она отошла плавно, на смазанных петлях. И при солнце, осветившем через проем внутренность дома, Мэтью увидел очень странную вещь.

Он остановился на пороге, таращась и ни черта не понимая. Может быть, ему отказали органы чувств, но ни один из них не свидетельствовал о беспорядке. Это открытие завело его внутрь. Он осмотрелся - любопытство проснулось и завладело им полностью.

В доме имелись письменный стол и лежанка, очаг и полка с кухонными принадлежностями. Кресло и рядом с ним стол, на котором стоял фонарь. Около фонаря - полдюжины свечей, завернутых в промасленную бумагу. В ногах лежанки стоял ночной горшок. Две пары грязных башмаков лежали рядышком возле очага, тщательно очищенного от золы. Стоял готовый к работе веник, прислонившись к стене.

И вот это зрелище поразило Мэтью как громом: жилище Линча было образцом аккуратности.

Лежанка застелена туго и без перекосов. На ночном горшке ни пятнышка. Как и на кастрюлях и прочей утвари. На стекле фонаря - ни следов копоти. Пол и стены недавно вымыты, и в доме еще пахнет дегтярным мылом. Мэтью подумал, что с такого пола можно есть, и ни песчинки в рот не попадет. Все было в таком порядке, что Мэтью испугался еще больше, чем хаоса в доме Уинстона, по простой причине: как и Уинстон, крысолов притворяется не тем, кто он есть.

- М-да, - сказал Мэтью, и голос его дрогнул. Он еще раз глянул в сторону города, но, слава Богу, улица Трудолюбия была по-прежнему пуста. Тогда он продолжил осмотр дома, казавшегося помойной ямой снаружи, а внутри - олицетворением... может, лучше всего подойдет слово "контроля над обстановкой"?

Этот контроль доходил до невозможности. Единственным диссонансом были две пары грязных башмаков, и Мэтью подумал, что они входят в рабочую одежду Линча. Решив добавить фунт к пенсу незаконного проникновения, он открыл сундук и нашел в нем одежду - рубашки, бриджи и чулки, все чистые и идеально сложенные.

Возле фонаря и свеч стоял ящичек из слоновой кости. Мэтью открыл его и обнаружил спички и кремень - все спички выровнены в линию, как послушные солдаты. В коробке побольше, занимавшей угол, Мэтью нашел запасы солонины, початки кукурузы, горшок с мукой, бутылку рома и бутылку вина, а также много другой еды. На письменном столе лежала глиняная трубка, аккуратно набитая табаком. Еще имелись чернильница, перо и несколько листов бумаги, готовых для письма. Мэтью выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел вторую чернильницу, пачку бумаги, кожаный бумажник и - чудо из чудес - книгу.

Она была тонкой, но сильно зачитанной и достаточно много поездившей, судя по износу и разрывам переплета. Мэтью бережно открыл ее на титульном листе - который грозился расползтись под пальцами - и получил новую загадку.

Хоть и выцветшее, заглавие книги читалось отчетливо: "Жизнь фараона, или О чудесных событиях в Древнем Египте".

Мэтью знал, что египетская культура, известная по приключениям Моисея, описанным в святой Библии, являлась источником колоссального интереса в некотором слое населения Англии и Европы - в основном у тех сливок общества, у которых было время и желание пускаться в теории и дискурсы о том, что собой могла представлять эта таинственная цивилизация. Книга подобного рода могла бы украшать библиотеку Бидвелла - она стояла бы на виду для хвастовства и ни разу не была бы открыта. И совершенно невероятно, чтобы у этого крысолова был интерес к жизни фараона, как угодно заманчиво описанной. Мэтью пролистал бы книгу, чтобы ознакомиться с содержанием, но листы были настолько хрупки, что от дальнейших исследований он предпочел воздержаться. Пока достаточно было знать, что Гвинетт Линч - не тот, за кого он себя выдает.

Но если так... то кто он?

Мэтью закрыл книгу и убедился, что оставил ее в том же точно положении, как она лежала: у него было чувство, что Линч заметит, сдвинься она даже на волосок. Он вынул из ящика бумажник, развернул его и нашел внутри небольшой предмет, обернутый в хлопчатобумажную коричневую ткань и увязанный бечевкой. Интерес Мэтью стал еще острее. Но проблема была не в том, чтобы развязать узел, а в том, чтобы завязать его снова. Стоит ли это времени и сил?

Он решил, что стоит.

Запомнив строение узла, Мэтью развязал его и развернул материю.

Это было ювелирное изделие: круглая золотая брошь, только без булавки. Взяв брошку, Мэтью поднес ее к свету... и уставился в изумлении на пылающий синим сапфир размером с ноготь большого пальца.

Волосы у него на затылке встали дыбом. Он завертел головой, вытаращил глаза, но в дверях никого не было.

Линча - или человека, который называл себя Линчем, - здесь не было. Мэтью оттуда, где стоял, не видел, чтобы кто-нибудь шел в эту сторону. Но он не сомневался, что, если Линч его найдет с этой баснословной драгоценностью в руке, Мэтью проживет не дольше, чем выпотрошенная крыса на окровавленной остроге.

Пора идти. Уносить ноги, пока можно.

Только первым делом снова завернуть брошь, положить ее обратно в бумажник и вернуть бумажник туда - в точности туда! - где он лежал. Руки Мэтью дрожали, потому что точность - дама требовательная. Уложив бумажник должным образом, Мэтью задвинул ящик и отступил, вытирая влажные ладони о штанины.

Хотелось бы посмотреть и другие ящики, а еще - заглянуть под лежанку Линча и осмотреть дом в целом, но это значило бы дразнить Судьбу. Мэтью отступил к двери и готов был закрыть ее за собой, как вдруг с ужасом заметил, что размазал по чистейшему полу слякоть со двора.

Он нагнулся, попытался собрать кусочки грязи рукой. Отчасти получилось, но след все равно остался. Не приходилось сомневаться: Линч узнает, что в его жилище побывал посторонний.

Вдалеке зазвонил колокол. Мэтью, все еще пытаясь с помощью слюны и усердия убрать следы своего присутствия, понял, что это дозорный на башне сигнализирует о чьем-то прибытии. Все, что мог, он уже сделал. А немного грязи на полу - сущая ерунда по сравнению с кровью и внутренностями, которые измажут пол, если Линч его застукает. Мэтью встал, вышел, затворил дверь и опустил щеколду.

Пока он шел обратно по улице Трудолюбия, сигнальный колокол стих. Очевидно, прибывшему было дозволено войти в Фаунт-Роял. Не может ли это быть врач, который предпочитает лекарства кровопусканиям?

Солнце грело лицо, ветерок мягко обдувал спину. Но Мэтью этого не чувствовал, будто шагал по дороге более темной и холодной. Сапфир в броши должен был стоить небольшое состояние, так зачем же Линч зарабатывает крысобойством? И зачем такие усилия, чтобы скрыть свою истинную природу, предпочитающую порядок и контроль, за маской грязи? У Мэтью создалось впечатление, что Линч нарочно придал дому вид полнейшей развалины снаружи и даже затратил на это силы и время.

Яма обмана оказалась глубже, чем он ожидал. Но какое все это имеет отношение к Рэйчел? Линч явно был ученым и умным человеком, который умеет писать пером и читать книги по теоретическим вопросам. Кроме того, у него отличное финансовое положение, если судить по сапфировой броши. За каким чертом ему нужно играть роль такого грязного оборванца?

И еще надо было подумать насчет пения. Входила Вайолет в дом Гамильтонов или нет? Если да, почему она не заметила неприятного запаха мертвой собаки? А если нет, то что за непонятная сила заставила ее думать, будто она там была? Нет-нет, это даже дисциплинированный ум Мэтью сбивало с толку. Самое тревожное насчет предполагаемого вхождения Вайолет в дом было то, что она увидела там белокурого дьяволенка и запомнила шесть золотых пуговиц на плаще Сатаны. Эти детали совпадали с изобличающими показаниями Гаррика и Бакнера. Но при чем здесь пение крысолова в темной комнате, где Мэтью обнаружил суку со щенятами? Можно решить, что Вайолет оно почудилось, но тогда нельзя ли заключить, что она вообразила и все происшествие? Да, но она не могла бы вообразить себе детали, уже сообщенные Гарриком и Бакнером!

Итак. Если Вайолет действительно входила в дом, зачем там в темноте пел крысолов? А если она не входила в дом, почему тогда - и как это выходит - она столь твердо верит, что входила, и откуда эти подробности насчет белокурого дьяволенка и шести золотых пуговиц?

Он так усердно задумался над этими вопросами, что забыл собраться, проходя вновь мимо Исхода Иерусалима, однако оказалось, что язык проповедника перестал уже слюняво облизывать всяческие отверстия. И действительно, Иерусалим, его аудитория из трех человек, так называемая сестра и так называемый племянник куда-то удалились, и их нигде не было видно. Вскоре Мэтью понял, что на улице Гармонии происходит какая-то суматоха. По ней ехали четыре крытых фургона, сопровождаемые толпой из пятнадцати жителей. Тощий седобородый мужчина в зеленой треуголке сидел на козлах первого из них и был занят разговором с Бидвеллом. Мэтью также увидел Уинстона, стоящего за спиной хозяина. Этот тип даже дал себе труд побриться и переодеться в чистое, чтобы выглядеть приличнее, и сейчас разговаривал с молодым светловолосым парнем, спутником возницы фургона.

Мэтью подошел к ближайшему фермеру.

- Не скажете, что это такое?

- Балаганщики приехали, - ответил фермер, у которого было во рту зуба три, не больше.

- Балаганщики? В смысле - артисты?

- Ага. Каждый год приезжают и представление дают. Только их раньше середины лета не ждали.

Мэтью восхитило упорство бродячих актеров - преодолеть костоломную дорогу от Чарльз-Тауна досюда. Он вспомнил книгу английских пьес в библиотеке Бидвелла и понял, что это Бидвелл организовал ежегодные гастроли - летний фестиваль, так сказать, - для жителей своего города.

- Теперь весело будет! - сказал фермер, улыбаясь щербатым ртом. - Утром ведьмин костер, вечером - представление!

Мэтью не ответил. Он смотрел на седобородого, который, похоже, был главным в труппе, а сейчас спрашивал у Бидвелла то ли направление, то ли указаний. Хозяин Фаунт-Рояла минуту посовещался с Уинстоном, который, судя по манерам, был не более чем верным слугой. Закончив конференцию, Бидвелл снова обратился к бородатому и показал рукой на запад по улице Трудолюбия. Мэтью понял, что Бидвелл, очевидно, показывает ему, где актеры могут встать лагерем. Он был бы согласен прилично уплатить за право подслушать мысли Исхода Иерусалима, когда тот узнает, что его соседями станут комедианты. Впрочем, Иерусалим мог бы заработать еще пару монет, давая им уроки актерского мастерства.

Мэтью пошел дальше, избегая контакта с Бидвеллом и сопровождающим его мерзавцем. Он ненадолго остановился у источника, глядя на бегающие по поверхности солнечные блики. Ему пришло в голову пойти в тюрьму повидать Рэйчел. На самом деле это была настоятельная потребность - ее увидеть, но серьезным усилием воли Мэтью сумел отказаться от этого намерения. Она ясно дала понять, что его присутствие нежелательно, и, как бы это ни было ему больно, против ее желания он не пойдет.

Мэтью вернулся в дом, нашел миссис Неттльз и спросил, нельзя ли ему позавтракать. Быстро подзаправившись кукурузной похлебкой и хлебом с маслом, он поднялся к себе и уселся в кресло у открытого окна - подумать над своими находками и закончить чтение документов.

Читая ответы на свои вопросы, он не мог избавиться от ощущения, что разгадка где-то рядом. Он лишь смутно слышал пение птиц и ощущал тепло солнышка, поскольку все его внимание было сосредоточено на этих самых ответах. Что-то здесь должно быть - что-то мелкое, что он просмотрел, и это может оказаться ключом к доказательству невиновности Рэйчел. Однако его отвлекали от чтения две вещи: первая - колокольный звон и вопли глашатая, читающего приговор магистрата даже в невольничьих кварталах, и вторая - стук топора, обтесывающего бревно в лесу за особняком и приливным болотом.

Мэтью дошел до конца документов. И не нашел ничего. Он понял, что гоняется за тенью, которой может и не быть, и, чтобы ее найти - если это вообще возможно, - он должен сосредоточиться на чтении между строк. Усталой рукой он потер лоб и начал читать сначала.

 

* * *

 

Глава 5

По всему Фаунт-Роялу горели фонари, с неба светили звезды.

Айзек Вудворд обитал в царстве, лежащем где-то между сумерками и Тартаром. Боль распухшего горла захватила теперь каждый нерв, каждую жилку, и каждый вдох казался вызовом воле самого Бога. Тело магистрата взмокло от пота и горело лихорадкой. Сон падал на него тяжелым саваном, унося в блаженное бесчувствие, но даже когда он бодрствовал, зрение туманилось, как свеча за закопченным стеклом. Однако вопреки всей этой муке самое худшее было то, что он отчетливо сознавал свое состояние. Разрушение тела еще не затронуло ум, и потому магистрат понимал, насколько опасно близко он от края могилы.

- Помогите мне его перевернуть, - попросил доктор Шилдс Мэтью и миссис Неттльз.

Мэтью, с лицом, бледнеющим в свете двойного канделябра с закрепленным зеркальцем, подозрительно спросил:

- А что вы собираетесь делать?

Доктор Шилдс поправил сползающие с переносицы очки.

- Больная кровь скопилась в теле, - ответил он. - Ее надо помешать. Вытащить из стоячих прудов, если хотите.

- Помешать? Чем? Еще кровопусканием?

- Нет. Я думаю, что на данный момент ланцет свои функции выполнил.

- Тогда как? - настойчиво спросил Мэтью.

- Миссис Неттльз, - холодно спросил доктор, - вы мне не поможете?

- Да, сэр.

Она взяла Вудворда за руку и за ногу с одной стороны, а Шилдс - с другой.

- Вот так, хорошо. Теперь поворачивайте его ко мне, - объяснил Шилдс. - Магистрат, вы можете нам помочь?

- Я постараюсь, - прошептал Вудворд.

Совместными действиями доктор и миссис Неттльз перевернули Вудворда на живот. Мэтью терзался сомнениями, помогать или нет, потому что боялся того, что там решил сделать доктор Шилдс. В процессе переворачивания магистрат один раз застонал, но в остальном перенес боль и недостойность своего состояния как полагается джентльмену.

- Отлично. - Доктор Шилдс посмотрел на миссис Неттльз, стоявшую по ту сторону кровати. - Мне придется задрать ему рубашку, потому что спина должна быть обнажена.

- Что это за процедура? - спросил Мэтью. - Я требую ответа!

- К вашему сведению, молодой человек, это проверенная временем методика перемещения крови в теле. Она основана на действии тепла и вакуума. Миссис Неттльз, не могли бы вы удалиться? Ради приличия?

- Мне подождать снаружи?

- Нет, в этом нет необходимости. Если понадобитесь, я позову. - Он подождал, пока миссис Неттльз вышла из комнаты, а когда дверь за ней закрылась, обратился к Вудворду: - Я собираюсь поднять вам рубашку до плеч, Айзек. Любая помощь, которую вы сможете при этом оказать, будет принята с благодарностью.

- Да, - прозвучал приглушенный подушкой ответ. - Делайте что необходимо.

Доктор занялся обнажением ягодиц и спины Вудворда. Мэтью заметил, что на крестце у магистрата образовался пролежень два дюйма в диаметре, ярко-красный в середине и очерченный желтой линией заражения. Второй, меньший, но не менее злокачественный пролежень открылся на задней стороне правого бедра.

Доктор Шилдс открыл свой саквояж, достал оттуда пару мягких замшевых перчаток и стал их натягивать.

- Если у вас слабый желудок, - тихо сказал он Мэтью, - можете последовать за миссис Неттльз. Мне не нужны дальнейшие осложнения.

- Желудок у меня в порядке, - соврал Мэтью. - А... что это за процедура?

Доктор снова полез в саквояж и вытащил небольшую стеклянную сферу. Ее безупречная поверхность нарушалась лишь круглым отверстием с выраженным закругленным краем. С болезненным вниманием Мэтью заметил, что этот край обожжен до темно-коричневого приложением огня.

- Как я уже говорил... тепло и вакуум. - Из кармана светло-коричневого сюртука он вытащил ароматный кусочек корня сассафраса и ловко вставил его в зубы Вудворду. - Айзек, будет несколько больно, и хочется, чтобы вы не прикусили язык.

Вудворд закусил корень, погрузив зубы в привычные бороздки.

- Молодой человек, вы не будете так добры подержать свечи?

Мэтью взял со стола двойной канделябр. Доктор Шилдс подался вперед и стал водить краем сферы от одной свечи к другой круговыми движениями, все это время глядя Мэтью в глаза, чтобы оценить его присутствие духа. Продолжая нагревать край, Шилдс обратился к Вудворду:

- Магистрат, я сейчас приложу вам к спине кровососную банку. Первую из шести. Сожалею о ваших неприятных ощущениях, но больная кровь при этом поднимется от ваших внутренних органов к поверхности, а это и есть наша цель. Вы готовы, сэр?

Вудворд кивнул, крепко зажмурив глаза. Шилдс уже держал отверстие банки прямо над огнями свеч секунд пять. Потом резко и без колебаний прижал горячий край стекла к белой коже Вудворда на несколько дюймов выше злобного пролежня.

Раздался тихий шум - будто змеиное шипение - и банка крепко присосалась к коже, когда горячий воздух внутри сжался. Через миг после этого мерзкого контакта Вудворд приглушенно вскрикнул с корнем во рту, и тело его дернулось спазмом животной боли.

- Спокойно, - сказал Шилдс, обращаясь и к магистрату, и к его клерку. - Предоставим действовать природе.

Мэтью видел, что схваченная банкой кожа выпучивается и краснеет. Доктор Шилдс достал из саквояжа вторую банку и снова дал языкам пламени полизать ее безжалостный край. По окончании процедуры нагрева банка была прижата к спине Вудворда с предсказуемым результатом, от которого у Мэтью мурашки бежали по спине.

Когда прилепили третью банку, кожа внутри первой прошла стадии от красной до алой и теперь, налитая кровью, коричневела, как зловещий ядовитый гриб.

Рукой в перчатке Шилдс держал четвертую банку, поднося ее к пламени свечей.

- Вскоре мы увидим представление, насколько я знаю, - сказал он. Голос его существовал совершенно отдельно от его действий. - Наши жители наслаждаются игрой комедиантов каждый год.

Мэтью не ответил. Он смотрел, как первый коричневый гриб кожи становится темнее, а остальные два проходят стадию опухания и изменения цвета.

- Обычно, - продолжал доктор, - они не приезжают раньше середины июля. Я узнал от мистера Брайтмена - это руководитель труппы, - что два города, где они обычно играют, выкошены болезнью, а третий вообще перестал существовать. Вот причина их раннего приезда в этом году. Но оно и к лучшему, потому что нам нужно для разнообразия что-нибудь приятно отвлекающее. - Он прижал четвертую банку к спине Вудворда, и магистрат задрожал, но удержался от стона. - Мы с женой любили театр в Бостоне, - говорил Шилдс, готовя пятый прибор. - Спектакль вечером... графин вина... концерт в ратуше. - Он мимолетно улыбнулся. - Чудесные были времена.

Мэтью достаточно овладел собой, чтобы задать вопрос, который в этот момент возник естественно:

- А зачем же вы уехали из Бостона?

Доктор подождал, пока будет готова пятая банка, налепил ее и лишь тогда ответил:

- Скажем... мне захотелось трудностей. Или, наверное... было нечто такое, что я хотел совершить.

- И совершили?

Шилдс глядел на край шестой банки, которой водил над огнем, и пламя отражалось у него в очках.

- Нет, - ответил он. - Еще нет.

- Это связано с Фаунт-Роялом, я полагаю? И с вашим лазаретом?

- Это связано... с тем, с чем связано. - Шилдс быстро глянул в глаза Мэтью и тут же отвел взгляд. - А у вас, я вижу, страсть задавать вопросы?

Если это замечание должно было запечатать уста Мэтью и утишить его любопытство, то эффект оказался противоположным.

- Только те, что остаются без ответов.

- Туше, - произнес доктор и прижал шестую банку к спине Вудворда. Магистрат снова вздрогнул от боли, но упрямо промолчал. - Ладно, скажу. Я уехал из Бостона, потому что терял практику. В Бостоне переизбыток докторов, как, впрочем, адвокатов и священников. Дюжина, не меньше, обычных врачей, не считая травников и религиозных целителей. Так что я решил на какое-то время оставить Бостон - и жену, швейное предприятие которой процветает, - и предложить свои услуги где-нибудь в другом месте.

- Фаунт-Роял очень далеко от Бостона, - заметил Мэтью.

- Ну, я не сразу сюда поехал. Месяц я пробыл в Новом Йорке, провел лето в Филадельфии, жил и в других городах поменьше. Кажется, все время стремился на юг. - Он стал стаскивать замшевые перчатки. - Можете поставить свечи.

Мэтью опустил подсвечник на стол. Он успел увидеть - хотя старался не задерживаться взглядом на этом зрелище, а воображением - на мысли о том, каково должно быть ощущение, - как кожа в первых двух банках превратилась в отвратительные, наполненные кровью черные волдыри. Остальные банки шли тем же мрачным путем.

- Какое-то время кровь будет подниматься. - Доктор Шилдс сунул перчатки в саквояж. - Как видите, эта процедура снимает застой крови в теле.

Мэтью ничего не видел, кроме разбухающих волдырей. Он не смел даже представить себе, как эти банки давят на измученные кости магистрата. Чтобы не пускать мысли в этом болезненном направлении, он спросил:

- И вы еще долго собираетесь прожить в Фаунт-Рояле?

- Нет, не думаю. Бидвелл мне платит жалованье, и он построил для меня очень хороший лазарет, но... я скучаю по жене. И по Бостону. Так что как только город снова начнет развиваться, население будет здоровым и станет расти, я постараюсь найти себе замену.

- А как же то свершение, которого вы жаждете, сэр?

Доктор Шилдс склонил голову набок, и намек на улыбку шевельнул его губы, но совиные глаза остались каменными.

- Вы ломитесь, как козел через колючие кусты.

- Я ценю в себе настойчивость, если вы об этом.

- Нет, я не об этом, но я отвечу на ваш достаточно назойливый вопрос, вопреки своему нежеланию подбрасывать веток в огонь вашего любопытства. Мое свершение - то есть то свершение, на которое я надеюсь, - будет двояким. Во-первых, помочь в создании поселка, из которого вырастет большой город и, во-вторых - увековечить свое имя в названии больницы Фаунт-Рояла. И я собираюсь остаться здесь достаточно долго, чтобы увидеть, как произойдут оба эти события. - Он опустил руку и осторожно покачал двумя пальцами первую банку, проверяя ее наполнение. - Влияние Рэйчел Ховарт, - сказал он, - сыграло несчастливую роль в развитии Фаунт-Рояла. Но как только пепел ее будет закопан - или развеян по ветру, или что там Бидвелл с ним сделает, - будет положен конец нашей смуте. Поскольку погода изменилась к лучшему, болотные испарения исчезнут. Вскоре мы увидим прирост населения - как за счет новых приезжих, так и благодаря рождению здоровых младенцев. Через год, смею думать, Фаунт-Роял станет таким же, каким был до этого неприятного события. Я сделаю все, что в моих силах, для его развития, оставлю свое имя потомкам и вернусь в Бостон к жене. А также, естественно, к удобствам и культуре большого города.

- Цели, достойные восхищения, - сказал Мэтью. - Надеюсь, ваше имя над больницей поможет вам и в Бостоне.

- Поможет. Письмо от Бидвелла с подтверждением этого факта, а также его благодарность за мои услуги могут обеспечить мне место в медицинском товариществе, которое иначе мне бы не предоставили.

Мэтью собирался спросить, знает ли Бидвелл о намерениях доктора, но тут в дверь постучали.

- Кто там, прошу прощения? - спросил доктор Шилдс.

- Я, Николас, - прозвучал ответ. - Я хотел заглянуть к магистрату.

Мэтью тут же ощутил перемену настроения доктора Шилдса. Ничего такого радикального, конечно, но все равно примечательно. Лицо доктора будто вдруг стянулось, все тело напряглось, словно невидимая рука схватила его за загривок. И даже голос Шилдса стал резче, когда он ответил:

- В данный момент магистрат не доступен общению.

- А... тогда ладно. Я позже зайду.

- Постойте! - Вудворд вынул корень сассафраса изо рта и прошептал в сторону Мэтью: - Пригласи мистера Пейна войти, будь добр.

Мэтью направился к двери и успел остановить Пейна, который еще не дошел до лестницы. Когда Пейн вошел, Мэтью наблюдал за лицом доктора и заметил, что Шилдс старался даже не смотреть на своего согражданина.

- Как он? - спросил Пейн, останавливаясь у двери.

- Как я и сказал, недоступен общению, - повторил Шилдс с заметным холодком. - Можете сами убедиться.

Пейн слегка вздрогнул при виде шести банок и черных волдырей под ними, но обошел кровать и встал рядом с Мэтью, чтобы видеть лицо магистрата.

- Добрый вечер, - сказал он, постаравшись выдавить из себя улыбку. - Я вижу... доктор Шилдс вами занимается. Как вы себя чувствуете?

- Бывало... намного лучше, - ответил Вудворд.

- Не сомневаюсь. - Улыбка Пейна исчезла. - Я хотел сказать вам... что от всего сердца одобряю ваш приговор, сэр. И что вашу работу - и работу вашего клерка, разумеется, - иначе как превосходной назвать нельзя.

- Благодарю вас, - ответил Вудворд. Веки у него отяжелели, ему было трудно смотреть.

- Могу я вам чем-нибудь помочь?

- Вы можете оставить его в покое, - ответил Шилдс. - Вы его утомляете.

- Ох, простите. Я не хотел ничего дурного.

- Ничего дурного не случилось. - Вудворд с усилием втянул в себя воздух, шевельнулись зеленые корки возле ноздрей. - Я благодарен... зато, что вы... нашли время... и дали себе труд... меня навестить.

- И еще я хотел вам сказать, сэр, что столб уже вырезали. Мне известно, что мистер Бидвелл пока не решил, где будет казнь, но, вероятнее всего, на одном из пустых полей на улице Трудолюбия.

- Хорошо. - Вудворд с трудом сглотнул. - Это подойдет.

Шилдс схватился за первую банку и снял ее с хлопком. Вудворд вздрогнул и прикусил губу.

- Мне кажется, вам следует уйти, - сказал доктор Пейну. - Если только вы не хотите мне помочь в этой процедуре.

- Гм... да, я лучше пойду. - Мэтью показалось, что Пейн, при всем его суровом опыте, несколько позеленел. - Магистрат, я навещу вас позже.

Он глянул на Мэтью с болезненным выражением сострадания и шагнул к двери.

- Мистер Пейн! - шепнул Вудворд. - Извините... можно мне вас спросить?

- Да, конечно.

Пейн вернулся к кровати и наклонился к магистрату, чтобы лучше слышать.

Шилдс снял вторую банку. Снова Вудворд вздрогнул, и на глаза его навернулись слезы. Он сказал:

- У нас... есть общее.

- Да, сэр?

- Ваша жена. Она умерла от судорог, насколько мне известно. Я хотел бы, чтобы вы знали... мой сын... погиб от судорог... вызванных чумой. Ваша жена... тоже болела чумой?

Рука доктора Шилдса взялась за третью банку, но еще не сняла ее.

Николас Пейн смотрел в лицо Вудворда. Мэтью видел, как бьется у него жилка на виске.

- Боюсь, что вы ошибаетесь, сэр, - прозвучал какой-то странно пустой голос Пейна. - Я никогда не был женат.

- Мне говорил доктор Шилдс, - продолжал Вудворд с усилием. - Я знаю... о таком трудно говорить. Знаю, поверьте мне.

- Вам говорил доктор Шилдс, - повторил Пейн.

- Да. Что она страдала судорогами до самой смерти. И что это... возможно... была чума.

Шилдс снял третью банку и почти беззвучно опустил ее в саквояж.

Пейн облизнул губу.

- Мне очень жаль, - сказал он, - но боюсь, что доктор Шилдс так же введен в заблуждение, как...

В эту секунду он глянул в лицо доктора, и Мэтью был свидетелем того, что произошло потом.

Что-то проскочило между Пейном и Шилдсом. Что-то нематериальное, но абсолютно ужасное. На кратчайший миг Мэтью увидел, как загорелись глаза доктора такой ненавистью, что отрицала любой смысл и логику, а Пейн отпрянул, будто от физической угрозы. И еще Мэтью понял, что редко когда видел прямое общение между доктором Шилдсом и Пейном. Его осенило, что именно доктор старался держаться на расстоянии от Пейна, но так хорошо маскировал это чувство, что Пейн даже не подозревал о разделявшей их бездне.

Но не только вопиющая эта вражда обнажилась в тот момент. Пейн, наверное, впервые узнал о ней и приоткрыл рот, будто собирался издать возглас протеста. Однако в следующий миг лицо Пейна так же стянуло, как лицо доктора, и то, что он мог бы сказать, умерло, не родившись.

Шилдс еще секунду или две подержал между ними эту темную связь, а потом спокойно вернулся к своему пациенту. Он снял четвертую банку, и она отправилась в саквояж.

Мэтью вопросительно посмотрел на Пейна, но тот отвернулся, уходя от его взгляда. Мэтью понял, что доктор Шилдс что-то сообщил Пейну этим мимолетным взглядом ненависти, и, что бы это ни было, у Пейна почти подкосились колени.

- Моя жена... - произнес Пейн. Горло его стиснули эмоции. - Моя жена...

- Мой сын... умер, - продолжал Вудворд, не заметив этой сцены. - От судорог. Вызванных чумой. Простите мой вопрос... но я хотел, чтобы вы знали... вы в своем горе не одиноки.

- В горе, - повторил Пейн. Тени залегли у него вокруг глаз, лицо будто осунулось и состарилось на пять лет за пробежавшие секунды. - Да, - тихо сказал он. - В горе.

Доктор Шилдс не слишком бережно снял пятую банку, и Вудворд вздрогнул.

- Я должен... вам рассказать, как было с моей женой, - сообщил Пейн, отвернувшись лицом к окну. - Она действительно умерла от судорог. Но вызванных не чумой. Нет. - Он встряхнул головой. - Голод ее убил. Голод... и безнадежность. Видите ли, мы были очень молоды. И очень бедны. И у нас была девочка, тоже больная. А я был болен умом... и отчаялся.

Все молчали. Даже магистрат в своем затуманенном царстве на краю бреда понял, что Пейн сбросил маску сурового самообладания и открыл кровоточащее сердце и переломанные кости.

- Мне кажется, я это понимаю, - сказал Пейн, хотя это его замечание было для Мэтью еще одной загадкой. - Я валился от голода... только я хочу вам сказать... всем вам... что никогда не хотел, чтобы так вышло. Как я говорил, я был молод... опрометчив, и я боялся. Жене и ребенку нужны были еда и лекарства. А у меня ничего не было... кроме умения, которому я научился на охоте за людьми жестокими и беспощадными.

Он замолчал. Доктор Шилдс пристально смотрел на шестую банку, но не делал попыток ее снять.

- Не я выстрелил первый, - снова заговорил Пейн усталым тяжелым голосом. - Сперва я сам был ранен. В ногу. Но это вы уже знаете. Чему меня научили старшие... когда я служил на море... что если на тебя навели оружие - пистолет или рапиру, - надо стрелять или бить насмерть. Такое было у нас кредо, и оно помогало нам - почти всем - оставаться в живых. Это естественная реакция, которую усваиваешь, глядя на тех, кто умирает, залитый собственной кровью. Вот почему я не мог не мог - пощадить Квентина Саммерса на нашей дуэли. Человек, которого учили путям волка, не может жить среди овец. Особенно... когда голод и нужда его толкают... а призрак смерти стучится в дверь.

Любопытство Мэтью горело лесным пожаром, и он готов был спросить у Пейна, о чем тот говорит, но сам момент откровения казался почти священным, когда гордый человек отбросил свою гордость ради неодолимого желания исповеди и - быть может - прощения за прошлые проступки. А потому Мэтью неловко было заговорить и разрушить этот транс излияния души.

Пейн подошел к окну и посмотрел на город в пятнах фонарей. Два далеких костра на улице Трудолюбия отмечали стоянки Исхода Иерусалима и вновь прибывших балаганщиков. Сквозь воздух теплой ночи долетали едва слышные звуки смеха и трели блок-флейты из таверны Ван-Ганди.

- Мои поздравления, - сказал Пейн, так и не повернувшись. - Я полагаю, вы меня по ране в ноге выследили?

Доктор Шилдс наконец освободил почерневшую кожу от шестой банки. Саму банку он вернул в саквояж, положив следом за ней и корень сассафраса. Потом медленно и методично стал застегивать саквояж на все пуговицы и петли.

- Вы не станете мне отвечать? - спросил Пейн. - Или это пытка молчанием?

- Я думаю, - произнес доктор с некоторым скрежетом в голосе, - что пришло вам время уходить.

- Уходить? В какую игру вы играете?

- Ни в какую. Уверяю вас... ни в какую. - Шилдс приложил палец к одной из страшных черных опухолей, торчащих из спины Вудворда. - Да, есть. Уже совсем твердое. Мы оттянули застоявшуюся кровь от органов, видите? - Он глянул на Мэтью и отвел глаза. - Эта процедура имеет очистительное действие, и утром я ожидаю увидеть улучшение состояния магистрата.

- А если нет? - не мог не спросить Мэтью.

- Если нет... тогда следующий этап.

- Что за этап?

- Поставить банки, - сказал Шилдс, - и вскрыть волдыри.

Мэтью тут же пожалел о своем вопросе. Мысль о том, как эти опухоли брызнут под ланцетом, была слишком неприятна, чтобы ее вынести.

Шилдс опустил рубашку магистрата.

- Вам придется сегодня как-то спать на животе, Айзек. Я понимаю, что это положение более чем неудобно, но, боюсь, оно необходимо.

- Я выдержу, - прохрипел Вудворд, уже сейчас снова проваливаясь в сон.

- Это хорошо. Я велю миссис Неттльз прислать служанку с холодным компрессом от жара. А утром мы...

- Шилдс, чего вы от меня хотите? - прервал его Пейн, на этот раз решившись повернуться к нему лицом. Испарина блестела у него на лбу и на щеках.

Доктор поднял брови.

- Я уже сказал вам, сэр. Я хочу, чтобы вы у-да-ли-лись.

- Вы так и будете держать это у меня над головой всю оставшуюся жизнь?

Шилдс не ответил - только посмотрел на оппонента, не отрываясь, через стекла очков. И так тяжко было это безмолвное обвинение, что Пейн в конце концов опустил глаза. Потом он резко обернулся к двери и выскользнул в нее, как волк, которым он себя провозгласил, но которому только что вдруг отрубили хвост.

Когда Пейн вышел, доктор Шилдс выпустил из груди воздух, который там задержал.

- Да, - сказал он, и глаза его, увеличенные стеклами очков, были будто ошеломлены неожиданным поворотом событий. - Так что я говорил? Ах да... утром мы сделаем промывание кишечника и сменим припарки. Далее по необходимости. - Он вынул из кармана платок и вытер лоб. - Вам здесь не жарко?

- Нет, сэр, - ответил Мэтью. - Температура кажется мне нормальной. - Он увидел представившуюся возможность. - Можно спросить, к чему относился разговор между вами и мистером Пейном?

- Я попрошу миссис Неттльз время от времени заглядывать к магистрату, - сказал доктор. - И вы тоже можете посматривать. Я буду готов прийти в случае, если возникнет какая-либо необходимость. - Он успокаивающе положил руку на плечо Вудворду. - Я сейчас пойду, Айзек. А вы отдыхайте и не падайте духом. Завтра мы, быть может, вас поднимем и немножко пройдемся для упражнения.

Ответа от магистрата не последовало, потому что он уже спал.

- Спокойной ночи, - сказал Шилдс, взял саквояжи вышел из спальни.

Мэтью опрометью метнулся за ним.

- Минутку, сэр! - крикнул он в коридор, потому что доктор при своих небольших габаритах развил скорость скаковой лошади. Он не успел дойти до лестницы, как Мэтью сказал: - Если вы отказываетесь мне ответить, я сам выясню.

Реакция на это заявление последовала незамедлительно. Доктор Шилдс застыл на месте, развернулся и бросился на Мэтью, будто собираясь нанести удар. В красноватом, как Марс, свете фонарей коридора лицо Шилдса сделалось инфернальным - покрытые испариной и сведенные судорогой щеки, оскаленные зубы, сузившиеся в щелки глаза - совершенно другой человек, чем тот, которого Мэтью видел секунду назад. Завершая это превращение, Шилдс вцепился Мэтью в ворот и больно припечатал молодого человека спиной к стене.

- Слушай, ты! - прошипел Шилдс. Рука его сжалась, выкручивая ткань. - Чтобы ты никогда больше, понимаешь - никогда - не лез в мои дела! То, что произошло между мной и Пейном, так и останется - между ним и мной. Это наше дело и больше ничье. Уж точно не твое. Ты понял, сопляк? - Шилдс как следует встряхнул Мэтью, подчеркивая свое бешенство. - Отвечай!

Хотя Мэтью был на голову выше доктора, его поразил страх.

- Да, сэр, - ответил он. - Я вас понял.

- Это хорошо. Иначе ты бы очень пожалел, видит Бог!

Шилдс еще несколько секунд подержал Мэтью прижатым к стене - эти секунды показались юноше вечностью, - потом выпустил его рубашку. Не говоря больше ни слова, доктор повернулся и зашагал вниз по лестнице.

Мэтью был сильно сбит с толку и не менее сильно напуган. По своим манерам доктор мог бы быть братом Уилла Шоукомба. Расправляя смятую рубашку и пытаясь успокоить нервы, Мэтью понял, что между Шилдсом и Пейном действительно произошло что-то очень серьезное. Вспышка доктора многое говорила о его умственном состоянии. Так что же там было насчет ран, оружия и покойной жены Пейна? "Я полагаю, вы меня по ране в ноге выследили?" - спросил Пейн.

В чем бы ни состояла проблема, она была связана с прошлым Пейна - которое теперь казалось более темным, чем раньше. Но столько было головоломок, связанных с делом Рэйчел, которые Мэтью надо распутать, и так мало на это времени, что эта новая ситуация казалась скорее интермедией, чем центральным действием. Он не думал, что вражда между этими двумя как-то связана с Рэйчел, в то время как, например, пение Линча в темноте дома Гамильтонов, когда Сатана предъявил свой ультиматум через Вайолет Адамс, определенно такую связь имело.

Поэтому, как бы горячо ни желал он узнать больше о том, свидетелем чему сегодня был, Мэтью счел необходимым сосредоточиться на поисках доказательства невиновности Рэйчел, а прошедшее горе оставить в покое. Хотя бы на время.

Он еще раз заглянул к магистрату, подождал, пока придет служанка сменить холодный компресс. Мэтью поблагодарил и отпустил ее и сам приложил компресс - мокрую хлопчатобумажную тряпку, точнее говоря, - к лицу спящего и к затылку, где лихорадка казалась жарче всего. Потом он спустился вниз и увидел миссис Неттльз, закрывающую на ночь ставни. Он спросил, нельзя ли ему выпить чаю с печеньем, и вскоре ему был принесен поднос с тем и другим. Мэтью воспользовался моментом, чтобы узнать у миссис Неттльз, что ей известно о крысолове, но она ничего не могла сообщить, кроме того, что Линч держится сам по себе, и хотя необходимость в нем велика, он что-то вроде парии из-за своего ремесла. Мэтью также спросил - как можно более небрежно, - не замечала ли миссис Неттльз трений между доктором Шилдсом и Николасом Пейном или не знает ли чего-нибудь о возможной причине таковых.

Миссис Неттльз ответила, что никаких таких трений не замечала, но видела, что от милого доктора в присутствии мистера Пейна действительно исходит некоторый холодок. С мистером Уинстоном и мистером Бидвеллом у доктора отношения самые теплые, но доктор Шилдс явно предпочитает не находиться в одной комнате с мистером Пейном. Ничего такого драматического, чтобы можно было заметить, но, по ее мнению, доктор Шилдс этого человека явно недолюбливает.

- Спасибо, - сказал Мэтью. - ... еще одно. Кто первым приехал в Фаунт-Роял? Мистер Пейн или доктор?

- Мистер Пейн, - ответила она. - Это было... да, где-то за месяц или два до приезда доктора Шилдса. - Она понимала, что у этих вопросов должна быть причина. - Это касается Рэйчел Ховарт?

- Нет, не думаю. Просто наблюдение, которое мне надо было проверить.

- Ну, наверняка что-то посильнее! - Она хитро улыбнулась Мэтью: - Вы не в силах бросить нить нераспутанной?

- Я вполне мог бы плести ковры, если вы об этом.

- Ха! - гулко рассмеялась она. - Да, это уж точно! - Но улыбка ее исчезла, и лицо помрачнело до обычного сурового состояния. - Так что, для мадам Ховарт все кончено? Крышка?

- Крышка еще не закрыта, - сказал Мэтью.

- То есть?

- То есть костер пока не зажжен... а мне надо еще кое-что перечитать. Так что извините и спокойной ночи.

Мэтью унес поднос к себе наверх, налил себе чаю и сел у открытого окна, поставив лампу на подоконник. В третий раз взял он документы из ящика и начал перечитывать с самого начала.

Он уже мог бы повторить все показания наизусть. И все же он чувствовал - или скорее отчаянно надеялся, - что выпрыгнет что-то из чащи слов, мелькнет стрелой, указывая направление исследований. Он отпил чаю и стал жевать печенье. Бидвелл пошел ужинать в таверну Ван-Ганди, как узнал Мэтью от доктора Шилдса, который сегодня там его видел за кружкой в веселой компании Уинстона и еще нескольких человек.

Он перечитал - в третий раз - показания Джеремии Бакнера и остановился протереть глаза. Ему самому не помешала бы кружка, но крепкий напиток ослабит решимость и замутит зрение. Если бы одну ночь спокойного сна, не отравленного мыслями о Рэйчел, горящей на костре!

Или вообще мыслями о Рэйчел. Точка.

Он вспомнил слова магистрата: "Найти истину. Послужить. Как бы ты это ни формулировал... Рэйчел Ховарт - твоя ночная птица, Мэтью".

Может быть, магистрат и прав, но не в том зловещем смысле, который подразумевал.

Мэтью закрыл глаза, чтобы дать им минутный отдых. Потом открыл снова, отпил чаю, чтобы взбодриться, и стал читать дальше. Сейчас он углубился в показания Элиаса Гаррика, и воспоминания этого человека о той ночи, когда он проснулся... "Постой-ка, - подумал Мэтью. - Вот это странно".

Он снова прочел кусок, который только что проработал.

"Мы с Пэшиенс пошли спать, как обычно. Она потушила лампу. Потом... не знаю, сколько времени прошло, я услышал, меня зовут по имени. Я тогда открыл глаза. Было все темно и тихо. Я ждал, слушал. Тихо-тихо, будто во всем мире никаких звуков, кроме моего дыхания. А потом... меня снова позвали по имени, и я посмотрел туда, в ногах кровати, и там ее увидел".

Нетерпеливой рукой Мэтью перелистнул к началу показаний Вайолет Адамс, к моменту, когда она описывала, как вошла в дом Гамильтонов. Палец его лег на говорящую строчку, и сердце забилось в груди сильнее.

"И не было ни звука. Тихо было, как... только мое дыхание, и другого звука не было".

Три свидетеля.

Три показания.

Но одно и то же слово: "тихо".

И еще то, что слышно было только собственное дыхание... может ли это быть совпадением? И повторяющиеся слова "весь мир" и у Бакнера, и у Гаррика... думать, что они оба будут говорить одними и теми же словами, было бы вопреки здравому смыслу.

Если только... сами того не зная... все три свидетеля услышали от кого-то, что им следует говорить.

Холодок прополз по спине. Волосы на шее у Мэтью зашевелились. Он понял, что заметил тень, которую искал.

Это было страшное осознание. Потому что тень оказалась больше, и темнее, и сильнее какой-то зловещей непонятной силой, чем он смел верить. Эта тень стояла за спиной Джеремии Бакнера, Элиаса Гаррика и Вайолет Адамс там, в тюрьме, когда они давали показания.

- Бог мой! - выдохнул Мэтью, вытаращив глаза. Он понял, что эта тень была в умах свидетелей, направляла их слова, чувства и поддельные воспоминания. Все три свидетеля были всего лишь куклами из плоти и крови, сотворенными рукой такого зла, что Мэтью не хватало воображения его себе представить.

Одной и той же рукой. Одной и той же. Той рукой, что пришила шесть золотых пуговиц на плащ Сатаны. Что сотворила белокурого бесенка, кожистого человека-ящера и странное создание с мужским пенисом и женской грудью. Та же рука нарисовала сцены тошнотворного разврата, нарисовала прямо в воздухе и показала Бакнеру, Гаррику, Вайолет, может быть, и другим горожанам, которые сбежали, спасая свой рассудок. Именно это и было: картины, нарисованные в воздухе. Точнее, картины, ожившие в сознании тех, кто был зачарован, чтобы воспринять их как реальность.

Вот почему Бакнер не мог вспомнить, куда девал трость, без которой не мог ходить, или надевал ли он куртку в холодную февральскую ночь, или снял ли башмаки, залезая обратно в постель.

Вот почему Гаррик не мог вспомнить, что он надел на себя, когда вышел блевать, не мог вспомнить, башмаки на нем были или сапоги или как расположены были шесть золотых пуговиц, хотя число их он ясно помнил.

Вот почему Вайолет Адамс не почуяла вони разложившегося собачьего трупа и не заметила, что дом Гамильтонов захвачен собачьей стаей.

Никто из трех очевидцев на самом деле ничего этого не видел - это были картины, нарисованные в их сознании, построенные рукой тени, подчеркнувшей некоторые детали ради шока и отвращения - детали, необходимые, чтобы произвести убийственное впечатление на суд, - но опустившей подробности более обыденного характера.

Кроме расположения пуговиц на плаще, подумал Мэтью. Здесь рука тени сработала... другого слова Мэтью не находил, кроме "идеально".

Она, эта рука, допустила промах, не уточнив расположение пуговиц для Бакнера или Гаррика, но попыталась восполнить упущение, указав эту деталь Вайолет, которая собирала пуговицы и потому могла обратить внимание на их расстановку.

И еще Мэтью понял, что та же рука тени могла поместить кукол под пол дома Рэйчел, а потом нарисовать сон, в котором Кара Грюнвальд увидела, где спрятаны важные улики. Хорошо бы побеседовать с мадам Грюнвальд, узнать, было ли в ту ночь, когда она ложилась спать, невероятно тихо, будто весь мир боялся дышать.

Он вспомнил еще одно и перелистал страницы к показаниям Гаррика, когда он попросил свидетеля описать расположение пуговиц на плаще и начал настаивать на этом вопросе, несмотря на спутанное возбуждение старика.

Гаррик тогда в ответ прошептал: "Тихо было. Весь мир затих, будто боясь дышать".

Мэтью понял, что Гаррик просто повторил фразу, вложенную в него обладателем той самой теневой руки. Он не мог ответить на вопрос и бессознательно застрял на сомнамбулической фразе в момент напряжения, потому что это было то, что он яснее всего помнил.

А теперь к вопросу о голосе Линча, поющем в темноте дома Гамильтонов. Если Вайолет на самом деле туда не входила, как она могла услышать нелепую песенку крысолова из задней комнаты?

Мэтью отложил документы и допил чай, глядя в окно, где расположился невольничий квартал, а за ним - темнота. Можно было бы решить, что Вайолет приснилось участие Линча, как и все остальное, но после осмотра обиталища Линча Мэтью знал, что крысолов прячет тайну своей личности за тщательно наложенной маской.

Линч - человек грамотный и явно хитрый. Может ли быть, что он и есть та самая рука тени, которая управляла тремя свидетелями?

Но - зачем? И - как? Какими чарами мог бы Линч - или кто угодно - заставить трех человек видеть одни и те же видения и не сомневаться в том, что они реальны? Какая-то черная магия своего рода. Не того, который народное мнение приписывает Сатане, но того, который возникает из испорченного и извращенного ума человека. Но при этом ума дисциплинированного и точного, каков, очевидно, и ум Линча.

Мэтью не постигал, как Линч или кто-нибудь другой мог бы это сделать.

Такая вещь - в сознание трех разных людей ввести одну и ту же фикцию - казалась абсолютно невозможной. И все же Мэтью был уверен, что именно это и произошло.

Но что тогда можно сказать о мотиве? Зачем идти на такие труды - и такой неимоверный риск, - чтобы выставить Рэйчел слугой Дьявола? Тут должно быть что-то куда более серьезное, чем заметание следов убийства преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Мэтью даже казалось, что сами эти убийства были совершены ради придания веса обвинению против женщины.

Значит, целью было создать ведьму, подумал Мэтью. Рэйчел многие не любили и до убийства Гроува. Ее смуглая красота не завоевывала ей симпатии других женщин, а португальская кровь напоминала мужчинам, насколько близко от их ферм лежит испанская территория. Рэйчел обладала острым языком, сильной волей и мужеством, отчего топорщились перья у защищавших церковь наседок. Поэтому она с самого начала была идеальным кандидатом.

Мэтью откусил от второго печенья. Посмотрел на звезды, мерцающие над океаном, на свечку, горевшую за стеклом лампы. Ему бы хотелось света понимания, но эту иллюминацию трудно зажечь.

Зачем создавать ведьму? Какая тут может быть причина? Навредить Бидвеллу? Может быть, все это устроили завистливые вороны Чарльз-Тауна, чтобы уничтожить Фаунт-Роял, пока он не вырос в соперника?

Если так, то не должен ли Уинстон знать, что Рэйчел невиновна? Или старейшины Чарльз-Тауна подсадили сюда еще одного-двух предателей и, ради вящей надежности, Уинстону об этом не сообщили?

И еще оставался вопрос о таинственном землемере и о том, что может лежать в иле на дне источника. До него дошло, что завтра ночью - очень поздно, когда последние фонари погаснут и последние бражники разбредутся из таверны Ван-Ганди, - можно будет испытать себя в подводном плавании.

Чай был крепким и свежим, но все равно Мэтью ощутил, как его обволакивает усталость. И отдых был так же, если не больше, необходим уму, как и телу. Надо было лечь в постель, проспать до рассвета и проснуться готовым к обдумыванию на свежую голову своих подозрений, известных фактов и тех, что еще предстоит узнать.

Мэтью облегчился в ночной горшок, потом разделся и лег на кровать. Фонарь он оставил гореть, поскольку осознание непонятной и неодолимой силы теневой руки как-то не способствовало спокойному пребыванию в темноте.

Потом он метался и ворочался от гула горячих шестеренок, вертевшихся в голове и собиравшихся вертеться явно всю ночь. В конце концов ему удалось на какое-то время заснуть, и городом овладела тишина, только гавкали иногда кое-где дворняги.

 

* * *

 

Глава 6

Проснувшись под петушиный хор с первыми лучами солнца, Мэтью поспешно натянул бриджи и пошел через коридор взглянуть на магистрата.

Вудворд все еще спал на животе, дыша хрипло, но ровно. Волдыри выгладились в уродливые черные синяки, окруженные пятнистой кожей. Под кожей протянулись красные нити, свидетельствуя о давлении, которое вытерпело тело магистрата. Мэтью подумал, что эта процедура с жаркими банками более подходит камере пыток, чем больничной палате. Он опустил Вудворду рубашку, обмакнул кусок тряпки в миску с водой, стоявшей на комоде, и стал стирать зеленые корки, собравшиеся вокруг ноздрей магистрата. На распухшем лице Вудворда выступила испарина, от него разило жаром, как от раздутого мехами горна.

- Какой... - начал шепотом Вудворд, и веки его затрепетали. - Какой сегодня день?

- Четверг, сэр.

- Я должен... должен встать и... пойти. Поможешь мне?

- Мне кажется, вам сейчас не стоит вставать, сэр. Может быть, позже.

- Чушь. Я... я пропущу заседание суда... если не встану. - У Мэтью будто острый кинжал шевельнулся в груди. - Они... они и так... думают, что я... манкирую обязанностями. Они... они думают... что мне кружка... дороже судейского молотка. Ага, я видел вчера Менденхолла. Павлина этого. Он смеялся надо мной... рукой прикрываясь. Какой сегодня день, ты сказал?

- Четверг, - тихо ответил Мэтью.

- У меня... сегодня... дело о краже. Где мои сапоги?

- Сэр... - начат Мэтью. - Я боюсь... что сегодня суд отложен.

Вудворд помолчал. Потом переспросил:

- Отложен?

- Да, сэр. Из-за очень плохой погоды.

За окном в деревьях вокруг источника пели птицы.

- А-а, из-за погоды, - прошептал Вудворд. Глаза он так до конца и не открыл: веки распухли от лихорадки. - Тогда я не буду сегодня выходить, - сообщил он. - Разведу огонь... выпью горячего рому...

- Да, сэр, это будет лучше всего.

Вудворд сказал что-то совершенно неразборчивое, словно уже не управлял собственной речью, но потом произнес достаточно отчетливо, чтобы Мэтью его понял:

- Спина. Больно.

- Это скоро пройдет. Вам нужно лечь и отдохнуть.

- Бутылка, - сказал Вудворд, снова уплывая в забытье. - Ты мне... не принесешь бутылку?

- Да, сэр, сейчас.

Это была небольшая, но полезная ложь. Веки магистрата перестали бороться с силой тяжести, и он лежал тихо. Звук его дыхания стал привычным сипением, как будто дверь медленно поворачивается на ржавых петлях.

Мэтью закончил осторожную прочистку ноздрей Вудворда. В коридоре, выйдя из комнаты, он чуть не покачнулся под тяжестью, вдруг упавшей ему на плечи. И в то же время кинжал, который ворочался внутри, будто стал пробиваться к сердцу. Мэтью так и остановился, чуть не дойдя до своей двери, прижимая руку ко рту и сдерживая слезы, переполнявшие глаза.

Его трясло. Он хотел перестать дрожать - и не мог. На него навалилось ощущение полного бессилия, ощущение листа, сорванного с ветки яростным ветром и летящего среди молний и дождя.

Он понял, что каждый день - каждый час - приближает магистрата к смерти. Уже не осталось вопроса, умрет ли магистрат, остался лишь один вопрос - когда. Мэтью не сомневался, что лечения банками и ланцетом недостаточно, а сомневался он, что доктор Шилдс вообще способен излечить человека, больного хотя бы вполовину так серьезно, как магистрат. Если бы Вудворда можно было доставить в Чарльз-Таун, к городским врачам и полностью оборудованным больницам с хорошим запасом лекарств, еще мог оставаться шанс, пусть и ничтожный, что его вылечат от этого страшного недуга.

Но Мэтью знал, что никто не согласится везти Вудворда всю долгую дорогу до Чарльз-Тауна, тем более что это означало бы выразить недоверие к способностям собственного местного доктора. Если бы он сам смог доставить Вудворда, то потерял бы не меньше двух драгоценных дней для расследования, и тогда, когда он вернулся бы, от Рэйчел бы осталось только пятно на обугленном столбе. Да, Вудворд не отец ему, но этот человек заменил ему отца, насколько такое вообще возможно, спас из приюта и поставил на путь. Так разве не должен он магистрату хоть что-то?

Он мог бы убедить Уинстона отвезти Вудворда в Чарльз-Таун под угрозой достать на свет божий изобличающее ведро, но можно ли такому коварному псу доверить жизнь человека? С тем же успехом Уинстон может бросить больного на съедение зверям и не вернуться.

Нет, не Уинстон. Но... не возьмется ли за эту работу Николас Пейн?

Это была всего лишь искра, но из нее можно было раздуть огонь. Мэтью собрался с силами, вытер глаза и пошел к себе. Он побрился, почистил зубы и окончательно оделся. Внизу он увидел завтракающего Бидвелла в светло-зеленом костюме, хвост парика был заплетен изумрудной лентой.

- Садись, садись! - предложил Бидвелл, пребывая в радостном настроении, поскольку день обещался такой же теплый и солнечный, как вчера. - Садись завтракать, только умоляю, дай нам отдохнуть от твоих теорий.

- У меня нет времени завтракать, - сказал Мэтью. - Я иду к...

- Да есть время, есть! Садись и съешь хотя бы кровяную колбаску! - Бидвелл указал на блюдо с колбасами, но их цвет так напоминал черноту волдырей на спине магистрата, что Мэтью не проглотил бы такую, даже если бы ему ее всадили в рот из пистолета. - Или вот маринованную дыньку!

- Нет, спасибо. Я иду к мистеру Пейну. Вы мне не скажете, где он живет?

- К Николасу? Зачем?

Бидвелл насадил ломоть маринованной дыни на нож и отправил в рот.

- Хочу с ним обсудить одно дело.

- Какое дело? - Тон Бидвелла стал подозрительным. - Любое дело с ним означает дело со мной.

- Ну ладно! - Раздражение Мэтью достигло пика. - Я хочу попросить его отвезти магистрата в Чарльз-Таун! И там поместить в настоящую больницу!

Бидвелл разрезал кровяную колбаску пополам и принялся задумчиво жевать одну половину.

- Ты не доверяешь методам лечения доктора Шилдса? Так тебя следует понимать?

- Именно так.

- Так я тебе скажу, - Бидвелл наставил нож на Мэтью, - что Бен - доктор не хуже, чем все эти шарлатаны в Чарльз-Тауне. - Он нахмурился, понимая, что сказал не совсем то, что хотел. - То есть он умелый практикующий врач. Без его лечения, смею тебя заверить, магистрата уже несколько дней как не было бы на свете!

- Вот несколько дней меня и волнуют. У магистрата никакого улучшения. Только сейчас он бредил!

Бидвелл воткнул нож в оставшуюся половину колбаски и сунул этот сальный черный предмет себе в рот.

- Тогда тебе, разумеется, следует поторопиться, - сказал он, прожевывая кусок. - Только не к Николасу, а к ведьме.

- Это еще зачем?

- Разве не очевидно? Только день прошел после вынесения приговора, и магистрат уже на пороге смерти! Твоя юбка наложила на него заклятие, мальчик!

- Чушь! - возразил Мэтью. - Состояние магистрата ухудшилось от всех этих чрезмерных кровопусканий! А еще потому, что от него требовали сидеть в холодной тюрьме часами, когда ему полагалось лежать в постели!

- Ха! Так теперь в его болезни виноват я? Ты готов обвинять всех, кроме той, кого надо на самом деле! К тому же... если бы ты не совал нос в дела Сета Хейзелтона, ведьму можно было бы судить в доме собраний - где есть очень теплый камин, могу добавить. Так что если хочешь искать виноватого, посмотри в зеркало!

- Единственное, чего я хочу, - найти дом Николаса Пейна, - сказал Мэтью с горящим лицом и стиснув зубы. - У меня нет желания с вами спорить - это все равно что перекрикивать осла. Вы мне скажете, где его дом, или нет?

Бидвелл тщательно перемешивал омлет у себя на тарелке.

- Я - работодатель Николаса, и я указываю ему, куда идти и что делать. Николас не поедет в Чарльз-Таун. Он нужен здесь, чтобы помочь с приготовлениями.

- Бог мой! - заорал Мэтью с такой силой, что Бидвелл вздрогнул в кресле. - Вы отказываете магистрату в шансе на спасение жизни?!

- Умерь свой пыл, - предупредил Бидвелл. Из кухни высунулась на крик служанка и тут же спряталась. - Ты не будешь на меня кричать в моем собственном доме. Если же ты хочешь как следует поорать стенам тюрьмы, я тебе это могу устроить.

- Айзеку нужно лучшее лечение, чем то, что он получает, - настаивал Мэтью. - Его надо как можно скорее отвезти в Чарльз-Таун. Прямо сейчас, если возможно.

- А я тебе говорю, что ты ошибаешься. Еще я тебе скажу, что дорога до Чарльз-Тауна может доконать эту бедную развалину. Но... если ты так уперся, то погрузи его сам в фургон и вези. Я даже тебе одолжу фургон и пару лошадей, если дашь расписку.

Мэтью слушал, не поднимая глаз. Сейчас он сделал глубокий вдох сквозь стиснутые зубы, лицо его покрылось красными пятнами, и он решительно зашагал к концу стола. Что-то в этой походке или поведении предупредило Бидвелла об опасности, потому что он попытался оттолкнуть кресло и подняться, - но Мэтью уже был рядом и одним взмахом руки отправил на пол все блюда со страшным грохотом.

Бидвелл пытался встать, тряся брюхом, лицо его потемнело от ярости, но Мэтью схватил его за плечо, всей своей тяжестью вдавил в кресло и приблизил лицо почти вплотную.

- Человек, которого вы зовете развалиной, - заговорил Мэтью едва ли громче зловещего шепота, - сослужил вам службу от всей души и сердца. - Глаза Мэтью горели таким огнем, который грозил спалить Бидвелла дотла, и хозяин Фаунт-Рояла застыл будто завороженный. - Человек, которого вы зовете развалиной, сейчас лежит на смертном одре, потому что послужил вам так усердно. А вы, сэр, со всем вашим богатством, изящной одеждой и роскошью, недостойны сапоги магистрата лизать вашим говенным языком!

Бидвелл вдруг расхохотался, и Мэтью отпрянул.

- И это самое страшное оскорбление, которое ты смог придумать? - Бидвелл поднял брови. - Пацан, ты всего лишь любитель! А кстати о сапогах: я тебе напомню, что это сапоги не магистрата. Каждый предмет вашей одежды дан мною. Вы сюда пришли почти голые, оба. Так что не забудь: это я тебя одел, накормил и дал тебе кров, а ты бросаешь мне в лицо оскорбления? - Тут он краем глаза заметил присутствие миссис Неттльз и повернулся к ней: - Все в порядке, миссис Неттльз. Просто наш юный гость решил поднять хвост...

Его прервал грохот распахнувшейся входной двери.

- Это еще что за черт? - спросил Бидвелл, отбросил руку Мэтью и поднялся на ноги.

В столовую влетел Эдуард Уинстон. Но это был не тот Уинстон, которого Мэтью знал. Он дышал тяжело, как после бега, и лицо его осунулось и побелело, словно после жуткого потрясения.

- В чем дело? - спросил Бидвелл. - У вас вид, как будто...

- Николас! - ответил Уинстон и поднес руку колбу, будто стараясь удержаться от обморока.

- Что там с ним? Да говорите толком!

- Николас... мертвый, - ответил Уинстон и зашевелил губами, будто вылепливая слова. - Его убили.

Бидвелл покачнулся, как от удара. Но тут же выпрямился и взял дело в свои руки.

- Никому ни слова! - предупредил он миссис Неттльз. - Ни одному слуге, никому вообще! Вы меня слышите?

- Да, сэр, слышу. - Она была ошеломлена не меньше своего хозяина.

- Где он? - спросил Бидвелл Уинстона. - В смысле, где его тело?

- У него в доме. Я только что оттуда.

- Вы абсолютно уверены?

Уинстон усмехнулся криво и болезненно:

- Пойдите сами посмотрите. Обещаю вам, что вы не скоро это забудете.

- Пойдемте. Клерк, ты тоже с нами. Запомните, миссис Неттльз: ни слова ни единой живой душе!

Шагая под утренним солнцем, Бидвелл сумел умерить прыть до шага, даже коротковатого для мужчины его роста. Кто-то с ним здоровался, и Бидвеллу хватило самообладания отвечать как можно более беспечным голосом. Только когда какой-то фермер попытался остановить его и поговорить о грядущей казни, Бидвелл клацнул зубами, как собака на надоедливую блоху. Потом Бидвелл, Уинстон и Мэтью дошли до выбеленного дома Николаса Пейна, расположившегося в четырех домах к северу по улице Гармонии от развалившегося свинарника Уинстона.

Ставни в доме были закрыты. Уинстон, приближаясь к двери, шагал все медленнее и наконец остановился совсем.

- Давайте вперед! - бросил ему Бидвелл. - Что это с вами?

- Я... я лучше здесь постою.

- Идите, я сказал!

- Нет! - с вызовом ответил Уинстон. - Клянусь Богом, я больше туда не войду!

Бидвелл застыл, разинув рот, как громом пораженный таким проявлением непочтительности. Мэтью обошел их обоих, поднял щеколду и толкнул дверь. Уинстон отвернулся и отступил на несколько шагов.

Первым впечатлением Мэтью была омерзительная вонь крови. Второе - жужжание деловитых мух. А третье - тело в косых лучах желтеющего солнца, бивших через щели в ставнях.

Четвертое - поднявшийся в горле ком. Если бы он сегодня что-нибудь съел на завтрак, то тут же изверг бы.

- Боже мой! - тихо сказал Бидвелл у него за спиной. Потом картинка на него подействовала. Хозяин Фаунт-Рояла бросился за дом, чтобы выблевать кровяную колбасу и маринованную дыню там, где его не увидят прохожие.

Мэтью переступил порог и затворил дверь, чтобы скрыть это зрелище от улицы. Потом прислонился к двери спиной, глядя на отражение утреннего солнца в огромной луже крови, окружившей стул Пейна. Казалось, что в самом деле каждая капля крови вытекла из его жил на пол, и труп имел бледно-восковой цвет. Видно было, что Пейн закреплен на стуле веревками: руки скручены за спинкой, ноги привязаны к ножкам стула. Башмаков и чулок на нем не было, лодыжки и ступни исполосованы так, чтобы перерезать артерии. Точно так же были исполосованы руки с внутренней стороны от локтей и выше. Чуть подвинувшись, Мэтью увидел глубокие разрезы, идущие от локтей к запястьям. Он подошел ближе, осторожно, чтобы не вступить в алое море свернувшейся крови.

Голова Пейна запрокинулась назад. Во рту торчала желтая тряпка - возможно, пара чулок. Глаза, к счастью, были закрыты. Вокруг шеи - петля. На лбу справа яркий черный кровоподтек, кровь из обеих ноздрей залила белую рубашку. С дюжину мух копошилось в разрезах тела и пировали у ног. Дверь открылась - Бидвелл решился войти. Он прижимал платок ко рту, лицо его блестело бисеринами пота. Быстро закрыв за собой дверь, он тупо уставился на изуродованный труп.

- Смотрите, чтобы вас опять не стошнило, - предупредил Мэтью. - А то меня стошнит тоже, а это не добавит здесь аккуратности.

- Я уже ничего, - прохрипел Бидвелл. - Я... Боже мой, Господи Иисусе... кто бы мог совершить подобное убийство?

- Что для одного убийство, для другого - казнь. Вот это мы здесь и имеем. Видите петлю висельника?

- Да. - Бидвелл быстро отвел глаза. - Он... он истек кровью?

- Да, похоже, что ему вскрыли артерии. - Мэтью обошел тело настолько близко, насколько позволяла лужа вязкой крови. Возле макушки Пейна он увидел красный ком крови и тканей. - Тот, кто его убил, сперва оглушил его тупым предметом, - сказал Мэтью. - Ударили его сзади и сверху. Я думаю, иначе быть не могло, потому что Пейн был серьезным противником.

- Это дело рук самого Дьявола! - сказал Бидвелл, таращась остекленелыми глазами. - Только сам Сатана мог такое сделать!

- Если так, то у Сатаны большая клиническая практика в смысле анатомии кровеносных сосудов. Обратите внимание, что горло у Пейна не перерезано, как было, насколько я понимаю, у преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Тот, кто убил Пейна, хотел, чтобы он истек кровью медленно и мучительно. Я полагаю, что во время этой процедуры к Пейну могло вернуться сознание, и тогда он получил удар уже по лбу. Если бы он и после этого смог прийти в себя, то у него уже не было бы сил отбиваться.

- Ой... желудок, - простонал Бидвелл. - Боже милостивый... меня сейчас опять стошнит.

- Тогда выйдите, - посоветовал Мэтью, но Бидвелл опустил голову и постарался совладать с приливом.

Мэтью оглядел комнату, в которой не обнаружилось иных следов беспорядка, и остановил внимание на письменном столе. Возле него не было стула, и, наверное, именно на этом стуле умер Пейн. На промокательной бумаге стола лежал лист с несколькими написанными строчками. Чернильница стояла открытой, перо лежало на полу. Оплывший огарок в подсвечнике указывал источник света. Мэтью заметил пятна и мазки крови между столом и теперешним положением стула. Подойдя к столу, он прочел написанное.

- "Я, Николас Пейн, - произнес он вслух, - находясь в здравом уме и твердой памяти, по своей собственной свободной воле сего дня мая восемнадцатого числа, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова, признаюсь в убийстве..."

На этом запись обрывалась чернильной кляксой.

- Написано сразу после полуночи, - сказал Мэтью. - Или чуть позже, потому что Пейн поставил сегодняшнюю дату.

Тут еще некоторые предметы в комнате привлекли его внимание: на тюфяке лежанки стоял открытый чемодан, наполовину набитый вещами.

- Думаю, он собирался покинуть Фаунт-Роял.

Бидвелл смотрел на труп, завороженный ужасом.

- Что... что это за убийство, в котором он сознается?

- Полагаю, достаточно давнее. У Пейна были грехи в прошлом. Кажется, один из них нашел его.

Мэтью подошел к кровати - осмотреть содержимое чемодана. Вещи туда бросали в беспорядке - признак намерения уехать немедленно.

- И вы не думаете, что здесь может быть замешан Дьявол? Или ведьма?

- Не думаю. Преподобного и Дэниела Ховарта, насколько я понимаю по описанию, убивали быстро. А здесь старались, чтобы смерть была медленной. Кроме того, отметьте, что нет следов когтей, как при тех убийствах. Эти раны нанесены очень острым лезвием и рукой одновременно и мстительной, и... скажем так... опытной в искусстве нанесения разрезов.

- Боже мой... что же нам делать? - Бидвелл поднес ко лбу дрожащую руку, парик съехал по лысине набекрень. - Если горожане узнают... узнают, что среди нас еще один убийца... к вечеру в Фаунт-Рояле не останется ни единой живой души!

- Это, - подтвердил Мэтью, - чистая правда. Если объявить об этом преступлении - ничего хорошего не будет. Поэтому скройте его.

- То есть как? Спрятать труп?

- Не сомневаюсь, что детали лучше предоставить вам. Но - да, я действительно предлагаю завернуть труп в простыню и избавиться от него как-нибудь позже. Чем позже, однако, тем... неприятнее будет эта работа.

- Но мы же не можем просто сделать вид, будто Пейн уехал из Фаунт-Рояла! У него здесь друзья! И в любом случае он заслуживает христианского погребения!

Мэтью устремил на Бидвелла пронизывающий взгляд.

- Это ваш выбор, сэр. И ответственность тоже ваша. В конце концов, вы его работодатель, и вы решаете, когда и куда он ездит. - Он снова обошел тело и направился к двери, которую подпирал Бидвелл. - Разрешите пройти?

- Куда вы? - Панический страх вспыхнул в глазах Бидвелла. - Вы не можете уйти сейчас!

- Отчего же, могу. И не беспокойтесь, что я кому-нибудь расскажу, потому что я клянусь никому не говорить ни слова.

Кроме одного человека, мог бы добавить он. Того, с кем он сейчас собирался встретиться.

- Пожалуйста... мне нужна ваша помощь.

- Если вы имеете в виду пару рук, чтобы снять постель, завернуть Пейна в простыню и отмыть пол золой и дегтярным мылом... то я вынужден отказать в вашей уважаемой просьбе. Уинстон мог бы вам помочь, но сомневаюсь, чтобы любыми посулами или угрозами его можно заставить еще раз переступить этот порог. - Мэтью напряженно улыбнулся. - Поэтому... обращаясь к человеку, который так не переносит неудач... я искренне надеюсь, что вы справитесь с представшими перед вами трудностями.

Мэтью уже боялся, что придется физически отпихивать Бидвелла от двери, что было бы задачей для Геркулеса, но хозяин Фаунт-Рояла все-таки отступил в сторону.

Уже когда Мэтью открывал дверь, Бидвелл сказал жалобно:

- Так вы говорите... золой и дегтярным мылом?

- И еще немного песка неплохо будет, - посоветовал Мэтью. - Ведь так отмывают от крови палубу кораблей?

Бидвелл ничего не сказал - он продолжал смотреть на труп, прижимая платок ко рту.

Мэтью вышел - никогда в жизни воздух не казался ему столь свежим. Он закрыл за собой дверь. Желудок все еще сводило судорогой, по ложбинке спины, кажется, сбегал холодный пот. Мэтью подошел к Уинстону, стоявшему в тени дуба неподалеку.

- Как вы его нашли? - спросил он.

Уинстон все еще был не в себе, но краска стала возвращаться на лицо.

- Я... собирался... попросить Николаса сопроводить меня в Чарльз-Таун. Под предлогом переговоров о поставке припасов.

- После чего вы собирались сюда уже не вернуться.

- Да. Я хотел покинуть Николаса, отправляясь к Данфорту. А потом... я бы просто пропал в Чарльз-Тауне.

- Что ж, наполовину ваш план увенчался успехом. Вы действительно пропали. Всего хорошего.

Он повернулся и пошел прочь по улице Гармонии в ту сторону, откуда пришел, потому что по дороге заметил лазарет.

Вскоре Мэтью стоял перед дверью и дергал шнурок звонка. На первый звонок ответа не последовало, как и на пятый. Мэтью попробовал толкнуть дверь, убедился, что она не заперта изнутри, и вошел в царство доктора.

В прихожей висела золоченая клетка с парой канареек, и обе они радостно пели лучам солнца, пробивающимся через белые ставни. Мэтью увидел еще одну дверь и постучал, но ответа снова не последовало. Открыв ее, он оказался в коридоре. Впереди находились три комнаты, и дверь в первую из них была отворена. В ней были парикмахерское кресло и кожаный ремень для правки бритв, во второй стояли три кровати, аккуратно застеленные и не занятые. Мэтью пошел дальше, к третьей двери, и снова постучал.

Не получив ответа, он толкнул дверь и оказался в химическом кабинете доктора, судя по всем этим таинственным бутылкам и колбам. В комнате имелось единственное окно, закрытое ставнями, через которые пробивались лучи яркого солнца, хотя и прорезанные клубами синеватого дыма.

Бенджамин Шилдс сидел в кресле у стены, держа в правой руке что-то вроде зажима, от которого поднималась тонкая струйка дыма. Мэтью определил запах этого дыма как сочетание горелого арахиса и тлеющей веревки.

Лицо доктора оставалось в тени, хотя полосы загрязненного света ложились на правое плечо и рукав светло-коричневого костюма. Очки его лежали на стопке из двух книг в кожаном переплете на столе справа. Доктор сидел, закинув ногу на ногу, в самой непринужденной позе.

Мэтью молчал. Он смотрел, как доктор поднял дымящийся предмет - что-то вроде крученой табачной палочки - к губам и сделал долгую, глубокую затяжку.

- Пейна нашли, - сказал Мэтью.

Так же медленно, как втягивал, доктор выпустил изо рта дым, поплывший колеблющимся облаком через косые лучи солнца.

- Я думал, ваше кредо - спасать жизнь, а не отнимать, - продолжал Мэтью.

И снова Шилдс затянулся от своей палочки, подержал дым во рту и медленно выпустил.

Мэтью оглядел сосуды докторского ремесла, стеклянные бутыли, колбы, флаконы.

- Сэр, - сказал он, - вы прозрачны, как эти предметы. Как вы могли совершить подобное зверство?

И опять никакого ответа.

Мэтью будто вошел в логово тигра, и этот тигр сейчас играл с ним, как кошка с мышью, перед тем как оскалить клыки, выпустить когти и прыгнуть. Он постарался твердо запомнить, где у него за спиной дверь. Свирепость, с которой убили Пейна, была неопровержимой, следовательно, таковой же была способность к жестоким поступкам человека, сидящего не далее десяти футов от Мэтью.

- Хотите расскажу возможный вариант? - предложил Мэтью и заговорил дальше, поскольку доктор снова промолчал. - Пейн нанес какую-то страшную обиду вам - или вашим родным - сколько-то лет назад. Он убил члена вашей семьи? Сына или дочь?

Пауза не вызвала реакции, если не считать очередного клуба дыма.

- Очевидно, так, - продолжал Мэтью. - Кажется, огнестрельным оружием. Но Пейн был ранен первым, отчего я склонен полагать, что жертва была мужского пола. Пейну пришлось, очевидно, искать врача для лечения своей раны. Так вы его и выследили? Вы искали врача, который его лечил, и оттуда пошли по следу Пейна? И сколько времени это заняло? Месяцы? Годы? - Мэтью кивнул сам себе. - Да, подозреваю, что годы. Многие годы гноящейся в душе ненависти. Иначе не хватило бы времени, чтобы человек, посвятивший себя исцелению, так полно поддался бы жажде уничтожения.

Шилдс изучал горящий кончик своей табачной палочки.

- Вы знали обстоятельства смерти жены Пейна, - сказал Мэтью. - Но Пейн, желая оставить прошлое позади, никому в Фаунт-Рояле не говорил, что вообще был женат. Очевидно, он был поражен, узнав, что вам известна его история... а будучи человеком сообразительным, Пейн понял, и почему вы ее знаете. Поэтому вы пришли к нему около полуночи, я не ошибаюсь? Веревки и лезвия были у вас с собой в саквояже, но его вы оставили, наверное, снаружи. Вы, я думаю, предложили, чтобы в уплату за ваше молчание Пейн написал признание и немедленно уехал из Фаунт-Рояла?

Дым медленно всплывал к потолку сквозь солнечные лучи.

- Пейну даже в голову не пришло, что вы явились его убить. Он считал, что ваше желание - разоблачить его перед Бидвеллом и всем городом, и к нему вы явились именно за его признанием. Так что вы дали Пейну сесть и начать писать, чтобы воспользоваться возможностью оглушить его по голове тупым орудием. Орудие вы принесли с собой или нашли на месте?

Ответа не было.

- И вот наступил момент, о котором вы грезили, - сказал Мэтью. - Не могли не грезить, раз проделали все с таким искусством. Вы издевались над ним, пока резали? У него был заткнут рот, голова почти расколота, и кровь лилась потоками. Наверное, он был слишком слаб, чтобы опрокинуть стул, да и что бы это ему дало? И наверное, он слышал все ваши издевки, пока умирал. И вы, зная это, от души радуетесь, сэр? - Мэтью поднял брови. - Самое счастливое утро в вашей жизни, когда человек, которого вы преследовали так долго и упорно, превратился в обескровленную оболочку?

Шилдс еще раз затянулся, выпустил дым и наклонился вперед. Свет упал на влажное лицо в испарине, показал темно-фиолетовые впадины почти безумия под глазами.

- Молодой человек, - произнес доктор голосом, стиснутым подавленными эмоциями, - я хотел бы сказать вам... что эти необоснованные обвинения крайне неблагоразумны. Мое внимание должно быть полностью сосредоточено на здоровье магистрата... а не на каких бы то ни было отвлекающих моментах. Поэтому... если вы желаете, чтобы магистрат пережил сегодняшний вечер... то ваш прямой долг состоит в том... - доктор сделал паузу ради еще одной затяжки из тлеющей палочки, - ...в том, чтобы я был абсолютно свободен и мог его лечить. - Он снова откинулся назад, и тени затмили его лицо. - Но вы ведь уже приняли именно такое решение? Иначе вы бы не пришли сюда один.

Мэтью смотрел, как дрейфует дым по комнате.

- Да, - сказал он, ощущая, что в душе его сейчас не больше устоев, чем у этих сизых облачков. - Да, я принял решение.

- Великолепное... блестящее решение. И как сейчас его здоровье?

- Плохо. - Мэтью уставился в пол. - У него бред.

- Гм... бред может появляться и исчезать. Лихорадка - вещь такая. Но я верю, что банки дадут положительный эффект. Сегодня я собираюсь сделать промывание кишечника, и это должно помочь его выздоровлению.

- Выздоровлению? - с тенью насмешки повторил Мэтью. - Вы честно верите, что он выздоровеет?

- Я честно верю, что у него есть шанс, - был ответ. - Небольшой, это правда... но я видал пациентов, которые возвращались из такого серьезного состояния. Так что... лучшее, что мы можем делать, - это продолжать лечение и молиться, чтобы Айзек на него отреагировал.

Это безумие, подумал Мэтью. Неужто он здесь стоит и обсуждает искусство лечения с этим полубезумным мясником? И еще разговоры насчет молиться, уже совсем сумасшедшие! Но какой есть выбор? Мэтью вспомнил слова Бидвелла, и они отдались эхом в ушах: "Дорога до Чарльз-Тауна может доконать эту бедную развалину".

Пусть уже и весна, но открытый воздух и болотная влажность, которую он несет, опасны для иссякающих сил Вудворда. Путешествие в фургоне по такой дороге станет для него пыткой, как бы крепко его ни спеленать. Как бы ни хотелось ему обратного, Мэтью искренне сомневался, что магистрат доедет до Чарльз-Тауна живым.

Значит, он вынужден довериться этому человеку. Этому врачу. Этому убийце. Заметив на полке ступу с пестиком, он спросил:

- Можете вы для него смешать какое-нибудь лекарство? Такое, что сняло бы лихорадку?

- Лихорадка куда хуже реагирует на лекарства, чем на движения крови, - ответил Шилдс. - Кстати, поставки лекарств из Чарльз-Тауна стали такими скупыми, что почти отсутствуют. Но у меня есть сколько-то уксуса, печеночника и лимониума. Могу все это смешать в чашке рома с опиумом и заставить его это пить... скажем... три раза в день. Это может достаточно разогреть кровь, чтобы разрушить заражение.

- Сейчас можно пробовать что угодно... если это его не отравит.

- Я свои лекарства знаю, молодой человек. Можете быть спокойным и не сомневаться.

- Не сомневаться я не могу. И спокойным не буду.

- Как хотите.

Шилдс продолжал курить оставшийся окурок. Голубые облачка клубились вокруг лица, еще сильнее закрывая его от проницательных глаз Мэтью.

Юноша испустил долгий тяжелый вздох.

- Я не сомневаюсь, что у вас была веская причина убить Пейна, но определенно, что вы наслаждались самим процессом. Вам не кажется, что петля висельника - это уж чересчур?

- Мы закончили обсуждение лечения Айзека. Вы можете идти, - ответил Шилдс.

- Да, я пойду. Но все, что вы мне говорили, что вы уехали из Бостона потому, что практика стала уменьшаться, или насчет помочь строить поселок и оставить свое имя на вывеске больницы... это все была ложь? - Мэтью ждал, хотя знал, что ответа не последует. - Единственное ваше свершение - это смерть Николаса Пейна.

Вопросительной интонации в последней фразе не было, потому что Мэтью не нужен был ответ, который он и так знал.

- Вы меня извините, - сказал Шилдс спокойно, - если я не пойду вас провожать.

Больше говорить было нечего, и искать здесь тоже нечего.

Мэтью вышел из кабинета, закрыл дверь и вернулся в коридор, оглушенный. Запах тлеющей веревки от этого табака цеплялся к ноздрям. Выйдя наружу, Мэтью первым делом подставил лицо солнцу и как следует прочистил легкие. А потом зашагал к дому Бидвелла, и в этот ясный день в голове у него бродил туман.

 

* * *

 

Глава 7

В дверь Мэтью постучали.

- Молодой сэр? - позвала миссис Неттльз. - Тут к вам мистер Воган.

- Мистер Воган? - Мэтью встал со стула, где задремал в сумерках раннего вечера, и открыл дверь. - Чего он хочет?

Миссис Неттльз поджала губы, будто молча укоряя его за такое беспамятство.

- Он говорит, что пришел отвести вас к себе домой на ужин и что ужин будет на столе в шесть вечера.

- Ох, забыл! И сколько сейчас?

- Почти половина шестого по каминным часам.

- Если был когда-нибудь вечер, когда мне ни к кому не хотелось идти ужинать, так это сегодня, - сказал Мэтью, протирая воспаленные глаза.

- Может быть, и так, - коротко ответила миссис Неттльз, - но какого бы мнения я ни была о Лукреции Воган, уверена, что были сделаны приготовления к вашему приходу. Вы не должны теперь их разочаровывать.

Мэтью кивнул, хотя продолжал хмуриться.

- Да, вы правы. Что ж, скажите, будьте добры, мистеру Вогану, что я через несколько минут спущусь.

- Скажу. Да... вы не видели с утра мистера Бидвелла?

- Нет, не видел.

- Он всегда говорит мне, ждать ли его к ужину. Я тут болтаюсь без якоря, не зная, что он будет делать.

- Мистер Бидвелл... скорее всего весь в скорбных хлопотах, связанных с мистером Пейном, - сказал Мэтью. - Уж вы-то лучше других знаете, как он закапывается в работу.

- О да, сэр, это верно! Только, знаете, у нас тут завтра вечером должен быть вроде фестиваль. И мистер Бидвелл дает обед для некоторых из балаганщиков. И даже хотя у нас такая трагедия, мне все равно необходимо знать, что он желает подать на стол.

- Я уверен, что он сегодня рано или поздно появится.

- Может быть. Я никому про убийство не сказала, сэр. Как он захотел. Но у вас есть предположения, кто мог бы это сделать?

- Не Рэйчел, не Дьявол, не какой-нибудь воображаемый демон, если вы об этом спрашиваете. Это дело рук человека. - Мэтью не решился дальше вдаваться в тему. - Простите, мне нужно собраться.

- Да, сэр. Я скажу мистеру Вогану.

Наспех отскребывая бритвой дневную щетину и споласкивая лицо, Мэтью собирал волю в кулак для пребывания в обществе тех, от кого хотел бы только одного: чтобы его оставили в покое. Он весь день провел возле магистрата, наблюдая, как доктор Шилдс проделывает мучительное промывание кишечника. Потом Вудворду прибинтовали на грудь свежую скипидарную припарку, свежую мазь наложили вокруг ноздрей. В первый свой визит с утра доктор принес мутную, янтарного цвета жидкость, которую магистрат с великим трудом проглотил, и назначил следующую дозу около четырех часов дня. Мэтью не мог, глядя на руки доктора Шилдса, не представлять себе, что эти руки делали прошлой ночью.

Если Мэтью ожидал быстрых результатов, он был разочарован: почти весь день Вудворд не приходил в сознание, и горячка терзала его немилосердно. Но потом магистрат спросил у Мэтью, как идут приготовления к казни мадам Ховарт, то есть, кажется, вернулся из царства бреда.

Мэтью надел чистую рубашку, застегнул ее до шеи, вышел и направился вниз. Его ожидал тощий низкорослый человечек в сером костюме, белых чулках и начищенных черных башмаках с квадратными носами. На голове у человека была коричневая треуголка, в руке он держал фонарь с парой свеч. Лишь секунда потребовалась Мэтью, чтобы обнаружить лоскуты заплат на коленях и заметить, что пиджак на пару размеров больше, чем нужно, что говорило о займе или обмене.

- А, мистер Корбетт! - Пришедший изобразил улыбку, достаточно энергичную, но что-то в этих глубоко посаженных светло-синих глазах, в лице, довольно-таки изможденном и костистом, предполагало водянистую конституцию. - Я Стюарт Воган, сэр. Польщен нашим знакомством.

Мэтью пожал ему руку - довольно вялую.

- Добрый вечер, сэр. И благодарю вас за приглашение на ужин.

- А мы благодарим, что почтили нас своим присутствием. Дамы в ожидании. Пойдемте?

Мэтью последовал за Воганом, который шагал, заметно косолапя. Небо над крышами Фаунт-Рояла алело на западе и стало фиолетовым на востоке, первые звезды замерцали на темно-оранжевом своде над головой. Дул теплый мягкий ветерок, и цикады стрекотали в траве вокруг источника.

- Прекрасный вечер, не правда ли? - спросил Воган, когда они свернули с улицы Мира на улицу Гармонии. - Я боялся, что мы все здесь утонем, не увидев больше Божьего солнышка.

- Да, трудное было время. Слава Богу, что тучи на время разошлись.

- Слава Богу, что ведьмы скоро не будет! Клянусь, она к этому потопу тоже руку приложила!

Мэтью в ответ хмыкнул. Он понял, что вечер будет очень долгим, и все еще обдумывал сказанную Воганом фразу: "Дамы в ожидании".

Они миновали таверну Ван-Ганди, где - судя по шумным голосам клиентов и кошачьему концерту двух вдохновенных музыкантов, наяривавших на лире и барабане, - царил дух мощного подъема. Мэтью показалось, что Воган, проходя мимо, покосился задумчиво на это заведение. Вскоре они миновали дом новопреставленного Николаса Пейна, и Мэтью не без интереса заметил, что сквозь щели ставней пробивается свет лампы. Ему представилось, как Бидвелл на коленях оттирает пол дегтярным мылом, золой и песком и проклинает Судьбу, а труп Пейна, завернутый в простыню и засунутый за лежанку, ожидает своей дальнейшей участи. Он не сомневался, что Уинстон придумал, как объяснить Бидвеллу, почему он пришел к Пейну так рано. Уж что-что, а убедительно врать он умеет.

- Вот наш дом, - сказал Воган, показывая на хорошо освещенный дом на той стороне улицы, через два дома от Пейна.

Мэтью вспомнил признание Пейна о плотских отношениях с Лукрецией Воган, представил себе, как она идет к его дому с корзиной горячих плюшек, а он отвечает на любезность, стуча у ее входа с пистолетом в кармане.

Над дверью висела небольшая вывеска: "Всегда свежие хлеб и пироги". Воган отворил дверь, объявив:

- Я привел нашего гостя!

Мэтью вошел в жилище гостеприимных хозяев.

Пахло просто восхитительно. Ароматный хлеб или пирог только что испекли, но еще держались и приятные запахи прошлых деликатесов. Видно было, что леди Воган обладает потрясающим умением держать дом в чистоте и готовить так, что пальчики оближешь. Пол был безупречно выметен, на выбеленных стенах - ни следа копоти или дыма, деревянные поверхности мебели гладко вычищены. Возле большого каменного очага выстроились по ранжиру сковородки и кастрюли, небольшой огонек горел под подвешенным на крюке котлом. И даже кухонные принадлежности надраены до блеска. Гостеприимную радостную атмосферу дополняли полевые цветы в жестяных ящиках, расставленные по комнате, плюс дюжина весьма расточительно зажженных свечей, испускающих золотистый свет. Обеденный стол, накрытый снежно-белой полотняной скатертью, расположился в углу напротив плиты, и на нем уже стояли четыре прибора.

Хозяйка совершила свой выход из противоположной двери, ведущей в глубь дома, где, вероятно, находилась спальня.

- Мистер Корбетт! - воскликнула она, демонстрируя белозубую улыбку, которая могла бы затмить солнечный свет. - Как это чудесно - видеть вас в нашем доме!

- Благодарю вас. Я уже говорил вашему супругу, что мне оказана честь вашим приглашением.

- О нет, это вы оказываете честь нам!

В богатом свете дюжины канделябров было видно, что Лукреция Воган действительно красива. Она была облачена в платье розового оттенка с кружевной отделкой лифа, светло-каштановые локоны играли бронзовыми и золотистыми отсветами. Не приходилось удивляться, что Пейн поддался ее чарам: взгляд этих пронзительных синих глаз жег огнем. И Мэтью действительно почувствовал, как тает сам от ее львиной красоты.

Вероятно, ощутив его реакцию, она прибавила очарования. Лукреция Воган подошла ближе к Мэтью, глядя ему прямо в глаза. Пахнуло какими-то духами с оттенком персика.

- Я точно знаю, что у вас было много других приглашений на ужин, - сказала она. - Не часто в нашей глуши встречаются такие утонченные джентльмены. Стюарт, не снимай пиджак! Мы невероятно польщены, что вы решили почтить наш скромный стол своим присутствием.

Выданная мужу инструкция была похожа на резкий удар бритвы, причем даже взгляда на объект воспитания не потребовалось. Мэтью видел, как стоящий справа от жены Стюарт снова быстро надел пиджак, который уже было почти снял.

- Шляпу сними, - добавила Лукреция.

Стюарт тут же повиновался, обнажив тонкие пряди светлых волос.

- Утонченность - вот чего нам не хватает в нашей сельской глуши. - Мэтью показалось, что женщина стоит еще ближе, хотя он не заметил ее движения. - Я вижу, у вас рубашка застегнута до горла. Так сейчас носят в Чарльз-Тауне?

- Гм... нет, это просто я сейчас так ее застегнул.

- А! - радостно произнесла она. - Но я уверена, что очень скоро это будет в моде. - Она повернулась к задней двери: - Шериз, дорогая! Наш гость желает тебя видеть!

Ответа не последовало. Улыбка Лукреции вроде бы чуть-чуть пригасла. Голос поднялся до резкого, высокого тона:

- Шериз? Тебя ждут!

- Очевидно, - робко предположил Стюарт, - она еще не готова.

Жена бросила на мужа уничтожающий взгляд.

- Я ей помогу приготовиться. Вы меня простите, мистер Корбетт? Стюарт, предложи гостю вина.

Она вышла в дверь раньше, чем он успел исполнить последний приказ.

- Вина, - сказал Стюарт. - Ах да, вина! Хотите отведать, мистер Корбетт?

Он подошел к круглому столику, где расположились явно напоказ зеленый стеклянный графин и три чашеобразных бокала того же изумрудного цвета. Мэтью не успел ответить "да", как графин был откупорен и начался процесс наливания. Стюарт передал бокал Мэтью и взял себе другой с жадностью и предвкушением изголодавшегося моряка.

Мэтью не успел отпить первый глоток довольно-таки горького букета, когда из задней двери донеслись два женских голоса, решительно настроенных друг друга переорать. Они смешивались и взлетали, как визги гарпий, и вдруг замолчали оба, будто эти два крылатых ужаса врезались в острые скалы.

Стюарт прокашлялся.

- Меня вот лично никогда не пороли, - сказал он. - Я так понимаю, что это не слишком приятно?

- Менее чем приятно, - согласился Мэтью, глядя на дверь как на врата ада, за которыми бушует нечестивая битва. - Но более чем поучительно.

- О да! Я бы тоже так сказал. Насколько я понимаю, вы нанесли рану кузнецу? Но я уверен, что у вас была для того причина. Вы видели, как он не слишком нежно обошелся с лошадью?

- Э-гм... - Мэтью сделал более существенный глоток вина. - Нет, я думаю, что мистер Хейзелтон к лошадям относится с достаточной нежностью. Дело было в том... скажем так... лучше эту тему оставить в стойле.

- Да, разумеется! Я не хотел быть излишне любопытным. - Стюарт снова выпил, а потом секунды три или четыре неудержимо смеялся. - Вот это да! В стойле! Я понял ваш юмор!

Снова выплыла Лукреция, нисколько не менее лучась после только что происшедшей перебранки.

- Приношу мои извинения, - сказала она, не переставая улыбаться. - У Шериз были трудности... с прической. Она хочет хорошо выглядеть, сами понимаете. Девушка у нас перфекционистка и преувеличивает даже малейшие недостатки.

- Дочь своей матери, - буркнул про себя Стюарт, снова опуская губы к бокалу.

- Но каков был бы наш мир, если бы в нем не было перфекционистов? - обратилась Лукреция к Мэтью, решив игнорировать комментарий мужа. - Я вам так скажу: это был бы прах, тлен и неразбериха. Вы согласны, мистер Корбетт?

- Уверен, что это было бы катастрофой, - ответил Мэтью, и этого было достаточно, чтобы в глазах женщины засветился религиозный экстаз.

Широким жестом она показала в сторону стола.

- Поскольку Шериз с минуты на минуту выйдет, приступим к ужину, - объявила Лукреция Воган. - Мистер Корбетт, не сядете ли там, где оловянная тарелка?

Действительно, на столе имелась оловянная тарелка, одна из немногих, которые Мэтью видел в своей жизни. Остальные тарелки были обычные, деревянные, и это дало Мэтью понять, какое значение придают Воганы его визиту. И действительно, у него было чувство, будто с ним обращаются как с царственной особой. Он сел в указанное кресло, слева от него расположился Стюарт. Лукреция быстро надела передник и стала перекладывать кушанья в белые глиняные миски. Вскоре миски были расставлены по столу, а в них находились зеленая фасоль с салом, куриное жаркое с вареной картошкой и беконом, кукурузные лепешки, запеченные в сливках, и тушеные томаты. Если еще учесть свежий каравай хлеба с зернышками фенхеля, пир был воистину королевский. Бокал Мэтью был наполнен вином, а потом Лукреция сняла передник и села во главе стола лицом к гостю - на том месте, где по всем правилам домоводства и брака должен был бы сидеть ее муж.

- Я произнесу слово благодарности, - сказала Лукреция, что было еще одним афронтом по отношению к мужу.

Мэтью закрыл глаза и склонил голову. Женщина произнесла благодарственную молитву, в которой упоминалось имя Мэтью и выражалась надежда, что погибшая душа Рэйчел Ховарт встретится с гневным Богом, стоящим наготове, чтобы снести ее призрачную голову с плеч, когда завершится ее сожжение на костре. Произнесено было жаркое "Аминь!", и Мэтью, открыв глаза, увидел стоящую возле него Шериз Воган.

- А вот и наша красавица дочь! - воскликнула Лукреция Воган. - Шериз, займи свое место.

Девушка, одетая в белое полотняное платье с кружевными лифом и рукавами, так и осталась стоять, где стояла, и глядеть на Мэтью сверху вниз. Действительно привлекательная была девушка, лет шестнадцати-семнадцати, и волны белокурых волос держались в прическе с помощью ряда деревянных гребней. Мэтью подумал, что девушка должна быть очень похожа на свою мать в этом возрасте, хотя подбородок у нее был длиннее и квадратнее, а глаза почти такие же светло-синие, как у отца. Но в этих глазах водянистой конституции никак не просматривалось. В них читался высокомерный холод, от которого Мэтью тут же опустил взгляд, чтобы не задрожать, как от дуновения декабрьского ветра в этот майский вечер.

- Шериз? - повторила Лукреция ласково, но твердо. - Займи. Свое. Место. Будь. Добра.

Девушка села - медленно, по своей воле - справа от Мэтью. И, не теряя времени, положила себе на тарелку куриного жаркого.

- Ты даже не поздороваешься с мистером Корбеттом?

- Здравствуйте, - сказала девушка, отправляя первый кусок в прелестный ротик.

- Шериз помогала мне готовить жаркое, - сказала Лукреция. - Ей так хотелось, чтобы вам понравилось.

- Уверен, что оно превосходно, - ответил Мэтью. Положив себе на тарелку жаркого, он убедился, что оно на вкус так же хорошо, как на вид. Потом оторвал себе ломоть хлеба и обмакнул в густую вкусную подливку.

- Мистер Корбетт - потрясающе интересный молодой человек. - Это было обращено к Шериз, хотя смотрела Лукреция на него. - Он не только утонченный джентльмен и ученик судьи из Чарльз-Тауна, он еще и отбил банду воров и убийц, напавшую на магистрата. Вооруженный только рапирой, если я правильно помню?

Мэтью с благодарностью принял порцию тушеных томатов, ощущая взгляд направленных на него трех пар глаз. Самый подходящий был момент объяснить, что "банда" состояла из хулигана, старой карги и сумасшедшего пьяницы... но произнеслись совсем другие слова:

- Нет... у меня... даже рапиры не было. Не передадите мне лепешек, если не трудно?

- Бог мой, вот это да! - На Стюарта слова Мэтью произвели глубокое впечатление. - У вас вообще не было оружия?

- Я... гм... я сумел пустить в дело сапог. Нет, жаркое просто восхитительно! Этот рецепт надо сообщить кухарке мистера Бидвелла!

- Ну, наша Шериз сама прекрасно готовит, - заверила его Лукреция. - Я ее сейчас учу секретам выпечки хороших пирогов. Что весьма непросто, должна сказать.

- Не сомневаюсь. - Мэтью улыбнулся девушке, но она даже глазом не моргнула. Продолжала себе есть и смотреть прямо перед собой вообще без всякого выражения - кроме, быть может, безбрежной скуки.

- А теперь... расскажите про тот сундук с кладом золотых монет, который вы нашли. - Лукреция благовоспитанным жестом положила на тарелку ложку и нож. - Вы его отослали в Чарльз-Таун?

Здесь он уже должен был провести черту.

- Боюсь, что никакого сундука не было. Была одна монета.

- Да-да... конечно. Только одна монета. Я вижу, вы искусный хранитель секретов. Тогда что вы могли бы нам рассказать о ведьме? Она как, воет и рыдает, чуя костер?

Кусок жаркого, который Мэтью собирался проглотить, вдруг превратился в горле в колючий ком.

- Миссис Воган, - произнес он как можно вежливее, - если вы не против... я бы предпочел не говорить о Рэйчел Ховарт.

И тут вдруг Шериз посмотрела на него и усмехнулась, сверкая светлыми глазами.

- А вот эта тема мне интересна! - Голос ее был приятно-мелодичен, но в нем слышалась острая нотка злости. - Вы уж нам расскажите о ведьме, сэр! Это правда, что она срет жабами?

- Шериз! - прошипела Лукреция, скрипя зубами и закатывая глаза. Тут же ее внешность изменилась быстрее, чем меняет цвет хамелеон. Улыбка вернулась, хотя несколько увечная, и Лукреция посмотрела на Мэтью через стол. - У нашей дочери... простецкое чувство юмора, мистер Корбетт. Знаете, говорят, что у самых утонченных и изящных дам бывает такой простецкий юмор. В наши странные времена не приходится быть слишком уж чопорным, то есть твердым и жестким, не правда ли?

- Твердым и жестким, - повторила девушка, отправляя в рот помидор, и булькнула двусмысленным смешком.

Лукреция продолжала есть, но по щекам ее расползались красные пятна. Стюарт допил бокал и потянулся за графином.

Какое-то время все молчали. В этот момент Мэтью услышал какой-то жужжащий звук, но не мог определить, откуда он.

- Могу сказать, просто для сведения, - начал он, чтобы разбить ледяное молчание, - что я еще не ученик юриста. Я пока что просто клерк магистрата, не больше.

- Но ведь вы скоро будете учеником юриста? - спросила Лукреция, снова начиная сиять. - Вы молоды, у вас острый ум и желание служить. Почему бы вам не выбрать профессию юриста?

- Я... быть может, когда-нибудь я так и сделаю. Но мне еще нужно набраться образования и опыта.

- О, скромная душа! - провозгласила Лукреция так, будто нашла сам Святой Грааль. - Ты слышишь, Шериз? Этот молодой человек стоит на краю такой власти и богатства, и он скромен!

- Когда стоишь на краю, - сказал он, - есть опасность упасть с очень большой высоты.

- И к тому же остроумен! - Лукреция готова была умереть от экстаза. - Ты же знаешь, Шериз, как чарует тебя остроумие!

Шериз снова взглянула в глаза Мэтью.

- Я желаю больше узнать о ведьме. Я слыхала рассказы, что она брала в рот хрен козла и сосала его.

- Кхм!

Струйка вина потекла изо рта Стюарта, измазав серый пиджак. Он побледнел, а его жена побагровела.

Лукреция была готова снова зашипеть или завизжать, но прежде того Мэтью посмотрел на девушку так же в упор и ответил спокойно:

- Вы слышали ложь, и тот, кто вам это сказал, не просто лжец, а клеветник, которому надо рот вымыть мылом.

- Это мне сказал Билли Рид. Мне найти его завтра и сказать, что вы собираетесь мыть ему рот мылом?

- Имя этого бандита не будет произноситься в моем доме! - У Лукреции жилы выступили на шее. - Я запрещаю!

- Так я найду завтра Билли Рида, - продолжала Шериз с вызовом. - Как ему сказать, где вы его будете ждать с вашим мылом?

- Простите, мистер Корбетт! Тысячу раз прошу у вас прощения! - В возбуждении хозяйка пролила ложку со сливками на платье и теперь оттирала его скатертью. - Этот бандит - заблудший сын Джеймса Рида! Он почти идиот, невероятный лентяй... и у него непристойные планы на мою дочь!

Шериз улыбнулась - точнее, оскалилась, - прямо в лицо Мэтью.

- Билли меня учит доить. По вечерам у них в сарае он мне показывает, как держать хрен. Как водить рукой вверх-вниз... вверх-вниз... вверх-вниз... - Она показала это движение, вызвав у него сильнейшее смущение, а у матери - возмущенное "ах". - Пока сливки не брызнут. Чудесные, горячие сливки.

Мэтью не ответил. Он понял - абсолютно, непреложно, - что прятался не в том сарае.

- Я думаю, - произнес Стюарт, нетвердо поднимаясь на ноги, - что пора откупорить бутылку рома.

- Бога ради, держись от рома подальше! - заорала Лукреция, уже не обращая внимания на почетного гостя. - Вот причина всех наших бед! Это, и еще твои предлоги бегать в плотницкую!

Посмотрев на Шериз, Мэтью увидел, что девушка поглощает ужин с самодовольной радостью, а ее лицо стало никак уж не прекрасным. Он положил ложку и нож - аппетит пропал начисто. Стюарт возился в буфете, Лукреция набросилась на еду с мстительным видом, глаза ее горели, а лицо не уступало цветом тушеным томатам. В наступившей тишине снова послышалось жужжание. Мэтью поднял глаза.

И вздрогнул, как от удара.

На потолке, прямо над столом, висело осиное гнездо размером с кулак мистера Грина. И оно было черно от ос, кишевших на нем, ползающих со сложенными вдоль жала крыльями. Пока Мэтью смотрел, какое-то беспокойство пробежало по гнезду, и несколько ос гневно зажужжали.

- Гм... миссис Воган, - сказал Мэтью неловко. - У вас там... - Он показал наверх.

- Ага, осы. Так что?

Манеры ее - вместе с внешним видом, семьей и всем вечером - сильно испортились.

Мэтью понял, зачем здесь может находиться это гнездо. Он слыхал о таком, хотя сам никогда не видел. Насколько он понимал, можно купить или сварить средство, которое, если его нанести на потолок, заставляет ос строить гнезда на этом месте.

- Для уничтожения других насекомых?

- Конечно, - ответила Лукреция таким тоном, будто это каждый дурак знает. - Осы - ревнивые твари. У нас тут комаров в доме нет.

- Таких, что кусали бы ее, - добавил Стюарт и снова присосался к бутылке.

Весь этот вечер, подумал Мэтью, можно бы назвать фарсом, если бы не столь очевидные страдания его участников. Мать продолжала есть будто в трансе, а дочь предпочитала поглощать еду с помощью пальцев вместо столовых приборов и уже сумела вымазать рот и подбородок блестящим салом. Мэтью допил вино и доел действительно превосходное жаркое, а потом решил, что надо бы уйти, пока девушка не решила, что он будет лучше смотреться в короне из глиняной миски.

- Я... я так полагаю, что мне пора, - сказал он.

Лукреция не произнесла ни слова, будто горевший в ней внутренний огонь был залит начисто грубым поведением дочери. Мэтью отодвинул стул и встал.

- Я хотел бы поблагодарить вас за ужин и вино. И... не беспокойтесь провожать меня обратно в особняк, мистер Воган.

- А я и не собирался, - ответил тот, прижимая бутылку рома к груди.

- Миссис Воган? Можно ли мне... гм... взять с собой немного этого восхитительного хлеба?

- Сколько хотите, - буркнула она, глядя в пространство. - Хоть весь.

Мэтью так и сделал, что составило примерно половину каравая.

- От души признателен.

Лукреция посмотрела на него. Зрение ее прояснилось, когда она поняла, что он действительно уходит. Слабая улыбка тронула ее губы.

- Ох... мистер Корбетт... да что это я? Я же думала... надеялась... что мы после ужина все поиграем в "мушку"...

- Боюсь, я совершенно не способен к карточным играм.

- Но... но столько есть предметов, о которых я хотела с вами поговорить! О здоровье магистрата. О жизни в Чарльз-Тауне, как там дела. О садах... и о балах.

- Извините, - сказал Мэтью. - Насчет садов, как и балов, у меня слишком мало опыта. А дела в Чарльз-Тауне... я бы сказал, что они менее интересны, чем здесь, в Фаунт-Рояле. Магистрат все еще очень болен, но доктор Шилдс дал ему новое лекарство.

- Но вы же знаете, - сказала она мрачно, - что это ведьма прокляла вашего магистрата. За обвинительный приговор. И сомневаюсь, что он выживет после такого заклятия.

Мэтью почувствовал, как у него сжимаются зубы.

- У меня другое мнение, мадам.

- Ох... я... как я бестактна! Я только повторила то, что случайно слышала, как говорил проповедник Иерусалим сегодня. Простите меня, ради Бога, просто...

- Просто у нее нож вместо языка, - перебила Шериз, продолжая неизящно есть пальцами. - А извиняется она, только когда он ее саму порежет.

Лукреция наклонилась к дочери, очень похожая на змею перед броском.

- Ты можешь выйти из-за стола и оставить нас, - сказала она холодно. - Поскольку ты опозорила себя и нас всех, я надеюсь, что ты довольна.

- Я довольна. И еще голодна. - Шериз не встала с места. - А вы знаете, что она вас сюда притащила спасать меня? - Она стрельнула в Мэтью быстрым взглядом и облизала жирные пальцы. - Спасать меня от Фаунт-Рояла, от тупой деревенщины, которую моя мать презирает? Раз вы такой умный, вы это и так должны были понять!

- Прекрати это, Стюарт! - завизжала Лукреция. - Заставь ее замолчать!

Но хозяин дома только наклонил бутылку ко рту, а потом начал снимать пиджак.

- Это правда, - продолжала Шериз. - Моя мать продает им хлеб и пироги и желает им подавиться крошками. Слышали бы вы, как она их честит за глаза!

Мэтью уставился на лицо девушки. "Дочь своей матери", - сказал о ней Стюарт. Мэтью мог бы и сам увидеть ту же злобность. Самая беда, подумал он, в том, что Шериз Воган, похоже, очень умна. Например, она сразу поняла, что разговор о Рэйчел Ховарт сильно его смутит.

- Я сам найду дорогу, - сказал он миссис Воган. - И еще раз спасибо за ужин.

Он двинулся к выходу, унося с собой полкаравая хлеба.

- Мистер Корбетт, подождите, пожалуйста! - Лукреция встала. Спереди на платье расплылось большое пятно от сливок. Она опять казалась не в себе, будто бы эти перепалки с дочерью высосали из нее самую жизнь. - Пожалуйста... у меня к вам вопрос.

- Да?

- Волосы ведьмы, - сказала она. - Что с ними будет?

- Ее... волосы? Простите, я не понял, что вы имеете в виду.

- У ведьмы такие... как сказать... привлекательные волосы. Можно было бы даже сказать - красивые. И печально, если такие густые и красивые волосы просто сгорят.

Мэтью не мог бы ответить, даже если бы хотел, - настолько его ошеломил такой ход мыслей. А женщина гнула свое:

- Если эти волосы ведьмы отмыть... а потом отрезать в утро казни, то многие - я уверена - готовы были бы заплатить за локон таких волос. Вы только вспомните: волосы ведьмы можно продавать как талисманы, приносящие удачу. - Она снова просияла от самой идеи. - Можно будет их объявить твердым свидетельством, что Бог покарал Зло. Теперь вы меня поняли?

Но язык Мэтью примерз к гортани.

- Да, разумеется, вы тоже получите свою долю, - сказала она, приняв его изумление за одобрение. - Но я думаю, лучше всего, если вы сами вымоете и отрежете ей волосы под каким-нибудь предлогом, чтобы не пришлось делиться слишком со многими.

Он стоял, чувствуя, что его сейчас стошнит.

- Ну как? - спросила она. - Можем считать, что мы организовали компанию?

Как-то он сумел отвернуться и выйти в дверь. Уходя вдаль по улице Гармонии, ощущая на лице собственную холодную испарину, он слышал, как женщина зовет его из дверей:

- Мистер Корбетт? Мистер Корбетт?

А потом громче и пронзительней:

- Мистер Корбетт!

 

* * *

 

Глава 8

Мимо дома покойного Николаса Пейна, мимо таверны Ван-Ганди, где веселился народ, мимо лазарета доктора Шилдса и замызганного дома Эдуарда Уинстона. Мэтью шагал, склонив голову, держа в руке полкаравая хлеба, и ночное небо над головой полнилось звездами, а в голове царила беспросветная и полная тьма.

Он свернул налево на улицу Истины. Дальше, мимо почерневших развалин школы Джонстона. Она привлекла его внимание как свидетельство мощи адского огня и мощи адских людей. Он вспомнил, как метался в бессильной ярости в ту ночь Джонстон, глядя на неукротимое пламя. Пусть учитель бывает странным - с этой белой пудрой на лице и изуродованным коленом, - но очевидно, что учительство для этого человека было жизненным призванием, а потеря здания школы - страшной трагедией. У Мэтью могли быть свои подозрения насчет Джонстона, но тот факт, что этот человек не считал Рэйчел Ховарт ведьмой - и действительно, обвинение в колдовстве строилось на зыбкой почве, - давало Мэтью надежду на будущность образования.

Он пошел дальше, зная теперь, куда идет.

Хотя он старался двигаться тихо, звук открываемой двери встревожил Рэйчел. Он услышал, как она шевельнулась на своем соломенном ложе, будто туже сворачиваясь в позу самозащиты. До него дошло, что, раз дверь по-прежнему без цепи, то кто угодно может прийти дразнить ее и издеваться над ней, хотя очевидно, что мало кто решился бы на такое. Но среди тех, кто не устрашится, явно мог быть проповедник Иерусалим, и Мэтью подумал, что этот скользкий змей мог пару раз появиться, когда не было свидетелей.

- Рэйчел, это я, - сказал он. И прежде, чем она успела ответить и возразить против его присутствия, он сказал: - Я знаю, что вы не хотели моего прихода, и я уважаю ваше нежелание... но я хотел вам сказать, что все еще работаю над вашей... гм... ситуацией. Я не могу пока сказать, что мне удалось найти, но думаю, что некоторого прогресса добился. - Он сделал еще пару шагов в сторону ее камеры и остановился. - Пока нельзя сказать, что я нашел какое-то решение или доказательство, но я хочу, чтобы вы знали: я все время думаю о вас, и я не перестану бороться. Да... и еще я принес вам потрясающий фенхелевый хлеб.

Мэтью прошел весь путь до решетки и просунул хлеб между прутьями. В этой полной темноте он лишь смутно угадывал движущийся навстречу силуэт, как бывает в полузабытом наутро сне.

Не говоря ни слова, Рэйчел приняла хлеб. Потом другой рукой схватила за руку Мэтью и крепко прижала ее к щеке. Он ощутил теплую влагу слезы. Рэйчел издала сдавленный звук, будто изо всех сил старалась подавить всхлипывание.

Он не знал, что сказать. Но при этом неожиданном проявлении чувств у него сердце облилось кровью, и на глазах тоже выступили слезы.

- Я... я буду работать дальше, - пообещал он хрипло. - День и ночь. Если есть ответ, который можно найти, я клянусь, что найду его.

В ответ она прижалась губами к его руке и снова поднесла ее к мокрой щеке. Они стояли так, и Рэйчел цеплялась за него, будто ничего так не хотела в этот миг, как тепла - заботы - от другого человеческого существа. Он хотел коснуться ее лица, но вместо этого лишь сжал пальцы вокруг прута разделявшей их решетки.

- Спасибо, - шепнула она.

Потом, усилием воли преодолев минутную слабость, она отпустила его руку и вернулась к своей лежанке в соломе, унося хлеб.

Оставаться дольше - это было бы больно и ему, и ей, потому что еще больнее стало бы расставание. Он только хотел дать ей знать, что ее не забыли, и это ему явно удалось. Поэтому Мэтью вышел и шагал на запад по улице Истины, опустив глаза и морща лоб в глубоких размышлениях.

Любовь.

Это слово пришло не как оглушающий удар, а как легкая тень.

Любовь. Действительно ли это она? Желание кем-то владеть - или желание кого-то освободить?

Мэтью не думал, что бывал когда-нибудь влюблен. То есть он знал, что такого не было. Поэтому, не имея подобного опыта, он никак не мог ясно проанализировать свои эмоции. Быть может, такое чувство отвергает анализ, и его никоим образом нельзя уложить в четырехугольный ящик рассудительности. Из-за этого в ней было что-то пугающее... что-то дикое и неуправляемое, не поддающееся ограничениям логики.

Однако Мэтью чувствовал, что если любовь - это желание кем-то владеть, тогда это лишь слабая замена себялюбия.

Ему казалось, что более великая и более истинная любовь - это желание открыть клетку, будь она из железных прутьев или из костей мучительной несправедливости, - и выпустить ночную птицу на волю.

Он не знал, о чем он думает или почему. Рассуждая на темы латинского или французского языка, английской истории, судебных прецедентов, он умело пользовался накопленными знаниями, но в этой непривычной теме любви ощущал себя полным дебилом. И - как он не сомневался, сказал бы магистрат - он был заблудшим юнцом, коему грозит опасность навлечь на себя неудовольствие Бога.

Мэтью есть. И Рэйчел тоже есть. Недавно отмечалось появление Сатаны, который определенно обитал и в похоти Исхода Иерусалима, и в растоптанной душе того человека, что дергает за ниточки марионеток.

Но где же во всем этом Бог?

Если Бог хочет проявить неудовольствие, подумал Мэтью, то для начала Он должен был бы принять на себя хоть толику ответственности.

Он понимал, что такие мысли могут навлечь на него гром с ясного неба, но парадокс Человека в том, что хотя он создан по образу и подобию Божию, зачастую действия и цели рода человеческого определяются самыми дьявольскими идеями.

Мэтью вернулся в дом мистера Бидвелла и узнал от миссис Неттльз, что хозяин еще не пришел со своей срочной работы. Зато доктор Шилдс только недавно ушел, дав Вудворду третью дозу лекарства, и сейчас магистрат спит крепким сном. Мэтью выбрал в библиотеке книгу - том английских пьес, чтобы лучше познакомиться с искусством балаганщиков, - и поднялся к себе. Заглянув к Вудворду и убедившись, что магистрат действительно спит, но дышит ровно, Мэтью направился к себе отдыхать, читать, думать и коротать время.

День выдался богатый испытаниями, и образ обескровленного трупа Пейна все еще стоял у него перед глазами, и все же Мэтью сумел урывками поспать. Где-то, как он решил, после полуночи он зажег лампу, которую задул, когда ложился в постель, и вышел с нею в коридор.

Хотя было уже поздно, дом еще не спал. Слышался голос Бидвелла - приглушенный, но настойчивый, - из кабинета наверху. Мэтью остановился у двери послушать, кто там с ним, и услышал сдавленный ответ Уинстона. Упоминалось имя Пейна. Мэтью решил, что лучше не быть посвященным в похоронные планы даже через толщу двери, а потому быстро спустился по лестнице.

Взгляд на каминные часы в гостиной сказал ему, что время - тридцать восемь минут первого. Он вошел в библиотеку и отпер ставни, чтобы, если потом входную дверь запрут изнутри, он все же мог бы проникнуть в дом, не звоня миссис Неттльз. Потом он направился к источнику, держа фонарь низко у ноги.

На восточном берегу Мэтью поставил фонарь рядом с большим черным дубом и разделся. Ночь была теплой, но соскользнувшая нога попала в воду неожиданно холодную. Требовалось приличное усилие воли, чтобы просто войти в этот пруд, а уж тем более - нырять в него в темноте.

Но именно за этим он сюда пришел, значит, так тому и быть. Если можно найти хоть часть того, что, как он подозревал, здесь спрятано, это будет большое продвижение в решении загадки визита землемера.

Мэтью спустился на мелководье, и от холода перехватило дыхание. От прикосновения ласковой воды к паху шарики превратились просто в камни. Мэтью постоял по пояс в воде, уходя ногами в мягкий ил, собираясь с духом для дальнейшего погружения. Вскоре, однако, он привык к холоду и решил, что если черепахи и лягушки это выдерживают, то и он тоже сможет. Следующей задачей было спуститься дальше, что он и сделал, стиснув зубы.

Мэтью шагнул прочь от берега. Тут же дно круто пошло вниз. Еще три шага - и по шею. Еще два... и он заболтался в воде. Что ж, решил он, время.

Набрал воздуху, задержал дыхание и погрузился.

В темноте Мэтью нашаривал путь вдоль крутого дна, пальцы цеплялись за ил. Уходя глубже, он ощутил биение собственного сердца, услышал бульканье выходящего изо рта воздуха. Дно продолжало уходить вниз под углом примерно тридцать градусов. Мэтью нащупал края камней, выступающих из ила, мягкое переплетение водорослей, похожих на мох. Потом легкие потребовали воздуха, и пришлось вернуться на поверхность, чтобы их наполнить.

Снова вниз. На этот раз глубже, загребая руками и ногами.

Давление воды стиснуло голову и продолжало нарастать, пока Мэтью нашаривал путь вниз. При этом погружении он ощутил течение, тянущее, как он определил, из северо-западной четверти источника. Мэтью успел сомкнуть пальцы в иле, и вынужден был снова всплыть.

Вынырнув, он, перебирая ногами в воде, продавил ил сквозь пальцы. Ничего в нем не было, кроме мелкозернистой terra liquum. Мэтью снова набрал воздуху и нырнул в третий раз.

Опустившись на этот раз футов на двадцать, он вновь ощутил настойчивый напор явно выраженного течения, усиливающегося с глубиной. Снова Мэтью погрузил руки в наклонный ил. Пальцы нащупали плоский камень - который вдруг ожил и метнулся прочь. От неожиданности Мэтью выпустил изо рта цепочку пузырей и тут же всплыл.

Вынырнув, он подождал, успокаивая нервы перед тем, как нырнуть еще раз, хотя вполне мог ожидать, что потревожит черепах. Четвертое погружение позволило ему набрать еще две пригоршни ила, но в этой грязи не обнаружилось даже следов золотых или серебряных монет.

На пятый раз он решил остаться внизу и покопаться в иле столько, сколько выдержит. Он наполнил легкие и нырнул, хотя тело начинало протестовать против столь сурового обращения, а разум начал ужасаться секретов темноты. Но Мэтью набрал несколько горстей ила и просеял их - и опять без успеха.

После восьмого погружения Мэтью пришел к заключению, что только зря мутит воду. Легкие горели, в голове опасно шумело. Если здесь и есть клад золотых и серебряных монет, то он существует в царстве, известном лишь черепахам. Конечно, Мэтью понимал, что пиратский клад был бы не слишком защищен, если каждый-всякий - тем более такое сухопутное существо, как он, - мог бы нырнуть и его достать. Он не тешил себя иллюзией, что сумел бы - или захотел бы - добраться до самого глубокого места источника, которое Бидвелл оценил как сорок футов, но надеялся добыть случайную заблудшую монетку. Он подумал, что для подъема клада понадобилось бы несколько умелых ныряльщиков из тех, которые отскребают ракушки от днищ кораблей на плаву. Кроме того, потребовалось бы применение крючьев и цепей, плотная сеть и подъемные устройства, в зависимости от того, сколько там спрятано.

Из последнего погружения он вышел около середины озерца и поплыл обратно к мелководью. Его заинтересовало течение ниже уровня где-то футов в пятнадцать. Глубже оно становилось сильнее, и Мэтью подумал, какова же свирепость его объятий на глубине в сорок футов. Там вода определенно течет вниз под действием какого-то неизвестного природного механизма.

Через минуту нога коснулась дна, и Мэтью смог встать. Он побрел к берегу и дереву, возле которого оставил одежду и фонарь.

И тут понял, что лампы на месте нет.

В голове ударил тревожный колокол. Он остановился по пояс в воде, осматривая берег в поисках нарушителя.

Тут кто-то вышел из-за дерева. В обеих руках у человека было по фонарю, но держал он их так низко, что лица Мэтью не видел.

- Кто здесь? - спросил Мэтью, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, как начинало дрожать тело.

У фигуры оказался голос:

- Вы мне не скажете, что вы здесь делаете?

- Плаваю, мистер Уинстон. - Мэтью продолжал идти по мелководью к берегу. - Разве это не очевидно?

- Очевидно. Тем не менее мой вопрос остается в силе.

У Мэтью было только несколько секунд, чтобы придумать ответ, а потому он постарался вложить в него как можно больше язвительности:

- Если бы вы что-нибудь знали о здоровом образе жизни, что, судя по образу вашей собственной жизни, совсем не так, вы бы оценили, насколько ночные купания полезны для сердца.

- Да-да, конечно! Мне прикатить сюда фургон, чтобы погрузить в него всю эту чушь?

- Я думаю, доктор Шилдс будет рад подтвердить вам упомянутую пользу. - Мэтью вышел из воды и направился к Уинстону, на ходу отряхиваясь. - В Чарльз-Тауне я часто плаваю по ночам, - продолжал он, углубляясь в ту же колею.

- Рассказывайте!

- Я и рассказываю.

Мэтью нагнулся подобрать рубашку и стереть воду с лица.

При этом он закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел, что один из его башмаков - которые оба стояли на земле, когда он наклонялся, - отсутствует. В ту же минуту он заметил, что Уинстон встал позади него.

- Мистер Уинстон! - сказал Мэтью спокойно, но отчетливо. - На самом деле вы не хотите делать того, о чем думаете.

Уинстон не ответил ни словом, ни звуком.

Мэтью подумал, что если удар крепкого деревянного каблука должен обрушиться, то именно в тот момент, когда он повернется к Уинстону.

- Ваша нелояльность по отношению к хозяину не должна перейти в убийство. - Мэтью промокнул воду с груди и плеч с небрежным видом, но внутри он был как стрела, готовая выбрать направление полета. - Утром здесь найдут случайно утонувшего... но вы будете знать, что вы сделали. И я не считаю вас способным на подобное действие. - Он сглотнул слюну, сердце упало, и он рискнул повернуться к Уинстону. Удара не последовало. - Не я - причина ваших трудностей. Можно мне получить теперь мой башмак?

Уинстон тяжело вздохнул, опустил голову и протянул руку, держащую башмак. Мэтью кивнул, принимая его.

- Вы не убийца, сэр, - сказал Мэтью, взяв башмак. - Если бы вы действительно решили проломить мне голову, вы бы не выдали свое присутствие, убрав фонарь. Можно спросить, зачем вы здесь оказались?

- Я... только что мы совещались с Бидвеллом. Он хочет, чтобы я занялся избавлением от трупа Пейна.

- И вы решили посмотреть, нельзя ли использовать источник? Я бы не стал. Можно как следует нагрузить труп железом, но вода наверняка будет заражена. Если только... не в этом ваша цель.

Мэтью надел рубашку и стал ее застегивать.

- Нет, это не моя цель, хотя я действительно думал, нельзя ли использовать источник. Пусть я хочу смерти Фаунт-Рояла, но я не хочу быть причиной смерти его жителей.

- Поправка, - сказал Мэтью. - Вы хотите избежать обвинения в смерти Фаунт-Рояла. Кроме того, вы хотите улучшить свое финансовое и служебное положение у Бидвелла. Так?

- Да, так.

- Что ж, тогда вы понимаете, что растянули мистера Бидвелла над очень большой бочкой?

- Как? - наморщил лоб Уинстон.

- Вам с ним обоим известна важная информация, которую он предпочел бы не открывать жителям. На вашем месте я бы извлек из этого максимум. Вы же искусны в составлении контрактов?

- Да.

- Тогда просто составьте контракт между вами и Бидвеллом на уничтожение трупа. Впишите туда все, что вам хочется, и начните торговаться, понимая, однако, что вряд ли вы получите все, чего считаете себя достойным. Однако рискну предположить, что ваш образ жизни несколько улучшится. А имея подпись Бидвелла на контракте столь... деликатной природы, вам не придется опасаться потери должности. На самом деле вас даже повысят. Где сейчас тело? Все еще в доме?

- Да. Спрятано под матрасом. Бидвелл так плакал и стонал, что я... вынужден был ему помочь его туда сунуть.

- Это была первая ваша возможность обсудить условия. Надеюсь, что вторую вы не упустите.

Мэтью сел на траву, чтобы надеть чулки.

- Бидвелл никогда не подпишет контракт, уличающий его в сокрытии улик убийства!

- Без особого удовольствия - это да. Но подпишет, мистер Уинстон. Особенно если поймет, что вы - его доверенный в бизнесе человек - сами займетесь решением проблемы, никого не привлекая. Это его главная забота. Он также подпишет, если вы заставите его понять - твердо, но дипломатично, как я надеюсь, - что эта работа не будет и не может быть выполнена никем, кроме вас. Можете подчеркнуть, что контракт за его подписью - формальность для вашей защиты перед законом.

- Да, это звучит убедительно. Но он же будет знать, что я этим контрактом смогу и в дальнейшем на него давить!

- Конечно, будет. Как я уже заметил, вряд ли вы в сколько-нибудь обозримом будущем потеряете свою должность в фирме Бидвелла. Может быть, он даже отошлет вас обратно в Англию на одном из своих кораблей, если вы этого хотите. - Закончив с надеванием чулок и башмаков, Мэтью встал. - А что вы на самом деле хотите, мистер Уинстон?

- Больше денег, - ответил Уинстон и задумался на минутку. - И честной оценки. Я должен быть вознагражден за хорошую работу. И должна быть признана моя заслуга в тех решениях, которые набили деньгами карманы Бидвелла.

- Как? - приподнял брови Мэтью. - Ни особняка, ни статуи?

- Я реалист, сэр. И знаю, что большего мне от Бидвелла не добиться.

- Ну, я бы сказал, что надо хотя бы попробовать выбить из него особняк. Что ж, приятно было побеседовать.

- Постойте! - окликнул Уинстон уходящего уже Мэтью. - А что вы предлагаете мне сделать с трупом Пейна?

- Честно говоря, у меня не было предложений, и мне все равно, что вы будете с ним делать. Но я бы сказал... что земля под домом Пейна - такая же земля, как та, что заполняет кладбищенские могилы. Я знаю, что у вас есть Библия, и вы считаете себя христианином.

- Да, это правда. Да... еще одно, - успел добавить Уинстон, пока Мэтью не повернулся уходить. - Как мы будем объяснять отсутствие Пейна? И как искать убийцу?

- Объяснение оставляю на ваше усмотрение. А насчет поиска убийцы... насколько я могу судить, Пейн крутил с чужими женами. Я думаю, что врагов у него здесь было предостаточно. Но я не магистрат, сэр. Это обязанность мистера Бидвелла - подавать дело в суд. А до тех пор... - Мэтью пожал плечами. - Доброй ночи.

- Доброй ночи, - сказал Уинстон ему вслед. - И приятно вам поплавать.

Мэтью направился прямо в дом Бидвелла, к ставням библиотеки, которые оставил отпертыми, открыл их и поставил фонарь на подоконник. Потом он осторожно влез в окно, стараясь не рассыпать по дороге шахматы. Взяв фонарь, он поднялся к себе и лег, разочарованный полным отсутствием следов пиратского золота, но надеясь, что завтра - или уже сегодня, точнее говоря, - покажет ему путь в лабиринте осаждающих его вопросов.

Когда загремел петушиный хор утра пятницы, Мэтью проснулся с ускользающим впечатлением сновидения, но в памяти ясно остался только один образ: Джон Гуд, который рассказывает о найденных монетах и говорит: "Мэй забрала себе в голову, что мы сбежим во Флориду".

Он встал и посмотрел в окно, на красное солнце на востоке. Появились несколько тучек, но не черных, не чреватых дождем. Изящными галеонами плыли они по розовеющему небу.

Страна Флорида, подумал он. Испанские владения, нить к большим - хотя презираемым англичанами - городам Мадриду и Барселоне. И еще - нить к португальской родине Рэйчел.

Он вспомнил голос Шоукомба, говорящий: "Ты знаешь, что испанцы сидят в этой стране, Флориде, меньше семидесяти лиг отсюда. И у них есть шпионы во всех колониях, и те шпионы распускают вести, что любая черная ворона, которая улетит от хозяина и доберется до Флориды, станет свободным человеком. Слыхано такое? Эти испанцы то же самое обещают всем разбойникам, убийцам, любой людской мерзости".

Семьдесят лиг, подумал Мэтью. Примерно двести миль. И не просто двухсотмильная увеселительная поездка. А дикие звери, а дикие индейцы? С водой трудностей не будет, а еда? А крыша над головой, если снова откроются шлюзы небесные? По сравнению с таким путешествием его с магистратом бегство по грязи из таверны Шоукомба покажется послеполуденной прогулкой по роще.

Но неоспоримо, что другие проходили этот путь, и оставались в живых, и шли куда дальше, чем за двести миль. Мэй - пожилая женщина, и она не колеблется бежать. Но все-таки это ее последняя надежда на свободу.

Ее последняя надежда.

Мэтью отвернулся от окна, подошел к тазу с водой на комоде и обильно плеснул себе в лицо. Он сам не очень понимал, о чем думает, но эта мысль - какова бы она ни была - была самой нелогичной и безумной за всю его жизнь. Он никак не охотник и не кожаный чулок, и к тому же он гордится званием британского подданного. Так что можно бы начисто стереть из головы все следы таких ошибочных и неумных размышлений.

Он побрился, оделся и пошел взглянуть на магистрата. Последнее лекарство доктора Шилдса оказалось весьма действенным, поскольку Вудворд все еще странствовал в полной сумрака области Нодд. Но прикосновение к его обнаженной руке наполнило Мэтью горячей радостью: ночью лихорадка оставила магистрата.

Завтракал Мэтью в одиночестве. Он съел тарелку омлета с ветчиной, запив ее чашкой крепкого чая. Потом он вышел из дому на серьезное дело: он собирался встретиться с крысоловом в его отлично прибранном гнезде.

Утро было теплым и солнечным, хотя вереница белых облаков плыла по небу. На улице Трудолюбия Мэтью прибавил шагу, минуя стоянку Исхода Иерусалима, но там не было видно ни самого проповедника, ни его родственников. Вскоре Мэтью дошел до поля, где встали лагерем комедианты, возле дома Гамильтонов. Несколько актеров сидели возле костра, над которым висели три котла. Грузный, похожий на Фальстафа человек с длинной трубкой в зубах что-то говорил своим коллегам, сопровождая слова театральными жестами. Женщина такой же, если не более мощной комплекции орудовала иголкой с ниткой, зашивая шляпу с красным пером, а женщина более изящная была занята чисткой сапог. Мэтью мало что было известно об актерском ремесле, хотя он знал, что все актеры - мужчины, а поэтому женщины при них - очевидно, жены участников труппы.

- Добрый день, молодой человек! - приветствовал его поднятой рукой один из актеров.

- Добрый день и вам! - кивнул в ответ Мэтью.

Через несколько минут он вошел в мрачную область погибающих садов. Очень подходяще здесь выбрали место для казни Рэйчел, потому что такая пародия на правосудие сама по себе уродлива. Он посмотрел на голое коричневое поле, посреди которого воздвигся свежевытесанный столб для казни. У его основания, окруженного камнями, лежали большая груда сосновых бревен и связанные пучки веток. В двадцати ярдах находилась еще одна куча дров. Поле было выбрано для того, чтобы разместились все радостные горожане и чтобы ни одна шальная искра не долетела до крыш.

С первым светом утра понедельника Рэйчел привезут сюда в фургоне и привяжут к столбу. Произойдет какая-нибудь отвратительная церемония, которую будет вести Бидвелл. Потом, когда пламя толпы будет достаточно раздуто, факелами подожгут кучу дров. Еще станут подносить дрова из соседней кучи, поддерживая жар. Мэтью никогда не видел казни на огне, но полагал, что дело это медленное, грязное и мучительное. Волосы и одежда Рэйчел могут загореться, плоть зажариться, но если температура не будет достаточно адской, то полное сожжение должно занять часы. На целый день растянется, потому что Мэтью подозревал, что даже бешеному огню трудно будет сгрызть человеческое тело до костей.

Когда Рэйчел потеряет сознание, он не знал. Пусть даже она желает умереть с достоинством и подготовит себя к этому испытанию, насколько такое в человеческих силах, крики ее будут слышны от края до края Фаунт-Рояла. Вероятно, что она погибнет от удушья до того, как ее сжарит огонь. Если она будет в сознании, то сможет ускорить смерть, вдыхая огонь и обильный дым. Но кто в такой мучительный момент способен на что-нибудь другое, как не выть от муки и не извиваться как в аду?

Мэтью предположил, что огонь будут поддерживать всю ночь, а горожане радостно станут смотреть, как ведьма превращается в размазанную тень себя прежней. Сам столб тоже обгорит, но его будут поливать водой, чтобы держался подольше. Утром вторника, когда не останется ничего, кроме золы и почерневших костей, кто-нибудь - наверное, Сет Хейзелтон - придет с деревянным молотом раздробить череп и обгорелый скелет на мелкие куски. И тут Мэтью представил себе, как Лукреция Воган, вооружившись ведрами, бутылками и коробками, жадно собирает угли и кости, которые можно потом продавать как амулеты против зла. Он понял, что ее ум и жадность подскажут ей объединиться в нечестивом союзе с Бидвеллом и Иерусалимом - с первым ради финансов и тары для этой мерзости, со вторым - чтобы распространять ее по городам и деревням всего побережья.

Пришлось отогнать эти мысли, чтобы они не ослабили веру в то, что ответ удастся найти до этого страшного утра понедельника.

Он шел дальше по улице Трудолюбия. Вскоре показался клуб белого дыма из трубы дома Линча. Повелитель крыс готовил себе завтрак.

Ставни были широко открыты. Линч явно не ожидал посетителей. Мэтью подошел к двери, под висящие крысиные скелеты, и без колебаний постучал.

Прошло несколько секунд. Вдруг ставни ближайшего окна закрылись - не поспешно или громко, но вполне целенаправленно. Мэтью постучал снова, требовательнее.

- Кто там? - раздался настороженный голос Линча.

Мэтью слегка улыбнулся, понимая, что Линч вполне мог выглянуть из окна посмотреть.

- Мэтью Корбетт. Можно мне с вами поговорить?

- Завтракаю. И некогда мне трепаться по утрам.

- Это только одна минута.

- Нет у меня минуты. Пошел вон.

- Мистер Линч, - сказал Мэтью, - мне всерьез нужно с вами поговорить. Если не сейчас, то мне придется быть настойчивым.

- Настаивай куда хочешь. А мне плевать.

Раздался звук шагов, удаляющихся от двери. Ставни второго окна тоже закрылись, за ними ставни третьего. И наконец закрылось последнее окно с презрительным стуком.

Мэтью знал, что есть лишь один верный способ заставить Линча открыть дверь, хотя это было рискованно. Он решил рискнуть.

- Мистер Линч! - сказал Мэтью, стоя вплотную к двери. - Что вас так сильно интересует в культуре Египта?

Внутри зазвенела упавшая на пол кастрюля.

Мэтью отступил на несколько шагов. Он ждал, сцепив руки за спиной. С яростной силой сдвинулась щеколда. Но дверь не слетела с петель, открываясь, как ожидал Мэтью. Наоборот, наступила пауза.

Контроль, подумал Мэтью. Контроль - религия Линча, и он сейчас молится своему богу.

Дверь открылась - медленно.

Но только чуть-чуть, щелкой.

- Культура Египта? О чем ты лепечешь, пацан?

- Вы меня поняли. О книге у вас в столе.

И снова пауза. На этот раз зловещая.

- А, так это ты залез в мой дом и копался в вещах? - Дверь открылась шире, и чистое, хотя небритое лицо Линча показалось в проеме. Светлые, льдисто-серые глаза смотрели на Мэтью, как два дула, зубы оскалились в усмешке. - Грязь от подошвы осталась на полу. И сундук ты не закрыл. Только слепой бы не заметил щель в четверть дюйма.

- Вы очень наблюдательны. Это от охоты на крыс?

- От нее. Только я, кажется, просмотрел блядскую двуногую крысу, которая заползла грызть мой сыр.

- И сыр тоже интересный, - сказал Мэтью, сохраняя дистанцию между собой и дверью. - Никогда бы не подумал, что вы... как бы это сказать?.. живете в столь добродетельной упорядоченности, судя по тому, до чего вы запустили свой дом снаружи. И никогда бы не предположил, что вы изучаете Древний Египет.

- Есть закон, - сказал Линч, так же скалясь и так же не сводя прицельного взгляда с Мэтью, - насчет вторжения в жилище без приглашения. Кажется, в этом городе за такие дела дают десять плетей. Ты сам скажешь Бидвеллу или мне сказать?

- Десять плетей! - Мэтью нахмурился и покачал головой. - Очень бы мне не хотелось получать десять плетей, мистер Линч.

- Пятнадцать, если я смогу доказать, что ты чего-нибудь свистнул. А знаешь что? Вроде бы у меня пропала...

- Сапфировая брошь? - перебил Мэтью. - Нет, она в ящике, где я ее оставил.

Он натянуто улыбнулся Линчу.

Выражение лица крысолова не изменилось, хотя, быть может, глаза чуть прищурились.

- Ты наглый тип, - сказал он. - Но молодец, надо отдать тебе должное. Сумел завязать бечевку так, что обдурил меня... а это не часто бывает.

- Конечно, обычно обманываете вы, мистер Линч. Зачем весь этот маскарад?

- Маскарад? Ты загадками говоришь, пацан.

- Вот интересное, кстати, слово, мистер Линч! Вы сами - загадка, которую я намерен разгадать. Зачем вы представляете себя городу - давайте скажем прямо - как неотесанную грязную дубину, когда на самом деле вы человек образованный и склонный к порядку? К педантичному порядку, можно сказать. И надо ли мне указывать на ваше очевидное финансовое состояние, если эта брошь действительно принадлежит вам?

Ни слова, ни малейшей реакции от Линча - но по блеску в этих необычайных глазах Мэтью видел, что ум у него сейчас работает, перемалывая услышанные слова в тончайшую муку, которая подлежит взвешиванию и измерению.

- Подозреваю, что даже портовый акцент у вас фальшивый, - продолжал Мэтью. - Я прав?

Линч тихо и коротко засмеялся:

- Пацан, у тебя дырка в мозгах. Я бы на твоем месте сходил к местному шарлатану, попросил бы чашечку опиума.

- Вы не тот, за кого себя выдаете, - сказал Мэтью, выдерживая его пронзительный взгляд. - А тогда... кто вы?

Линч помолчал, раздумывая. Потом облизнул нижнюю губу.

- Залезай, почирикаем.

- Нет, спасибо. Мне хочется на солнышке погреться. Ах да... я тут по дороге побеседовал с балаганщиками, проходил мимо их стоянки. Если со мной... ну, что-нибудь случится, они наверняка вспомнят, что я шел сюда.

- Случится? О чем ты лепечешь? Давай входи, я тебе изложу все, что хочешь знать. Вперед.

Линч поманил его пальцем.

- Можете изложить все, что я хочу знать, и прямо здесь.

- Не могу. К тому же у меня завтрак стынет. Ладно, так: я открою все ставни и дверь оставлю открытой. Подходит?

- Не очень. Потому что я заметил нехватку соседей поблизости.

- Короче, либо заходишь, либо нет, потому что больше я трепаться не буду.

Он открыл дверь до упора и вошел внутрь. Вскоре открылось ближайшее окно, ставни отодвинулись, насколько позволяли петли. Потом - второе окно, третье, четвертое.

Видно было, как Линч в коричневых штанах и свободной серой рубахе возится у очага. Интерьер дома казался таким же тщательно вылизанным, каким его видел Мэтью. Он понял, что затеял с крысоловом поединок нервов, и этот вызов войти в дом был ответным выпадом на его первый удар относительно интереса Линча к египетской культуре.

Линч что-то помешивал в сковородке и добавлял специи из банки. Потом, будто не замечая Мэтью, он взял деревянную тарелку и положил туда еды.

Линч сел за стол, поставил тарелку перед собой и начал есть, демонстрируя отличные застольные манеры. Мэтью знал, что ничего не добьется, стоя здесь, но все равно боялся войти в дом крысолова, даже при открытых окнах и дверях. И все же... вызов брошен и должен быть принят.

Медленно и осторожно он пододвинулся сперва к двери, где остановился, оценивая реакцию Линча. Крысолов продолжал есть что-то вроде смеси из сваренных вместе яиц, колбасы и картошки. Потом с удвоенной осторожностью Мэтью вошел в дом, но остановился за порогом на расстоянии вытянутой руки.

Линч продолжал есть, время от времени вытирая рот салфеткой.

- У вас манеры джентльмена, - сказал Мэтью.

- Моя мать меня правильно воспитала, - был ответ. - Я не залезаю в чужие дома и не копаюсь в чужих вещах.

- Я полагаю, у вас есть объяснение для этой книги? И для броши тоже?

- Есть. - Линч выглянул из окна, перед которым стоял стол. - Но почему я должен тебе что-то объяснять? Это мое дело.

- Вполне справедливо. Но с другой стороны, разве вы не понимаете, как это... странно с виду?

- Странно - это одна из тех вещей, что в глазах смотрящего. Так, что ли? - Он положил ложку и нож и чуть повернул стул, чтобы лучше видеть Мэтью. От этого движения Мэтью отпрянул на шаг. Линч осклабился: - Ты меня боишься?

- Да, боюсь.

- А с чего бы тебе меня бояться? Что я сделал тебе, кроме того, что спас твою задницу от тюремных крыс?

- Мне вы ничего не сделали, - признал Мэтью. Он был готов нанести следующий удар. - Я только интересуюсь, что вы такого сделали Вайолет Адамс.

Надо отдать должное Линчу и его железным нервам: он лишь слегка наморщил лоб:

- Кому?

- Вайолет Адамс. Не делайте вид, что не знаете эту девочку и ее семью.

- Знаю. Они там дальше живут, на этой улице. Недавно крыс у них ловил. Так что я сделал этой девице? Задрал платье и потыкал в дырку?

- Нет, ничего столь грубого... и столь очевидного, - ответил Мэтью. - Но у меня есть причины полагать, что вы могли...

Линч внезапно встал, и Мэтью чуть не выпрыгнул из двери.

- Штаны не обоссы, - посоветовал Линч, беря со стола пустую тарелку. - Я возьму себе вторую порцию. Ты уж извини, что я тебе не предлагаю.

Линч подошел к очагу, зачерпнул еды со сковородки и вернулся к столу. Садясь, он еще повернул стул к Мэтью, оказавшись почти лицом к лицу.

- Давай дальше, - сказал он, начиная есть и держа тарелку на коленях. - Так ты говорил?..

- Да... я говорил... У меня есть причины полагать, что вы осквернили Вайолет Адамс не физически.

- А как еще бывает?

- Ментальное насилие, - ответил Мэтью.

Линч перестал жевать. Но только на долю секунды. Потом снова вернулся к еде, разглядывая солнечные зайчики на полу между собой и Мэтью.

Шпага Мэтью была нацелена. Настал миг всадить ее в сердце и увидеть, какого цвета хлынет кровь.

- Я считаю, что вы создали в мозгу ребенка фантазию, будто она виделась с Сатаной в доме Гамильтонов. Я считаю, что без вашего участия не обошлось и в создании фантазий у многих других, в том числе Джеремии Бакнера и Элиаса Гаррика. И это вы подложили кукол под половицу дома Рэйчел Ховарт и заставили Кару Грюнвальд "увидеть" видение, которое привело к их обнаружению.

Линч неспешно продолжал завтракать, будто обличительные слова вообще не прозвучали. Но когда он заговорил, голос у него... как-то изменился, хотя Мэтью не мог бы указать различий, разве что тон стал едва заметно ниже.

- И как же я мог такое сделать?

- Понятия не имею, - ответил Мэтью. - Разве что вы колдун и изучали чернокнижие у ног самого Дьявола.

Линч искренне рассмеялся, отставив тарелку.

- А вот это действительно здорово! Я - колдун! О да! Хочешь, чтобы я послал огненный шар тебе в задницу?

- В этом нет необходимости. Если вы желаете опровергнуть мою теорию, объяснив свой маскарад, то можете начинать.

Улыбка Линча померкла.

- А иначе ты сожжешь меня на костре вместо своей девки? Послушай, мальчик: когда пойдешь к доктору Шилдсу, попроси у него опиума целый бочонок.

- Уверен, что мистера Бидвелла так же, как и меня, одолеет любопытство, - спокойно произнес Мэтью. - Особенно когда я расскажу ему о книге и броши.

- Ты хочешь сказать, что еще не рассказал? - Линч улыбнулся мимолетно и зловеще.

- Нет. Не забудьте, меня видели балаганщики, когда я проходил мимо.

- Балаганщики! - Линч снова захохотал. - Они еще тупее крыс, мальчик! Совершенно не замечают деталей, только на свои глупые рожи в зеркалах и смотрят!

С такой презрительной яростью это было сказано... и вдруг Мэтью понял.

- А, вот в чем дело! Ну конечно. Вы профессиональный актер.

- Я тебе уже говорил, что работал в цирке, - ровным голосом ответил Линч. - С дрессированными крысами. И имел дело с актерами, к собственному прискорбию. Я так скажу: к чертям это лживое вороватое племя! Но посмотри сюда. - Он открыл ящик и вытащил египетскую книгу и бумажник, где лежала сапфировая брошь. Оба эти предмета Линч положил на стол, потом извлек перевязанную веревкой ткань из бумажника и начал ее развязывать проворными пальцами. - Я считаю, что некоторые объяснения я тебе дать должен, раз уж так сложилось.

- Буду очень благодарен.

И очень заинтересован увидеть, что сообщит Линч, подумал Мэтью.

- Дело в том... что я действительно знаю больше, чем показываю. Но акцент я не имитирую. Я родился на лоне Темзы и этим горжусь. - Линч распустил шпагат, раскрыл ткань и взял брошь двумя пальцами. Он поднес ее к свету, разглядывая своими светлыми, внимательными глазами. - Она принадлежала моей матери, упокой Господь ее праведную душу. Да, она стоит немало монет, но я ни за что с ней не расстанусь. Никогда. Единственное, что мне напоминает о матери. - Линч чуть повернул брошь, и свет блеснул с ее золотого края в глаза Мэтью. - Правда красивая вещь? Очень красивая. Как она была. Красивая-красивая.

И снова брошь повернулась, блеснув в глаза Мэтью. Голос Линча стал тих почти до неслышимости.

- Никогда бы с ней не расстался. Ни за какие деньги. Такая красивая. Красивая, красивая, красивая.

Повернулась брошь... блеснул свет...

- Никогда. Ни за какие деньги. Видишь, как блестит? Красивая-красивая. Как она была. Красивая-красивая...

Брошь... свет... брошь... свет...

Мэтью уставился на золотой блеск. Линч медленно стал наклонять брошь в луче солнца, регулярными - завораживающими - движениями.

- Да, - сказал Мэтью. - Красивая. - С неожиданным трудом он отвернулся от броши. - Я хотел узнать о книге.

- А, о книге! - Линч медленно поднял указательный палец левой руки, и Мэтью снова не мог отвести от него глаз. Линч описал этим пальцем в воздухе кружок, потом медленно опустил его к броши. Глаза Мэтью следили за плавным спуском, и вдруг опять оказалось, что он смотрит на свет... на брошь... на свет... на брошь... - Книга, - тихо повторил Линч. - Книга, книга, книга, книга.

- Да, книга, - сказал Мэтью, и когда попытался оторвать взгляд от броши, Линч остановил ее неподвижно в луче света секунды на три. Остановка оказалась такой же странно притягательной, как и движение. Линч снова стал перемещать брошь в свет и обратно медленными круговыми движениями. - Книга. - Непонятно, подумал Мэтью. Голос его прозвучал гулко, будто он говорил сам с собой из другой комнаты. - Почему... - Брошь... свет... брошь... свет... - Почему египетская культура?

- Завораживает, - ответил Линч. - Завораживает египетская культура.

Брошь... свет...

- Завораживает, - снова повторил Линч, и сейчас он сам говорил будто издали. - Как они... создали империю... на шевелящемся песке. Всюду вокруг... песок и песок... течет... медленно, медленно...

- Что? - прошептал Мэтью. Брошь... свет... брошь... свет...

- Течет... течет песок, - приговаривал Линч. ...свет... - Слушай, Мэтью. Слушай.

Мэтью слушал. Казалось, что в комнате потемнело, и только сверкала брошь в руке Линча. Не слышно было ничего, кроме тихого, гулкого голоса Линча, и Мэтью ощутил, что ждет каждого следующего слова.

- Слушай, Мэтью... течет песок... течет... красивый-красивый...

Голос шептал прямо у него в ухе. Нет: Линч был ближе. Ближе...

...брошь... свет... брошь... свет... Ближе.

- Слушай, - донесся шепчущий приказ, и Мэтью не узнал голоса. - Слушай... тишину...

...свет... течет-течет песок... брошь... свет красивый-красивый...

- Слушай, Мэтью. Слушай тишину. Все. Тихо. Все. Тихо. Все. Красиво. Красиво. Тишина, тишина... Город... стих... Будто... весь мир... затаил дыхание...

- А-ах! - выдохнул Мэтью. Это был панический крик тонущего пловца, ловящего ртом воздух. Рот открылся шире... шире... он услышал собственный вздох... страшный шум...

- Тихо, тихо... - приговаривал Линч тихим, певучим шепотом. - Все. Тихо. Все. Тихо.

- Нет! - Мэтью шагнул назад, налетел на дверной косяк. Он отдернул взгляд от блестящей броши, хотя Линч продолжал вертеть ее то на свету, то в тени. - Нет! Не... не выйдет...

- Что, Мэтью? - улыбнулся Линч, пронизывая глазами Мэтью до самого мозга. - Что не выйдет?

Он встал со стула... медленно... плавно... как течет-течет песок...

Ужас охватил Мэтью, такой ужас, какого он в жизни не знал. Ноги отяжелели, словно в железных сапогах. Линч шел к нему, протягивая руку, чтобы схватить за плечо или за локоть, и время замедлилось, стало пародией на себя. Мэтью не мог отвести взгляда от глаз Линча; они сделались центром мира, и все остальное было тихо... тихо...

Он знал, что пальцы Линча вот-вот возьмут его за рукав.

Собрав всю силу воли, Мэтью в отчаянном усилии крикнул прямо Линчу в лицо:

- Нет!

Линч моргнул. Рука его дрогнула на какую-то долю секунды.

И этого хватило.

Мэтью повернулся и опрометью бросился прочь. Бросился, несмотря на налитые кровью распухшие глаза. Бросился, хотя ноги налились свинцом, а горло пересохло, как текучий песок. Бросился, и тишина гремела у него в ушах, легкие жадно втягивали воздух, украденный у него несколько секунд назад.

Мэтью бежал по улице Трудолюбия, и теплое солнце растапливало лед, сковавший его мышцы и кости. Он не смел оглянуться. Не смел оглянуться. Не смел.

Но на бегу, оставляя побольше драгоценного расстояния между собой и мягким капканом, куда едва не попался, он осознал ненормальность и непонятную мощь той силы, которой владел Линч. Это было неестественно... чудовищно... это было - течет-течет песок чародейства, тихо-тихо самого Сатаны.

И эта сила была у него в голове. Мэтью не мог избавиться от нее, и это было всего страшнее, поскольку о заражении собственного ума - его самого надежного ресурса - невозможно было даже думать.

Он бежал, бежал, лицо его покрылось потом, легкие качали воздух.

 

* * *

 

Глава 9

Мэтью сел, дрожа от озноба на ярком солнце, на траву возле источника.

Минуло полчаса после бегства из дома Линча, и все еще не прошли последствия этой встречи. Он ощущал не только усталость и вялость, но и страх, пронизывающий до самых глубин его существа. Мэтью думал - а думать стало куда труднее, чем когда-либо в жизни, - что Линч сделал с его разумом то, что он, Мэтью, сделал с его жилищем: вошел без разрешения, порыскал и оставил мазок грязи, выдающий его присутствие.

Без сомнения, в этой дуэли победил Линч.

Но - без сомнения - Мэтью теперь знал, что у Линча есть теневая рука, которая может войти в мозг человека и создать там любую фантазию. Себя Мэтью считал неглупым и бдительным; и уж если он так поддался гипнотическим способностям крысолова, то насколько проще было тому подчинить себе простых и куда менее ментально гибких горожан, таких, как Бакнер, Гаррик и другие. И Мэтью подозревал, что те, в чьи умы Линч внедрял сцены разврата, были тщательно выбраны на основе их восприимчивости к таким манипуляциям. У Линча, не приходилось сомневаться, был огромный опыт в этом редком ремесле, и он наверняка умел по каким-то признакам определять, кто лучше подходит для подобной манипуляции. Мэтью подумал, что в случае с ним Линч зондировал его линию ментальной обороны и не сумел прорвать барьер. Он бы, наверное, никогда не стал пытаться, если бы не был в отчаянном положении.

Мэтью подставил лицо солнцу, пытаясь выжечь последние следы текучего песка из кладовых памяти.

Линч, подумал Мэтью, недооценил Вайолет Адамс. Девочка оказалась проницательнее, чем позволял предположить ее робкий вид. Мэтью теперь полагал, что дом, в котором она видела Сатану и белокурого дьяволенка, был не дом Гамильтонов, а дом ее собственного ума. И там, в темной задней комнате, осталась память о завораживающем ее Линче. Конечно, он не пел эту песню на самом деле, когда делал свою работу, но, вероятно, воспоминание об этом событии было у нее изъято, а потому песня - которую Вайолет слышала, когда Линч приходил ловить крыс к ней домой, - стала запасным ключом.

Оставался вопрос: где и когда вводил Линч в транс Вайолет Адамс? Мэтью подумал, что, если бы Бакнер и Гаррик могли вспомнить, они бы рассказали, что Линч и к ним приходил ловить крыс - или рассыпать отравленную приманку в качестве "предосторожности". Мэтью мог себе представить, как Линч зовет хозяина выйти в сарай - убедиться в зараженности его крысами, - а потом, когда не видят жена и другие члены семьи, включает на полную мощность свое странное оружие, одновременно стирающее реальность и создающее правдоподобную подделку. Что особенно заинтересовало Мэтью, так это то, что действие этой силы могло быть на какое-то время отложено - то есть Линч давал какой-то мысленный приказ, чтобы фантазия вспомнилась не сразу, а через несколько суток. А память о завороженности стиралась из мозга полностью... кроме как в случае Вайолет Адамс, разум которой стал петь ей голосом Линча.

Такой адской шутки он не только раньше не видел - даже не слыхал о подобном! Вот это и впрямь чародейство, да только настоящее. Оно существовало, и оно было причиной, что Рэйчел собираются сжечь на костре в понедельник утром.

И что он может сделать?

Кажется, ничего. Да, конечно, можно пойти к Бидвеллу и изложить свое дело, но результат был известен Мэтью заранее. Бидвелл прикажет его заковать и посадит в комнату с мягкой обивкой, где он не будет опасен ни себе, ни окружающим. Мэтью побоялся бы упомянуть о такой теории даже магистрату, если бы тот был в состоянии слушать и отвечать. Он бы решил, что Мэтью страшно заколдован, и этот стресс мог бы уложить его в могилу.

Кажется, крысолов достиг куда большего, чем просто выиграл дуэль. Линч показал, что война окончена, и объявил себя абсолютным и умелым победителем.

Мэтью подтянул колени к подбородку и уставился на синюю воду. Он должен был задать вопрос, который казался ему самым важным в этой жизни, зато и самым сложным.

Почему?

По какой причине Линч задал себе столько работы, чтобы выставить Рэйчел ведьмой? И почему человек столь гнусной природы вообще оказался в Фаунт-Рояле? Он ли убил преподобного Гроува и Дэниела Ховарта? Если Рэйчел была лишь пешкой в этой странной игре - если, ради предположения, истинной целью был Бидвелл, - то зачем пускаться в такие крайности ради уничтожения Фаунт-Рояла? Возможно ли, что Линч прислан из Чарльз-Тауна ради этого темного дела?

Мэтью все же решил, что ревностные сторожевые псы Чарльз-Тауна могут поощрить сожжение нескольких пустых домов, но вряд ли опустятся до того, чтобы субсидировать убийство. Но опять же, кто знает, что правит сердцем человека? Не первый раз потратили бы золотые монеты на пролитие алой крови.

Мэтью слегка прищурился, глядя, как рябит поверхность воды под бризом.

Золотые монеты. Да. Золотые монеты. Золото и серебро. Испанской чеканки.

Постепенно в уме возникала теория, стоящая, чтобы над ней помозговать.

Допустим - несмотря на то что ночью он ничего не нашел, - на дне источника действительно лежит клад пиратских монет. Допустим, что каким-то образом Линч - кто бы он ни был на самом деле - узнал об этом за несколько месяцев или даже лет до того, как появился на этой сцене. Прибыв сюда, Линч увидел, что вокруг хранилища сокровищ воздвигается город. Что тогда он мог бы сделать, чтобы все монеты достались ему и только ему?

Ответ: создать ведьму, чтобы увял и умер Фаунт-Роял.

Наверное, Линч не раз поздно ночью приходил к источнику нырять и обнаружил... О! - понимание пришло как удар... обнаружил не только золото и серебро... но и сапфировую брошь.

Что, если в кладе не только монеты, но и украшения? Или отдельные камни? Если Линч действительно нашел брошь в глубинах, тогда крысолов понимает, насколько ему необходимо уничтожить город до того, как всерьез пытаться поднять клад.

Да, подумал Мэтью. Да. Это серьезная причина убить двух человек и создать ведьму. Но постой... разве не в интересах Линча, чтобы Рэйчел не была казнена? Когда не станет "ведьмы", Фаунт-Роял может начать выздоравливать. Так что же он сделает, чтобы город продолжал умирать? Создаст вторую ведьму? Это казалось Мэтью работой, требующей огромного риска и многих месяцев подготовки. Нет, Рэйчел была идеальной "ведьмой", и разумнее было бы как-то воспользоваться ее смертью.

Быть может... с помощью еще одного убийства? И кого тогда могут найти с перерезанным горлом, жертвой мести "Сатаны" в полутемной комнате или коридоре?

Мэтью подозревал, что на этот раз Линч попытается ударить в сонную артерию Фаунт-Рояла. Окажется ли это доктор Шилдс, лежащий в луже крови? Учитель Джонстон? Эдуард Уинстон? Нет. Эти трое, как бы ни были необходимы, могут быть заменены в будущем Фаунт-Рояле.

Следующей жертвой станет сам Бидвелл.

Мэтью встал, покрывшись гусиной кожей. Неподалеку женщина опускала в воду два ведра, разговаривая с мужчиной, наполнявшим бочонок. Лица их, изборожденные нелегкой трудовой жизнью, не были омрачены заботой. На них читалось, что все хорошо в Фаунт-Рояле... или вскоре будет хорошо, когда казнят ведьму.

Мало же они знают, подумал Мэтью. Никто ничего не знает, кроме Линча. И особенно мало знает Бидвелл, потому что, как только погибнет в огненных судорогах Рэйчел, завертятся колеса плана перерезать глотку Бидвеллу, как другим жертвам.

И что тут можно сделать?

Мэтью нужны были улики. Одной сапфировой броши мало, тем более можно не сомневаться: Линч теперь спрячет ее так, что даже крыса не отыщет. Показать монеты, найденные Гудом, было бы полезно, но это значило бы предать его доверие. Очевидно, что Линч и был вором, который проник в ту ночь в дом Бидвелла и украл монету из комнаты Мэтью - вероятно, желая проверить, не из клада ли она взята. Но оставался еще один вопрос: как могло испанское золото попасть в руки индейца?

Мэтью уже больше ощущал себя самим собой. Он не вернулся бы в дом Линча один даже за бочку золотых монет. Но если он найдет какую-то улику, указывающую на Линча... какое-то твердое доказательство, чтобы предъявить Бидвеллу...

- Вот вы где! А я как раз шла к вам!

Голос этот, высокий, пронзительный как осиное жало, обдал Мэтью новой волной ужаса.

Он повернулся к Лукреции Воган. Она лучезарно улыбалась, волосы убраны под накрахмаленный белый чепчик, платье - сиреневое. В руках она держала корзиночку.

- Надеялась встретить вас сегодня в хорошем настроении!

- Гм... да... в хорошем настроении. - Он уже немного пятился от нее.

- Мистер Корбетт, разрешите мне преподнести вам подарок! Я знаю... ну, понимаю, что вчерашний ужин оставил у вас дурное впечатление, и я хотела...

- Нет-нет, все хорошо, - сказал Мэтью. - В подарке нет необходимости.

- Нет есть! Я видела, как вам понравилась еда - несмотря на демонстративно дурное поведение моей дочери, - а потому испекла вам пирог. Надеюсь, вы любите сладкий картофель?

Она вынула из корзинки пирог с золотистой корочкой. Он лежал на глиняной тарелке, украшенной красными сердечками.

- Он... он чудесно выглядит, - сказал Мэтью. - Но я не могу его принять.

- Чепуха! Почему не можете? А тарелку вернете, когда в следующий раз придете ужинать. Ну, скажем... во вторник, в шесть часов вечера?

Он посмотрел ей в глаза и увидел довольно грустную комбинацию жадности и страха. Как можно мягче он ответил:

- Миссис Воган, я не могу принять ваш пирог. И ваше приглашение на ужин тоже не могу принять.

Она уставилась на него, полуоткрыв рот и все еще протягивая тарелку.

- Не в моих силах помочь вашей дочери, - продолжал Мэтью. - У нее есть свое мнение, как и у вас, и в этом-то и состоит коллизия. Сочувствую вашим проблемам, но я не могу их для вас решить.

У женщины слегка отвисла челюсть.

- Еще раз спасибо за ужин. Он действительно был прекрасен, как и ваше общество. Теперь, с вашего позволения...

- Ты... неблагодарный... наглый... свин! - вдруг прошипела она, покраснев, и глаза ее сделались полубезумными. - Да ты можешь себе представить, сколько я старалась, чтобы тебе угодить?

- Гм... то есть... Мне очень жаль, но...

- Жаль ему! - передразнила она злобно. - Жаль! Да ты знаешь, сколько я денег ухлопала на платье Шериз? Ты знаешь, сколько я гнула спину над этой плитой и отскребала этот дом ради твоего удовольствия? И это тебе тоже жаль?

Мэтью заметил, что горожане, пришедшие за водой, смотрят сейчас на них. Если Лукреция это тоже заметила, то ей было все равно, потому что обстрел продолжался:

- О нет, ты пришел к нам и набил брюхо, да? Сидел, как лорд на пиру! Даже с собой хлеб унес! А теперь ему жаль, видите ли! - Слезы гнева - гнева не по адресу, подумал Мэтью - увлажнили ее глаза. - Я считала вас джентльменом! И действительно джентльмен, только жалкий!

- Миссис Воган, - твердо сказал Мэтью. - Я не могу спасти вашу дочь от того, что вы считаете...

- Да кто тебя просит кого-нибудь спасать, самодовольный болван? Как ты смеешь разговаривать со мной как с коровницей какой-нибудь? Я уважаемая особа в этом городе! Ты меня слышишь? Уважаемая!

Она кричала прямо ему в лицо. Мэтью спокойно ответил:

- Да, я вас слышу.

- Будь я мужчиной, ты бы не стал говорить со мной так свысока! Так вот будь ты проклят! Ты, и твой Чарльз-Таун, и все, кто считает себя лучше других!

- Извините, - сказал он и пошел прочь, в сторону особняка.

- Беги, беги! - завопила она. - Беги в свой Чарльз-Таун, где самое место таким, как ты! Шваль городская! - Голос ее надломился, но она заставила его снова звучать. - Играй в своих дурацких садах и танцуй на грешных балах! Беги отсюда!

Мэтью не побежал, но пошел довольно быстро. Окно в кабинете Бидвелла было открыто, и там стоял сам хозяин, наблюдая эту злополучную сцену. Бидвелл ухмылялся, а когда понял, что Мэтью это видит, приложил руку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

- Эй, постой! - крикнула разошедшаяся баба. - Держи свой пирог!

Мэтью оглянулся и успел увидеть, что Лукреция Воган швырнула пирог - вместе с тарелкой - в озерцо. Потом она метнула такой взгляд, что мог бы сжечь железо, повернулась на каблуках и зашагала прочь, гордо подняв подбородок, потому что только что поставила этого грязного чарльз-таунского задаваку на подобающее ему место у параши.

Мэтью вошел в дом и направился прямо наверх, в комнату магистрата. Ставни у Вудворда были закрыты, но Мэтью подумал, что рулады разъяренной Лукреции могли вспугнуть птиц на всем болоте. Однако магистрат продолжал спать, хотя повернулся набок, когда Мэтью подошел к его постели.

- Сэр? - позвал Мэтью, тронув его за плечо. - Сэр?

Опухшие со сна глаза Вудворда приоткрылись щелочками.

Он всмотрелся.

- Мэтью? - прошептал он.

- Да, сэр.

- А... я так и думал. Мне что-то снилось... ворона... пронзительно каркала. Сейчас нет.

- Дать вам что-нибудь?

- Нет... устал только... очень устал. Доктор Шилдс был.

- Сейчас? Сегодня утром?

- Да. Сказал мне... что уже пятница. У меня дни и ночи... сливаются.

- Могу себе представить. Вы были очень больны.

Вудворд с трудом сглотнул.

- Это средство... что доктор Шилдс мне дает. Очень... неприятный вкус. Я ему сказал... что хотел бы туда сахара добавить в следующий раз.

Повод надеяться, подумал Мэтью. Магистрат в здравом уме, и ощущения возвращаются.

- По-моему, это средство вам помогло, сэр.

- Горло все равно болит. - Он поднес руку к шее. - Но действительно... немного легче. Скажи... мне приснилось, или... доктор Шилдс действительно вставлял мне трубу сзади?

- Вам делали промывание кишечника.

Мэтью долго будет помнить последствия этой весьма отталкивающей, но необходимой процедуры. Как и служанка, которой пришлось мыть два ночных горшка, наполненных черными, похожими на смолу извержениями.

- А... да, это объясняет. Мои извинения... всем, кому пришлось в этом участвовать.

- Вам не за что извиняться, сэр. Вы держались с максимальным достоинством, учитывая... гм... невыгоды вашего положения.

Мэтью подошел к комоду, взял миску чистой воды, которую там поставили, и одну из нескольких чистых хлопчатобумажных салфеток.

- Всегда... дипломатичен, - прошептал Вудворд. - Это средство... нагоняет усталость. Мэтью... что сделали... с моей спиной?

- Доктор ставил вам банки. - Мэтью обмакнул салфетку в воду.

- Банки, - повторил Вудворд. - Да... теперь помню. Весьма болезненно. - Он сумел мрачно улыбнуться. - Очевидно, я... стучался в двери смерти.

- Не настолько близко. - Мэтью отжал салфетку и стал бережно прикладывать прохладную ткань к все еще бледному лицу Вудворда. - Скажем так, что вы вышли на опасную улицу. Но сейчас вам лучше, и вы будете и дальше выздоравливать. В этом я уверен.

- Надеюсь... что ты прав.

- Не просто прав, а безусловно прав, - сказал Мэтью. - Худшее в вашей болезни уже побеждено.

- Ты это скажи... моей глотке... и ноющим костям. Ох, нет хуже греха... чем старость.

- Ваш возраст не имеет отношения к вашему состоянию, сэр. - Мэтью прижал салфетку ко лбу Вудворда. - В вас еще достаточно молодости.

- Нет... у меня слишком много прошлого. - Он смотрел в никуда, глаза его слегка остекленели, а Мэтью продолжал обтирать ему лицо. - Очень... много... я отдал бы, чтобы быть... тобой, сынок.

Рука Мэтью остановилась разве что на миг.

- Быть тобой, - повторил Вудворд. - И на твоем месте. Когда перед тобой... целый мир... и полно времени.

- У вас тоже много времени впереди, сэр.

- Моя стрела... уже вылетела, - прошептал Вудворд. - И где она упадет... я не знаю. А ты... ты... только лук натягиваешь. - Он испустил долгий, бессильный вздох. - Мой тебе совет... выбрать достойную цель.

- У вас еще будет много возможностей указать мне эту цель, сэр.

Вудворд тихо засмеялся, и это было ему, наверное, больно, потому что смех завершился гримасой.

- Сомневаюсь... что могу... еще чем-то тебе помочь, Мэтью. В этой поездке... я заметил... что у тебя очень способный ум. Ты уже... ты уже мужчина... со всеми последствиями... этого звания. Горькими... и сладкими. И ты хорошо начал... свою взрослую жизнь... отстаивая свои убеждения... даже против меня.

- Вас не огорчили мои мнения?

- Я бы считал... полнейшим провалом... если бы у тебя их не было, - ответил магистрат.

- Спасибо, сэр, - сказал Мэтью.

Он закончил протирание, положил салфетку в миску и поставил на комод.

- Это не значит, - добавил Вудворд голосом настолько громким и ясным, каким только мог себя заставить, - что... я с тобой согласен. Я все еще считаю... что эта женщина - твоя ночная птица... желающая заманить тебя во тьму. Но... каждый человек слышит свою ночную птицу... того или иного рода. И... борьба за преодоление ее зова... создает или разрушает душу человека. Ты поймешь, что я хочу сказать. Потом... когда ведьма давно замолчит.

Мэтью стоял возле комода, опустив глаза. Он произнес:

- Сэр? Я должен вам сказать...

И замолчал. Что пользы? Магистрат никогда не поймет. Никогда. Он сам едва ли это понимал, а ведь он на себе испытал силу Линча. Нет, если вложить это в слова, они могут только остановить выздоровление магистрата, а толку никакого не будет.

- Что сказать? - спросил Вудворд.

- Что мистер Бидвелл сегодня дает ужин, - сказал он первое, что пришло на ум. - Приехали балаганщики, и это, очевидно, будет прием в их честь. Я... хотел сказать вам, сэр, на случай, если вы услышите громкие голоса веселья и захотите узнать, в чем дело.

- А! Городу, осажденному Сатаной... могут быть полезны голоса веселья. - Вудворд снова опустил веки. - Ох... как я устал. Приходи ко мне позже и поговорим... о том, как поедем домой. Поедем... я жду не дождусь.

- Да, сэр. Спокойной ночи.

Мэтью вышел.

Придя к себе, он сел в кресло у окна дочитывать книгу английских пьес. Не потому, что не мог от них оторваться, а чтобы дать отдых мысли от бесконечных блужданий по лабиринту. К тому же он полагал, что большую картину можно увидеть целиком, только отойдя от рамы. Десять минут он сидел и читал, а потом в дверь постучали.

- Молодой сэр? - сказала за дверью миссис Неттльз. - Вам тут мистер Бидвелл кое-что прислал.

Мэтью открыл дверь и увидел, что ему принесли серебряный поднос, на котором стоял красивый хрустальный бокал, налитый янтарной жидкостью.

- Что это?

- Мистер Бидвелл попросил меня открыть бутылку очень старого рома. И велел мне вам сказать, что вы заслужили отведать его вкус после того мерзкого вкуса, который отведали недавно. - Она посмотрела вопросительно. - Я слуга и не спросила, что он имеет в виду.

- Он очень любезен. Спасибо.

Мэтью взял кубок и понюхал его содержимое. Судя по густому аромату, напиток обещал отправить его в тот же мирный Элизиум, где обитал сейчас магистрат. Хотя было еще очень рано, чтобы пить такую оглушающую жидкость, Мэтью решил позволить себе хотя бы два добрых глотка.

- Мистер Бидвелл просил передать еще одно, - сказала миссис Неттльз. - Он просит вас сегодня ужинать у себя в комнате, в кухне или в таверне Ван-Ганди. Просил меня сообщить вам, что будет счастлив оплатить ваш счет у Ван-Ганди.

Мэтью понял, что таким образом Бидвелл ему сообщает о неприглашении его, Мэтью, на ужин. Ему более не нужны услуги ни Мэтью, ни магистрата, а потому - с глаз долой, из сердца вон. И еще он подозревал, что Бидвеллу не хотелось бы, чтобы Мэтью беспривязно болтался на этом собрании.

- Я поем в таверне, - сказал он.

- Да, сэр. Могу еще чем-нибудь быть полезной?

- Нет, - ответил Мэтью и тут же передумал. - То есть... да. - Немыслимое еще раз возникло у него в голове, будто намереваясь проверить, насколько крепка в нем стена между здравым смыслом и безумием. - Не зайдете ли на минутку?

Она вошла, и он закрыл дверь.

Мэтью выпил первый глоток рома, зажегший пожар в горле. Потом он подошел кокну и посмотрел поверх невольничьего квартала в сторону приливного болота.

- У меня есть работа, - напомнила миссис Неттльз.

- Да, конечно... простите, что задерживаю, но... мне надо у вас спросить... - Он снова замолчал, понимая, что в следующую секунду ступает на тонкий и опасный канат. - Во-первых, - решился он сказать, - я сегодня проходил мимо того поля. Где будет казнь. Видел столб... кучу дров... все готово.

- Да, сэр, - ответила она, не проявляя вообще никаких эмоций.

- Я знаю, что Рэйчел Ховарт невиновна. - Мэтью посмотрел в темные глаза миссис Неттльз под нависшими веками. - Вы меня слышите? Знаю. Я также знаю, на чьей совести два убийства и очернение Рэйчел... но абсолютно не могу это доказать.

- Можете ли вы назвать это лицо?

- Нет. Поймите, пожалуйста, это не потому, что я не доверяю вам, но потому что сказать - только сделать ваше положение мучительным, как мое. Кроме того, есть еще... обстоятельства, которые я не до конца постиг, поэтому имен лучше не называть.

- Как хотите, сэр, - ответила она, но произнесла это весьма подчеркнуто.

- Рэйчел будет сожжена в понедельник утром. В этом не приходится сомневаться. Если ничего не произойдет такого экстраординарного, что могло бы отменить приговор магистрата, или не обнаружится какое-нибудь неожиданное доказательство. Можете не сомневаться, что я не перестану трясти все кусты в его поиске.

- Все это хорошо, но какое это имеет отношение ко мне?

- К вам у меня вопрос, - сказал он.

Проглотил второй глоток рома, подождал, пока глаза перестанут слезиться. Он дошел до конца каната, а за ним начинается... что?

Мэтью испустил тяжелый вздох.

- Вы что-нибудь знаете о стране под названием Флорида?

Никакой видимой реакции со стороны миссис Неттльз не последовало.

- Флорида, - повторила она.

- Да, Флорида. Вы, быть может, знаете, что это такая испанская территория? Милях примерно в двухстах от...

- Я знаю, что вы имеете в виду. И знаю, разумеется, что там испанцы. Я тоже слежу за событиями.

Мэтью снова уставился в окно, в сторону болота и моря.

- Знаете ли вы также, а может быть, слышали, что испанцы предлагают убежище сбежавшим английским преступникам и английским рабам?

Миссис Неттльз чуть замешкалась с ответом.

- Да, сэр. Я такое слышала. От мистера Бидвелла как-то вечером в разговоре с мистером Уинстоном и мистером Джонстоном. В прошлом году сбежал молодой раб по имени Моргантас Криспин. Вместе со своей женщиной. Мистер Бидвелл считал, что они направились во Флориду.

- Мистер Бидвелл пытался поймать беглецов?

- Да. За ними отправился Соломон Стайлз с тремя людьми.

- Им удалось?

- Удалось, - ответила она, - найти трупы. То, что от них осталось. Мистер Бидвелл сообщил Джону Гуду, что их сожрал какой-то зверь, страшно растерзал. Вроде медведя, говорил он.

- Мистер Бидвелл рассказал это Джону Гуду? - Мэтью приподнял брови. - Зачем? Чтобы отговорить других рабов от побегов?

- Да, сэр, я думаю, так.

- А трупы доставили обратно? Вы их видели?

- Нет, сэр, ни одного из них. Их там бросили, потому что больше они ничего не стоили.

- Не стоили, - повторил Мэтью и хмыкнул. - Но вот что скажите мне тогда: может ли быть так, чтобы эти рабы не погибли? Может ли быть, что их не нашли, а Бидвелл все это придумал?

- Откуда мне знать, сэр? Мистер Бидвелл со мной не стал бы делиться.

Мэтью кивнул. И глотнул еще раз.

- Рэйчел погибнет за преступления, которых она не совершала, потому что это соответствует чьим-то извращенным потребностям. И я не могу ее спасти. Как бы ни хотел я... как бы ни знал, что она невиновна... не могу. - И, не успев даже подумать, он сделал четвертый глоток рома. - Помните, как вы мне говорили: ей нужен боец за правду?

- Помню.

- Так вот... сейчас он ей нужен больше, чем когда-нибудь. Скажите мне: сбегал ли кто-нибудь на юг, кроме Криспина и его жены? Было ли, что кто-то пытался добраться до Флориды, но был пойман и возвращен назад?

У нее слегка отвисла челюсть.

- О Господи! - сказала она негромко. - Вы... вы хотите знать, что за земля лежит между здесь и там?

- Я ничего такого не говорил. Я только спросил, бывало ли...

- Что вы спросили и что хотели спросить, - перебила миссис Неттльз, - это небо и земля. Я поняла, куда вы клоните, и не могу поверить своим ушам.

- А что они вам говорят, ваши уши?

- Сами знаете. Что вы хотите забрать ее из тюрьмы и умотать в эту самую Флориду.

- Ничего я такого не говорил! И тише, пожалуйста!

- А надо было говорить? - спросила она проницательно. - После таких-то вопросов, что вы тут закидывали! - Она шагнула к нему в своем грубом черном платье, и казалось, что это двинулась стена. - Послушайте, молодой человек, и надеюсь, что будете слушать как следует. Запомните на будущее, что, насколько мне известно, Флорида находится в ста пятидесяти милях от Фаунт-Рояла, не в двухстах... но вы и пяти миль не пройдете, как вас с мадам Ховарт сожрут дикие звери или скальпируют дикие индейцы!

- Вы забываете, что мы с магистратом прибыли сюда пешком. И прошли намного больше пяти миль по грязи и под проливным дождем.

- Да, сэр, - ответила она, - и посмотрите теперь на магистрата. Очень плох, а все из-за этой прогулки. Если вы не думаете, что она хотя бы измотала его, вы глубоко ошибаетесь!

Мэтью мог бы и разозлиться, но миссис Неттльз всего лишь произносила вслух то, что он знал и сам.

- Ничего подобного никогда не слышала! - Она скрестила руки на массивной груди в позе упрека, зажав в правой руке серебряный поднос. - Это чертовски опасная страна! Я видела взрослых мужчин - мужчин, у которых было куда больше мяса на костях, чем у вас, - которых она поставила на колени! И что вы хотите сделать? Торжественно вывести Рэйчел из тюрьмы, сесть на двух коней и спокойно выехать за ворота? Ой, вряд ли!

Мэтью допил бокал и почти не ощутил огня.

- И даже если вы сможете ее вывести, - продолжала женщина, - и каким-то Божьим чудом доставите ее во Флориду, там что? Думаете, можно просто передать ее испанцам и вернуться? Опять-таки глубоко ошибаетесь! Возврата назад не будет. Никогда. Проживете всю жизнь с этими консвист... кон... свистунами этими!

- Лишь бы свист с проповедями не мешали, - буркнул Мэтью себе под нос.

- Что?

- Нет, ничего. Просто... мысли вслух.

Облизав край бокала, он протянул его. Миссис Неттльз вернулась к обязанностям прислуги и подставила под бокал поднос.

- Спасибо вам за информацию и за вашу любезность, - сказал Мэтью.

Ром не раздул его паруса, но лишил их ветра. Легкость в голове - и тяжесть в сердце. Мэтью подошел к окну и встал рядом, держась рукой за стену и опустив голову.

- Да, сэр. Еще что-нибудь? - Она остановилась у дверей.

- Только одно. Если бы кто-нибудь увез вашу сестру во Флориду, когда ее обвинили и осудили за колдовство, она была бы сейчас жива. Вам бы этого хотелось?

- Конечно, сэр. Но я не стала бы никого просить отдать за это жизнь.

- Миссис Неттльз, моя жизнь закончится в понедельник утром, когда Рэйчел сгорит на костре. Знать то, что я знаю, и не иметь возможности спасти ее соответствующими законными способами... это будет больше, чем я могу вынести. И боюсь, что это бремя не исчезнет уже никогда, а будет только тяжелеть со временем.

- Если так, то я сожалею, что вообще просила вас принять в ней участие.

- Это действительно так, - ответил он с некоторым жаром. - И вы просили меня, и я это сделал... и вот так оно вышло.

- Боже мой, - тихо сказала миссис Неттльз; глаза ее расширились. - Боже мой!

- Вы этим хотите что-нибудь сказать? Если да, то я рад был бы услышать.

- У вас... у вас к ней чувство?

- Чувство? Да, мне небезразлично, будет она жить или умрет!

- Не только это, - сказала миссис Неттльз. - Вы меня поняли. Бог мой! Кто бы мог предположить?

- Вы свободны. - Он повернулся к ней спиной, обратив взгляд в окно на воображаемого прохожего.

- Она знает? Ей надо знать. Может быть легче...

- Пожалуйста, уйдите, - сказал он сквозь сжатые зубы.

- Да, сэр, - ответила она довольно робко и закрыла за собой дверь.

Мэтью опустился в кресло и спрятал лицо в ладонях. Чем заслужил он такую пытку? Хотя это чепуха по сравнению с муками, которые ждут Рэйчел через семьдесят два часа.

Это было невыносимо. Невыносимо. Потому что он знал: куда бы ни сбежал он утром понедельника, он будет слышать крики Рэйчел и чуять запах ее горящей плоти.

От кубка крепкого рома он был почти пьян, но, по правде говоря, мог бы с тем же успехом спокойно выпить целую бутылку. Он уперся в конец пути. Ничего больше нельзя ни сказать, ни сделать, ни открыть. Линч победил. Когда где-то через неделю найдут убитого Бидвелла - когда уедут Мэтью и магистрат, конечно, - рассказы о мести Сатаны разлетятся по Фаунт-Роялу, и через месяц, если не раньше, город опустеет. Линч сможет даже переехать в особняк и править имением призраков, пока будет копаться в источнике.

Ум Мэтью был как в осажденной крепости. Стены комнаты начали медленно вертеться, и если бы Мэтью не заглотнул "Сэра Ричарда", он бы испугался, что это Линч по-прежнему хозяйничает у него в голове.

Оставались детали... которые не укладывались в картину.

Например, землемер. Кто это был? Может быть, все-таки всего лишь землемер? Золотая монета у Шоукомба. Откуда ее взял тот индеец? Исчезновение Шоукомба с его семейкой. Куда они делись, бросив все свое имущество?

И убийство преподобного Гроува.

Мэтью мог понять, зачем Линч убил Дэниела Ховарта, но зачем преподобного? Подчеркнуть, что Дьяволу без пользы служитель Бога? Устранить того, кого жители считали защитой от зла? Или совсем по другой причине, которую Мэтью упустил из виду?

Он больше не мог думать. Стены вертелись слишком быстро. Надо было встать и добраться до кровати, пока еще он в состоянии. Приготовились... раз... два... три!

Он подошел к кровати, хотя его бросало из стороны в сторону, раньше, чем его свалило вращение комнаты. И лег на спину, разбросав руки в стороны, а потом с тяжелым вздохом исчез из этого мира невзгод.

 

* * *

 

Глава 10

В половине восьмого в таверне Ван-Ганди кипела жизнь. Вечером любой пятницы в освещенном лампами и продымленном царстве питий было бы с полдюжины клиентов, в основном фермеры, желающие пообщаться с собратьями подальше от жен и детей. Но в эту пятницу, с ее духом празднества из-за прекрасной погоды и неминуемого конца Рэйчел Ховарт, собралось человек пятнадцать - поговорить или поорать, если случай выдастся, пожевать солонины и как следует выпить вина, рома и яблочного сидра. Для по-настоящему рисковых мужчин в таверне был собственный кукурузный самогон, гарантирующий подъем земли до уровня носа.

Ван-Ганди - сухопарый человек с румяным лицом, подстриженной бородкой и несколькими ростками седоватых волос, стоящих торчком на голове, - был вдохновлен таким оживлением. Взяв лиру, он устроился посреди гуляк и стал выть непристойные песенки, где участвовали молодые жены, пояса верности, подобранные ключи и странствующие купцы. Эти песнопения так подняли народный дух, что загремели хором заказы на крепкую выпивку, а тощая, кислого вида женщина, подававшая напитки, стала предметом таких взглядов налитых глаз, будто она была сама Елена Троянская.

- А вот песня! - заорал Ван-Ганди, разгоняя дыханием плавающий в воздухе табачный дым. - Сам сложил, только сегодня!

Он дернул струну, издав звук, который заставил бы устыдиться вопящую кошку, и начал:

Э-ге-гей, история для добрых людей.

Я в жалостной историей назвал ее скорей.

История про ведьму из Фаунта-Рояля

И ведьминскую шайку дьявольских чертей.

Назвать ее мерзавкою просится само,

Как будто бы навозом обозвано дерьмо-о-о!

Громкий смех и поднятые кружки встретили эти слова, разумеется, но и насчет музыки Ван-Ганди был мастер.

Э-ге-гей, история для добрых людей.

Печальнее история на свете есть едва ли

О том, как ведьму запалят из Фаунта-Рояла.

Покуда до седой золы огонь ее дожжёт,

Она и по дороге в ад у Сатаны сосё-о-от!

Мэтью подумал, как бы у таверны не сорвало крышу ураганом восторга, которым была встречена эта ода. Он мудро выбрал себе стол спиной к залу и как можно дальше от средоточия веселья, но даже две кружки вина и кружка яблочного сидра, которые он уговорил, не могли заглушить тошнотворную боль в ушах, изнасилованных пением Ван-Ганди. Эти идиоты невыносимы! Ржание и тяжелые потуги шутить вызывали просто судороги в животе. У него возникло чувство, что, если он еще останется в этом городе, то сделается законченным пьяницей и опустится в надир, обитаемый только червями, пирующими на собачьем дерьме.

А талант Ван-Ганди обратился к мелодиям, состряпанным на месте. Он показал на сидящего рядом джентльмена и задергал струны:

Жена у Дика Кашинга устала от долбежки

И, чтобы легче стало ей, налила смазку ложкой.

Но только наш Дик Кашинг - он крепкий старина:

Она спалила волосню, а больше ни хрена!

Хохот, веселье, тосты и крики в изобилии. Хозяин стал воспевать другого посетителя:

А кто с Хирамом встретится, жалею всех гуртом.

Его пчела ужалила, так померла при том.

Он в пьянке десять мужиков под стол отправит спать,

А ихним женам борозду успеет распахать!

Это была пытка! Мэтью отодвинул тарелку курятины с фасолью, служившую не слишком аппетитным ужином. И еще сильнее испортила ему аппетит грязь, метаемая в Рэйчел - Рэйчел, которая могла бы заставить замолчать эту банду шутов одним лишь царственным взглядом.

Он допил сидр и встал со скамьи. В этот момент Ван-Ганди запел еще одну песню без мелодии:

И Соломону Стайлзу наш общественный привет!

Такой охотник и ходок, какого больше нет.

Бредет в индейские леса и в чащу, где зверьё,

Выискивая где-то скво, чтоб засадить в неё!

Посмотрев на дверь, Мэтью увидел вошедшего. Будто в ответ на смех и крики, обращенные к нему, он снял треуголку и насмешливо поклонился собравшимся идиотам.

Потом подошел к столу и сел, а Ван-Ганди обратил свой слоновый юмор на следующую ухмыляющуюся жертву, чье имя оказалось Джетро Садракер.

Мэтью снова опустился на стул. Он оценил, что открывается интересная возможность, если правильно ею воспользоваться. Не тот ли это Соломон Стайлз, про которого Бидвелл говорил, что он охотник, и который возглавил отряд, отправленный в погоню за сбежавшими рабами?

Тем временем Стайлз - худой и жилистый человек лет пятидесяти - подозвал служанку. Мэтью встал и подошел к его столу.

Не успел он представиться, как Ван-Ганди ударил по струнам и заревел:

Корбетту молодому мы сочувствуем все вместе:

Есть слух, что он покусан был в одном изрядном месте

Пирожницей-гадючкою, какая пышет злобой,

Чья дочка испечёт батон горячею утробой!

Мэтью покраснел до корней волос еще раньше, чем его шибануло волной животного смеха, и покраснел еще сильнее, когда волна прокатилась дальше. Он увидел, что Соломон Стайлз отреагировал только рассеянной улыбкой на выветренном, как надгробный камень, лице с квадратной челюстью. Волосы у него были очень коротко подстрижены, на висках седоватые. От левой брови вверх через лоб вился рваный шрам от удара ножа или рапиры. Нос имел форму индейского томагавка, темно-карие внимательные глаза тщательно осматривали стоявшего перед ними молодого человека. Одет Стайлз был просто: в серые бриджи и белую рубашку.

- Мистер Стайлз? - спросил Мэтью, все еще красный. Ван-Ганди уже насаживал кого-то другого на колки своей лиры. - Мое имя...

- Мне известно ваше имя, мистер Корбетт. Вы знамениты.

- О... да. Этот... сегодняшний инцидент - печальное недоразумение.

- Я имел в виду ваши трения с Сетом Хейзелтоном. И присутствовал на вашей порке.

- Понимаю. - Он помолчал, но Стайлз не предложил ему места. - Можно к вам подсесть?

Стайлз показал рукой на противоположную скамью, и Мэтью сел.

- Как себя чувствует магистрат? - спросил Стайлз. - Все еще плохо?

- Нет, на самом деле ему намного лучше. У меня есть надежда, что скоро он будет на ногах.

- Успеет к казни, быть может?

- Быть может, - ответил Мэтью.

- Мне кажется только подобающим, чтобы он был свидетелем и удостоверил, что правосудие свершилось. Знаете, это я выбрал дерево, из которого вырезали столб.

- О! - Мэтью очень внимательно стряхнул с рукава воображаемую пыль. - Нет, я этого не знал.

- Ганнибал Грин, я и еще два человека притащили его и поставили. Вы уже на него смотрели?

- Да, видел.

- И как, по-вашему? Подходит он для этой цели?

- Я думаю, что да.

Стайлз достал из кармана кисет, трубочку черного дерева и спичечницу слоновой кости, собираясь набить себе трубку.

- Мне эта работа досталась по наследству от Николаса. Сукин сын небось выпросил это у Бидвелла на коленях.

- Простите?

- Я про Николаса Пейна. Мне Уинстон сказал, что Бидвелл сегодня утром отослал его в Чарльз-Таун. За какими-то припасами, на побережье самой Виргинии. Чего только этот негодяй не сделает, чтобы увильнуть от честной работы!

Он зажег спичку от фонаря на столе и закурил трубку.

Мэтью подумал, что Уинстону пришлось проделать какой-нибудь трюк, чтобы создать у утреннего часового впечатление, будто Пейн уехал. Очевидно, ему удалось достичь соглашения, благоприятного для его карманов и статуса.

- Он мертвец. - Стайлз выдохнул клуб дыма.

У Мэтью сжалось горло.

- Простите?

- Мертвец, - повторил Стайлз. - По крайней мере для меня. Сто раз я ему помогал, когда он меня просил, и теперь он сбегает, когда надо попотеть! Я вам так скажу: он просто дурак, что поехал один по этой дороге. А ведь понимает. Наверное, Бидвелл затеял какую-то интригу, как обычно. - Стайлз склонил голову набок, выпуская дым между зубов. - А вы не знаете, часом, в чем тут дело?

Мэтью сложил руки и несколько секунд просидел в раздумье.

- Ладно, - сказал он, - случайно кое-что знаю. Забавно, как много можно случайно услышать в этом особняке. Естественно, не намеренно.

- Естественно.

- Не сомневаюсь, что и мистер Бидвелл, и мистер Уинстон станут это отрицать, - начал Мэтью, склоняясь к Стайлзу в позе заговорщика, - но я случайно мог услышать - а мог и не услышать, вы же понимаете, - разговор о мушкетах.

- О мушкетах, - повторил за ним Стайлз и приложился к трубке.

- Да, сэр. Может ли речь идти о поставке партии мушкетов? И не на эту ли тему поехал договариваться мистер Пейн?

Стайлз хмыкнул и раскурил трубку сильнее. Служанка подошла с дымящейся миской куриного жаркого, ложкой и стаканом рома. Мэтью заказал еще кружку сидра.

- Я подумал, - сказал Мэтью, выдержав паузу, а тем временем Стайлз отложил трубку и начал есть, - не опасается ли мистер Бидвелл нападения индейцев.

- Нет, это нет. Он бы мне сказал, если бы боялся, что краснокожие нанесли боевую раскраску.

- Я полагаю, вблизи Фаунт-Рояла есть индейцы?

- Вблизи. Вдали. Где-то там. Я видел их знаки, но самих краснокожих не видел ни разу.

- То есть они не воинственной природы?

- Трудно сказать, какой они природы. - Стайлз сделал паузу ради глотка рома. - Вы хотите спросить, нападут ли они на нас? Нет. Вы хотите спросить, не соберу ли я отряд и не нападу ли на них? Нет. Даже если бы знал, где они, а я не знаю.

- Но они знают, где мы?

Стайлз засмеялся:

- А вот это отлично сказано, молодой человек! Я вам говорил, что не видал краснокожих в этих лесах, но видал их подальше к северу. Они ходят по листьям, как муха летает по воздуху. Они проваливаются под землю, когда смотришь на них в упор, и возникают у тебя за спиной. О да, они о нас все знают. Наблюдают за нами с большим интересом, не сомневаюсь, но мы их не увидим, пока они сами не захотят. А они определенно не хотят.

- Тогда, по вашему мнению, путешественнику, скажем, нет нужды опасаться потерять свой скальп?

- Я лично не боюсь, - сказал Стайлз, отправляя в рот ложку. - Да только я умею держать мушкет и нож и всегда знаю, куда бежать. И я бы не сунулся туда один. Не краснокожих я больше всего боюсь, а диких зверей.

Мэтью принесли заказанный сидр. Он отпил и подождал перед тем, как сделать следующий ход.

- Если дело не в индейцах, - сказал он задумчиво, - то может быть иная причина для возможной поставки мушкетов.

- Какая же?

- Ну... у нас с миссис Неттльз завязался разговор, и она вспомнила про раба, который в прошлом году сбежал. Со своей женщиной. Кажется, его звали Моргантас Криспин.

- Да, Криспин. Помню этот случай.

- Они хотели добраться до Флориды, как я понимаю?

- Да. Их убили и наполовину сожрали, пока они еще двух лиг от города не прошли.

- Гм... - сказал Мэтью. Значит, это все-таки правда. - Ну да, только я думал, что возможно - нет, только возможно... что мистер Бидвелл озабочен, как бы прочие рабы не последовали примеру Криспина, и хочет, чтобы мушкеты показали, что мы... как бы это сказать... храним свои ценности. Особенно это понадобится, когда он привезет рабов помоложе и посильнее осушать болото. - Мэтью глотнул крепкого напитка и поставил кружку. - А знаете, что мне любопытно, мистер Стайлз? По вашему мнению, может кто-нибудь - ну, в смысле раб - на самом деле добраться до Флориды?

- Двое почти добрались, - ответил Стайлз, и Мэтью застыл почти неподвижно. - В первый год после основания Фаунт-Рояла. Двое рабов сбежали - брат с сестрой, и меня за ними послали с отрядом еще в три человека. Мы нагнали их едва ли не в полудюжине лиг до испанской границы. Да и поймали, я думаю, только потому, что они сигнальный огонь зажгли. Брат свалился в лощину и сломал ногу.

- И вы их привели обратно?

- Да. Бидвелл тут же велел их заковать в цепи и отправить на север на продажу. Не годится, чтобы кто-то из рабов мог описать территорию или нарисовать карту. - Стайлз зажег погасшую трубку второй спичкой из спичечницы. - А теперь вы мне скажите, если сообразите, - сказал он, втягивая пламя в чашечку трубки. - Когда миссис Неттльз вам про это сказала, в каком контексте это было? Я хочу спросить, вы заметили какие-нибудь признаки, что Бидвелл тревожится насчет рабов?

Мэтью снова потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ:

- Мистер Бидвелл действительно выражал некоторую озабоченность, чтобы я не ходил в невольничий квартал. У меня создалось впечатление, что это может быть... гм... вредно для моего здоровья.

- Я бы туда ходить не стал, - сказал Стайлз, и глаза его сузились. - Но мне кажется, что он может бояться восстания. Такие вещи случались - в других городах. Неудивительно, что он старается держать эти опасения втайне! Сразу после ведьмы - восстание рабов! Это наверняка погубит Фаунт-Роял.

- В точности моя мысль. Почему лучше вообще ни с кем на эту тему не говорить.

- Это да. Не хочу разговоров, будто я создаю панику.

- И я тоже. Только... снова мое любопытство, сэр, и простите мне незнание того, что знает такой опытный охотник, как вы... но я бы сказал, что легко сбиться с пути на такой долгой дороге, как отсюда до Флориды. Насколько она далеко на самом-то деле?

- Я бы сказал, сто сорок семь миль по самому прямому пути.

- Самому прямому? - спросил Мэтью и отпил еще глоток. - Знаете, я опять восхищен, сэр. У вас, должно быть, невероятное чувство направления.

- Я горжусь своими лесными умениями. - Стайлз сделал затяжку, чуть запрокинул голову и выпустил дым в потолок. - Но должен признать, что пользовался картой.

- А! - сказал Мэтью. - Вашей картой?

- Не моей. Бидвелла. Он ее купил у торговца в Чарльз-Тауне. Составитель надписывал ее по-французски - сами можете судить, насколько она древняя, - но оказалось, что она точная.

- Случайно вышло так, что я пишу и читаю по-французски. Если вам нужен будет перевод, готов служить.

- Можете спросить Бидвелла. Карта у него.

- А, - сказал Мэтью.

- Ван-Ганди, старый ты козел! - заорал Стайлз на трактирщика не без дружеского добродушия. - Тащи сюда еще рому! И кружку для молодого человека!

- Нет, спасибо, не надо. Я уже свою порцию сегодня получил. - Мэтью встал. - Мне пора.

- Чушь! Оставайтесь, повеселимся! Ван-Ганди снова скоро заиграет на лире.

- Чертовски жаль будет это пропустить, но мне еще надо многое прочитать.

- Вот в этом и беда с вами, законниками, - сказал Стайлз, улыбаясь. - Слишком вы много думаете!

- Спасибо за компанию, - улыбнулся в ответ Мэтью. - Надеюсь, еще увидимся.

- Приятно было с вами познакомиться, сэр. Да... и спасибо за информацию. Можете не сомневаться, что я сохраню ее при себе.

- Не сомневаюсь, - сказал Мэтью и выбрался из задымленного зала наружу раньше, чем смертоносная лира снова вышла из ножен.

По дороге к особняку он перебирал то, что сейчас узнал, как пригоршню необработанных алмазов. Действительно, при удаче и крепости духа он сможет добраться до Флориды. Планирование бегства - набрать провизии, спичек и так далее - будет существенным моментом, и обязательно надо найти и изучить карту. Вряд ли она в библиотеке. Скорее всего она где-то у Бидвелла в кабинете наверху.

Но о чем он думает? Лишиться прав англичанина? Пуститься в путь, чтобы жить в чужой стране? Пусть он знает французский и латынь, но испанский к его сильным сторонам не относится. Даже если он выведет Рэйчел из тюрьмы - первая проблема - и из города - вторая проблема - и доставит во Флориду - третья и самая головоломная проблема, - готов ли он на деле никогда больше не ступить на английскую землю?

И никогда не увидеть магистрата?

Вот еще одно препятствие. Если он действительно преодолеет первые два и уйдет с Рэйчел, то осознание того, что он сделал, может свести магистрата в могилу. Он выпустит из клетки свою ночную птицу ценой жизни человека, который открыл его клетку мрачного отчаяния.

"Вот в этом и беда с вами, законниками. Слишком вы много думаете!"

В доме горели лампы и свечи. Очевидно, веселье еще продолжалось. Войдя в дом, Мэтью услышал голоса из гостиной. Он намеревался беспрепятственно пройти через нее по дороге к лестнице, как чей-то голос его окликнул:

- Мистер Корбетт! Пожалуйста, к нам!

Алан Джонстон только что вышел из столовой, опираясь на свою трость, а рядом с ним - седобородый мужчина, в котором Мэтью предположил главного актера труппы. Оба они были одеты к обеду - Джонстон определенно лучше балаганщика - и держали в руках по кубку вина. Учитель украсил лицо белой пудрой, как в тот вечер, когда прибыли Мэтью и магистрат. Он казался сытым и довольным, что указывало на недавнее перенесение ужина из столовой в гостиную.

- Этот молодой человек Мэтью Корбетт - клерк магистрата, - объяснил Джонстон своему спутнику. - Мистер Корбетт, это мистер Филипп Брайтмен, основатель и ведущий актер театра "Красный Бык".

- Очень приятно! - прогудел Брайтмен, демонстрируя бас, способный поднять покойника на кладбище.

Он пожал Мэтью руку так энергично, что мог бы помериться силой с кузнецом, но сам он был худощав и не особо внушителен, хотя имелся вокруг него этакий повелительный театральный ореол.

- Очень рад познакомиться. - Мэтью высвободил руку, подумав, что сила Брайтмена закалилась верчением сурового колеса между шестами передвижных театров и нехваткой еды на столе. - Я так понял, что ваша труппа приехала несколько рановато.

- Да, рано. Наши гастроли в двух других поселках были... гм... отменены, увы. Но сейчас мы счастливы оказаться среди столь ценимых друзей!

- Мистер Корбетт! - Уинстон выплыл из гостиной с бокалом вина в руке. Он был чист, выбрит, спокоен, улыбчив и одет в безупречный темно-синий костюм. - Составьте нам компанию и познакомьтесь с мистером Смайтом!

Тут же за спиной Уинстона нарисовался Бидвелл, спеша внести свои два пенса.

- Уверен, что у мистера Корбетта есть дела наверху. Мы не должны его задерживать. Я ведь прав, мистер Корбетт?

- Ну, я думаю, ему следует хотя бы зайти и поздороваться, - настаивал Уинстон. - И бокал вина выпить.

Бидвелл посмотрел на Мэтью хмуро, но произнес без малейшего следа неудовольствия:

- Как хотите, Эдуард.

После чего вернулся в гостиную.

- Пошли, - поторопил Джонстон, хромая мимо Мэтью и опираясь на трость. - Бокал вина для пищеварения.

- Я по горло налит яблочным сидром. Но могу я спросить, кто такой мистер Смайт?

- Новый помощник режиссера в "Красном Быке", - пояснил Брайтмен. - Только что прибыл из Англии, где отлично выступал в театре "Крест Сатурна", а до того - в труппе Джеймса Прю. И еще я хочу из первых рук услышать про ведьму. Пошли, пошли!

Мэтью не успел извиниться и уйти - поскольку у него действительно было дело наверху касательно некоей карты на французском языке, - как Брайтмен ухватил его за локоть и повел в гостиную.

- Мистер Дэвид Смайт, мистер Мэтью Корбетт, - объявил Уинстон, показав рукой на каждого. - Клерк магистрата, мистер Смайт. Это он прочел ведьме обвинительный приговор.

- В самом деле? Очень интересно. И страшновато, да?

Смайтом оказался тот самый молодой блондин, которого Мэтью видел рядом с Брайтменом на козлах переднего фургона. У него было открытое дружелюбное лицо, улыбка показывала, что он одарен полным ртом здоровых белых зубов. Мэтью определил его возраст лет в двадцать пять.

- Не так уж страшно, - ответил Мэтью. - Между нами была железная решетка. И рядом со мной стоял мистер Бидвелл.

- Толку-то от меня было бы! - радостно заявил Бидвелл - поспешно, чтобы не упустить контроль над разговором. - Лязгни на меня зубами эта чертова баба, я бы из сапог выскочил!

Брайтмен грохнул смехом. Смайт тоже засмеялся, и Бидвелл поддержал, в восторге от собственного остроумия, но Уинстон и учитель ограничились вежливыми улыбками.

Мэтью остался стоять с каменным лицом.

- Джентльмены, я все-таки не убежден... - напряжение взметнулось в комнате, и резко оборвался смех Бидвелла, - что мистер Бидвелл мог бы проявить что бы то ни было, кроме мужества, - закончил Мэтью, и вздох облегчения хозяина Фаунт-Рояла был почти слышен.

- Я что-то не припоминаю, чтобы видел эту женщину или ее мужа в прошлом году, - сказал Брайтмен. - Они не ходили на наши представления?

- Вероятно, нет. - Бидвелл направился через всю комнату к графину с вином и налил себе. - Он был довольно тихий... можно сказать, замкнутый, а она, несомненно, оттачивала собственное актерское искусство... Хм... я не имею в виду, чтоваше искусство как-то связано с этим адским ремеслом.

Брайтмен снова засмеялся, хотя далеко не так сердечно.

- Есть люди, которые не согласились бы с вами, мистер Бидвелл! В частности, тот преподобный, что тут неподалеку. Знаете, сегодня у нас был случай: приходил некто, размахивая Библией, так что пришлось его вышвырнуть.

- Я слышал... Преподобный Иерусалим обладает огнем, который, к сожалению, воспламеняет и праведных, и нечестивых. Но бояться нечего: как только он проведет обряд санктимонии над пеплом ведьмы, его вышибут из Сада Эдемского сапогом под зад.

"Просто пир остроумия сегодня вечером!" - подумал Мэтью.

- Обряд санктимонии? - спросил он. Он вспомнил, как Иерусалим использовал это выражение при первом приходе в тюрьму, чтобы противостоять "врагу своему". - Это еще что за чушь?

- Ничего такого, что вы могли бы понять, - ответил Бидвелл с предупреждающим взглядом.

- Уверен, что он вполне поймет, - возразил Джонстон. - Проповедник собирается произвести какой-то смехотворный обряд над пеплом мадам Ховарт, чтобы не дать ее духу, призраку, фантазму или еще там чему вернуться в Фаунт-Роял. Если вы спросите меня, я думаю, что Иерусалим изучал Марлоу и Шекспира по крайней мере не меньше, чем Адама и Моисея!

- О, вы называете имена богов, сэр! - произнес Брайтмен с широкой улыбкой. Но она тут же растаяла при переходе на более серьезные темы. - Я очень сожалею об уходе того преподобного. Преподобный Гроув был человеком, понимающим благородную роль театральных представлений. Мне очень его не хватает на этот раз. Тебе бы он понравился, Дэвид. Человек с доброй душой, доброй верой и, уж конечно, добрым умом. Мистер Бидвелл, я уверен, что ваше общество сильно проиграло из-за его отсутствия.

- Не приходится сомневаться. Но когда ведьмы не будет - а это, слава Богу, уже скоро - и наш город снова встанет на ровный киль, мы постараемся найти человека таких же выдающихся качеств.

- Сомневаюсь, что вы найдете кого-нибудь, кто лучше играл бы в шахматы, - сказал Брайтмен, снова улыбаясь. - Гроув меня два раза здорово разнес!

- Он всех нас разносил, - отозвался Джонстон, прихлебывая вино. - Дошло до того, что я отказался с ним играть.

- Однажды он меня разгромил в партии, продолжавшейся пять минут, - добавил Уинстон. - Конечно, когда он все ходы называл по-латыни, а я в этом языке дуб дубом, то я уже был раздавлен, когда он двинул первую пешку.

- Что ж, - сказал Брайтмен и поднял бокал. - Позвольте мне предложить тост в память преподобного Гроува. И в память многих, покинувших ваш город силой выбора или обстоятельств.

Все выпили, кроме Мэтью, у которого не было бокала.

- И мне не хватает других, которых я помню, - продолжал Брайтмен с печалью в голосе. - Прогулка по городу мне показала, как сильно навредила вам ведьма. Здесь ведь и близко не было столько пустых домов? Или сгоревших?

- Не было, - подтвердил Уинстон либо с достохвальной смелостью, либо с непревзойденной наглостью.

- Я так понимаю, дело рук демонов? - спросил Брайтмен у Бидвелла, и тот кивнул. - И школа тоже сгорела?

- Да. - В голосе учителя прозвучала нотка гнева. - Сгорела дотла у меня на глазах. Ничего печальнее в жизни не видел. Если бы наши пожарные были как следует обучены и хоть вполовину не так ленивы, школу можно было бы спасти.

- Давайте не будем к этому возвращаться, Алан. - Мэтью было очевидно, что Бидвелл пытается уйти от страшно больного вопроса. - Оставим.

- Я этого не оставлю! - огрызнулся Джонстон, метнув сердитый взгляд на Бидвелла. - Это преступление, что так называемые "пожарные" стояли и смотрели, как горит школа - моя школа! После всех трудов, что в нее были вложены!

- Алан, это было преступление, - согласился Бидвелл. - Но ведь работу делали другие, почему же так злиться вам? Школу можно отстроить, и она будет отстроена.

Брайтмен нервно прокашлялся, поскольку в комнате снова нарастало напряжение.

- Вы что хотите сказать, Роберт? Что из-за моего увечья я просто стоял и смотрел, как другие делают всю работу? - Злость Джонстона стала холоднее. - Я вас правильно понял?

- Я не сказал... и не имел в виду... ничего подобного.

- Джентльмены, джентльмены! - Улыбка Брайтмена должна была вернуть тепло собранию. - Давайте не будем забывать, что Фаунт-Роял ждет утро чудесного нового дня! У меня нет сомнений, что школу отстроят заново в прежнем великолепии, и остальные здания вернутся в прежнем великолепии, а дома, оставленные ушедшими друзьями, скоро заселятся новыми. - Все же холодок повис между Бидвеллом и Джонстоном. Брайтмен посмотрел на Смайта. - Дэвид, что ты мне говорил сегодня днем? Помнишь, до того, как ворвался проповедник? Вам, мистер Бидвелл, это может показаться интересным!

- Да?

Бидвелл поднял брови, а Джонстон пошел, хромая, наполнять свой бокал.

- Да... Насчет этого человека, - подхватил Смайт. - Действительно, странно. В наш лагерь приходил сегодня человек. Осматривался. Понимаю, что это звучит дико, но... мне он показался смутно знакомым. Походка... осанка... что-то.

- И вы знаете, кто это был? - спросил Брайтмен у Бидвелла. - Ни в жизнь не угадаете! Ваш крысолов.

При одном упоминании этого человека у Мэтью перехватило дыхание.

- Линч? - нахмурился Бидвелл. - Он вам докучал?

- Нет, этого нельзя сказать. Он скорее... изучал нас. Вообще к нам приходили горожане, бродили по лагерю, но этот... странно звучит, понимаю... я на него смотрел несколько секунд, а потом подошел сзади. Он в этот момент взял синий фонарь, который у нас используется в одном моралите. Вот как он проводил пальцами по стеклу, как поворачивал фонарь... Как будто уже видал, как это делается. И я подумал, что знаю этого человека, но... такая на нем была замызганная одежда, и так он переменился с нашей последней встречи, лет шестнадцать-семнадцать назад...

- Извините, - сумел сквозь стиснутое горло выдавить Мэтью, - но кто же этот мистер Линч?

- Я его назвал по имени. Уверен, что звучало это так, будто я глазам своим не верю. "Мистер Ланкастер?" - позвал я его, и он обернулся.

Смайт задумчиво поднес палец к губам, будто размышляя, рассказывать ли дальше.

- И что потом? - подтолкнул его Мэтью.

- Я... сам понимаю, что это смехотворно... но мистер Ланкастер выступал в цирке с дрессированными крысами, так что, когда мистер Брайтмен мне рассказал, что это - фаунт-роялский крысолов... слишком все это загадочно.

- Загадочно? - Джонстон вернулся к столу с новым бокалом вина. - Почему?

- Я мог бы поклясться, что этот человек - Джон Ланкастер, - ответил Смайт. - Я и сейчас могу поклясться. Он ко мне обернулся, прямо лицом к лицу... и я увидел его глаза. Такие... светлые, как лед... и пронизывающие до изнанки. Я их видел раньше, и этот человек - Джон Ланкастер. - Смайт покачал головой, нахмурив светлые брови. - Я не собирался говорить об этом никому, кроме мистера Брайтмена. Сперва я хотел найти мистера Ланкастера - то есть вашего крысолова - и самому, наедине, выяснить, как он... гм... опустился до такой малопочтенной профессии.

- Тогда прошу меня простить! - вставил Брайтмен. - Я просто не понял, что это личное.

- Ну, что уж тут. - Он бросил на Брайтмена довольно сердитый взгляд. - Уж когда выпустишь кота из мешка, его очень трудно засунуть обратно.

- То же самое можно сказать и о лисе, - добавил Мэтью. - Но скажите, пожалуйста: Линч - или Ланкастер - с вами говорил? Он вас узнал?

- Если и узнал, то даже виду не подал. Как только я назвал его по имени, он быстро удалился. Я хотел пойти за ним, но... подумал, что он, быть может, стыдится своих лохмотьев. И мне не хотелось ему навязываться, пока я не убедился, он это или нет.

- Насколько мне известно, Гвинетт Линч всегда был Гвинеттом Линчем, - изволил возразить Бидвелл. - Кто такой этот ваш Джон Ланкастер?

- Мистер Ланкастер служил в цирке тогда, когда мой отец был там управляющим, - пояснил Смайт. - Я там был на побегушках, делал, что говорил мне отец. Как я уже сказал, мистер Ланкастер выступал с дрессированными крысами, но еще он...

Дверной колокольчик загремел так, что мог бы вылететь из подвески. Не прошло и двух секунд, как дверь распахнулась и посетитель объявил о себе ревом, от которого душа сжималась:

- Как смели вы! Как смели вы столь оскорбить меня!

- О Боже мой! - произнес Брайтмен, и глаза его расширились. - Вернулась буря!

И действительно, облаченный в черное и увенчанный черной треуголкой, в комнату ворвался вихрь, но его изможденное морщинистое лицо раскраснелось от гнева, и жилы выступили на шее.

- Я требую поведать мне! - затрубил Исход Иерусалим, направив раструб своего рта на Бидвелла. - Как случилось, что не был зван я на приготовления твои?

- Какие приготовления? - прозвучал ответный выстрел Бидвелла. Он тоже был на опасной грани взрыва. - И как вы смеете так бесстыдно врываться в мой дом?

- Ты ли говоришь о бесстыдстве? Помысли тогда о бесстыдстве собственном, с коим оскорбил ты не меня, смиренного служителя, но Господа Всемогущего! - Последние слова прозвучали громом, от которого задрожали стены. - Мало того что допустил ты во град свой столь греховную мерзость, как лицедеи сии, но даже на стогне одном со мной града твоего дозволил ты им раскинуть их нечестивый шатер! Да видит Бог, довлеет мне покинуть град сей, и да будет он тут же обречен адскому пламени! И сделал бы я сие, кабы не обряд Честного Положения!

- Обряд Честного Положения? - подозрительно скривился Бидвелл. - Минутку, проповедник! Кажется, вы называли его обрядом санктимонии?

- А... да, он называется и так! - Голос Иерусалима чуть дрогнул, но тут же снова набрал горячего ветра. - Неужто верил ты, что столь важный обряд имеет не более одного имени? Ведь даже сам Господь еще носит имя Иегова! О Боже Небесный, избави слугу твоего от зрелища слепой гордыни, иже столь обильна в горнице сей!

Мэтью был не настолько, однако, слеп, чтобы не заметить, что сам Иерусалим по своей природе на ярмарке гордыни занял центральное место. Брайтмен и Смайт жались к стене, спасая собственные уши, Бидвелл отступил на несколько шагов, и даже стойкий учитель отшатнулся, и костяшки сжимавших трость пальцев побелели.

Однако Уинстон проявил стойкость:

- Почему вы так назойливо лезете в личные дела мистера Бидвелла?

- Сэр, в Царстве Божием нет дел личных! - отрезал Иерусалим. - Лишь Сатана стремится к тайне! Вот почему я столь негодую, что вы скрыли от очей моих сию встречу с сими лицедеями!

- Я ни от кого ничего не скрывал! - возмутился Бидвелл. - И вообще, каким чертом... то есть как вы вообще узнали, что актеры здесь?

- Я пребывал бы в неведении, когда бы не посетил стан лицедеев - как муж добролюбивый, исполненный братских чувств, - дабы говорить с их предводителем. И вот узнаю я от некоего жирного лицедея, чей бог, очевидно, обжорство, - что здесь, с тобою, этот мистер Брайтмен! Тогда открыто стало мне то, что надлежит сделать ведомо всем!

- И что именно надлежит сделать ведомо всем? - спросил Уинстон.

- Намерения ваши, о коих ты довольно осведомлен! - Голос проповедника сочился язвительностью. - Оставить в стороне меня в день казни!

- Что?! - Бидвелл заметил, что миссис Неттльз и две служанки заглядывают в комнату, быть может, испугавшись сотрясающего стены грома. Он махнул им рукой, чтобы ушли. - Проповедник, я не понимаю, что вам...

- Пришел я увидеть тебя, брат мой Брайтмен, - обратился к актеру проповедник, - дабы заключить уговор с тобою. Понятно мне, что ты собрался давать представление после того, как сожжена будет ведьма. В тот же вечер, как слышал я. Я же, скромный служитель Божий, намеревался в тот самый вечер обратиться с проповедью к добрым гражданам на пылающем еще поле битвы. Постигнув глубоко низменность человеческой натуры, я полностью понимаю, что существуют грешники весьма заблудшие, кои предпочтут смотреть на нечестивые забавы, нежели слышать слово Бога Вседержителя, сколь бы красноречивые уста ни произносили его. И потому желал я - как муж мирный и братолюбивый - предложить службу мою, дабы обогатить представление ваше. Скажем... если послание будет обращено к собранию между всеми сценами, нарастая к финалу, не богаче ли станем все мы?

Воцарилось ошеломленное молчание. Его нарушил Брайтмен, разразившись громовой тирадой:

- Это отвратительно! Не знаю, где вы услышали эту ложь, но мы не собирались играть в вечер казни! Мы собирались показывать сцены моралите лишь несколько вечеров спустя!

- Так от кого же вы получили эти сведения, проповедник? - требовательно спросил Уинстон.

- От доброй жены града вашего. Мадам Лукреция Воган пришла говорить со мною сегодня. Она желала осчастливить собравшихся хлебами и пирогами, образец коих счастлива была поднести мне на пробу.

Мэтью подумал, единственное ли это, что было поднесено на пробу сластолюбивому плуту.

- И должно быть ведомо, что мадам Воган создала особый хлеб для этого сожжения, именуемый ею "Каравай избавления от ведьмы".

- Боже правый! - вырвалось у Мэтью, который не мог больше ни секунды сдержаться. - Выбросите этого дурака отсюда!

- Вот речи истинного ученика демона! - обернулся к нему Иерусалим с перекошенной в оскале физиономией. - Да если бы магистрат твой хоть понятие имел о правосудии Господнем, то второй костер был бы рядом сооружен для тебя!

- Его магистрат... имеет понятие о правосудии Господнем, сэр, - прозвучал от дверей слабый, но решительный голос.

Все головы обернулись на звук.

Там - о чудо! - стоял Айзек Темпль Вудворд, вернувшийся из преддверия страны мертвых.

- Магистрат! - воскликнул Мэтью. - Вам нельзя было вставать с постели!

Он подбежал к нему поддержать, но Вудворд вытянул предупреждающую ладонь, другой рукой держась за стену.

- Я вполне в состоянии... встать, выйти и пойти. Отойди, будь добр... дай мне вздохнуть.

Вудворд не только вылез из постели и сумел преодолеть лестницу, он также оделся в коричневые бриджи и чистую белую рубашку. Тощие икры остались, однако, голыми, и он был бос. Лицо было бледнее простыни, от чего темно-лиловые синяки под глазами казались еще темнее, молочно-белой была и лысина, а пигментные пятна на ней - темно-красными. Серая щетина покрывала щеки и подбородок.

- Садитесь! Садитесь, прошу вас!

Оправившийся от потрясения Бидвелл указал Вудворду на ближайшее кресло.

- Да... думаю, что придется сесть. Лестница меня утомила.

С помощью Мэтью Вудворд опустился в кресло и утонул в нем. Мэтью не заметил у магистрата ни следа горячки, но от него по-прежнему шел кисло-сладкий запах одра болезни.

- Вот это совершенно поразительно! - сказал Джонстон. - Очевидно, лекарство нашего доктора подняло его с постели!

- ... что вы правы, сэр. Доза такого эликсира... трижды в день... подняла бы Лазаря.

- Слава Богу за это! - Мэтью крепко сжал плечо Вудворда. - Я бы ни за что не позволил вам встать с кровати, если бы знал, что вы на это способны... но это чудесно!

Магистрат накрыл руку Мэтью своей ладонью.

- Горло все еще болит. И грудь тоже. Но... любое улучшение приветствуется. - Он прищурился, пытаясь разглядеть лица двоих, которых он не знал. - Прошу прощения. Мы знакомы?

Бидвелл представил их. Но ни Брайтмен, ни Смайт не шагнули пожать руку Вудворду. Мэтью обратил внимание, что они старались держаться на другой стороне комнаты.

- Вина, магистрат? - Бидвелл вложил бокал в руку Вудворда, не ожидая ответа. - Мы так рады, что кончились ваши испытания!

- Никто не рад этому так, как я, - просипел Вудворд. Он отпил глоток, но вкуса вина почувствовать не мог. Потом он повернулся к проповеднику, взгляд стал острым. - В ответ на ваше замечание о правосудии Господнем, сэр... должен сказать, что верю: Бог - самый снисходительный судья во всем Его творении... и милосердие Его превосходит любое воображение. Ибо если бы это было не так... вы бы немедленно были призваны в зал Его суда ударом молнии.

Иерусалим собрался для уничтожительного ответа, но сообразил, что лучше не надо. И он склонил голову.

- Я приношу свои самые искренние извинения за любые слова, которые могли огорчить вас, сэр. Я никак не желал оскорблять закон.

- А почему? - удивился Вудворд, делая новый безвкусный глоток. - Всех остальных вы уже, кажется, оскорбили.

- Гм... я прошу прощения, - заговорил Брайтмен несколько нервозно. - Мы с Дэвидом должны вас покинуть. Только не поймите меня неправильно, магистрат. Нам обоим хотелось бы из ваших уст услышать о вашей борьбе с ведьмой, но... как вы сами понимаете... горло - это жизнь актера. Если у нас... гм... возникнут с этим затруднения, то...

- О, я просто не подумал! - прервал его Вудворд. - Ради Бога, простите меня. Конечно... вы не можете рисковать никакими осложнениями здоровья!

- Именно так, сэр. Пойдем, Дэвид? Мистер Бидвелл, спасибо вам за великолепный обед и приятнейший вечер.

Брайтмен, не скрывая этого, спешил уйти, опасаясь, что любое воспаление горла загубит его выступление. Мэтью рвался узнать побольше насчет Линча или Ланкастера или кто он там, но сейчас было не время для этого. И он решил, что утром первым делом найдет Смайта и дослушает рассказ.

- Я с вами! - провозгласил Иерусалим двум актерам, и они поразились еще больше. - Не кажется ли вам, что нам есть что обсудить? Насчет ваших сцен моралите. Сколько времени они занимают? Я спрашиваю, поскольку хочу держать определенный... как бы это сказать... ритм своих посланий.

* * *

- Ах, как это чудесно - встать из постели! - сказал Вудворд, пока Бидвелл провожал своих званых и незваных гостей. - Как дела, мистер Уинстон?

- Отлично, сэр. Не могу вам передать, как рад, что вам уже лучше.

- Спасибо. Скоро здесь будет доктор Шилдс... чтобы дать третью дневную дозу. Эта штука сожгла мне язык в золу... зато, слава Богу, я могу дышать.

- Должен сознаться, было впечатление, что вы у опасной черты. - Джонстон допил вино и отставил бокал. - Если совсем честно, далеко за опасной чертой. Конечно, вы никак не могли об этом узнать, но некоторые - многие - уверены были, что это мадам Ховарт прокляла вас за обвинительный приговор.

Вернувшийся Бидвелл услышал последние слова.

- Алан, по-моему, такие вещи говорить не стоит!

- Нет-нет, ничего страшного, - отмахнулся Вудворд. - Я бы удивился... если бы таких слухов не было. Если я и был проклят, то не ведьмой, а плохой погодой и своей собственной... слабой кровью. Но теперь все будет хорошо. Через несколько дней... я буду не хуже, чем всегда.

- Слушайте, слушайте! - Уинстон поднял бокал.

- И готов к дороге, - добавил Вудворд. Он поднял руку и протер глаза, все еще слезящиеся и налитые кровью. - Это... инцидент, который я хочу поскорее оставить позади. Что ты скажешь, Мэтью?

- То же самое, сэр. Джонстон прочистил горло:

- Мне уже тоже пора. Роберт, спасибо вам за вечер. Нам следует как-нибудь... гм... обсудить будущее школьное здание.

- Кстати, мне это кое о чем напомнило! - сказал Вудворд. - Алан, вам это будет интересно. В бреду... мне виделся Оксфорд.

- В самом деле, сэр? - едва заметно улыбнулся. - Я бы сказал, что очень многие бывшие студенты бредят Оксфордом.

- О, я там был. Прямо на траве газона! Я был молод. Передо мной лежали дороги... предстояли свершения.

- И вы слышали звон Большого Тома?

- Разумеется! Кто его слышал, никогда уже не забудет. - Вудворд посмотрел на Мэтью и улыбнулся ему слабо, но все равно сердце клерка растаяло от этой улыбки. - Надо будет когда-нибудь взять тебя в Оксфорд. Покажу тебе коридоры... огромные читальные залы... ты почувствуешь, как удивительно пахнут они. Вы помните, Алан?

- Наиболее запомнившийся мне запах - это аромат горького эля в гостинице "Чекерз-Инн". И еще, боюсь, затхлый запах пустоты в карманах.

- Да, и это. - Вудворд мечтательно улыбнулся. - А я слышал запах травы. Мела. Дубов... стоящих вдоль Червелла. Я там был... клянусь. Был настолько, насколько... могут там быть любая плоть и кровь. И даже оказался у дверей моего братства. Старая дверь... братства Карлтон. И там... прямо передо мной... висела ручка звонка в виде головы барана... и медная табличка с девизом. Ius omni est ius omnibus. Вспоминаю эту дверь... ручку звонка и табличку. - Он закрыл глаза на несколько секунд, наслаждаясь чудесными воспоминаниями. Когда он открыл их, Мэтью увидел слезы. - Алан, а ваше братство называлось... как вы говорили?

- Раскины, сэр. Братство учителей.

- А, да. А девиз ваш помните?

- Конечно, помню. Такой был девиз... - Он помолчал, собирая слова из тумана. - "Величайшим грехом является невежество".

- Девиз, вполне подходящий для учителей, - согласился Вудворд. - Я как юрист... мог бы с ним не согласиться... но опять же, мы были все молоды, и нам предстояло еще пройти школу... университета жизни. Правда ведь?

- В Оксфорде было трудно, - сказал Джонстон. - Но в университете жизни... почти невозможно.

- Да, он... на класс суровее. - Магистрат тяжело вздохнул. Обретенные силы он почти уже истратил. - Простите мне... эту болтовню. Похоже, что когда заболеешь... и так близко подойдешь к смерти... прошлое становится намного важнее... чем угасающее будущее.

- Передо мной вам не надо извиняться за воспоминания об Оксфорде, магистрат, - произнес Джонстон с тактом, который показался Мэтью поразительным. - Я тоже в своих воспоминаниях брожу по этим коридорам. А теперь... если вы меня извините... у моего колена есть свои воспоминания, и оно вспомнило о мази. Спокойной ночи всем.

- Я пойду с вами, Алан, - предложил Уинстон, и Джонстон кивнул в ответ. - Доброй ночи, мистер Бидвелл. Доброй ночи, магистрат. Доброй ночи, мистер Корбетт.

- Да, доброй ночи.

Уинстон вышел вслед за хромающим Джонстоном, который сильнее обычного опирался на трость. Бидвелл налил остатки вина из графина и поднялся к себе, избегая дальнейших разговоров и возможных трений с Мэтью. Вудворд полудремал в кресле, а Мэтью ждал прихода доктора Шилдса.

Вопрос насчет Линча-Ланкастера вышел на передний план. И здесь хотя бы была надежда чего-то добиться. Если Смайт может уверенно определить Линча как того, другого, то с этого можно будет начать убеждать Бидвелла, что вокруг Рэйчел была создана фиктивная реальность. Не слишком ли смелая надежда, что этого удастся добиться завтра?

 

* * *

 

Глава 11

Пролетевшая гроза увлажнила землю перед самым рассветом, но субботнее солнце засияло сквозь рассеивающиеся тучи, и к восьми часам снова засинело небо. К этому времени Мэтью уже позавтракал и шел к лагерю комедиантов.

Слух раньше зрения подсказал ему, что Филипп Брайтмен с двумя другими актерами занят разговором, сидя на стульях за полотняной ширмой. Они читали и произносили слова одного из своих моралите. Когда Мэтью спросил, где можно найти Дэвида Смайта, Брайтмен показал на желтый навес, укрывающий сундуки, лампы и множество других предметов. Там Мэтью и обнаружил Смайта за осмотром пестрых костюмов, которые одна из женщин труппы украшала павлиньими перьями, с виду довольно потрепанными.

- Доброе утро, мистер Смайт, - поздоровался Мэтью. - Можно с вами перемолвиться парой слов?

- А! Доброе утро, мистер Корбетт. Чем могу быть вам полезен?

Мэтью бросил взгляд на швею.

- А не могли бы мы поговорить наедине?

- Конечно. Миссис Прейтер, пока все просто отлично. Поговорим позже, когда у вас больше будет готово. Мистер Корбетт, можем пройти вон туда, если вы не против.

Смайт показал на группу дубов футах в шестидесяти за лагерем.

На ходу Смайт сунул большие пальцы в карманы темно-коричневых бриджей.

- Думаю, уместно будет принести извинения за наше вчерашнее поведение. Мы ушли так сразу... и по такой очевидной причине. Могли бы хотя бы придумать более дипломатичный предлог.

- Извинений не требуется, причина была уважительная и понятная всем. И лучше правда, чем любой фальшивый предлог, какой бы он ни был дипломатичный.

- Благодарю вас, сэр. Ценю вашу деликатность.

- Причина, по которой я хотел с вами говорить, - сказал Мэтью, оказавшись в тени дубов, - касается Гвинетта Линча. Того человека, которого вы считаете Джоном Ланкастером.

- Если позволено будет вас поправить, не считаю. Я уже говорил, что готов подтвердить это под присягой. Но он... совсем по-другому выглядит. Невероятно изменился. Того человека, которого я знал, никогда бы в жизни не увидели в таких мерзких лохмотьях. У него, насколько я помню, пунктиком была чистота.

- И порядок? - спросил Мэтью. - Можно сказать, что это тоже был у него пунктик?

- В фургоне у него было очень аккуратно. Помню, как-то он пожаловался отцу, что под рукой не оказалось колесной мази - смазать скрипучее колесо.

- Гм... - сказал Мэтью, прислонился спиной к дубу и скрестил руки на груди. - А кем он был... то есть кто он такой - Джон Ланкастер?

- Я, кажется, говорил, что он выступал с дрессированными крысами. Они у него прыгали через обручи, бегали наперегонки и так далее. Детям такое очень нравится. Наш цирк объездил почти всю Англию, иногда мы играли и в Лондоне, хотя там нам приходилось ограничиваться худшими районами. Так что в основном мы странствовали по деревням. Отец мой был управляющим, мать продавала билеты, а я делал все, что приходилось делать.

- Ланкастер, - напомнил Мэтью, возвращая Смайта к теме. - Он зарабатывал на жизнь этим представлением с дрессированными крысами?

- Да. Никто из нас особо богат не был, но... мы держались вместе. - Смайт нахмурился, и Мэтью видел, что он подбирает следующую фразу. - Мистер Ланкастер... непонятный был человек.

- Почему? Потому что работал с крысами?

- Не только, - ответил Смайт. - Из-за своих других представлений. Одно из них давалось за закрытым занавесом для небольшой взрослой аудитории - дети не допускались, - которая была согласна заплатить дополнительно.

- И что это было?

- Он демонстрировал животный магнетизм.

- Животный магнетизм? - На этот раз Мэтью наморщил лоб. - А что это такое?

- Искусство магнетизирования. Вы о таком слыхали?

- Я слышал о явлении магнетизма, но не о животном магнетизме. Это какая-то театральная штучка?

- Насколько я понимаю, он был больше популярен в Европе, чем в Англии. Особенно в Германии, как говорил мне отец. Мистер Ланкастер когда-то был светилом магнетизма в Германии, хотя родился в Англии. Это тоже говорил мне отец, у которого были друзья во всех видах развлечения публики. Но это было в молодые годы мистера Ланкастера. Случилась одна история, из-за которой ему пришлось бежать из Германии.

- История? Вы о ней знаете?

- Знаю то, что сообщил мне отец, а он просил меня держать это в секрете.

- Вы уже не в Англии и не под юрисдикцией вашего отца, - возразил Мэтью. - И это вопрос жизни и смерти, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о Джоне Ланкастере. Особенно секреты.

Смайт помолчал, потом спросил, наклонив голову набок:

- А можно поинтересоваться, почему это для вас так важно?

Справедливый вопрос. Мэтью ответил:

- Я буду с вами откровенен, как вы, надеюсь, будете со мной. Очевидно, что Ланкастер скрыл свою личность от мистера Бидвелла и от всех жителей города. Я хочу знать почему. И еще... у меня есть причина считать, что Ланкастер может быть замешан в сложившейся ситуации, в которой находится сам город.

- Что? Вы говорите о ведьме? - Смайт нервно засмеялся. - Да вы шутите!

- Я серьезен, - твердо сказал Мэтью.

- Но этого не может быть! Мистер Ланкастер мог быть странным, но никак не демоническим. Я готов признать, что его талант, проявлявшийся за закрытым занавесом, казался колдовским, но основан был на вполне научных принципах.

- Ага, - кивнул Мэтью, и сердце у него забилось. - Вот теперь мы подходим к свету, мистер Смайт. Так в чем же именно состоял этот талант?

- Манипуляции чужим разумом, - ответил Смайт, и Мэтью с величайшим трудом подавил победительную улыбку. - Мистер Ланкастер, пользуясь магнетической силой, отдавал мысленные приказы некоторым зрителям из публики и заставлял их видеть, говорить и делать вещи, которые... хм... вряд ли годились бы для детских глаз и ушей. Должен сознаться: я прятался за занавесом и не раз это наблюдал, потому что зрелище было действительно завораживающее. Я помню, как он заставлял кого-нибудь верить, что день - это ночь и что пора раздеваться и ложиться. Одну женщину он в середине июля заставил поверить, что она замерзает под вьюгой. И особенно помню, как заставил мужчину поверить, будто тот вступил в гнездо кусачих муравьев. Этот человек вопил и прыгал так, что вся публика за животики хваталась, иначе не скажешь. Но сам он даже не слышал этого, пока мистер Ланкастер его не разбудил.

- Разбудил? Он этих людей усыплял - в каком-то смысле?

- Это было состояние, подобное сну, но они все же реагировали. Мистер Ланкастер погружал их в это состояние с помощью различных предметов - фонаря, например, свечи, монеты. Любой предмет, который мог зафиксировать на себе внимание. А потом он дальше еще успокаивал их и подчинял себе голосом... а раз услышав этот голос, его уже не забудешь. Я сам мог бы подпасть под его магнетизм, если бы не знал заранее, что он делает.

- Да, - сказал Мэтью, глядя мимо Смайта в сторону Фаунт-Рояла. - Это я отлично могу понять. - Он снова посмотрел на собеседника. - Но что там насчет магнетизма?

- Я не совсем до конца это понимаю, но тут дело в том, что все предметы и тела содержат железо. Поэтому умелый мастер может использовать другие предметы как орудия, поскольку человеческое тело, кровь и мозг тоже содержат железо. Это притяжение и манипуляции называются магнетизмом. По крайней мере так объяснил мне отец, когда я его спросил. - Смайт пожал плечами. - Очевидно, что этот процесс первыми открыли древние египтяне, и он использовался придворными магами.

"Я вас поймал, сэр Лиса", - думал Мэтью.

- Это действительно для вас важно, как я вижу, - сказал Смайт. Пятна солнца и теней от дуба играли у него на лице.

- Важно. Я говорил: это вопрос жизни и смерти.

- Что ж... как вы уже сказали, я больше не в Англии и не под юрисдикцией отца. Раз вам так важно, я расскажу вам... секрет, который отец просил меня хранить - относительно прошлого мистера Ланкастера, до того, как он поступил в наш цирк. В юные годы он был кем-то вроде целителя. Религиозного целителя, как я полагаю, но он мог использовать магнетизм для избавления пациента от болезни. Очевидно, странствуя по Европе во время занятий этим искусством, мистер Ланкастер привлек внимание одного немецкого дворянина, который хотел сам научиться магнетизированию и научить своего сына. Он желал, чтобы мистер Ланкастер взялся за их обучение. Только... имейте в виду, что я все это слышал от отца и могу перепутать, пересказывая.

- Буду иметь в виду, - сказал Мэтью. - Пожалуйста, рассказывайте дальше.

- Мистер Ланкастер не говорил по-немецки, но его хозяин немного говорил по-английски. Так что существовала проблема перевода. Имела ли она какое-либо отношение к результату - не знаю, но отец говорил, что мистеру Ланкастеру пришлось спешно бежать из Германии, потому что занятия плохо сказались на отце и сыне. Последний убил себя отравленным кинжалом, а первый ополоумел. Что, я полагаю, свидетельствует о разрушительной силе магнетизма, попавшего в плохие руки. Как бы там ни было, за голову мистера Ланкастера назначена была награда, и он вернулся в Англию. Но он стал другим человеком и опустился на уровень дрессированных крыс и салонных фокусов за закрытым занавесом.

- Возможно, он хотел затаиться, - предположил Мэтью, - из опасения, чтобы его не нашли ради награды. - Он кивнул. - Да, это многое объясняет. Как, например, слова Гуда, что ни один голландец или немец не видел Дьявола. Ланкастер, очевидно, опасался немцев, а из языков ограничен только английским.

- Гуд? - недоуменно спросил Смайт. - Простите, я не понял.

- Извините меня. Это просто были мысли вслух. - Обуреваемый нервной энергией Мэтью заходил взад-вперед. - Скажите мне, если возможно, что заставило Ланкастера оставить цирк и когда это было?

- Не знаю. Вся моя семья оставила цирк раньше, чем он.

- А! И с тех пор вы его не видели?

- Нет. И определенно не хотели в этот цирк возвращаться. Мэтью уловил горькую нотку.

- А почему? Вашего отца уволили?

- Нет, дело не в этом. Он сам хотел уйти. Ему не понравилось, как мистер Сидерхолм - владелец цирка - решил поставить дело. Мой отец - человек весьма достойный, благослови его Бог, и возмутился против представлений уродов.

Мэтью вдруг остановился на ходу:

- Уродов?

- Да. Трех для начала.

- Трех, - повторил Мэтью. - А можно... спросить, что это были за уроды?

- Первый - ящерица с черной кожей, размером с барана. Эту тварь привезли с Островов Южных Морей, и мать чуть не упала в обморок, когда ее увидела.

- Второй, - спросил Мэтью пересохшим ртом, - это не был случайно некий бесенок? Возможно, карлик с детским лицом и длинными белокурыми волосами?

- Да. Именно так. Откуда... откуда вы знаете? - Смайт был действительно поражен.

- А третий, - подсказал Мэтью. - Это было... нечто неназываемое?

- Третий как раз и был тот, из-за которого отец решил паковать чемоданы. Это был гермафродит с грудью женщины и... инструментами мужчины. Отец сказал, что даже Сатана постыдится глядеть на такое богохульство.

- Вашему отцу интересно было бы узнать, мистер Смайт, что все эти три создания недавно нашли себе работу в Фаунт-Рояле, с благословения Сатаны. Наконец-то! Наконец-то я его поймал!

Мэтью не смог сдержаться, чтобы не стукнуть кулаком по ладони, глаза его горели охотничьим азартом. Но он тут же осадил свой энтузиазм, поскольку увидел, как Смайт шагнул назад и на его лице ясно выразилось опасение, что перед ним сумасшедший.

- У меня к вам просьба. И опять-таки очень важная. Случайно я знаю, где живет Ланкастер. Это недалеко отсюда, в конце этой улицы. Не согласитесь ли вы пройти туда со мной - прямо сейчас - и посмотреть на него лицом к лицу, чтобы сказать мне определенно: тот ли это человек, что вы утверждаете?

- Я вам уже сказал. Я видел его глаза, их так же нельзя забыть, как его голос. Это он.

- Да, но все же я прошу вас опознать его в моем присутствии.

И еще Мэтью хотел, чтобы Ланкастер поскорее узнал о занесенном над его мерзкими бесчеловечными планами мече и подергался как следует.

- Я... у меня тут есть работа. Может быть, во второй половине дня?

- Нет, - сказал Мэтью. - Сейчас. - Он правильно понял настороженность в глазах Смайта. - Будучи официальным работником суда, я должен вам сказать, что это дело официальное. Кроме того, я уполномочен магистратом Вудвордом заставить вас меня сопровождать.

Это была откровенная ложь, но у Мэтью не было времени для полуправд.

Смайт, как следует, очевидно, усвоивший уроки достойной жизни от своего отца, ответил:

- Заставлять не потребуется, сэр. Раз это требование закона, я буду рад его выполнить.

Мэтью со Смайтом зашагали вдоль улицы Трудолюбия - первый в спешке нетерпения, второй - с понятно умеренным желанием идти - к дому личности, ранее известной как Гвинетт Линч. Смайт замедлил шаг, проходя мимо поля казни, не в силах отвернуться от захватывающего ужасом зрелища столба и костра. Возле груды дров остановилась запряженная волом телега, и двое - один из них мистер Грин, как отметил Мэтью, - стали складывать очередной груз топлива для сожжения ведьмы.

"Стройте, стройте! - подумал Мэтью. - Тратьте зря время и силы, потому что сегодня еще на одну ночную птицу в клетке станет меньше в этом мире, и еще один стервятник займет ее место!"

Вдали показался дом.

- Бог мой! - выдохнул Смайт в ошеломленном отвращении. - Это здесь живет мистер Ланкастер?

- Ланкастер живет внутри, - ответил Мэтью, еще ускоряя шаг. - А снаружи дом отделывал крысолов.

Его начинало грызть разочарование. Из трубы не шел дым, хотя время завтрака давно миновало. Все ставни были закрыты, указывая, что Ланкастера в доме нет. Мэтью выругался про себя, потому что хотел провести опознание по всем правилам, а потом отвести Смайта сразу к Бидвеллу. До него дошло, что, если Ланкастер и в самом деле дома, закрылся от солнца как боящийся света таракан, он мог и озвереть, а оружия для защиты у них нет. Может, лучше было бы взять с собой мистера Грина ради предосторожности. Но тут ему в голову пришла еще одна мысль, и выводы из нее были ужасны.

Что, если Ланкастер, будучи опознан и зная это, сбежал из Фаунт-Рояла? У него на это было полно времени. Но как выйти за ворота после заката? Это ведь неслыханно! Неужто дозорный выпустил бы его, не уведомив Бидвелла? Да, но ведь Ланкастер мог оседлать лошадь и выехать вчера еще засветло?

- Да вы почти бежите! - сказал Смайт, пытаясь угнаться за Мэтью.

А если Ланкастера нет, то судьба Рэйчел остается неясной. Да уж, конечно, Мэтью почти бежал и на последних двадцати ярдах действительно пустился в бег.

Ударил в дверь кулаком. Ответа он не ожидал, а потому был готов к своему следующему действию: распахнуть дверь и войти.

Но не успел он переступить порог, как получил удар в лицо.

Не реальным кулаком, но ошеломляющим запахом крови. Он инстинктивно отпрянул, ахнув.

Вот что он увидел водоворотом омерзительных впечатлений: свет, бьющий сквозь щели ставней и блестящий на темно-красной крови, залитые половицы и размазанные коричневые пятна на простыне лежанки; труп Ланкастера, лежащий на полу на правом боку, хватающийся левой рукой за простыню, будто в усилии встать; страшно раскрытый рот и ледяные серые глаза на исполосованном когтями лице; и перерезанное горло, как красногубая пасть от уха до уха. Тщательно прибранный дом разгромлен будто вихрем, одежда из сундука разбросана по полу; вытащенные ящики комода, перевернутые на полу; разбросанные повсюду кухонные принадлежности; и пепел из очага, пригоршнями брошенный на труп, как могильная пыль.

То же увидел и Смайт. Издав сдавленный стон, он отшатнулся, а потом побежал вдоль улицы Трудолюбия к своим спутникам. Лицо его стало белее кости, а изо рта лился безостановочный, дрожащий вопль:

- Убили! Убили!

Может, этот крик и всполошил всех, кто его слышал, но Мэтью он привел в себя, поскольку сообщил, что очень мало времени осталось обследовать место этого мрачного преступления, пока сюда не ворвался народ. И еще он понял, что убитый и так жестоко изуродованный Ланкастер представляет собой то самое зрелище, которое увидели жена преподобного Гроува и Джесс Мейнард, обнаруживший тело Дэниела Ховарта. Не приходится удивляться, что миссис Гроув и Мейнарды сбежали из города.

Перерезанное горло. Лицо, истерзанное когтями демона. И сквозь окровавленные клочья рубахи видно, что так же исполосованы плечи, руки и грудь.

Да, подумал Мэтью. Истинный Сатана здесь поработал.

Желудок ходил ходуном, испуг одолевал мысль, но времени на эти слабости у Мэтью не было. Он оглядел разгром. Ящики комода, все бумаги и вообще все вывалено на пол, чернильница опрокинута. Мэтью хотел до неизбежного прибытия мистера Грина найти два предмета: сапфировую брошь и книгу о Древнем Египте. Но уже нагибаясь, чтобы покопаться в этом месиве крови, чернил и окровавленных бумаг, он точно знал, что именно этих предметов ему никогда здесь не найти.

Секунду-другую он все же искал, но, вымазав руки в крови, бросил это занятие как бесполезное и неразумное. Силы быстро оставляли его посреди этой бойни, и жажда свежего воздуха и чистого солнца становилась все неодолимее. И пришла в голову мысль, что прав был Смайт: даже мертвый, Ланкастер не напялил бы лохмотьев крысолова - он был в рубашке, когда-то белой, и в паре темно-серых бриджей.

Потребность выбраться наружу стала императивной. Мэтью встал, повернулся к двери - она была не распахнута, а открыта как раз настолько, чтобы он смог войти, - и увидел, что написано на ней изнутри свернувшимися чернилами из жил Ланкастера.

МОЯ РЭЙЧЕЛ

НЕ

ОДИНОКА

В долю оглушительной секунды Мэтью покрылся гусиной кожей, волосы поднялись на загривке. И единственные слова, которые пришли на ум, были такие:

Вот... Блин.

Он так и таращился тупо на эту изобличающую надпись, когда через секунду вошел Ганнибал Грин с мужчиной крестьянского вида, с которым они вместе работали. И сразу же Грин остановился как вкопанный, рыжебородое лицо исказилось ужасом.

- Господи милосердный! - произнес он, ошеломленный до самых подошв четырнадцатидюймовых сапог. - Линч?

Он посмотрел на Мэтью, тот кивнул, и тут Грин увидел измазанные запекшейся кровью руки клерка.

- Рэндалл! - заревел он. - Приведи сюда мистера Бидвелла! Живо!

Грин готов был счесть Мэтью кровавым убийцей, если бы не вернулся Дэвид Смайт, бледный, но решительный, и не разъяснил, что они оба здесь были, когда увидели труп.

Мэтью воспользовался возможностью вытереть руки о чистую рубашку, вываленную из шкафа вместе с другим бельем, пока Грин был по горло занят, отгоняя привлеченную криком Смайта толпу - в которой были и Мартин и Констанс Адамс.

- Это Ланкастер? - спросил Мэтью у Смайта, который стоял чуть в стороне, не в силах отвести глаз от трупа.

Смайт с трудом проглотил слюну.

- Лицо... так распухло, но... я знаю эти глаза. Их не забыть. Да, этот человек... был Джоном Ланкастером.

- Назад! - требовал Грин от зевак. - Назад, я сказал!

У него не осталось иного выхода, как захлопнуть дверь у них перед носом, и тогда кровавые каракули оказались прямо у него перед глазами.

Мэтью подумал, что Грин сейчас свалится - гигант покачнулся, как от удара молотом. Когда он повернулся к Мэтью, глаза его будто стали меньше и ушли глубоко под лоб. Он едва ли не пискнул:

- Я посторожу дверь снаружи.

И вылетел, как из пушки.

Смайт тоже увидел эту надпись. Рот у него открылся, но не раздалось ни звука. Тут же он опустил голову и так же поспешно вышел за Грином.

Вот теперь кости были брошены по-настоящему. Оставшийся наедине с трупом зверски убитого крысолова Мэтью знал, что слышит погребальный звон по Фаунт-Роялу. Как только разнесется весть о декларации на двери - а она уже наверняка пошла по языкам, начав с Грина, - город не будет стоить простывшего плевка.

Мэтью старался не глядеть в лицо Ланкастера, не только страшно исполосованное когтями, но и невыносимо искаженное. Присев, он стал дальше искать книгу и брошь, на этот раз тряпкой разгребая кровавое месиво. Вскоре он заметил какой-то деревянный ящик и, подняв крышку, нашел внутри инструменты профессии крысолова: тот самый мерзкого вида длинный мешок для складывания крысиных трупов, измазанные замшевые перчатки и разные деревянные банки и стеклянные флаконы с - предположительно - приманкой для крыс. И еще в ящике лежал одинокий нож - чистый и блестящий, - который закреплялся на конце остроги крысолова.

Мэтью поднял глаза от ящика и поискал в комнате. А где сама острога? И - что еще важнее - то страшное приспособление с пятью кривыми лезвиями, которое сковал Хейзелтон?

Нигде не видно.

Мэтью раскрыл кожаный мешок и заметил две капли и мазок засохшей крови возле уже распущенной завязки. Сам мешок был пуст.

Такой фанатик чистоты, как мог Ланкастер не стереть крысиной крови с мешка, укладывая его в ящик? И почему нет среди прочих инструментов приспособления с пятью лезвиями - "полезного устройства", - как называл его Ланкастер?

Теперь Мэтью заставил себя взглянуть на лицо Ланкастера, на следы когтей. Сумев отстраниться от собственного отвращения, он стал разглядывать страшные разрезы на плечах, руках и груди трупа.

Он уже знал.

Прошло еще минут пятнадцать, в течение которых Мэтью безуспешно продолжал искать это приспособление, как дверь открылась - на этот раз очень робко - и хозяин Фаунт-Рояла заглянул внутрь глазами величиной с чайное блюдце.

- Что... что тут произошло? - спросил он хрипло.

- Мы с мистером Смайтом обнаружили эту сцену. Ланкастера больше с нами нет.

- То есть... Линча?

- Нет. Он никогда не был Гвинеттом Линчем. Его зовут - то есть звали - Джонатаном Ланкастером. Войдите, пожалуйста.

- Это обязательно?

- Я думаю, это необходимо. И закройте, пожалуйста, дверь.

Бидвелл вошел в своем ярко-синем костюме. Лицо его перекосилось гримасой тошноты. Дверь он закрыл, но остался стоять, крепко прижавшись к ней спиной.

- Вам стоит прочесть, к чему вы прижимаетесь, - сказал Мэтью.

Бидвелл взглянул на дверь и, как недавно Грин, покачнулся и чуть не рухнул. Отдернулся прочь, при этом наступив в кровавую лужу, и целую опасную секунду балансировал на грани падения рядом с трупом. Такая борьба с земным притяжением человека подобной комплекции была довольно интересным зрелищем, но Бидвелл усилием воли - и за счет ужаса и отвращения при мысли вымазать брюки - сумел удержаться на ногах.

- Господи Иисусе! - Он сорвал с себя треуголку вместе с седым завитым париком и промокнул носовым платком посеревшую лысину. - Боже мой... это же нам конец?

- Возьмите себя в руки, - велел Мэтью. - Это сделано рукой человека, а не призрака.

- Человека? Вы с ума сошли?! Только сам Сатана мог такое сотворить. - Он зажал платком нос, спасаясь от запаха крови. - Точно так же было с преподобным и с Дэниелом Ховартом! Точно так же!

- Что должно вас убедить, что все три убийства совершил один и тот же человек. В данном случае, однако, я считаю, что произошла размолвка компаньонов.

- Да о чем это ты теперь болтаешь? - Бледность оставила Бидвелла, и освободившееся место стало заполняться краской гнева. - Ты посмотри на эту дверь! Вот послание от Богом проклятого Дьявола! Господи Боже, мой город еще до заката рассыплется в прах! Ой! - Это был крик раненого зверя, и глаза Бидвелла чуть не вылезли из орбит. - Если ведьма была не одна... то кто тогда другие ведьмы или колдуны?

- Прекратите лепетать и слушайте! - Мэтью подошел к покрытому испариной Бидвеллу, встал с ним лицом к лицу. - Ничего хорошего не будет ни вам, ни Фаунт-Роялу, если вы позволите себе распускаться! Если вашему городу сейчас что-то больше всего нужно, так это настоящий руководитель, а не плакса и не крикун!

- Да как... да как ты смеешь...

- Отложите на время ваше уязвленное самолюбие, сэр. Просто слушайте, что я вам говорю. Я так же этим ошеломлен, как и вы, потому что я думал, что Линч - Ланкастер - совершал свои преступления в одиночку. Очевидно - до глупости очевидно, - что я ошибался. Ланкастер и его убийца вместе постарались выставить Рэйчел ведьмой и разрушить ваш город.

- Мальчик, твоя любовь к этой ведьме доведет тебя до костра, на котором ты вместе с ней сгоришь! - заорал Бидвелл, побагровев, и жилы забились у него на висках. Будто назревал взрыв, который сорвет ему черепную крышку. - Если ты хочешь отправиться с ней в Ад, я могу это устроить!

- Эта надпись на двери, - хладнокровно заговорил Мэтью, - сделана рукой человека, твердо решившего покончить с Фаунт-Роялом одним мощным ударом. Та же рука перерезала Ланкастеру горло и - когда он умер или еще был жив - собственным пятилезвииным приспособлением этого крысолова исполосовала его, создавая впечатление звериных когтей. Этим же приспособлением были нанесены аналогичные раны преподобному Гроуву и Дэниелу Ховарту.

- Да, да, да! Все как ты говоришь, да? Все, как ты говоришь!

- Почти все, - ответил Мэтью.

- Ты же не видел тех других тел, так как ты можешь знать? И что за чушь насчет приспособления с пятью лезвиями?

- Вы его никогда не видели? Да, вряд ли могли видеть. Сет Хейзелтон сковал его для - как он думал - истребления крыс. На самом деле изначально планировалось именно такое его использование.

- Ты спятил! Спятил начисто!

- Я не спятил, - ответил Мэтью, - и не ору, как вы. Чтобы доказать здравость своего рассудка, я попрошу мистера Смайта прийти к вам в дом и описать истинную личность Ланкастера, как он описал ее мне. Я думаю, вы найдете это время затраченным не зря.

- Да? - фыркнул Бидвелл. - Если так, то лучше найди его побыстрее! Когда я проезжал мимо их лагеря, актеры грузились в фургоны!

Вот тут-то копье ужаса поразило Мэтью в сердце. - Что?

- Именно то! Они торопились, как бешеные, и теперь я понимаю почему! Ничто так не способствует настроениям для веселого спектакля, как обнаружение изуродованного Сатаной трупа и кровавого послания из Ада!

- Нет! Им еще нельзя уезжать!

Мэтью вылетел из двери, перекрыв скорость пушечного выхода Грина. Дорогу ему загораживали человек шесть или семь зрителей, среди которых был и сам Грин. Дальше пришлось протолкаться еще через полдюжины горожан, болтавшихся между домом и улицей Трудолюбия. Гуд сидел на козлах кареты Бидвелла, но поворачивать лошадей с запада на восток было бы слишком долго. Мэтью припустил к лагерю актеров, да так, что по пути потерял левый башмак, но не стал тратить драгоценное время, чтобы его подобрать.

У него вырвался вздох облегчения, когда он добежал и увидел, что, хотя актеры действительно укладывают в фургоны сундуки, костюмы, шляпы с перьями и прочие атрибуты своего искусства, ни одна лошадь еще не запряжена. Но работали все энергично, и Мэтью было очевидно, что рассказ Смайта об увиденном вселил в этих людей страх перед яростью Ада.

- Мистер Брайтмен! - крикнул Мэтью, увидев, как тот помогает другому актеру поднять сундук в фургон. Он подбежал ближе. - Мне срочно нужно поговорить с мистером Смайтом!

- Прошу прощения, мистер Корбетт, но Дэвид ни с кем говорить не будет. - Брайтмен посмотрел поверх плеча Мэтью. - Франклин! Помоги Чарльзу свернуть навес!

- Это необходимо! - настаивал Мэтью.

- Это невозможно, сэр. - Брайтмен направился в другой конец лагеря, и Мэтью побежал за ним. - Прошу меня извинить, но у меня много работы. Мы хотим уехать, как только соберемся.

- В этом нет необходимости. Никому из вашей труппы не грозит опасность.

- Мистер Корбетт, когда мы узнали о вашей... гм... ситуации с ведьмой из одного источника в Чарльз-Тауне, я не хотел - крайне не хотел - сюда ехать. Мистер Бидвелл - весьма щедрый друг, и потому я дал себя уговорить. - Он остановился и повернулся к Мэтью: - Я сожалею об этом решении, молодой человек. Когда Дэвид рассказал мне, что произошло... и что он увидел в том доме... я тут же приказал сворачивать лагерь. Никакие суммы, которые мог бы выложить мистер Бидвелл, не заставят меня рисковать жизнью моих артистов. Я все сказал.

Он снова зашагал по лагерю, громогласно объявляя:

- Томас! Проверь, чтобы в тот ящик уложили всю обувь!

- Мистер Брайтмен, прошу вас! - Мэтью снова догнал его. - Я понимаю ваше решение уехать, но... пожалуйста... мне абсолютно необходимо поговорить с мистером Смайтом. Надо, чтобы он рассказал Бидвеллу...

- Молодой человек! - Брайтмен резко выдохнул, снова останавливаясь. - Я стараюсь быть как можно вежливее в сложившихся обстоятельствах. Мы должны - повторяю: должны - через час оказаться на дороге. До Чарльз-Тауна нам засветло не доехать, но я хочу оказаться там раньше, чем наступит полночь.

- Не лучше ли тогда переночевать здесь и двинуться в путь утром? - спросил Мэтью. - Я вам гарантирую, что...

- Боюсь, что ни вы, ни мистер Бидвелл не можете нам ничего гарантировать. В том числе, что мы еще будем живы к утру. Нет. Я думал, у вас тут только одна ведьма, и это уже было достаточно плохо. Но если их неизвестно сколько, и остальные шныряют в темноте, готовые и охочие на убийства ради своего хозяина... нет, на такой риск я идти не могу.

- Хорошо, - сказал Мэтью. - Но могу я попросить, чтобы мистер Смайт поговорил с мистером Бидвеллом? Это займет только несколько минут, и будет...

- Дэвид ни с кем не может говорить, молодой человек. Вы меня слышали? Я сказал: "не может".

- Хорошо, тогда где он? Если я смогу хотя бы сказать ему...

- Вы не слушаете, мистер Корбетт. - Брайтмен шагнул вперед и стиснул плечо Мэтью, как в тисках. - Дэвид уже в фургоне. Даже если бы я позволил вам его увидеть, толку бы не было. Я вам честно сказал, что Дэвид ни с кем говорить не может. Когда он мне рассказал, что видел - особенно про надпись, - у него случился припадок дрожи и рыданий, а потом он замолчал. Вам неизвестно, что Дэвид - очень чувствительный юноша. Опасно чувствительный, могу сказать.

Брайтмен помолчал, пристально глядя в глаза Мэтью.

- У него были трудности с нервами в прошлом. Именно по этой причине он потерял место в театре "Крест Сатурна" и у Джеймса Прю. Его отец - мой старый друг, и когда он попросил в порядке одолжения принять его сына в трупу - и приглядеть за ним, - я согласился. Вид зверски убитого человека поставил его на край... ну, об этом лучше не говорить. Я велел дать ему стакан рому и завязать глаза. Я ни за что не позволю вам с ним видеться, поскольку ему нужен полный отдых и покой, иначе никакой надежды нет, что он оправится.

- Можно мне... только... всего одно...

- Нет, - произнес Брайтмен голосом медной трубы. Рука его отпустила плечо Мэтью. - Мне очень жаль, но чего бы вы ни хотели от Дэвида, это позволено не будет. Ладно, мистер Корбетт: рад был с вами познакомиться и очень надеюсь, что вы благополучно выпутаетесь из этой тяжелой ситуации. Посоветовал бы вам спать ночью с Библией в кровати и держать под рукой свечу. Не помешает также пистолет под подушкой.

Он встал, скрестив руки на груди, ожидая, чтобы Мэтью покинул лагерь.

Мэтью не мог не сделать еще одну попытку.

- Сэр, я умоляю вас. В опасности жизнь женщины.

- Какой женщины?

Мэтью стал было произносить имя, но уже знал, что это не поможет. Брайтмен смотрел с каменным лицом.

- Я не знаю, какие здесь плетутся интриги, - сказал он, - и вряд ли хочу это знать. Мой опыт говорит, что у Дьявола длинные руки. - Он оглядел пейзаж Фаунт-Рояла, и глаза его погрустнели. - Мне больно это говорить, но сомневаюсь, чтобы следующим летом нам пришлось ехать этой дорогой. Здесь было много хороших людей, и они очень приветливо нас встречали. Но... таковы перемены жизни. Теперь прошу меня извинить, поскольку у меня много работы.

Мэтью нечего было больше сказать. Он смотрел вслед Брайтмену - тот спешил к группе актеров, снимающих желтый навес. Один фургон уже был запряжен, остальные тоже уже запрягали. Мэтью подумал, что он мог бы заявить о своих правах и начать осматривать все фургоны, пока не найдет Смайта, но что потом? Если Смайту так трудно говорить, что тогда толку? Но нет, нельзя, чтобы Смайт покинул Фаунт-Роял, не рассказав Бидвеллу, кто такой на самом деле был крысолов! Это немыслимо!

Но так же немыслимо схватить человека с нервным расстройством за шкирку, как пса, и трясти, пока не заговорит.

Мэтью с кружащейся головой отошел, пошатываясь, на ту сторону улицы Трудолюбия и сел на краю кукурузного поля. Лагерь сворачивался, грузясь в фургоны. Каждые несколько минут Мэтью давал себе клятву, что сейчас встанет, нагло пройдет по фургонам и найдет Смайта. Но он оставался сидеть, даже когда щелкнул бич, когда раздался крик "Трогай!" и первый фургон со скрипом двинулся в путь.

За ним вскоре последовали другие. Но сам Брайтмен остался с последним фургоном и помог фальстафовского вида артисту загрузить последний сундук и два ящика поменьше. Не успели они это сделать, как показалась карета Бидвелла. Хозяин велел Гуду остановиться, спустился с подножки и пошел говорить с Брайтменом.

Разговор длился не дольше трех-четырех минут. Потом мужчины пожали друг другу руки, Брайтмен залез на козлы своего фургона, где уже сидел фальстафообразный джентльмен. Щелкнул кнут, Брайтмен бухнул: "Давай, трогай!", и лошади начали свою работу.

Слезы жаркой досады бежали по щекам Мэтью. Он чуть не до крови закусил губу. Фургон Брайтмена удалялся, покачиваясь. Мэтью уставился в землю, потом увидел приближающуюся тень, но даже тогда не поднял голову.

- Я поставил Джеймса Рида охранять дом, - сказал Бидвелл. Голос его был безжизнен и пуст. - Джеймс - человек хороший, надежный.

Мэтью поднял глаза на Бидвелла. Тот снова натянул на голову парик и треуголку, но неровно. Лицо его распухло, щеки стали желтовато-меловыми, а глаза - как у подраненного животного.

- Джеймс туда никого не пустит, - сказал Бидвелл и нахмурился. - Как же нам теперь быть насчет крысолова?

- Не знаю, - только и мог сказать Мэтью.

- Каждому городу нужен крысолов, - говорил Бидвелл. - Если только город хочет расти. - Он огляделся резко, и тут другой фургон - без верха и нагруженный вещами Мартина и Констанс Адамс - выехал на улицу Трудолюбия, направляясь прочь из города. Мартин правил с решительной миной на лице. Жена его смотрела прямо перед собой, будто боясь даже оглянуться на дом, откуда они бежали. Девочка, Вайолет, сидела между ними, только что не раздавленная.

- Очень это важно, - продолжал Бидвелл странно спокойным голосом. - Крыс надо сдерживать. Я... я велю Эдуарду над этим подумать. Он сможет подать разумный совет.

Мэтью сжал пальцами виски, потом опустил руки.

- Мистер Бидвелл, - сказал он. - Мы имеем дело с человеком, а не Сатаной. С одним человеком. С такой хитрой лисой, что подобных ему я в жизни не видел.

- Они сперва будут бояться, - ответил Бидвелл. - Конечно, сперва будут. Они так ждали актеров.

- Ланкастера убили, потому что убийца знал: его вот-вот разоблачат. Либо Ланкастер сообщил об этом тому человеку - не обязательно мужчине, это может быть и очень сильная и безжалостная женщина, - что Смайт его опознал... либо убийца был в вашем доме вчера вечером, когда Смайт сказал об этом мне.

- Наверное... кто-нибудь уедет. Я их понимаю. Но они опомнятся, особенно когда казнь так близко.

- Мистер Бидвелл, послушайте, - заговорил Мэтью. - Постарайтесь услышать, что я говорю. - Он снова опустил голову: ум почти отказывался воспринимать его собственные мысли. - Я не думаю, что мистер Уинстон способен на убийство. Тогда... если убийца действительно был вчера в вашем доме... это оставляет нам только миссис Неттльз и учителя Джонстона.

Бидвелл молчал, но слышно было его тяжелое дыхание.

- Миссис Неттльз... могла подслушать из-за двери гостиной. Может быть... может быть, что я упустил из виду какие-то факты насчет нее. Я вспоминаю, она мне говорила нечто важное насчет преподобного Гроува... но не могу это сейчас извлечь. Учитель же... Вы абсолютно уверены, что его колено...

Бидвелл начал смеяться.

Это, быть может, был самый ужасный звук, который Мэтью приходилось слышать. Да, это был смех, но в глубине своей он походил на придушенный визг.

Подняв глаза на Бидвелла, Мэтью испытал еще одно потрясение. Рот Бидвелла смеялся, но глаза - глаза были дырами ужаса, и слезы катились по щекам. Он попятился, смеясь все сильнее и громче. Потом поднял руку и дрожащим указательным пальцем ткнул в сторону Мэтью.

Безумный смех резко прервался.

- Ты! - прохрипел Бидвелл. У него не только слезы - еще и из носа текло. - Ты ведь тоже из них? Послан уничтожить мой город и свести меня с ума. Но я одолею тебя! Одолею всех вас! Я не знал неудач и знать не буду! Ты слышишь? Не знал и не буду знать! И я не стану... не стану... не стану...

- Мистер Бидвелл, сар? - Гуд встал рядом с хозяином и осторожно поддержал под руку. Хотя такое поведение со стороны раба было абсолютно недопустимо, Бидвелл не попытался высвободиться. - Надо ехать, сар.

Бидвелл задрожал, как от холода, на ярком и теплом солнце. Он опустил взгляд и отер слезы с лица тыльной стороной ладони.

- Ох, - сказал он. Скорее даже выдохнул, чем сказал. - Устал я... смертельно устал...

- Да, сар. Вам нужно отдохнуть.

- Отдохнуть. - Он кивнул. - Отдохнуть. Тогда станет лучше. Поможешь мне сесть в карету?

- Да, сар.

Гуд посмотрел на Мэтью и приложил палец к губам, предупреждая дальнейшие попытки. Потом он помог Бидвеллу встать ровнее, и хозяин вместе с рабом пошли к карете.

Мэтью остался на месте. Он смотрел, как Гуд помогает хозяину сесть, потом садится сам, разбирает вожжи. Лошади тронули иноходью.

Когда карета скрылась из виду, Мэтью остался смотреть на опустевшее поле, где только что стоял лагерь актеров, и думал, что и сам сейчас зарыдает.

Надежды освободить Рэйчел рассыпались. Ни малейшей улики, чтобы доказать хоть что-то из известной ему истины. Без Ланкастера - и без Смайта, который придал бы достоверность его словам, - теория насчет того, как весь Фаунт-Роял стал жертвой манипуляции, звучала бредом сумасшедшего. Помогло бы, если бы нашлась сапфировая брошь и книга о Древнем Египте, но убийца тоже понимал их важность - и должен был отлично знать об их существовании, - а потому украл их так же умело, как убил Ланкастера. Он - или она, упаси Господь, - даже разорил дом, чтобы никто не узнал об истинных привычках крысолова.

Итак, что же дальше?

Мэтью прошел весь лабиринт до конца - и оказался в тупике. Это, подумал он, значит только одно: надо вернуться по своим следам и искать настоящий выход. Но времени почти не было.

Почти.

Он знал, что хватается за соломинку, обвиняя учителя или миссис Неттльз. Ланкастер мог сказать вчера убийце, что его опознали, и этот хитрый лис дождался очень поздней ночи, чтобы зайти в развалившийся с виду дом. То, что вчера Смайт открыл Мэтью истинную личность крысолова в гостиной Бидвелла, еще не значило, что убийца это слышал.

Мэтью верил миссис Неттльз и не хотел думать, будто она в этом замешана. Но что, если все слова этой женщины - ложь? Что, если она играла им все это время? Может быть, не Ланкастер тогда взял монету, а миссис Неттльз? Она бы могла уложить магистрата замертво, если бы захотела.

И еще учитель. Да, выпускник Оксфорда. Высокообразованный человек. Магистрат видел его изуродованное колено, это правда, и все же...

И вопрос о бородатом землемере и его интересе к источнику. Это важно. Мэтью знал, что важно, но доказать не мог.

Не мог он доказать и того, что источник скрывает пиратский клад, даже того, что там есть хоть одна монета или драгоценность.

А еще он не мог доказать, что никто из свидетелей на самом деле не видел того, что считал правдой, и что Рэйчел не делала этих изобличающих кукол и не прятала их у себя в доме.

И не мог доказать, что Рэйчел была выбрана как идеальный кандидат на ведьму двумя - или больше - людьми, которые мастерски скрывали свое истинное лицо.

И уж точно не мог доказать, что Линч и есть Ланкастер, и что Ланкастер был убит своим сообщником, и что не Сатана писал послание на двери.

Вот теперь он на самом деле был близок к тому, чтобы заплакать. Он знал все - или почти все - о том, как это было сделано, и уверен был, что знает зачем, знал имя одного из тех, кто это сделал...

Но без доказательств он всего лишь нищий попрошайка в доме правосудия и не может рассчитывать даже на медный грош.

Еще один фургон проехал по улице Трудолюбия, увозя какое-то семейство с его жалкими пожитками подальше от проклятого города. Настали последние дни Фаунт-Рояла.

Мэтью остро осознавал, что уходят последние часы Рэйчел и что в понедельник утром она будет сожжена, а он всю жизнь - всю свою жалкую оставшуюся жизнь - единственный будет знать правду.

Нет, это не так. Есть еще один человек, который будет ухмыляться при виде рычащего пламени и летящего по ветру пепла, при виде пустеющих домов и погибающей мечты. Будет ухмыляться своей четкой мысли: "Все серебро, все золото и драгоценности... все теперь мое... а эти дураки даже не узнают".

Знал только один дурак. И не в силах был остановить ни поток времени, ни поток жителей, покидающих Фаунт-Роял.

 

* * *

 

Глава 12

А вот теперь весь мир действительно затих.

По крайней мере так казалось Мэтью. На самом деле мир затих настолько, что шорох собственных шагов по коридору для Мэтью звучал едва приглушенной канонадой, а случайный скрип половицы казался истошным визгом.

В руке у него был фонарь. Он был одет в ночную рубашку, потому что лег спать несколько часов назад. На самом деле он лег размышлять и ждать. Настал задуманный час, и Мэтью шел в кабинет Бидвелла наверху.

Было уже воскресенье. Мэтью решил, что сейчас где-то между полуночью и двумя часами. Прошедший день оказался истинным кошмаром, и грядущий обещался быть не меньшим испытанием.

Мэтью видел еще не меньше восьми фургонов, покидающих Фаунт-Роял. Ворота открывались и закрывались с регулярностью, которая была бы комической, если бы не была так трагична. Бидвелл весь день не выходил из спальни. Уинстон поднимался к нему, и доктор Шилдс, и один раз Мэтью слышал, как Бидвелл ревет и бушует с яростью, заставлявшей предположить, что все демоны Ада заявились к его постели засвидетельствовать свое дьявольское почтение. Может быть, в измученном мозгу Бидвелла так все и было.

В течение дня Мэтью несколько часов просидел возле постели магистрата, читая книгу английских пьес и пытаясь не дать мыслям уходить в сторону Флориды. И еще он должен был охранять магистрата, чтобы тот не узнал о событиях утра, поскольку это могло его глубоко расстроить и опять погрузить в болезнь. Хотя магистрат уже мог намного яснее разговаривать и был уверен в своем выздоровлении, все же он был слаб и нуждался в покое. Доктор Шилдс дал ему еще три дозы своего сильного лекарства, но ему хватило здравого смысла, чтобы при своих посещениях не говорить ни о чем, что могло бы омрачить настроение пациента. Лекарство сделало свое дело: отправило Вудворда в страну снов, где он оставался в неведении о смятении, случившемся в стране яви.

К счастью, магистрат спал - точнее, был опоен, - когда бушевал Бидвелл. К вечеру, когда тьма опустилась на Фаунт-Роял, а фонарей зажглось намного меньше, чем вчера, Мэтью попросил у миссис Неттльз колоду карт и сыграл с десяток партий в "пять и сорок" с магистратом, который был рад поупражнять ослабевший разум. Во время игры Мэтью напомнил Вудворду про его сон об Оксфорде и как Джонстон обрадовался возможности повспоминать.

- Да, - сказал Вудворд, рассматривая свои карты. - Оксфорд остается с человеком навсегда.

- Хм... - Мэтью решил пропустить одну сдачу и только потом вернул разговор к учителю. - Очень жалко, что у него с коленом так. Такое уродство. Но он вроде бы справляется?

Легкая улыбка шевельнула углы губ магистрата.

- Мэтью, Мэтью! Неужто ты никогда не успокоишься?

- Простите, сэр?

- Пожалуйста, не надо. Не настолько я болен... или слабоумен, чтобы не видеть тебя насквозь. Что на этот раз... насчет его колена?

- Ничего, сэр. Я просто так его вспомнил, походя. Вы же его видели?

- Видел.

- Вблизи?

- Достаточно близко. Запаха я не ощутил... из-за своего состояния... но помню, мистер Уинстон весьма сильно... шарахался от запаха этой мази на свином сале.

- Но деформацию вы же видели ясно?

- Да, - сказал тогда Вудворд. - Ясно. И этот осмотр... не из тех, которые я хотел бы повторить. А теперь - не вернуться ли нам к игре?

Немного прошло времени, как прибыл доктор Шилдс с третьей дозой для магистрата, и вскоре Вудворд спокойно спал.

Мэтью днем воспользовался возможностью быстро осмотреть кабинет Бидвелла, так что теперь, посреди ночи, проник в него без труда. Он закрыл за собой дверь, прошел по красному с золотом персидскому ковру к столу красного дерева, доминировавшему в комнате. Сев в стоящее за столом кресло, Мэтью тихо выдвинул самый верхний ящик. В нем карты не было, и Мэтью перешел к следующему. Тщательный поиск среди бумаг, сургучных печатей с вензелем "Б", официального вида документов и тому подобного карты не обнаружил. Не было ее в третьем ящике, а также в четвертом и последнем.

Мэтью встал, подошел с фонарем к полкам книг. Скрипнувшая по пути половица заставила его покрыться гусиной кожей. Потом он начал методично перебирать по очереди тома в кожаном переплете, полагая, что карта может быть сложена и помещена между книгами. Конечно, она также может быть вложена внутрь какого-либо тома, а тогда поиск займет куда больше времени, чем он рассчитывал.

Примерно в середине работы Мэтью услышал шаги на лестнице. Он замер, прислушиваясь. Шаги достигли верха лестницы и тоже замерли. Какое-то время ни Мэтью, ни человек снаружи не двигались. Потом шаги приблизились к кабинету, щель между дверью и полом осветилась фонарем.

Быстро отодвинув стекло своего фонаря, Мэтью задул свечу и, отойдя под защиту стола, скорчился на полу.

Дверь открылась. Человек вошел внутрь, секунду постоял, и дверь закрылась вновь. На стены лег красноватый отсвет от фонаря - человек водил им из стороны в сторону. Потом раздался голос, но так тихо, что за пределами комнаты его бы не услышали.

- Мистер Корбетт, я знаю, что вы только что задули фонарь. Я слышу запах погашенной свечи. Вам не трудно будет показаться?

Мэтью встал, и миссис Неттльз направила свет лампы на него.

- Может, вам интересно будет, что моя комната как раз под этой, - сказала она. - Я услышала, что кто-то ходит, и подумала, что это должен быть мистер Бидвелл, поскольку это - его кабинет.

- Простите, я не хотел вас будить.

- Не сомневаюсь, что не хотели, но я уже не спала. Я хотела подняться и посмотреть на него, поскольку днем он был очень не в себе. - Приблизившись, она поставила фонарь на стол. Одета она была в мрачный серый чепец и ночной халат того же оттенка, а на лице ее был размазан призрачно-зеленый крем для кожи. Мэтью не мог не подумать, что увидь Бидвелл миссис Неттльз в таком виде, он бы решил, что этот лягушкоподобный призрак выполз из адского болота. - Ваше проникновение в эту комнату, - сказала она сурово, - не имеет оправданий. Что вам здесь нужно?

Ничего не оставалось, как сказать правду.

- Из слов Соломона Стайлза я понял, что у Бидвелла есть карта Флориды, нарисованная французским исследователем. Я думал, что она может быть спрятана здесь: либо в столе, либо на книжных полках.

Миссис Неттльз ничего не сказала, но посмотрела таким взглядом, который мог бы просверлить в Мэтью две дыры.

- Я не говорю, что я решился, - продолжал Мэтью. - Я только говорю, что хотел увидеть карту, узнать, что там за территория.

- Территория такая, что она вас убьет, - сказала женщина. - И леди тоже. Она знает, что вы задумали?

- Нет.

- Вы не считаете, что надо было первым делом спросить ее, а потом уже планировать?

- Я не планирую. Я только смотрю.

- Ну, смотреть... как бы там ни было. Может, ей не хочется погибать в пасти диких зверей.

- А что тогда? Лучше погибнуть в огне? Позвольте не поверить!

- Умерьте голос, - предупредила она. - Может, мистер Бидвелл повредился умом, но не слухом.

- Но... если мне и дальше искать карту... может быть, вы уйдете и забудете, что меня здесь видели? Это дело мое, и только мое.

- Нет, вы не правы. Это еще и мое дело, потому что я вас в это втравила. Держала бы я язык за зубами, ничего бы...

- Простите, - перебил Мэтью, - но вынужден не согласиться. Вы меня не втравили, по вашему выражению, а помогли увидеть, что не все в этом городе так, как кажется. Что - знаете вы об этом или нет - огромное преуменьшение. Я бы серьезно усомнился в том, что Рэйчел ведьма, даже если бы вы были одним из свидетелей против нее.

- Ладно, тогда, если вам так очевидна ее невиновность, почему ее не видит магистрат?

- Непростой вопрос, - сказал он. - В ответе следует учесть возраст и жизненный опыт... которые в данном случае оба мешают мыслить ясно. Или, можно сказать, видеть за пределами прямой борозды на кривом поле, на которое вы так образно указали при нашей первой встрече. А теперь: вы мне позволите продолжать поиски карты?

- Нет, - ответила она. - Если уж вы так настропалились ее найти, я вам на нее покажу. - Она подняла фонарь и направила его свет на стену позади стола. - Вон она висит.

Мэтью взглянул. И действительно, на стене висела коричневая пергаментная карта, растянутая в деревянной раме. Она была около пятнадцати дюймов в ширину и десяти в высоту, расположенная между портретом маслом парусного корабля и рисунком углем, изображавшим лондонские доки.

- Ох! - сказал Мэтью смущенно. - Спасибо вам.

- Вы лучше проверьте, то ли это, что вам нужно. Я знаю, что там по-французски, но никогда особо не обращала внимания.

Она протянула Мэтью фонарь.

Почти сразу Мэтью увидел, что это он и искал. Это была часть большей карты, и она отображала территорию примерно от тридцати миль к северу от Фаунт-Рояла до области, надписанной выцветшими чернилами "Le Terre Florida" . Между Фаунт-Роялом и испанской территорией старинное перо нарисовало обширный лес с отдельными полянами, меандрами рек и множеством озер. Только эта карта была с фантазией, поскольку одно озеро было изображено в виде морского чудовища и названо составителем "Le Lac de Poisson Monstre" . Болото - обозначенное символами травы и воды вместо символов деревьев, - тянувшееся вдоль всего побережья от Фаунт-Рояла до Флориды, было названо "Marais Perfide" . И еще одна зона болот, миль пятьдесят-шестьдесят к юго-западу от Фаунт-Рояла, носила название "Le Terre dc Brutalite" .

- Это вам поможет? - спросила миссис Неттльз.

- Скорее обескуражит, чем поможет, - ответил Мэтью. - Но некоторая польза действительно есть.

Он увидел что-то вроде поляны в чаще милях в десяти от Фаунт-Рояла, которая имела - по странным и перекошенным масштабам карты - где-то мили четыре в длину. Еще одна поляна, несколько миль в длину, лежала к югу от первой, и на этой находилось озеро. Третья, самая большая из всех, была к юго-западу. Они походили на следы ног какого-то первобытного великана, и Мэтью подумал, что если действительно существуют эти свободные от леса зоны - или хотя бы такие, где чаща не столь perfide, то они представляют собой путь наименьшего сопротивления до Флориды. Может быть, это и есть тот "самый прямой путь", о котором говорил Соломон Стайлз. В любом случае идти по ним казалось несколько легче, чем день за днем прорываться через девственный лес. Мэтью еще заметил несколько мелких надписей "Indien?" в трех далеко отстоящих друг от друга местах, ближайшее из которых было в двадцати милях к юго-западу от Фаунт-Рояла. Он предположил, что знак вопроса отмечает возможную встречу либо с живым индейцем, либо местонахождение какого-либо индейского предмета, или даже услышанный грохот барабанов племени.

Это будет непросто. На самом деле - невероятно трудно.

Можно ли добраться до Флориды? Да, можно. Держа на юго-запад, на юг, снова на юго-запад и перебираясь между этими менее заросшими следами великана. Но, как он сам понимал, он никак не кожаный чулок, и простейший просчет в определении положения солнца может завести его и Рэйчел в Тегге Brutalite.

Но тут все - terre brutalite. Разве не так?

"Это сумасшествие! - подумал он, обескураженный грубой реальностью. - Полное сумасшествие!" Как он даже мог вообразить себе такое? Заблудиться в этих страшных лесах - это же тысячу раз погибнуть!

Он вернул фонарь миссис Неттльз.

- Спасибо, - сказал он, и она услышала в его голосе признание полного поражения.

- Ага, - сказала она, принимая фонарь. - Зверски трудно.

- Не зверски трудно. Просто невозможно.

- Так вы это, выбросите из головы?

Он провел рукой по лбу:

- А что мне делать, миссис Неттльз? Можете вы мне сказать?

Она покачала головой, глядя на него с печальным сочувствием.

- Очень жаль, но не могу.

- И никто не может, - безнадежно проговорил он. - Никто, кроме меня. Сказано, что нет человека, который был бы, как остров... но у меня такое чувство, что я по меньшей мере - отдельный доминион. Не пройдет и тридцати часов, как Рэйчел поведут на костер. Я знаю, что она невиновна, и ничего не могу сделать, чтобы ее спасти. Поэтому... что я должен делать, кроме как строить дикие планы добраться до Флориды?

- Вам нужно ее забыть, - сказала миссис Неттльз. - Жить своей жизнью, а что умерло, то умерло.

- Это разумный ответ. Но во мне тоже что-то умрет в понедельник утром. То, что верит в правосудие. И когда оно умрет, миссис Неттльз, я не буду стоить ни гроша.

- Вы оправитесь. Все живут, как должны жить.

- Все живут, - повторил он с оттенком горькой насмешки. - Это да. Живут. С искалеченным духом и сломанными идеалами живут. Проходят годы, и забывается, что их изувечило и сломало. Принимают это как дар, когда становятся старше, будто увечье и перелом - королевская милость. А тот самый дух надежды и идеалы юной души считают глупыми, мелкими... и подлежащими увечьям и слому, потому что все живут, как должны жить. - Он посмотрел в глаза женщины: - Скажите мне, в чем смысл этой жизни, если правда не стоит того, чтобы за нее сражаться? Если правосудие - пустая оболочка? Если красоту и грацию сжигают дотла, а зло радуется пламени? Должен я рыдать в тот день и сходить с ума или присоединиться к ликованию и потерять душу? Сидеть у себя в комнате? Или пойти на долгую прогулку - только куда мне идти, чтобы не осязать этот дым? И жить дальше, миссис Неттльз, как все живут?

- Я думаю, - сказала она мрачно, - что выбора у вас нет.

На эти слова, раздавившие его своей железной правдой, у него не было ответа.

Миссис Неттльз вздохнула, опустив голову. Ее огромная тень от лампы качнулась.

- Идите спать, сэр, - сказала она. - Уже ничего больше сделать нельзя.

Он кивнул, взял свой потушенный фонарь и сделал два шага к двери. Остановился.

- Знаете... я на самом деле думал, хотя бы очень недолго, что смог бы это сделать. Смог бы, если бы как следует осмелился.

- Что сделать, сэр?

- Стать борцом за правду, - задумчиво сказал он. - Защитником Рэйчел. И когда Соломон Стайлз мне сказал про тех двух рабов, что сбежали - про брата и сестру - и что они почти добрались до Флориды... я подумал... что это возможно. Но я ведь ошибся? Невозможно, и никогда возможно не было. Ну ладно. Так мне пойти лечь? - У него было чувство, что он мог бы проспать год и проснуться с бородой и потеряв ощущение времени. - Доброй ночи. Или уже... доброе утро.

- Брат и сестра? - переспросила миссис Неттльз с озабоченным лицом. - Вы о тех двух рабах, что сбежали... помнится... в самый первый год?

- Да. Стайлз мне говорил, что это было в первый год.

- Те двое, что почти добрались до Флориды? Мистер Корбетт, это же были почти дети!

- Дети?

- Да, сэр. Оукли Ривз и его сестра Дальчин. Я помню, они сбежали, когда умерла их мать. Она была кухаркой. Мальчику было тринадцать, сэр, а сестре - не больше двенадцати.

- Что? Но... Стайлз мне говорил, что их заковали в кандалы. Я думал, они были взрослые!

- О, их действительно заковали, хотя у парнишки была сломана нога. Их посадили в фургон и увезли. Я знала, что они удрали, но понятия не имела, что они добрались так далеко.

- Дети, - повторил Мэтью. Он моргнул, пораженный откровением. - Боже мой! Если двое детей смогли столько пройти...

Он взял фонарь у нее из руки и снова стал рассматривать карту французского исследователя - на этот раз с молчаливым вниманием, говорящим о многом.

- Им было нечего терять, - сказала миссис Неттльз.

- Мне тоже.

- Им было все равно, жить или умереть.

- Мне хочется, чтобы Рэйчел осталась жить. И я тоже.

- И не сомневаюсь, что им кто-то помогал. Кто-то старший, из рабов, собрал им все, что нужно.

- Да, - согласился Мэтью. - Наверное, так и было.

Он повернулся к ней, глаза его горели яростной решимостью.

- А вы не согласитесь сделать то же для меня, миссис Неттльз?

- Нет, не соглашусь! Я намертво против!

- Ну хорошо. Вы выдадите меня, если я сам соберу необходимые предметы? В частности, спички, кремень, нож, одежду и обувь для меня и для Рэйчел и запас еды. Я бы взял все это в доме.

Миссис Неттльз не ответила. Она нахмурилась, и лягушачье зеленоватое лицо иначе как устрашающим назвать было нельзя.

- Я прошу вас только о том, о чем вы однажды просили меня.

- Бог свидетель, не могу я видеть, как вы пуститесь в такое безумие и загубите свою молодую жизнь. А как же магистрат? Вы его бросите?

- Я благодарю Бога, который ваш свидетель, что магистрат Вудворд на пути к выздоровлению. И я ничем не могу ускорить этот процесс.

- Но если вы его так бросите, вы можете его сломать. Об этом вы подумали?

- Подумал. Это горький выбор - между Рэйчел и магистратом. Но перед этим выбором я стою. Я собираюсь написать ему письмо, в котором все объясню. Мне остается только надеяться, что он прочтет и полностью поймет мои рассуждения. Если нет... то нет. Но я надеюсь - верю, - что магистрат поймет.

- А время? Сейчас глубокая ночь.

- Все надо будет собрать и приготовить за двадцать четыре часа. Я хочу ее оттуда забрать и уйти задолго до рассвета.

- Это безрассудство! - сказала она. - Как вы собираетесь получить у Грина ключ? Он же не откроет вам дверь, не пустит туда и обратно!

- Это еще надо будет обдумать.

- И потом куда? Прямо к воротам?

- Нет, - ответил Мэтью. - Через болото, как шли те рабы.

- Ха! Да если пять миль пройдете, будете везучий, как Ангус Мак-Куди!

- Я понятия не имею, кто это, но полагаю, что какой-то удачливый персонаж, ваш земляк. Если это благословение, я за него благодарен. - Он поставил фонарь на стол и измерил пальцами свободной руки расстояния по карте. - Нужен компас, - решил он. - Без него я дороги не найду. - Ему пришла в голову мысль. - Скорее всего компас был у Пейна. Вряд ли он возразил бы, чтобы я поискал у него в доме. И увы, миссис Неттльз, мне придется освободить эту карту из плена.

- Вы мне такого не говорите. Я не хочу знать.

- Хорошо, я ее оставлю пока на месте. Нет смысла афишировать свои намерения.

- За вами погонятся, - сказала она. - Скорее всего погоню поведет мистер Стайлз. Не успеете оглянуться, как вас поймают.

- А зачем за нами гнаться? Ни Рэйчел, ни я ничего для Бидвелла не значат. Он даже больше обрадуется, что никогда не увидит меня, чем ее. Думаю, он пошлет Стайлза поискать на скорую руку, но лишь для очистки совести.

- А я вам говорю, что вы ошибаетесь. Мистер Бидвелл хочет, чтобы все увидели ее сожжение.

- Сомневаюсь, что много останется народу смотреть это представление. - Мэтью вынул свечу из своего фонаря и зажег от горящего фонаря миссис Неттльз. Потом вставил свечу обратно. - Когда я доставлю Рэйчел туда - в безопасное место, в поселок или какой-нибудь форт, - и вернусь, я ему все объясню.

- Постойте. - Миссис Неттльз посмотрела на Мэтью так, будто у него череп треснул сильнее, чем она думала. - Вы что говорите? Вернетесь?

- Правильно. Я отведу Рэйчел во Флориду, но сам там оставаться не собираюсь. Если я по карте и компасу дойду туда, то смогу и вернуться обратно.

- Молодой дурак! Вас никто не отпустит обратно! Нет уж, сэр! Как только испанцы наложат на вас лапы - на граждан Англии, - они вас тут же отправят в собственную проклятую страну! Нет, с Рэйчел они будут обращаться прилично, поскольку она португалка, но вас проведут по улицам, как танцующую обезьяну!

- Это только если они - по вашему выражению - наложат на меня лапы. Я сказал, что отведу Рэйчел в поселок или форт, но не говорил, что сам туда войду. Да... еще одна вещь мне нужна: палка, леска и крючок, чтобы рыбу ловить.

- Вы же городской парнишка, что вы знаете насчет "рыбу ловить"? Ладно, в лесу ваше безумие быстро излечится. Помоги Бог вам и этой бедной женщине, и благослови Он ваши кости, когда они с высосанным мозгом будут лежать в логове какого-нибудь зверя!

- Приятный образ на сон грядущий, миссис Неттльз. А теперь я должен оставить ваше общество, поскольку день у меня обещается напряженный.

Он взял фонарь и пошел к двери, стараясь ступать полегче.

- Минутку, - сказала она. Глаза ее смотрели в пол, на скулах ходили желваки. - Если вы еще об этом не подумали... то подумайте, не зайти ли к ней в дом и не прихватить ли оттуда одежду. Все ее пожитки еще там, думаю. Если же вам нужна лишняя пара сапог... я могла бы помочь.

- Любая помощь будет принята с благодарностью.

Она посмотрела на него острым взглядом:

- Идите спать, а утром на свежую голову подумайте еще раз. Слышите?

- Да. И благодарю вас.

- Вам бы надо меня проклясть, а благодарить, только если я вас сковородкой по голове съезжу!

- Это наводит на мысль о завтраке. Вы меня не разбудите в шесть утра? И можно мне дополнительную порцию бекона?

- Да, - мрачно ответила она. - Сэр.

Мэтью вышел и вернулся к себе. Он залез в кровать, потушил фонарь и лег на спину. В темноте он слышал, как миссис Неттльз идет по коридору к комнате Бидвелла и тихо открывает дверь. Какое-то время ничего не было слышно. Мэтью представил себе, как женщина держит фонарь над кроватью, глядя на своего спящего - и почти безумного - хозяина. Потом послышались ее шаги, идущие по коридору и вниз по лестнице, и все стихло.

Оставалось спать меньше четырех часов, и надо было ими воспользоваться. Действительно, многое предстояло сделать завтра, и почти все не только трудно, но и весьма опасно.

Как получить ключ у Грина? Может быть, что-нибудь придет на ум. Мэтью на это надеялся. И компас - вопрос жизни и смерти. И одежда и обувь для Рэйчел - тоже. Потом следует добыть еды, предпочтительно - вяленую говядину, хотя, если она будет сильно просолена, воды понадобится больше. Надо написать письмо магистрату, и это - самая трудная из работ.

- Бог мой, - шепнул он. - Что же это я делаю?

По крайней мере сто сорок миль. Пешком. Через земли жестокие и коварные, идя путем наименьшего сопротивления, обозначенным давно умершим картографом. До самой Флориды, где он отпустит свою ночную птицу на свободу. А потом обратно? Одному?

Миссис Неттльз права. Он ни черта не знает о том, как ловить рыбу.

Но когда-то он, предоставленный сам себе, выжил четыре месяца в гавани Манхэттена. Он дрался за крошки, воровал и питался падалью в этих городских джунглях. Он выдержал все лишения, потому что должен был выдержать. И то же было на пути с магистратом через мокрый лес по раскисшей земле от таверны Шоукомба. Он заставлял магистрата идти, когда Вудворд хотел все бросить и сесть прямо в грязь. И Мэтью сделал это, потому что должен был сделать.

Двое детей добрались почти до самой Флориды. И добрались бы, не сломай мальчик ногу.

Это возможно. Должно быть возможно. Другого ответа нет.

Но остался вопрос, и он не давал покоя, прогонял сон.

Что же это я делаю?

Мэтью перевернулся на бок, свернулся как младенец, которому предстоит изгнание из утробы в жестокий мир. Он был испуган до мозга тех самых костей, что, по предсказанию миссис Неттльз, будут лежать разгрызенные в логове лесного зверя. Он боялся, и горячие слезы страха жгли глаза, но он смахивал их рукой раньше, чем они могли пролиться. Да, он не борец, не кожаный чулок, не рыбак.

Но он, видит Бог, умеет выживать. И он сделает так, что Рэйчел тоже выживет.

Это можно сделать. Можно. Можно.

Можно!

Он повторял это сотни раз, но на рассвете под крик петухов страх был не меньше, чем в безжалостной темноте.

 

* * *

 

Глава 13

- Мэтью, что с тобой? Только честно.

Мэтью смотрел из открытого окна комнаты магистрата, откуда видны были омытые солнцем крыши и сверкающая синяя вода источника. Стоял полдень, и только что Мэтью видел, как очередной фургон проехал сквозь далекий свет жаркого дня. Сегодня с самого утра почти непрерывно уезжали фургоны и телеги. Скрип колес, глухой топот копыт, пылевая дымка, повисшая занавесом возле ворот. Но самое грустное зрелище являл собою Роберт Бидвелл, в пыльном парике, с выбившейся позади рубашкой, стоявший посреди улицы Гармонии и умолявший жителей не покидать дома. Потом Уинстону и Джонстону удалось увести его к Ван-Ганди, хотя сегодня и было воскресенье. Сам Ван-Ганди уже погрузил пожитки - в том числе свою дурацкую лиру - и отряхнул от ног прах Фаунт-Рояла. Мэтью предположил, что сколько-то бутылок в таверне еще осталось, и в них Бидвелл и пытается утопить муку провидимого поражения.

Мэтью был бы удивлен, если бы из Фаунт-Рояла уехали меньше шестидесяти человек. Конечно, опасения встретить ночь между поселком и Чарльз-Тауном убавляли поток по мере того, как утро сменялось днем, но нашлись, очевидно, и такие, которые предпочли рискнуть ночной поездкой, чем провести хоть один вечер в городе, где правит ведьма. Мэтью предвидел такое же бегство и на следующее утро, вопреки даже тому, что это будет утро казни Рэйчел, поскольку из декларации, столь умно написанной в доме Ланкастера, следовало, что любой сосед может оказаться слугой Сатаны.

Церковь сегодня опустела, но лагерь Исхода Иерусалима переполнился перепуганными жителями. У Мэтью мелькнула мысль, что Иерусалиму воистину свалился в руки горшок с золотом. Громовой голос проповедника взлетал и падал, как терзаемое штормом море, и взлетали и падали в унисон с ним горячечные крики и вопли утонувшей в страхе публики.

- Мэтью, что с тобой? - снова спросил лежащий на кровати Вудворд.

- Я просто задумался, - ответил Мэтью. - Подумал, что... хотя солнце ярко светит и небо синее... день сегодня очень пасмурный.

С этими словами он закрыл ставни, которые только минуту назад открыл. Потом он вернулся к стулу у кровати магистрата и сел.

- Что-нибудь... - Вудворд запнулся, потому что голос у него все еще был слаб. Горло снова заметно болело, ныли кости, но он не хотел приставать к Мэтью с этими тревожащими вестями накануне казни. - Что-нибудь случилось? У меня слух, похоже, отказывает, но... кажется, я слышал колеса фургонов... и сильную суматоху.

- Некоторые жители решили уехать из города, - объяснил Мэтью, стараясь говорить небрежно. - Подозреваю, что это как-то связано с сожжением. На улице произошла неприглядная сцена, когда мистер Бидвелл встал посередине, пытаясь их отговорить.

- Ему это удалось?

- Нет, сэр.

- Ах, бедняга. Я ему сочувствую, Мэтью. - Вудворд положил голову на подушку. - Он сделал все, что мог... но Дьявол смог больше.

- Согласен, сэр.

Вудворд повернулся получше посмотреть на своего клерка.

- Я знаю, что мы последнее время... во многом были несогласны. Я сожалею о любых сказанных мною суровых словах.

- Я тоже.

- Я также понимаю... какие у тебя сейчас должны быть чувства. Подавленность и отчаяние. Потому что ты все еще веришь в ее невиновность. Прав ли я?

- Вы правы, сэр.

- И ничем... ничего я не могу сказать или сделать, чтобы тебя переубедить?

Мэтью вымученно улыбнулся:

- А я вас, сэр?

- Нет, - твердо ответил Вудворд. - И я подозреваю, что... мы никогда в этом деле не найдем общий язык. - Он вздохнул, на лице его отразилось страдание. - Ты, конечно, не согласишься... но я призываю тебя отложить в сторону очевидные эмоции и рассмотреть факты, как это сделал я. Свой приговор я вынес... на основании этих фактов, и только фактов. Не на основе физической красоты обвиняемой... или ее мастерстве выворачивать слова... или злоупотреблять разумом. На фактах, Мэтью. У меня не было иного выбора... как объявить ее виновной, и приговорить именно к такой смерти. Как ты не можешь понять?

Мэтью не ответил - смотрел на собственные сложенные руки.

- Никто никогда мне не говорил, - тихо сказал Вудворд, - что быть судьей легко. На самом деле мне было обещано... моим учителем... что это как железный плащ: раз надев его, никогда не снимешь. Оказалось, что это - вдвойне правда. Но... я всегда старался быть справедливым и старался не ошибаться. Что еще я могу сделать?

- Больше ничего, - ответил Мэтью.

- А! Тогда, быть может... мы все-таки еще найдем общий язык. Ты это будешь понимать куда лучше... когда сам наденешь железный плащ.

- Не думаю, что это случится, - прозвучал ответ, который Мэтью даже не успел обдумать.

- Это ты говоришь сейчас... и это в тебе говорят молодость и отчаяние. Твое оскорбленное чувство... правоты и неправоты. Тебе сейчас видна темная сторона луны, Мэтью. Казнь заключенного... никогда не бывает радостным событием, каково бы ни было преступление. - Он закрыл глаза: силы покидали его. - Но какая радость... какая легкость... когда удается найти истину и возвратить свободу невиновному. Одно это... оправдывает железный плащ. Ты это сам увидишь... когда Бог даст.

Легкий стук в дверь объявил о посетителе.

- Кто там? - спросил Мэтью.

Дверь открылась. На пороге стоял доктор Шилдс со своим саквояжем. Мэтью заметил, что со времени убийства Николаса Пейна доктор так и ходил осунувшись, с запавшими глазами - такой, каким нашел его Мэтью тогда в лазарете. Если честно, то Мэтью казалось, будто доктор страдает под собственным железным плащом. Чуть влажное лицо Шилдса стало молочно-бледным, глаза слезились и покраснели под увеличительными стеклами очков.

- Извините за вторжение, - произнес он. - Я принес магистрату дневную дозу.

- Входите, доктор, входите! - Вудворд даже сел в постели, с нетерпением ожидая целительного средства.

Мэтью встал и отошел, чтобы доктор Шилдс мог дать лекарство. Доктор сегодня утром еще раз - как вчера - предупредил, чтобы магистрату не говорили о происходящих в Фаунт-Рояле событиях, на что у Мэтью хватило бы собственного здравого смысла без всяких предупреждений. Доктор согласился с Мэтью, что, хотя магистрат, кажется, и поправляется, лучше будет не напрягать его здоровье разрушительными новостями.

Когда лекарство было проглочено и Вудворд снова улегся ожидать драгоценного сна, Мэтью вышел за доктором Шилдсом в коридор и закрыл дверь.

- Скажите мне, - начал Мэтью осторожно, - ваше честное и профессиональное мнение: когда можно будет увезти магистрата?

- Ему с каждым днем все лучше. - Очки съехали вниз по носу, и доктор подвинул их на место. - Я очень доволен его реакцией на лекарство. Если все пойдет хорошо... я бы сказал, через две недели.

- Что значит "если все пойдет хорошо"? Он ведь вне опасности?

- Его состояние было весьма серьезным. Угрожающим, как вы отлично понимаете. Сказать, что он вне опасности, было бы излишним упрощением.

- Я понял вас так, что вы довольны его реакцией на лекарство.

- Да, доволен, - с упором произнес Шилдс. - Но я должен вам кое-что сказать про это средство. Я его создал сам из того, что у меня есть. И намеренно усилил его настолько, насколько осмелился, чтобы подстегнуть тело увеличить кровоток, и тем самым...

- Да-да, - перебил Мэтью. - Насчет застойной крови я все это знаю. Что там с лекарством?

- Оно... как бы это лучше сказать... весьма экспериментальное. Я никогда не давал именно эту пропись и именно в таких сильных дозах.

Мэтью теперь начинал понимать, к чему ведет доктор.

- Да, я слушаю.

- Лекарство создано достаточно сильным, чтобы улучшить его самочувствие. Уменьшить болевые ощущения. Вновь... разбудить природные процессы исцеления.

- Другими словами, - сказал Мэтью, - это сильный наркотик, который дает ему иллюзию хорошего состояния?

- Слово "сильный" - это, боюсь... гм... недооценка. Правильный термин - "геркулесовский".

- То есть без этого средства он вернется к состоянию, в котором был до того?

- Этого я не знаю. Но я знаю определенно, что лихорадка отступила и дыхание стало намного свободнее. Также улучшилось состояние горла. Итак: я сделал то, что вы от меня требовали, молодой человек. Я вернул магистрата от врат смерти... и он заплатил за это зависимостью от лекарства.

- Что означает, - мрачно добавил Мэтью, - что магистрат зависим также и от изготовителя лекарства. На всякий случай, если в будущем я вздумаю преследовать вас за убийство Николаса Пейна.

Шилдс вздрогнул и приложил палец к губам, прося Мэтью умерить голос.

- Нет, вы ошибаетесь, - сказал он. - Я клянусь вам. При составлении лекарства это не учитывалось. Я уже сказал: я воспользовался тем, что было в наличии, в тех дозах, которые я счел достаточными для данного случая. Что же касается Пейна... не будете ли вы так любезны мне о нем более не напоминать? Извините, но я требую, чтобы это прекратилось.

Мэтью увидел в глазах доктора вспышку, будто в нем повернулся нож боли, - мимолетную, тут же исчезнувшую, будто ее и не было.

- Хорошо, - сказал он. - Что будет дальше?

- Я собираюсь, когда свершится казнь, начать разбавлять дозу. Останутся те же три стакана в день, но один из них будет иметь половинную силу. Далее, если все пойдет без осложнений, мы снизим до половины силу второго стакана. Айзек - сильный человек с сильной конституцией. Я надеюсь, что его тело продолжит выздоровление собственными силами.

- Но вы не станете возвращаться к ланцету и банкам?

- Нет. Эти дороги мы уже прошли.

- А что вы скажете о его перевозке в Чарльз-Таун? Выдержит он ее?

- Возможно, да, возможно, нет. Я не могу сказать.

- И ничего больше для него сделать невозможно?

- Невозможно, - подтвердил Шилдс. - Теперь все зависит от него... и от Бога. Но у него лучше самочувствие и лучше дыхание. Он может разговаривать. Это - учитывая, как мало у меня под рукой было лекарств, - я бы назвал своего рода чудом.

- Да, - согласился Мэтью. - Согласен с вами. Я... не хотел бы казаться неблагодарным за все, что вы сделали. И понимаю, что в этих обстоятельствах вы проявили искусство, достойное восхищения.

- Спасибо, сэр. Быть может, здесь было больше удачи, чем искусства... но я сделал все, что мог.

Мэтью кивнул.

- Да... вы уже осмотрели тело Линча?

- Осмотрел. Судя по свертыванию крови, я считаю, что его убили в промежутке от пяти до семи часов до того, как нашли тело. Рана на горле наиболее страшная, но еще он получил две колотые раны в спину. Удары были направлены сверху вниз, обе раны проникают в привое легкое.

- Так что его ударил кто-то, стоявший над ним и за спиной?

- Похоже на то. Потом, я думаю, ему оттянули голову назад и нанесли рану на горле.

- Наверное, он сидел за столом, - сказал Мэтью. - Разговаривал с тем, кто его убил. А потом, когда он лежал на полу, были сделаны все эти разрезы.

- Да. Когтями Сатаны. Или какого-то неизвестного демона.

Мэтью не собирался вступать по этому поводу в спор с доктором Шилдсом и потому сменил тему.

- А как мистер Бидвелл? Пришел в себя?

- К сожалению, нет. Он сидит сейчас в таверне с Уинстоном и напивается сильнее, чем мне приходилось его видеть. Не могу его осудить. Все вокруг рассыпается в прах, и теперь, когда появились новые, еще не опознанные ведьмы... город вскоре опустеет. В эту ночь я спал - это, кстати, был очень недолгий сон - с Библией в обоих концах кровати и с кинжалом в руке.

Мэтью подумал, что в руках Шилдса ланцет - куда более смертоносное оружие, чем кинжал.

- Нет нужды бояться. Удар нанесен, и лисе не нужно больше ничего делать, как только ждать.

- Лисе? То есть вы хотите сказать - Сатане?

- Я хотел сказать то, что сказал. Извините, доктор, у меня тут кое-какие дела.

- Да, конечно. Увидимся ближе к вечеру.

* * *

Мэтью вернулся к себе. Выпив воды, он взял в руки компас черного дерева, найденный утром в доме Пейна. Это был прекрасный прибор размером с ладонь, с синей стальной иглой над напечатанной на бумаге диаграммой, указывающей градусы направления. Мэтью понимал, что этот компас - главный пример явления магнетизма: иголка магнетизируется - способом, который Мэтью до конца не понимал, - таким образом, что указывает на север.

В обескровленном доме Пейна Мэтью ждали и другие открытия - помимо пятна размером с человека на полу под лежанкой, где половицы были отодраны, а потом наспех приколочены на место. Матерчатый мешок с кожаной лямкой содержал эти другие находки: нож с семидюймовым лезвием и рукояткой слоновой кости, замшевые ножны с поясом, пара сапог до колен, вполне пригодных, если подложить тряпок в носок. Еще Мэтью нашел пистолет Пейна и шомпол для заряжания, но так как он абсолютно ничего не знал о том, как заряжать, взводить и пускать в ход это своенравное оружие, попытки его использовать могли привести к тому, что он прострелил бы себе голову.

Еще многое надо было сделать, поскольку решение Мэтью принял.

Около полудня это решение - до той минуты еще нетвердое - застыло окончательно. Он прогулялся к полю казни и подошел прямо к костру со столбом. Здесь он стоял, представляя себе этот ужас, но не настолько было испорчено его воображение, чтобы дать полную и красочную картину. Фаунт-Роял ему не спасти, но он еще может не дать лисе сожрать жизнь Рэйчел.

Это возможно, и он это сделает.

Мэтью направлялся к тюрьме, известить Рэйчел, как вдруг замедлил шаги. Конечно, она должна знать заранее... должна ли? А если к вечеру его решимость дрогнет, а она будет ждать в темноте защитника, который так и не придет? Если не удастся ни хитростью, ни силой отобрать у Грина ключ, следует ли Рэйчел ждать в надежде на свободу?

Нет. От такой пытки он ее избавит.

И Мэтью повернул прочь от тюрьмы, далеко не дойдя до ее двери.

Сейчас, у себя в комнате, Мэтью сел за стол с ящиком документов в руках. Открыв его, он аккуратно выложил на стол три чистых листа бумаги, перо и чернильницу.

Еще секунду он приводил в порядок мысли. Потом начал писать.

Дорогой Айзек!

Вы уже знаете, что я вывел Рэйчел из тюрьмы. Я сожалею об огорчениях, которые доставил Вам этот мой поступок, но я не мог поступить иначе, поскольку знаю о ее невиновности и не могу представить доказательства.

Мне теперь известно, что Рэйчел была пешкой в планах людей, желающих уничтожения Фаунт-Рояла. Это было осуществлено с помощью техники манипуляции сознанием, которую называют "животным магнетизмом" и которая, насколько я понимаю, будет для Вас такой оке загадкой, какой была для меня. Крысолов Фаунт-Рояла был не тем, за кого он себя выдавал, а мастером подобных манипуляций. Он обладал способностью рисовать в воздухе картины и показывать их людям. Эти картины могли казаться истинной реальностью, если не считать отсутствия некоторых важных деталей, на которые я указывал в нашем разговоре. Увы, доказать это я не могу. Об истинной личности Линча я узнал от мистера Дэвида Смайта из театра "Красный Бык", а мистер Смайт знал так называемого Линча...

Мэтью остановился. Все это звучало полным безумием! Что подумает магистрат, читая этот лепет?

Пиши дальше, подстегнул он себя. Пиши.

...по цирку в Англии, где они служили несколько лет назад. Я не хочу продолжать эти путаные речи и тревожить Вас; достаточно сказать, что я был уничтожен, когда мистер Смайт со всеми актерами покинул город, поскольку он был моей последней надеждой доказать невиновность Рэйчел.

Я весьма беспокоюсь о безопасности мистера Бидвелла. Человек, который убил Линча, сделал это, чтобы не открылась его истинная личность. Это тот самый человек, который все время стоял за планами уничтожения Фаунт-Рояла. Я думаю, что мне известна причина, но так как у меня нет доказательств, то это не важно. Так вот о безопасности мистера Бидвелла: если в ближайшее время Фаунт-Роял не опустеет полностью, жизнь мистера Бидвелла окажется под угрозой. Чтобы спастись, ему, быть может, придется оставить свое творение. Мне горестно передавать такие мысли, но очень важно, чтобы мистер Уинстон оставался рядом с мистером Бидвеллом днем и ночью. Мистеру Уинстону я доверяю полностью.

Пожалуйста, поверьте мне, сэр, когда я говорю Вам: я не сошел с ума и не попал под власть чар. Но я не могу и не буду смотреть на такое грубое поругание правосудия. Я отведу Рэйчел во Флориду, где она сможет объявить себя сбежавшей рабыней или пленницей англичан и тем самым получить убежище на испанской территории.

Да, я слышу Ваш негодующий рев, сэр. Прошу Вас, успокойтесь и дайте мне объяснить. Я собираюсь вернуться. Когда - не знаю. Что со мной будет после возвращения, я также не знаю. Об этом будете судить Вы, и я предаю себя в Ваши руки. В то же время я буду надеяться, что удастся найти мистера Смайта и побудить его говорить, поскольку он разъяснит Вам все. И еще, сэр, очень важно вот что: обязательно попросите мистера Смайта объяснить, отчего его семья ушла из цирка. Вы тогда многое поймете.

Как я уже сказал, я обязательно собираюсь вернуться. Я - английский подданный и не желаю отказываться от этого звания.

Мэтью остановился. Следующие фразы надо было обдумать.

Сэр, на случай, если по прихоти судьбы или по воле Божией я не вернусь, я хочу здесь и сейчас поблагодарить Вас за то, что Вы были в моей жизни. Хочу поблагодарить Вас за Ваши уроки, Ваши труды и...

Пиши дальше, сказал он себе.

...Вашу любовь. Быть может, Вы в тот день пришли в приют не для того, чтобы искать сына, но Вы нашли его.

Или, точнее говоря, сэр, Вы его создали. Мне бы хотелось думать, что я был Вам таким же хорошим сыном, каким был бы Томас. Видите, сэр, Вы достигли огромных успехов в формировании человека, если позволено так громогласно говорить о себе самом. Вы дали мне то, что я считаю величайшим даром: чувство собственной ценности и понимание ценности других.

И только потому, что я понимаю таковую ценность, я решил освободить Рэйчел из тюрьмы и избавить от несправедливой участи. Это решение принял я, и только я. Когда сегодня ночью я пойду в тюрьму за нею, она не будет знать о моих намерениях.

Вы действительно никоим образом не могли знать, что Рэйчел невиновна. Вы уверенно следовали правилам и ограничениям закона, предписанным для дел такой природы. Поэтому Вы пришли к единственному возможному для Вас выводу и предприняли необходимые действия. Делая то, что сделал я сегодня ночью, я надел на себя собственный железный плащ и предпринял единственное действие, которое было мне доступно.

Кажется, это все, что я должен был сказать. Закончу тем, что пожелаю Вам доброго здоровья, долгой жизни и неомраченного счастья, сэр. Я надеюсь снова увидеть Вас в будущем. И еще раз прошу: озаботьтесь безопасностью мистера Бидвелла.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Мэтью

Он хотел надписать собственную фамилию, но вместо этого поставил последнюю точку.

Мэтью.

Аккуратно сложив листы, он сунул их в конверт, взятый из стола в кабинете Бидвелла. На передней стороне конверта он надписал "Магистрату Вудворду", потом взял свечу и запечатал письмо несколькими каплями воска.

Сделано.

* * *

Наползал вечер - постепенно, как свойственно вечерам. В выцветающих лиловых сумерках с последним смелым алым мазком солнца на изнанке облаков западного горизонта Мэтью взял фонарь и вышел.

Хотя шел он медленно и небрежно, у него была иная цель, помимо разглядывания вида умирающего города на закате. За ужином он спросил у миссис Неттльз, где живет Ганнибал Грин, и был информирован об этом короткой и неодобрительной фразой. На улице Трудолюбия стоял небольшой выбеленный дом, очень близко к перекрестку и к источнику. К счастью, это было куда ближе лагеря Иерусалима, освещенного огнем, от которого доносились то громогласные, то визгливые ламентации, предназначенные для отпугивания демонов ночи. Справа от дома Грина виднелся ухоженный цветочный сад, указывая, что либо великан-тюремщик имеет разнообразные интересы, либо что он благословен женой, обладающей - да, это так - умением обращаться с зеленью.

Ставни были приоткрыты всего на несколько дюймов. Изнутри пробивался желтый свет лампы. Мэтью обратил внимание, что ставни всех еще обитаемых домов закрыты - в такой теплый вечер исключительно для того, чтобы защититься от вторжения демонов, которых сейчас разгонял преподобный Иерусалим. Улицы были пустынны, если не считать нескольких бродячих собак да иногда - человека, быстро перебегавшего откуда-то куда-то. Мэтью также не мог не заметить тревожащее число фургонов, набитых мебелью, домашней утварью, корзинами и прочим, готовых отбыть на рассвете. Интересно, сколько сейчас семейств лежат на голом полу, коротая бессонную ночь до восхода?

Мэтью стоял посередине улицы Трудолюбия и глядел от дома Грина в сторону особняка Бидвелла, рассматривая окна, видные в этом ракурсе. Рассмотрев то, что хотел увидеть, он направился обратно.

Когда он пришел, Уинстон и Бидвелл сидели в гостиной. Первый читал цифры из гроссбуха, а второй сидел, обмякший, с посеревшим лицом, в кресле, закрыв глаза, и рядом с ним на полу стояла пустая бутылка. Мэтью подошел спросить, как Бидвелл себя чувствует, но Уинстон поднял руку, предупреждая вопрос, и Мэтью по выражению его лица понял, что хозяин Фаунт-Рояла не будет рад проснуться под чужими взглядами. Мэтью вышел и тихо поднялся по лестнице.

У себя в комнате он обнаружил на комоде пакет, обернутый белой вощеной бумагой. Развернув его, он увидел каравай плотного черного хлеба, кусок вяленой говядины размером с кулак, дюжину ломтей солонины и четыре колбасы. Он также увидел, что на кровати у него лежат три свечи, пакет спичек, заткнутая пробкой бутылка с водой и - подумать только! - моток кетгутовой лески с небольшим свинцовым грузиком и уже привязанным крючком, острый конец которого был закрыт кусочком пробки. Миссис Неттльз сделала все, что в ее силах, а палку для удилища предстояло найти ему.

Позже вечером пришел доктор Шилдс дать магистрату третью дозу. Мэтью остался у себя, лежа на кровати и глядя в потолок. Где-то через час раздался буйный голос пьяного Бидвелла, потом его шаги вверх по лестнице, и шаги человека - нет, двух, - помогавших ему подняться. Мэтью слышал, как произносится в качестве ругательства имя Рэйчел, а также имя Божие поминается всуе. Голос Бидвелла постепенно затихал и наконец смолк. Дом беспокойно засыпал накануне казни.

Мэтью ждал. Когда уже долго не было слышно никаких звуков и внутренние часы подсказали, что полночь миновала, Мэтью тяжело вздохнул, выдохнул и встал.

Ему было страшно, но он был готов.

Он зажег спичку, засветил фонарь и поставил его на комод, потом намылился и побрился. Про себя он отметил, что следующая такая возможность представится лишь через несколько недель. Он воспользовался ночным горшком, а потом вымыл руки, надел пару чистых чулок, песочного цвета бриджи и чистую белую рубашку. Разорвал другую пару чулок и засунул их в носки сапог. Всунул ноги в сапоги и туго натянул голенища на икры. В мешок, ставший тяжелым от еды и прочих предметов, он сунул кусок мыла и смену одежды. Письмо с объяснением он положил на видное место, на кровать. Потом закинул лямку мешка на плечо, взял фонарь и тихо открыл дверь.

Панический страх ударил в сердце. Еще можно передумать, мелькнула мысль. Сделать два шага назад, закрыть дверь и... забыть?

Нет.

Мэтью вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он зашел к магистрату и зажег фонарь с двумя свечами, который ранее сюда принес снизу. Открыв ставни, он поставил фонарь на подоконник.

Магистрат издал неразборчивый звук. Не стон - просто какая-то фраза в приснившемся зале суда. Мэтью постоял возле кровати, глядя на лицо Вудворда и видя не магистрата, но того человека, который приехал в приют и вывел Мэтью в такую жизнь, какая ему и присниться не могла.

Он чуть не коснулся плеча Вудворда жестом нежности, но сдержался. Вудворд дышал хорошо, хотя несколько хрипло, слегка приоткрыв рот. Мэтью мысленно произнес быструю молитву, прося Бога защитить здоровье и счастье этого доброго человека, и больше медлить не было времени.

В кабинете Бидвелла опять скрипнула эта проклятая половица, и Мэтью чуть не выскочил из украденных сапог. Он снял карту с гвоздя, аккуратно вынул из рамы, сложил и сунул в мешок.

Внизу - после мучительно медленного спуска, стараясь избежать предательских тресков и скрипов, от которых Бидвелл мог бы, шатаясь, вывалиться в коридор, - Мэтью остановился в гостиной и посветил фонарем на каминные часы. Было почти без четверти час.

Он вышел из особняка, закрыл дверь и, не оборачиваясь, зашагал под звездным полем. Фонарь он держал сбоку и низко, закрывая его своим телом, чтобы дозорный у ворот - если в городе остался человек, настолько храбрый или безрассудный, что готов сидеть на башне всю ночь, - не заметил движущийся огонь и не поднял тревогу.

На перекрестке он свернул на улицу Истины и направился прямо к дому Ховартов. Дом пришел в запустение без людей и был еще страшнее от того, что поблизости был найден зверски убитый его хозяин. Открывая дверь и переступая порог при свете фонаря, Мэтью не мог не подумать о возможном призраке с разорванным горлом, который бродит внутри в вечных поисках Рэйчел.

Призраков не обнаружилось, зато крыс было в избытке. Мэтью был встречен блеском красных глазок и острых зубов под подрагивающими усами: он точно не был желанным гостем. Крысы метнулись по норам, и хотя увидел Мэтью только штук пять-шесть, казалось, что целая армия их оккупировала стены. Поискав, Мэтью нашел половицу, которую поднимали, чтобы обнаружить спрятанных кукол, а потом вышел в другую комнату, где стояла кровать. Одеяло и простыни, скомканные, так и валялись, частично свалившись на пол, с того мартовского утра, когда увели Рэйчел.

Мэтью нашел пару сундуков - в одном были вещи Дэниела, в другом - Рэйчел. Он выбрал для нее два платья, оба с длинным подолом и рукавами - как ради моды, так и ради удобства. Одно было кремовое, легкое, которое, как решил Мэтью, подойдет для передвижения в теплую погоду. А другое - потемнее и поплотнее, из синей набивной ткани, которое показалось ему универсальным. На дне чемодана обнаружились две пары простых башмаков. Мэтью сунул одну пару себе в мешок, одежду перекинул через руку и с радостью оставил этот печальный разбитый дом его нынешним обитателям.

Следующим местом его назначения была тюрьма. Но внутрь он пока входить не стал. Осталось еще одно, главное препятствие, и оно носило имя Ганнибал Грин. Капельки пота выступили у Мэтью на щеках и на лбу, а внутренности превратились в студень при мысли обо всех возможных неудачах.

Одежду и мешок с лямкой он оставил в высокой траве возле тюрьмы. Если все пойдет так, как он надеется, то он не будет отсутствовать настолько долго, чтобы крысы нашли и обследовали пакет с едой.

Потом Мэтью настроился на предстоящую ему работу и зашагал к дому Грина.

Шагая на запад по улице Истины, он оглядывался по сторонам, просто на всякий случай - и вдруг остановился как вкопанный, и сердце сделало бешеный скачок. Мэтью вперился назад, в темноту, в сторону тюрьмы.

Свет. Его уже не было, но Мэтью видел очень короткую вспышку на правой стороне улицы, в семидесяти или восьмидесяти футах.

Он остановился в ожидании, сердце стучало так, что Мэтью испугался, как бы Бидвелл не проснулся от стука и не решил, что в город входит корпус ночных барабанщиков.

Но если этот свет и показался, то уже погас. Или скрылся, когда тот, кто его нес, нырнул под защиту изгороди или стены, мрачно подумал Мэтью.

И пришла еще одна мысль, на этот раз имеющая мрачные последствия: а если это кто-то из жителей увидел его фонарь и вышел за ним проследить? Он подумал, что его можно было принять либо за воплощение самого Сатаны, либо за мелкого демона, рыщущего в глухую ночь по Фаунт-Роялу в поисках новой жертвы. Один пистолетный выстрел способен положить конец его планам и, быть может, жизни, и даже один крик может иметь те же последствия.

Мэтью ждал. Очень хотелось погасить лампу, но это значило бы воистину признать, что он занят нечестивым делом. Мэтью вгляделся. Больше света не было, если он вообще был.

Время шло. Надо продолжать, что начал. Мэтью пошел дальше, то и дело оглядываясь, но признаков слежки не замечал. Вскоре он оказался перед домом Грина.

Вот и настал момент истины. Если в ближайшие секунды Мэтью постигнет неудача, все будет кончено.

Он проглотил ком застывшего в груди страха и подошел к двери. Потом, пока не утратил решимости, сжал кулак и постучал.

 

* * *

 

Глава 14

- Кто... кто там?

Мэтью оторопел. В голосе Грина звучал самый настоящий испуг. Такова была двойная сила убийства и страха - люди стали бояться даже в своих домах.

- Это Мэтью Корбетт, сэр, - ответил он, ободренный ужасом в голосе Грина. - У меня к вам дело.

- Корбетт? Господи, парень! Да ты знаешь, который сейчас час?

- Да, сэр, знаю. - Тут начиналась необходимая ложь. - Меня послал магистрат Вудворд.

Поразительно, как гладко слетает ложь с отчаявшегося языка!

Что-то произнес в доме женский голос, неразборчиво, и Грин ответил:

- Это клерк магистрата! Надо открыть!

Слетела щеколда, дверь приоткрылась. Грин выглянул: рыжая грива спутана, борода - как воронье гнездо. Убедившись, что перед дверью стоит всего лишь Мэтью, а не демон восьми футов ростом, он открыл пошире.

- Чего там надо, парень?

Мэтью увидел крупную, но не уродливую женщину, стоявшую в дверях позади Грина. В одной руке она держала фонарь, а на другой - рыжего и большеглазого ребенка лет двух или трех.

- Магистрат желает, чтобы к нему привели мадам Ховарт.

- Как? Сейчас?

- Да, сейчас. - Мэтью огляделся. В соседних с Грином домах свет не зажегся: свидетельство либо страха, либо того, что там не осталось людей.

- Ее же через три-четыре часа поведут на костер!

- Вот почему он желает видеть ее сейчас, чтобы дать ей последнюю возможность раскаяться. Так требует закон. - Еще одна легко произнесенная ложь. - Он ее ждет.

Мэтью показал в сторону особняка Бидвелла. Грин нахмурился, но наживку проглотил. Он вышел из дверей в длинной серой рубахе. Посмотрел в сторону особняка и в окне наверху увидел свет.

- Он бы предпочел сам прийти в тюрьму, но слишком болен, - пояснил Мэтью. - Поэтому мне придется пройти с вами в тюрьму, забрать осужденную, а потом мы с вами отведем ее к магистрату.

Грин был весьма не в восторге, но так как он был тюремщиком, а это - официальное дело, отказаться он не мог.

- Ладно, - сказал он. - Погоди минутку, я оденусь.

- Если можно, у меня к вам вопрос, - сказал Мэтью раньше, чем Грин скрылся за дверью. - Не скажете, сегодня есть люди на дозорных башнях?

Грин фыркнул:

- А ты бы стал там сидеть один, когда на тебя того и гляди что-нибудь сверху рухнет и устроит, как с беднягой Линчем? Каждый житель Фаунт-Рояла - мужчина, женщина или ребенок - из тех, что еще остались, - сегодня сидит у себя в доме за запертыми дверьми и ставнями!

- Вот я о том же, - сказал Мэтью. - Нехорошо получается, что вам приходится оставлять жену и ребенка одних. В смысле, без защиты. Но дело официальное, ничего не попишешь.

Грин был ошарашен этой мыслью, но буркнул:

- Вот именно. Так что нечего тут зря пережевывать.

- Ну... вообще-то у меня есть предложение, - проговорил Мэтью. - Времена сейчас очень опасные, я сам знаю. Поэтому можете просто дать мне ключ, и я отведу мадам Ховарт к магистрату. До казни ее вряд ли придется уводить обратно в камеру. Конечно, я не решусь к ней подойти без пистолета или шпаги. У вас они есть?

Грин уставился на Мэтью.

- А ну-ка постой, - сказал он. - Слыхал я толки, что ты неровно дышишь к ведьме.

- Да? Ну... в общем, так это было. Было. Она меня ослепила, и я не видел ее истинной сути, пока сидел за решеткой. Но с тех пор я - с помощью магистрата - понял глубины ее коварства.

- Еще говорят некоторые, что ты сам обращен в демона, - сказал Грин. - Лукреция Воган такое говорила на воскресной службе в лагере преподобного.

- Правда?

"Чертова баба!"

- Ага, и говорила, что ты можешь быть с ведьмой заодно. А преподобный Иерусалим сказал, что ты возжелал ее плоти.

Очень трудно было Мэтью сохранять внешнее спокойствие, когда внутри все бушевало.

- Мистер Грин, - проговорил он, - это я прочел ведьме приговор о казни. Будь я на самом деле демоном, я бы просто заворожил магистрата и не дал бы ему признать ее виновной. У меня для этого были все возможности.

- А преподобный говорил, что это ты мог напустить болезнь на Вудворда, чтобы он помер, не успев вынести приговор.

- Я был главным предметом тирад преподобного? Если так, надо мне у него хотя бы долю попросить в тех монетах, что он нажил на моем имени!

- Главным предметом был Дьявол, - ответил Грин. - И как нам выбраться из этого города, сохранив на себе шкуры.

- Когда преподобный сделает свою работу, шкуры на вас останутся, но кошельков не будет. - Мэтью уклонялся от главной своей задачи, а это нехорошо. - Но, пожалуйста... давайте выполним просьбу магистрата. Как я уже сказал, вы можете дать мне ключ, а я...

- Нет, - прервал его Грин. - Уж как мне ни неохота сейчас покидать дом, заключенная на моей ответственности, и ни одна рука не откроет ее замок, кроме моей. Потом я отведу вас обоих к магистрату.

- Но, мистер Грин... я думаю, что в свете причин для вас остаться и... - Мэтью говорил в пустоту, потому что великан-тюремщик уже скрылся в своем доме.

План, так тщательно продуманный, начал расползаться. Очевидно, Грин сомневается в намерениях Мэтью. Кроме того, рыжебородый монолит верен долгу настолько, что готов оставить жену и ребенка в вечер сатанинской охоты. Мэтью мог бы похвалить этого человека, если бы не честил его сейчас на все лады.

Через несколько минут Грин появился снова, в той же ночной рубахе поверх бриджей и сапог. На шее у него висел кожаный шнурок с двумя ключами. В левой руке он держал фонарь, а правая лапища, к большой тревоге Мэтью, тащила палаш, которым быка можно было бы обезглавить.

- Не забудь, - сказал Грин жене, - держи дверь на запоре! И если кто-нибудь попытается влезть, ори так, чтобы легкие лопнули! - Он закрыл дверь, накинул щеколду и повернулся к Мэтью. - Ладно, пошли! Ты впереди!

Настало время, подумал Мэтью, прибегнуть к запасному плану.

Единственная проблема состояла в том, что запасного плана у него не было.

Мэтью провел Грина к тюрьме. Он не оборачивался, но, судя по тому, как шевелились волосы у него на загривке, Грин держал палаш острием ему в шею. На улице Гармонии залаяла собака, другая ответила ей с Трудолюбия, и эта мелодия тоже вряд ли успокоила нервы тюремщика.

- А почему мне об этом не сказали? - спросил Грин, уже подходя к тюрьме. - Если это необходимое требование закона. Что, нельзя было сделать это днем?

- Закон гласит, что осужденному по делу о колдовстве должна быть предоставлена возможность покаяния не более чем за шесть и не менее чем за два часа до казни. Это называется закон о... гм... конфессиато. - Если Иерусалиму сошел с рук обряд санктимонии, то почему бы Мэтью не воспользоваться той же стратегией? - Обычно магистрат приходит в камеру осужденного вместе со священником, но в данном случае это невозможно.

- Да, теперь понятно, - согласился Грин. - Но все равно - почему меня не предупредили?

- Вас должен был предупредить мистер Бидвелл. Он этого не сделал?

- Нет. Он болен.

- Ну вот, видите сами. - Мэтью пожал плечами.

Они вошли в тюрьму - Мэтью по-прежнему впереди. Рэйчел обратилась к огням, а не к людям, которые их несли, и голос ее был усталый и обреченный:

- Уже пора?

- Почти, мадам, - сурово ответил Мэтью. - Магистрат желает видеть вас, чтобы предоставить вам возможность покаяться.

- Покаяться? - Она встала. - Мэтью, что это значит?

- Я предлагаю вам молчать, ведьма, ради вашего же блага. Мистер Грин, откройте камеру.

Он отступил в сторону, лихорадочно думая, что же делать дальше, когда ключ повернется.

- А ну-ка встань там, от меня подальше, - потребовал Грин, и Мэтью подчинился.

Рэйчел подошла к решетке, с грязными волосами и лицом, и пронзила Мэтью янтарными глазами.

- Я вам задала вопрос. Что все это значит?

- Речь идет о вашей жизни после того, как вы отсюда выйдете, ведьма. О послежизни в далеком отсюда царстве. А теперь будьте добры придержать язык.

Грин вложил ключ в замок, повернул и открыл дверь камеры.

- Порядок. Выходите. - Рэйчел стояла, держась за прутья решетки. - Так велит закон конфессиато! Идите, магистрат ждет!

Мысли Мэтью метались как бешеные. Перед ним были два ведра в камере Рэйчел - одно для воды, другое для телесных отправлений. Немного, но ничего другого ему придумать не удалось.

- Видит Бог! - сказал он. - Кажется, ведьма хочет нам бросить вызов, мистер Грин! Она, похоже, отказывается выходить! - Он ткнул в нее пальцем, показывая в дальний угол камеры. - Ведьма, вы выйдете сами или нам вас вытащить?

- Я не...

- Видит Бог, мистер Грин! Она оскорбляет магистрата даже в этот последний час! Вы выйдете или будете создавать затруднения?

Последние слова он подчеркнул и увидел, что Рэйчел, все еще недоумевая, все же поняла, чего он от нее хочет. Она отступила от решетки и остановилась, лишь упершись спиной в стену.

- Мэтью? - спросила она. - Что это за игра?

- Игра, о которой вы пожалеете, мадам! И не думайте, что ваше фамильярное обращение ко мне помешает мистеру Грину войти и вытащить вас оттуда! Мистер Грин, действуйте!

Грин не шевельнулся, опираясь на меч.

- Я не пойду туда, рискуя, что мне глаза выцарапают или еще чего похуже. Это вам она так нужна, так и тащи ее сам.

Мэтью почувствовал, как обвисают его паруса. Получался фарс, будто написанный в горячке мертвецки пьяным драматургом.

- Хорошо, сэр. - Он стиснул зубы и протянул руки. - Ваш палаш, попрошу.

Грин сощурился.

- Я войду и ее вытащу, - напирал Мэтью, - но неужто вы думаете, что я войду в логово тигра без оружия? Где ваше христианское милосердие?

Грин ничего не сказал и не сдвинулся с места.

- Мэтью! - позвала Рэйчел. - Что это...

- Молчать, ведьма! - огрызнулся Мэтью, не сводя глаз с гиганта.

- Ну уж нет! - Губы Грина мимолетно скривились в полуулыбке. - Нет, сэр. Я оружие не отдам. Не такой я полный дурак, чтобы его из рук выпустить.

- Ну хорошо: кто-то должен туда войти и ее вытащить! И по всему выходит, что это должен быть человек с оружием! - Мэтью превратился просто в озеро пота. Но Грин все еще колебался. Тогда Мэтью с раздраженным видом сказал: - Так что, мне пойти к магистрату и сказать, что казнь откладывается из-за невозможности выполнить закон конфессиато?

- Да ей плевать на раскаяние! - сказал Грин. - И магистра ее не заставит!

- Смысл закона не в этом. Он гласит... - думай, думай! - ...вот что: "осужденному должна быть предоставлена возможность в присутствии магистрата покаяться, независимо от того, желает он того или нет". Давайте дело делать, мы время теряем.

- Чертовски дурацкий закон, - буркнул Грин. - Какие-то умники сочинили. - Он наставил меч на Рэйчел. - Ладно, ведьма! Если не хочешь по-хорошему, пойдешь с колючкой в заднице!

Блестя вспотевшим лицом, он вошел в камеру.

- Смотрите, как она пятится! - Мэтью быстро поставил фонарь на пол и вошел вслед за Грином. - Смотрите, как хватается за стены! Упорствует, дьяволица!

- Выходи! - Грин остановился, показывая мечом. - Вылезай, будь ты проклята!

- Не дайте ей себя одурачить! - настаивал Мэтью. Он посмотрел на ведра и сделал выбор в пользу наполовину полного водой. - Действуйте!

- А ты меня не понукай, сопляк! - огрызнулся Грин.

Рэйчел пятилась от него вдоль стены к решетке камеры, которую занимал Мэтью во время своего заключения. Грин шел за ней, но осторожно, держа фонарь в левой руке, а меч в правой.

Мэтью поднял ведро с водой. "О Боже! - подумал он. - Теперь или никогда!"

- Я хочу обойтись без крови, - предупредил Грин, приближаясь к Рэйчел, - но если надо будет...

- Смотрите, мистер Грин! - вдруг крикнул Мэтью. Огромный тюремщик резко повернулся. Мэтью уже был в движении. Сделав два шага, он плеснул водой Грину прямо в лицо.

Вода залила его, на миг ослепив, но Мэтью и нужен был только миг слепоты. Вслед за водой последовало ведро, с размаху опустившееся на голову Грина. Бум! - раздался звук дерева по черепу, и победил череп. Крепкое ведро разлетелось на щепки, оставив у Мэтью в руках кусок веревки, служивший ручкой этого ведра.

Грин пошатнулся, мимо Рэйчел, которая шарахнулась в сторону. Он уронил фонарь и налетел на прутья решетки с такой силой, что воздух с шумом вышибло из легких. Глаза закатились, меч выпал из руки. Потом Грин рухнул на колени, и пол задрожал от удара.

- Вы... вы с ума сошли?

Это все, что смогла сказать Рэйчел.

- Я вас отсюда вывожу, - ответил Мэтью.

Он наклонился, подобрал палаш - тяжелый, зараза! - и вытолкнул его через решетку в соседнюю камеру.

- Меня... выводите? Что это вы...

- Я не дам вас сжечь, - сказал он, оборачиваясь к ней. - У меня для вас одежда, есть припасы. Я вас отведу во Флориду.

- Во... Флориду... - Она шагнула назад, и Мэтью подумал, что сейчас она рухнет, как Грин. - Вы... вы точно сошли с ума!

- Испанцы предоставят вам убежище, если выдадите себя за рабыню или пленницу англичан. А сейчас нам вряд ли стоит тратить время на дебаты, потому что я уже перешел ту грань, за которой нет возврата.

- Но... но почему вы...

Ее прервал стон приходящего в себя тюремщика, все еще стоящего на коленях. Мэтью с тревогой посмотрел на Грина и увидел, что у него дрожат веки. Потом вдруг широко раскрылись налитые кровью глаза. Они взглянули на Мэтью, на Рэйчел и снова на Мэтью - и пасть Грина раскрылась для вопля, который разбудил бы не только Фаунт-Роял, но и весь Чарльз-Таун.

В мгновение ока Мэтью схватил две пригоршни соломы и забил Грину в рот раньше, чем вопль нашел дорогу наружу. Разве что какой-то слог успел вылететь, опередив сотому. Грин стал кашлять и задыхаться, а Мэтью добавил к своим действиям удар по лицу, который, кажется, не причинил вреда никому, кроме рук Мэтью. Грин, все еще не оклемавшись, схватил Мэтью за рубашку и за левое предплечье и, оторвав от пола, поднял, как одну из тех демонических кукол, и швырнул в стену.

Теперь пришла очередь Мэтью терять дыхание, налетев на бревна. Он соскользнул на пол с почти вдавленными внутрь ребрами и сквозь дымку боли в глазах увидел, что Грин тянется сквозь решетку за рукоятью меча, и солома летает вокруг его лица, пока он старается ее выплюнуть. Пальцы Грина сомкнулись на рукояти, и он стал подтягивать меч к себе.

Мэтью посмотрел на Рэйчел, слишком ошеломленную поворотом событий, чтобы реагировать. Потом увидел за нею деревянную скамью и заставил себя встать.

Грин уже почти вытащил меч. Огромная лапа, схватившая рукоять, застряла между прутьями. Великан дернул ее на себя, обдирая кожу, и вдруг снова оказался вооруженным.

Мэтью схватил скамью и ударил Грина по голове и плечам изо всей силы. Скамья развалилась при ударе, как было с ведром. Грин вздрогнул и замычал все еще забитым ртом, и снова меч выпал из судорожно дергающихся пальцев.

Мэтью потянулся к этому проклятому клинку, чтобы снова его выкинуть, и руки Грина - правая почернела и распухла от борьбы с прутьями - схватили Мэтью за горло.

На пятнисто-багровом лице Грина глаза лезли из орбит от ужаса и ярости, струйка крови бежала с макушки по бровям и застрявшей в зубах соломе. Он встал во весь рост, подняв Мэтью за горло, и стал его душить столь же неумолимо и верно, как виселица. Мэтью дрыгал ногами, упирался обеими руками в бородатый подбородок Грина, но великан не разжимал хватку.

Рэйчел поняла, что должна действовать, или Мэтью умрет. Она видела меч, но не желала убивать ради спасения. Вместо этого она бросилась на спину Грина как дикая кошка, колотя и царапая ему лицо. Он оглянулся, небрежным жестом смахнул ее с себя и вернулся к своим целеустремленным действиям, а Мэтью только бесполезно бился у него в руках.

Зрение стало заволакивать дрожащим красным туманом. Он замахнулся правым кулаком, решая, куда ударить, чтобы было как можно больнее. Вряд ли это имело значение. Грин только мельком глянул на угрожающий кулак и презрительно усмехнулся соломенным ртом, а руки его сжались еще сильнее.

Удар обрушился с таким звуком, будто топор влетел в дерево. Голова Грина опрокинулась назад, рот открылся, оттуда вылетел зуб, а за ним - выплеск крови.

Тут же хватка великана ослабла. Мэтью рухнул на пол. Он схватился руками за горло, тяжело дыша.

Грин как-то странно повернулся, будто танцевал рил с невидимым партнером. Кашлянул раз, другой, солома полетела изо рта фонтаном. Глаза превратились в налитые красным белки, он рухнул, как вол под молотом, и растянулся на полу.

Адский был удар.

Однако нанесен он был раньше, чем удар самого Мэтью. Миссис Неттльз плюнула на костяшки пальцев и повертела кистью.

- Ну и ну! - сказала она. - В жизни не приходилось стучать по такой твердой башке!

- Вы? - хрипло выдавил из себя Мэтью.

- Я, - ответила она. - Услышала, как вы там ходите по кабинету мистера Бидвелла. И решила потащиться приглядеть, чтобы все было в порядке. Вы чуть мой фонарь не заметили, да я его припрятала. - Она поглядела на Рэйчел, потом неодобрительным взглядом окинула помещение. - Господи, что за помойная яма!

Рэйчел была так поражена всем, что произошло, когда она готовила себя к последнему утру, что не могла избавиться от чувства, будто все это ей снится, хотя она с вечера не спала.

- Пошли. - Миссис Неттльз нагнулась, схватила Мэтью за руку и подняла на ноги. - Вам бы побыстрее свалить отсюда. А я постараюсь, чтобы мистер Грин помолчал.

- Но вы же не будете причинять ему вред? В смысле... помимо того, что уже сделано?

- Нет, я просто его раздену догола и свяжу ему руки и ноги. И рот заткну. Из этой ночной рубахи получатся неплохие веревки. А он и знать не будет, что я вообще здесь была. Ну, уматывайте отсюда, вы оба!

Рэйчел покачала головой, все еще не в силах поверить.

- Я думала... что сегодня мне предстоит сгореть.

- Еще сгорите, и этот молодой человек тоже, если не поторопитесь.

Миссис Неттльз уже стаскивала рубаху с бесчувственного тела Грина.

- Действительно, надо спешить. - Все еще растирая горло, Мэтью взял Рэйчел за руку и повел к порогу. - У меня там за дверью одежда и обувь для вас.

- Вы-то зачем это делаете? - спросила Рэйчел у миссис Неттльз. - Вы же слуга Бидвелла!

- Не, девонька, - был ответ. - Я работаю у мистера Бидвелла, а слуга я только самой себе. А это я делаю, потому что никогда не считала тебя виновной, что бы ни говорили. И еще... исправляю старую кривду. Ну, брысь отсюда!

Мэтью поднял фонарь.

- Спасибо, миссис Неттльз! - сказал он. - Вы мне жизнь спасли!

- Нет, сэр. - Она продолжала методично раздевать Грина, не глядя на Мэтью. - Я приговорила вас обоих... к тому, что вас там ждет.

На улице Рэйчел пошатнулась и раскинула руки, будто обнимая ночь и звезды. По лицу ее текли слезы. Мэтью снова схватил ее за руку и поспешил туда, где оставил мешок, одежду и обувь.

- Переодеться сможете когда мы выберемся, - сказал он, закидывая лямку на плечо. - Не понесете вот это? - Он протянул ей одежду. - Я подумал, что легкое платье будет хорошо для дороги.

Она тихо вскрикнула, принимая платья, и погладила кремовое так, будто это было возвращенное сокровище. Как и было на самом деле.

- Мэтью... ты принес мое свадебное платье!

Если бы на это было время, он мог бы засмеяться или заплакать, но не знал, что лучше.

- Башмаки, - сказал он, подавая их ей. - Наденьте, нам придется идти по неровной дороге.

Они двинулись в путь. Мэтью вел ее мимо дома Бидвелла и невольничьих хижин. Он подумал было пойти через главные ворота, поскольку дозорного не было, но запорное бревно слишком тяжело для одного человека, тем более такого, которому только что чуть не переломали ребра и чуть не задушили.

Он поднял глаза на фонарь в окне у Айзека, и ему захотелось, чтобы этот человек понял, чем он был для Мэтью. Увы, записка - плохое прощание, но другое было недоступно.

Через невольничий квартал Мэтью и Рэйчел пробирались темными скользящими тенями. Может быть, дверь Джона Гуда приотворилась на несколько дюймов, а может, и нет.

Впереди ждала свобода, но сначала надо было пройти болото.

 

* * *

 

Глава 15

Эта земля была и Богом, и Дьяволом.

Такая мысль возникла у Мэтью в третий час светлого времени, когда они с Рэйчел остановились у ручейка наполнить бутылку для воды. Рэйчел опустила подол свадебного платья в воду и приложила к лицу влажную ткань - белую в день свадьбы, но потемневшую в сыром воздухе Каролины до теперешнего кремового цвета. Потом зачерпнула пригоршню воды, журчащей на плоских камнях и тихо уходящей в траву и камыши, и убрала мокрой рукой густые эбеновые волосы со лба. Мэтью посмотрел на нее, наполняя бутылку, и вспомнил мерзкую идею Лукреции Воган насчет волос Рэйчел.

Рэйчел сняла башмаки и опустила натруженные ноги в согретую солнцем воду.

- А-ах, - выдохнула она, закрыв глаза. - А-ах, как хорошо!

- Нам нельзя слишком долго здесь мешкать.

Мэтью уже смотрел назад, в лес, откуда они пришли. Лицо его было в красных полосах от неудачного соприкосновения с терновником до восхода солнца, на рубашке темнели мокрые пятна пота. Здесь точно была страна не для конного, а потому Соломон Стайлз и кто еще там может с ним быть тоже пойдут пешком. Дорога трудная, как бы ни был опытен кожаный чулок. И все же не стоило недооценивать следопытское умение Стайлза, если Бидвелл действительно пошлет его в погоню.

- Я устала. - Рэйчел склонила голову. - Страшно устала. Вот так бы свалилась в траву и спала.

- Я бы тоже. Вот почему нам надо продолжать идти.

Она открыла глаза, посмотрела на него, и на лице у нее играли солнечные блики и тени листьев.

- Вы знаете, что вы пожертвовали всем?

Мэтью не ответил. Она уже задавала этот вопрос, на лиловом рассвете, но он не ответил и тогда.

- Вы это сделали, - сказала она. - Зачем? Ради меня?

- Ради правды.

Он вытащил бутылку из ручья и заткнул ее пробкой.

- Она вам так дорога?

- Да. - Он сунул бутылку в заплечный мешок и сел на жесткую траву, потому что - хотя дух требовал - усталые ноги еще не были готовы двигаться. - Я думаю, что знаю, кто убил преподобного Гроува и вашего мужа. Тот же человек ответственен и за убийство крысолова.

- Линча убили?

- Да, но не переживайте из-за него. Он был такой же негодяй, как и его убийца. Почти. Но я думаю, что знаю мотив и знаю, как эти так называемые свидетели были настроены против вас. Они действительно думали, будто видели вас... гм... в нечестивых отношениях, так что они не лгали. - Он зачерпнул воды из ручья и смочил лицо. - Или по крайней мере не осознавали, что лгут.

- Вы знаете, кто убил Дэниела? - В глазах ее мелькнула тень гнева. - Кто это?

- Если я назову имя, вашей реакцией будет неверие. Потом, когда я объясню свои рассуждения, - гнев. Вооруженная новым знанием, вы захотите вернуться в Фаунт-Роял и представить убийцу правосудию... но это, боюсь, невозможно.

- Почему? Если вы в самом деле знаете имя?

- Потому что эта хитрая лиса стерла все следы, - ответил Мэтью. - Убила их, фигурально говоря. Доказательств нет никаких. Так что если я назову вам имя, вы всю жизнь будете страдать, что ничего нельзя сделать - как и я. - Он покачал головой. - Пусть уж только один из нас выпьет эту отравленную чашу.

Она подумала минутку, глядя на текущую воду, и потом сказала:

- Да. Я бы захотела вернуться назад.

- Лучше вам забыть Фаунт-Роял. Тем более что все равно безумие Бидвелла доигрывает последнюю сдачу.

Он собрался и, вспомнив, что собирается до заката оставить за спиной еще не менее десяти миль, заставил себя подняться. Минуту он изучал карту и ориентировался по компасу, а Рэйчел тем временем надевала башмаки. Потом она тоже встала, морщась из-за затекших ног.

Она оглядела море зеленых деревьев, потом лазурное небо. Просидев столько времени под замком, она все еще была оглушена пахнущим сосной воздухом свободы.

- Я ощущаю себя такой... незначительной, - сказала она. - Вряд ли достойной такой жертвы, как жизнь молодого человека.

- Если от молодого человека что-нибудь будет зависеть, - ответил он, - это не будет жертвой. Вы готовы?

- Да.

Они снова тронулись в путь, перейдя ручей и направляясь в чащу леса. Мэтью, пусть и не Кожаный Чулок, но справлялся неплохо. Даже очень хорошо, подумалось ему. Он подвесил замшевые ножны с ножом на пояс в лучших традициях индейцев и скаутов, чтобы рукоять была под рукой.

Индейцев они и следа не видели. Из диких зверей, если не считать чирикающих птиц на деревьях, попадались только белки в изобилии да черная змея, свернувшаяся на нагретом солнцем камне. Пока что самой трудной частью пути оказались две мили по болоту после выхода из Фаунт-Рояла.

Эта земля - и Бог, и Дьявол, продолжал думать Мэтью, потому что она такая красивая и пугающе просторная под солнцем - но ночью, он знал, демоны неведомого при ползут на огонь костра, и шорохи ужаса зашелестят за пределами круга света. Он никогда не был в местах, где вообще нет троп, а только огромные дубы, вязы да большие сосны с шишками размером с пушечное ядро, ковер опавших листьев и сосновых иголок кое-где по щиколотку, и ощущение, что уцелеть или погибнуть здесь - чистый каприз Судьбы. Благодарение Богу за карту и компас, иначе бы он уже утратил чувство направления.

Местность стала подниматься - полого, но довольно неровно. В конце подъема, наверху, с выхода красных скал открывался вид на девственную чащу, расстилавшуюся сколько хватал глаз. Бог говорил с Мэтью и рассказывал ему о будущей стране, такой великой, что даже вообразить трудно; в другое ухо говорил Дьявол о том, что эти огромные, страшные пространства будут усеяны костями грядущих поколений.

Они пошли на спуск, Рэйчел в нескольких шагах позади Мэтью, а он прокладывал путь в доходящей до пояса траве. Свадебное платье шуршало, мелкие колючие репьи язвили ей ноги и цеплялись к подолу.

Солнце продолжало свой подъем, день становился теплее. Мэтью и Рэйчел шли через лес гигантских первобытных деревьев, где на секунду появлялось горячее солнце, пробиваясь сквозь ветви в семидесяти футах над головой, а в следующую секунду в темно-зеленой тени становилось прохладно, как в пещере. Здесь они увидели первых крупных зверей: четырех пасущихся оленух и большого настороженного оленя с пятифутовым размахом рогов. Оленухи подняли головы посмотреть на людей, олень фыркнул и встал между своими самками и незваными пришельцами, а потом все пять животных вдруг повернулись и скрылись за зеленым занавесом.

Прошло немного времени, и Рэйчел с Мэтью снова остановились на границе света и тени.

- Что это такое? - спросила Рэйчел напряженным голосом.

Мэтью подошел к ближайшему дубу. Это был Голиаф среди деревьев, футов сто в высоту и тридцать в обхвате, но он никак не был самым большим в этом древнем лесу. Мхи и лишайники свисали с коры. А в ней были вырезаны пиктограммы в виде человечков, спиральных символов и каких-то острых предметов, которые могли означать наконечники стрел. Мэтью увидел, что это не единственный украшенный ствол - резьба была еще на дюжине, и там тоже были фигуры людей, оленей, чего-то вроде солнца или луны и волнистые линии, вероятно, означающие ветер или воду, и еще всякие разнообразные символы.

- Это индейские знаки, - сказала Рэйчел, отвечая сама себе, а Мэтью провел пальцами по расположенному на высоте человеческого роста рисунку, который означал либо огромного роста человека, либо медведя. - Наверное, мы на их территории.

- Да, наверное.

Впереди, в темнеющем лесу, за линией украшенных деревьев виднелись еще изрезанные стволы, а за ними дальше шли дубы без резьбы. Мэтью снова сверился с картой и компасом.

- Наверное, надо сменить направление, - предложила Рэйчел.

- Не думаю, чтобы этого было достаточно. Согласно компасу, мы двигаемся туда, куда нужно. И еще я думаю, что трудно будет отличить индейскую территорию от неиндейской. - Он тревожно огляделся. Ветер шевелил листву над головой, вызывая игру света и теней. - Чем скорее мы это место минуем, тем лучше, - сказал Мэтью и зашагал дальше.

Через час трудного пути, встретив еще тридцать пасущихся оленей, они вышли из зеленого леса на широкую поляну и были встречены потрясающим зрелищем. Невдалеке паслось в траве стадо диких индеек размером с овцу каждая, и вторжение людей бросило их в неуклюжий полет. Ветер от их крыльев пригнул на поляне траву, а шум был как от налетающего урагана.

- Ой! - вскрикнула Рэйчел. - Посмотри туда!

Она показала пальцем, и Мэтью, проследив за ее рукой, увидел небольшое озерцо, где отражалось синее небо и золотое солнце.

- Я хочу здесь отдохнуть, - сказала Рэйчел, глядя измученным взглядом. - Хочу искупаться и смыть с себя тюремный запах.

- Надо идти дальше.

- А не можем ли мы встать здесь лагерем на ночь?

- Могли бы, - сказал Мэтью, оценивая высоту солнца, - но впереди еще масса светлого времени. Я не собирался вставать лагерем до темноты.

- Прости, но мне необходимо отдохнуть, - настаивала она. - Я едва ноги чувствую. И помыться мне тоже необходимо.

Мэтью почесал затылок. Он тоже был вымотан до последней степени.

- Ладно. Можем, я думаю, часок здесь отдохнуть. - Он скинул с плеча лямку мешка и, достав кусок мыла, протянул его изумленной Рэйчел. - Пусть никто не скажет, что я не принес в глушь цивилизацию.

Их отношения казались ближе, чем в браке, и Мэтью счел бы полной чушью уходить в лес и дать Рэйчел уединение. Да и она этого не ожидала. Мэтью лег на спину и стал смотреть на небо, а она сняла башмаки и вылинявшее свадебное платье. Потом, обнаженная, вошла в воду по колено. Стоя спиной к берегу, она намылила интимные места, потом живот и груди. Мэтью случайно глянул... потом второй раз... и третий, уже не случайно... на смуглое тело, отощавшее на тюремной похлебке. У нее все ребра можно было пересчитать. И хотя тело ее было неоспоримо женственным, была в нем жесткая целеустремленность, отчетливая воля к жизни. Она вошла в воду глубже, на тугой коже выступили пупырышки, хотя солнце и пригревало. Рэйчел наклонилась и намочила волосы, потом стала их мылить, втирая пену.

Мэтью сел и подтянул колени к груди. Исцарапанное терновником лицо залилось краской: ему представились его собственные руки, блуждающие по изгибам и впадинам ее тела, как исследователи неведомой территории. Какое-то крылатое насекомое зажужжало у него в голове, и это помогло изменить направление мыслей.

Вымыв волосы и ощущая собственную чистоту, Рэйчел вновь заметила Мэтью. И вновь вернулось чувство приличия, будто тюремная грязь защищала ее от взглядов, а сейчас она действительно голая. Присев и погрузившись по шею в воду, она приблизилась к берегу.

Мэтью жевал половину ломтя солонины из пакета с едой, а другую половину отложил для Рэйчел. Увидев, что она собирается выйти из воды, он повернулся спиной. Она вышла из озера нее стекала вода - и встала обсушиться, повернувшись лицом к солнцу.

- Боюсь, тебе придется что-нибудь придумать, когда окажешься в испанском городе или форте, - сказал Мэтью, болезненно чувствуя, насколько она близко. - Сомневаюсь, чтобы даже испанцы пожелали дать убежище осужденной ведьме. - Он доел мясо и облизал пальцы, глядя на тень Рэйчел на земле. - Тебе придется назвать себя сбежавшей служанкой или просто женой, которой надоели британские правила. Как только они узнают о твоей родине, все должно быть в порядке.

Опять зажужжало рядом насекомое - нет, два насекомых, и он отмахнулся рукой.

- Постой, - сказала она, поднимая с земли свадебное платье. - Ты говоришь только обо мне. А как же ты?

- Я помогаю тебе добраться до Флориды... но не собираюсь там оставаться.

Рэйчел стала надевать платье, постигая эту мысль.

Он видел, как ее тень оделась, и потому снова повернулся к ней. От ее красоты - густых мокрых черных волос, красивого и гордого лица и пристальных янтарных глаз - у него сильнее забилось сердце. Зов ночной птицы оказался днем еще неодолимее.

- Я англичанин, - сказал он. - Связанный условностями и законами английской жизни, нравятся мне они или нет. В чужой стране мне не выжить. - Мэтью сумел выдавить полуискреннюю короткую улыбку. - Я буду слишком тосковать по ростбифу с вареной картошкой. К тому же... испанский - не мой язык.

- Не понимаю я тебя, - ответила она. - Что ты за человек - сделать то, что ты сделал, и не ждать ничего взамен?

- Ну нет, ты ошибаешься, я кое-чего ожидаю. Я ожидаю, что смогу теперь жить в мире с самим собой. Ожидаю, что ты вернешься в Португалию или Испанию и заново построишь свою жизнь. Ожидаю снова увидеть магистрата Вудворда и представить ему свое дело.

- Боюсь, что ты окажешься за решеткой покрепче той, за которой сидела я.

- Есть такая возможность, - признал он. - Очень правдоподобная. Но долго я там не пробуду. А вот, хочешь? - Он протянул ей порцию солонины.

Она приняла.

- Какими словами мне тебе объяснить, Мэтью, как много это для меня значит?

- Что? Половина ломтика солонины? Если он для тебя столько значит, возьми целый.

- Ты меня понял, - не поддалась она. - Я о том, что ты сделал. Об этом неимоверном риске. - Лицо ее было сурово и решительно, но на нем блестели слезы. - Боже мой, Мэтью! Я была готова к смерти. Я пала духом. Как я смогу вернуть тебе такой долг?

- Это я у тебя в долгу. В Фаунт-Роял я пришел мальчишкой. А ушел взрослым мужчиной. Ты бы села да отдохнула.

Она села, прижалась к нему, будто их стискивала толпа в тысячи человек, а не сидели они одни посреди этой страны, созданной Богом и тронутой Дьяволом. Он попытался отодвинуться, смущенный собственной реакцией на такую ее близость, но она мягко взяла его за подбородок левой рукой.

- Послушай, - сказала Рэйчел почти шепотом. Глаза ее смотрели в его глаза, лица их разделяли лишь несколько дюймов ненужного воздуха. - Я очень любила мужа. Я ему отдала сердце и душу. И все же, я думаю... я могла бы любить тебя так же... если бы ты позволил.

Дюймы воздуха сжались. Мэтью не знал, кто первый к кому наклонился, да и важно ли это было? Кто-то наклонился, кто-то подался навстречу, и это была и геометрия, и поэзия поцелуя.

Мэтью никогда раньше этого не делал, но поцелуй показался ему вполне естественным действием. Только тревожила скорость, с которой билось сердце - если бы оно было лошадью, то доскакало бы до Бостона еще до первой звезды. Что-то внутри будто растаяло - как раскаленное до синевы стекло меняет форму силой горна. Он становился и крепче, и слабее одновременно, в восторге и в ужасе - снова то соединение Бога и Дьявола, которое казалось ему сутью всех вещей.

Этот миг он запомнит на всю жизнь.

Губы их сплавились воедино, растопленные жаром крови и ритмом сердца. Кто первый отодвинулся, Мэтью тоже не знал, потому что время размыло свои границы, как река и дождь.

Мэтью смотрел в глаза Рэйчел. Потребность заговорить была сильна, как стихия. Он знал, что сейчас скажет.

- Я...

Крылатое насекомое село на плечо платья Рэйчел. Мэтью на миг отвлекся на него и увидел, что это пчела.

Насекомое зажужжало и взлетело, и тут Мэтью заметил еще несколько, жужжащих вокруг.

- Я... - снова начал он - и вдруг забыл все слова. Она ждала, но он оставался безмолвен.

Он еще раз заглянул ей в глаза. Что он там увидел - желание любить его или желание отблагодарить за дар жизни? Знала ли она сама, какое чувство властвует в ее сердце? Мэтью не был в этом уверен.

Хотя они шли вместе, но двигались в противоположных направлениях. Это было горькое осознание, но истинное. Рэйчел направляется туда, где он не сможет жить, а он должен жить там, куда она не может направиться.

Он отвел глаза. Она тоже понимала, что нет будущего на двоих у таких, как они, что Дэниел еще так же близко к ней, как то платье, которое надела она в день их свадьбы. Она отодвинулась от Мэтью и тогда тоже заметила кружащих пчел.

- Пчелы, - сказал Мэтью.

Он оглядел поляну в поисках того, о чем подумал, - и вот оно!

Два сгоревших дуба - наверное, от удара молнии, - стояли чуть поодаль от опушки леса, в пятидесяти ярдах от края озера. У вершины одного из них зияло широкое дупло. И воздух вокруг был темной, живой, шевелящейся массой. Под солнцем стекающая по стволу струйка казалась золотой.

- Где есть пчелы, - заключил Мэтью, - там есть мед.

Он вынул из мешка бутылку, вылил воду - поскольку пресная вода была здесь в изобилии - и встал.

- Посмотрим, не получится ли добыть немного.

- Я помогу.

Она хотела встать, но Мэтью положил ей руку на плечо.

- Отдохни, пока можешь, - посоветовал он. - Очень скоро двинемся дальше.

Рэйчел кивнула и снова опустилась на траву. Действительно, надо будет собрать все силы перед продолжением пути, и проход к мертвому дереву и обратно, пусть даже за манящей сладостью меда, ей трудно было себе представить.

Но Мэтью был настроен решительно - особенно после поцелуя и боли отрезвления реальностью, последовавшей за ним. Пока он шел к дереву, Рэйчел предупредила:

- Смотри, чтобы тебя не изжалили! Мед того не стоит.

- Согласен.

Но он заметил издали, что по стволу из каких-то очень обильных сотов стекает золотой нектар, и был уверен, что сможет набрать бутылку, не вызвав ярости пчел.

А производительность у этих пчел была весьма высокой. Мед стекал с высоты сорока футов до самой земли, где налилась липкая лужица. Мэтью вытащил нож из ножен, откупорил бутылку и подставил ее под струйку, одновременно проталкивая клинком липкий эликсир - природное лекарство от всех болезней, как мог бы сказать доктор Шилдс. Несколько пчел гудели вокруг, но не пытались жалить и вроде бы просто любопытствовали. Но слышен был ровный и более зловещий гул большой темной массы над головой, занятой своим делом возле сотов.

Наполняя бутылку, Мэтью вернулся мыслями к магистрату. Письмо сейчас давно уже прочитано. Усвоено или нет - это сказать намного труднее. Мэтью слушал пение птиц в лесу, и возникла мысль, слышит ли магистрат сейчас такую же песню и видит ли солнце на небе в этот безоблачный день. О чем сейчас думает Айзек? Мэтью горячо надеялся, что написал письмо достаточно связно - и убедительно, - чтобы уверить Айзека, что он в своем уме и что Смайта надо найти во что бы то ни стало. Если этот человек согласится говорить, многое можно будет...

Мэтью прервал работу, хотя бутылка наполнилась лишь наполовину. Что-то изменилось, подумал он.

Что-то.

Он прислушался. По-прежнему было слышно гудение работающих пчел, но... птицы. Почему не слышно их?

Мэтью глянул на тенистый край леса.

Птицы замолкли.

Движение слева отвлекло его. Из листвы вспорхнули три вороны и полетели, громко каркая, через поляну.

Возле озера дремала, лежа на спине, Рэйчел. Услышав голоса ворон, она открыла глаза и проводила их взглядом.

Мэтью застыл неподвижно, вглядываясь в стену листвы, откуда вылетели вороны.

И еще одно движение обратило на себя его внимание. Высоко в небе медленно кружил одинокий стервятник.

Слюна пересохла у Мэтью во рту, превратившись в холодный пот на лице. Ощущение опасности ударило, как кинжал.

Он твердо знал, что из леса за ним наблюдают.

Нарочито медленно, хотя нервы вопили, требуя повернуться и бежать, Мэтью закрыл бутылку пробкой. Правая кисть сжалась на рукояти ножа. Он стал отступать от медового дерева шаг за шагом. Взгляд его тревожно бегал по стене коварного леса.

- Рэйчел? - позвал он, но голос сел. - Рэйчел? - повторил он и оглянулся посмотреть, слышала ли она.

Вдруг что-то большое и тяжелое вырвалось из укрытия на опушке. Рэйчел увидела это первой и испустила вопль, разодравший ей горло.

Теперь и Мэтью его видел. Ноги будто приросли к земле, глаза полезли на лоб, рот открылся в беззвучном крике ужаса.

Чудовищный медведь, рысящий в его сторону, был старый воин, весь серый. Пятна пепельной разъедающей парши виднелись на плечах и лапах. Челюсти распахнулись навстречу человеческому мясу, струйка слюны болталась позади вымпелом. В какую-то долю секунды Мэтью заметил, что левая глазница медведя пуста и сморщена, и понял.

Сейчас его схватит Одноглазый.

Мод... в таверне Шоукомба...

"Одноглазый - не простой медведь. Тут, в этой земле, все темное, злое, жестокое".

- Рэйчел! - вскрикнул он, оборачиваясь к ней и бросаясь в бегство. - Беги в воду!

Она ничем не могла ему помочь, только молить Бога, чтобы он успел добежать до воды. Сама она бросилась в озеро и в свадебном платье поплыла на глубину.

Мэтью не смел оглянуться. Ноги бешено молотили землю, лицо перекосилось от страха, сердце готово было лопнуть. Он слышал громовой топот настигающих лап и с ужасной ясностью до него дошло, что к озеру ему не успеть.

Сжав зубы, Мэтью бросился влево - на слепую сторону медведя, одновременно завизжав изо всей силы и надеясь, что этот визг заставит зверя хоть вздрогнуть и даст выиграть время. Одноглазый пролетел мимо, вспахивая землю когтями задних лап. Передняя лапа взмахнула, и воздух между человеком и зверем взвихрился.

Мэтью снова бежал к озеру, на каждом шагу виляя из стороны в сторону. И снова задрожала земля позади. Медведь был больше самого большого коня, какого только Мэтью видел, и просто наступив, мог переломать Мэтью все кости.

Мэтью метнулся влево прыжком, от которого чуть не вывихнулись колени, едва не упал, и медведь пронесся мимо, дернув запаршивленной головой в его сторону. Челюсти сомкнулись с треском мушкетного выстрела. Пахнуло едкой звериной вонью, и Мэтью вблизи увидел четыре сломанных древка стрел, торчащих из медвежьего бока. Он снова устремился к озеру, моля Бога дать ему быстроту вороны.

И снова Одноглазый почти догнал. Снова Мэтью метнулся в сторону, но на этот раз неверно оценил и геометрию, и гибкость собственных колен. Он прыгнул под слишком острым углом, и земля выскользнула из-под ног. Мэтью упал в траву на правый бок. Сквозь грохот в голове очень издалека доносились крики Рэйчел. Серая стена Одноглазого встала перед ним, и Мэтью пошатнулся, ловя равновесие.

Что-то его ударило.

Ощущение было такое, будто мир перевернулся вверх дном. Жгучей болью вспыхнуло левое плечо. Мэтью осознавал, что летит кувырком, но сделать ничего не мог. Потом он рухнул с размаху на спину, воздух вышибло из груди. Он попытался отползти, и снова над ним встала серая стена. Левая рука не слушалась.

По ребрам слева ударило раскаленное докрасна пушечное ядро, и Мэтью отлетел, как мешок с зерном. Что-то зацепило его по лбу, пока он кувыркался, - мушкетная пуля, наверное, подумал он, здесь на поле боя, и красной пленкой залило глаза. Кровь, подумал он. Кровь. Он рухнул на землю, и снова его потащило и бросило. Мэтью стиснул зубы. Это смерть, подумал он. Прямо здесь. В солнечный ясный день. Смерть.

Левая рука уже была мертвой. Легкие свистели и булькали. Серая стена в пятнах парши снова нависла над ним, и в ней торчало древко стрелы.

Он решил, почти спокойно, что тоже что-нибудь воткнет.

- Эй! - заорал он, и собственный голос поразил его мощью отчаяния. - Эй!

Подняв нож, он ударил, дернул, повернул ударил дернул повернул ударил дернул повернул и зверь ухнул заревел заревел дыхание жарче Пекла вонь гнилого мяса вонь гнилых зубов ударил дернул повернул красная кровь на сером струями славный вид сдохни гад гад гад!

Одноглазый был огромен, но не дожил бы до столь зрелого возраста, будь он глуп. Удары ножа сделали свое дело, и медведь отступил от комара.

Мэтью стоял на коленях. Нож в правой руке залило кровью. Слышалась капель, и Мэтью опустил глаза на свертывающуюся кровь, стекающую с пальцев левой руки на измазанную красным траву. Его сжигал разложенный кем-то у него внутри костер, но не дикая боль в плече и в ребрах и на лбу заставила его всхлипнуть. Он обмочил бриджи, а другой пары у него с собой не было.

Одноглазый обходил его слева. Мэтью поворачивался вместе со зверем, черные волны все сильнее заполняли голову. Он слышал из другого мира голос женщины, Рэйчел ее звали, да, Рэйчел, Рэйчел, она звала его по имени, звала и плакала. Он видел кровь, булькающую у ноздрей медведя, алую слипшуюся шерсть на горле. Мэтью готов был потерять сознание и знал, что, когда это случится, он умрет.

Вдруг медведь вскинулся на задние лапы на высоту восемь футов или больше и раскрыл пасть с поломанными зубами. И оттуда донесся хриплый, громоподобный, сотрясающий душу рев, полный до краев муки и, быть может, осознания собственной смертности. Две обломанные стрелы торчали из гноящегося брюха зверя подле окровавленной раны от когтей, оставленной, наверное, кем-то из его сородичей. Еще Мэтью заметил приличный вырванный кусок на плече Одноглазого - омерзительная рана позеленела от заражения.

Он понял сквозь пелену боли и осознание неминуемого расставания с миром, что Одноглазый тоже умирает.

Зверь рухнул на корточки. И тогда Мэтью заставил себя встать, покачнулся, упал, снова поднялся и заорал "А-а-а-а-а!" в самую пасть медведя.

После чего снова свалился в лужу собственной крови. Одноглазый, пуская ноздрями кровавые пузыри, двинулся к нему, шатаясь и разинув пасть.

Но Мэтью еще не был готов умирать. Пройти такой путь, чтобы умереть на чистой полянке под солнцем и синим Божиим небом? Нет. Не сейчас.

Он поднялся, движимый только силой отчаяния, и загнал клинок под челюсть зверя, резко, из последних сил рванул нож. Одноглазый взревел, фыркнул кровью прямо Мэтью в лицо и отдернулся, унося в себе нож. Мэтью упал на живот и задергался от боли в ребрах, как раздавленный червь.

И снова медведь стал обходить его слева, тряся головой в тщетных усилиях избавиться от жала, вонзившегося в горло. Кровавые флаги разлетались в воздухе от его ноздрей. Мэтью, даже лежа на брюхе, поворачивался ползком, чтобы медведь не оказался сзади. Вдруг Одноглазый снова вздыбился, и Мэтью подобрался, закрывая лицо правой рукой, чтобы защитить что там осталось у него от черепа.

От этого маневра медведь отвернул в сторону. Одноглазый попятился, единственный глаз его моргал и таращился. Зверь потерял равновесие на миг, зашатался и чуть не упал. Он стоял ближе пятнадцати футов от Мэтью, глядя на него в упор, и тяжело ходили пронзенные стрелами бока. Вывалился серый язык, облизывая окровавленный нос.

Мэтью кое-как поднялся на колени, правой рукой держась за ребра с левой стороны. Это казалось ему сейчас всего важнее в мире - держать там руку, чтобы внутренности не потекли наружу.

Мир, озверевший и окрасившийся в красное, сузился до пятнадцати футов между человеком и животным. Они смотрели друг на друга, подсчитывая боль, кровь, жизнь и смерть - каждый по-своему.

Одноглазый не издал ни звука. Но древний раненый воин принял решение.

Внезапно он отвернулся от Мэтью. Потом то ли зашлепал, то ли захромал через поляну туда, откуда пришел, мотая головой в напрасном желании избавиться от ножа. Еще миг - и зверь исчез в глуши.

И не стало Одноглазого.

Мэтью рухнул на окровавленное поле битвы, глаза его закрылись. Уплывая в призрачное царство, он вроде бы услышал высокий, пронзительный крик: "Ха-а-а-ай! Ха-а-а-ай! Ха-а-а-ай!" Крик стервятника, подумал он. Стервятника, пикирующего сверху.

Устал. Очень... очень... устал. Рэйчел. Что... теперь... будет...

Пикирующий стервятник.

Вопль.

"Ха-а-а-ай! Ха-а-а-ай! Ха-а-а-ай!"

И Мэтью почувствовал, что покидает землю, устремляясь в ту даль, исследовать которую уходили многие, но откуда невозможно вернуться.

 

* * *

 

Глава 16

Первым ощущением Мэтью от спуска в Ад был запах.

Крепкий, как демонский пот, и в два раза противнее. Он входил в ноздри раскаленными щипцами, проникал в самую глотку, и вдруг Мэтью понял, что его колотит приступ кашля, а начала приступа он не слышал.

Когда запах исчез и кашель кончился, он попытался открыть глаза. Веки отяжелели, будто отягощенные монетами, причитающимися Харону за переправу через Стикс. Поднять их не удалось. Слышался нарастающий и стихающий говор - это могли быть только неисчислимые души, сетующие на горькую судьбу. Язык казался латинским, но ведь латынь - язык Бога. Наверное, греческий - он более приземлен.

Еще несколько вдохов, и Мэтью ознакомился не только с запахом, но и с муками Ада. Свирепая, колющая, добела раскаленная боль забилась в левом плече и ниже в руке. Ребра с той же стороны взрывались при каждом вдохе и выдохе. Болел и лоб, но это было еще милосердно по сравнению с прочим. Снова Мэтью попытался открыть глаза - и снова не смог.

Не мог он и двинуться в этом состоянии вечного проклятия. Кажется, он попытался шевельнуться, но не был в этом уверен. Столько было боли, растущей с каждой секундой, что Мэтью решил сдаться и беречь энергию: она ему наверняка понадобится, когда он войдет в серную долину. Он услышал потрескивание огня - а чего же еще? - и ощутил давящий, пекущий жар, будто его поджаривали над плитой.

Но тут в нем стало возникать другое чувство: злость. И она грозила разгореться в бушующий гнев, от которого Мэтью здесь окажется самое место.

Он считал себя христианином и изо всех сил старался держаться путей Господних. И обнаружить себя вот так в Аду, без суда, который выслушал бы его дело, означало непростительный и необъяснимый грех. В растущей ярости Мэтью подумал, что же он такого сделал, что обрекло его на вечные муки. Бегал с беспризорниками и молодыми хулиганами по гавани Манхэттена? Запустил конским яблоком в голову купца, украл несколько монет из грязного кармана бесчувственного пьяницы? Или какой-то более поздний проступок, например, проникновение в сарай Сета Хейзелтона с последующим нанесением ему телесных повреждений. Да, наверное. Что ж, он тогда будет здесь, чтобы встретить этого кобыльего любовника, когда тот прибудет, а тем временем Мэтью достигнет определенного положения в этом логове юристов.

Боль стала невыносимой, и Мэтью стиснул зубы, но все равно крик рвался из пересохшего горла. Он сейчас завопит, и что тогда будет думать компания diabolique о его стойкости?

Рот его раскрылся, но вместо вопля донесся лишь сухой скрежещущий шепот. Однако этого хватило, чтобы силы кончились. Но бормотание вокруг стихло.

Рука - такая шершавая, будто покрытая древесной корой, - тронула его лицо, пальцы прошли по подбородку и по правой щеке. Снова раздалось напевное бормотание на том же непонятном языке. Что-то, ощущавшееся как большой и указательный пальцы, прошло к правому глазу и стало поднимать веко.

Мэтью больше не хотел этой слепоты. Он, ухнув от усилия, заставил себя открыть глаза сам.

И тут же пожалел об этом. В пляшущем красном свете и нависшем дыме Ада пред ним предстал истинный демон.

У этой твари было узкое коричневое лицо с длинным подбородком, маленькие черные глазки, кожа сморщенная и обветренная, как старое дерево. Синие извивы украшали впалые щеки, а в самой середине лба - ярко-желтый, как солнце, - красовался нарисованный третий глаз. На крюках, вставленных в мочки ушей, болтались желуди и раковины улиток. На лысой голове имелась лишь одна длинная прядь седых волос, растущая на затылке и украшенная зелеными листьями и костями мелких зверей.

И чтобы еще сильнее впечатлить Мэтью прибытием в Ад, демон раскрыл пасть, показав два ряда зубов, которые могли служить пилами.

- Айо покапа, - произнес он и кивнул. По крайней мере так услышал Мэтью. - Айо покапа, - повторил демон и поднес ко рту что-то вроде половины разбитого глиняного блюда, от содержимого которого шел густой дым. Быстрой затяжкой он набрал дыма в рот и выдул ядовитые клубы - тот самый противный запах демонского пота - прямо Мэтью в ноздри.

Мэтью попытался отвернуться и только тогда почувствовал, что его голова чем-то привязана к тому жесткому предмету, на котором он лежал. Уклониться от дыма было невозможно.

- Янте те напха те, - забормотал демон. - Саба те напха те.

Он стал медленно раскачиваться, полузакрыв глаза. Свет адских огней пробивался сквозь плотные слои дыма, плавающие в воздухе у Мэтью над головой. Раздался звук, будто стрельнула в огне сосновая веточка, потом послышалось шипение полной комнаты гремучих змей откуда-то из-за спины бормочущегося и качающегося дьявольского создания. Едкий дым густел, и Мэтью испугался, что остатки воздуха, которые еще удавалось втянуть в себя, скоро будут отравлены.

- Янте те напха те, саба те напха те, - бормотал и бормотал взлетающий и падающий голос. Снова повторился обряд с разбитым блюдом и вдыханием дыма, и снова - будь проклят этот Ад, если такую вонищу здесь придется обонять целую вечность - вдули клубы дыма в ноздри Мэтью.

Он не мог шевельнуться и решил, что не только голова его привязана, но еще и лодыжки и запястья. Он хотел бы вести себя как подобает мужчине, но слезы навернулись на глаза.

- Аи! - произнес демон и потрепал его по щеке. - Моук такани соба се ха ха.

И снова занялся раскачиванием и бормотанием и снова вдул дым в ноздри Мэтью.

После полудюжины таких вдуваний Мэтью перестал ощущать боль. Зубчатые колесики, поддерживающие у него в голове ощущение времени, завертелись вразнобой, и одно качание демона тянулось медленно, как ползали улитки, висящие у него в ушах, другое мелькало в мгновение ока. Мэтью будто плыл в дымной красно-огненной пустоте, хотя и ощущал под спиной твердую лежанку.

Потом Мэтью понял, что действительно сошел с ума, потому что вдруг заметил совершенно дикое свойство той разбитой тарелки, с которой вдыхал дым этот бормочущий демон.

Она была белой. И разрисованной красными сердечками.

Да, он спятил. Окончательно спятил и готов для адского Бедлама. Ведь именно эту тарелку Лукреция Воган швырнула в источник, только тогда она была целой и содержала сладкий пирог с бататом.

- Янте те напха те, - бормотал демон, - саба те напха те.

Мэтью снова исчезал, растворялся в разбухающей тьме.

Реальность - такая, как она есть в Стране Хаоса, - разваливалась на кусочки и пропадала, будто темнота была живая и пожирала сперва звук, потом свет и, наконец, запахи.

Если возможно умереть в стране мертвых, то именно это Мэтью сумел исполнить.

Но оказалось, что эта смерть быстротечна, и покоя в ней очень мало. Снова нахлынула боль и снова отступила. Мэтью открыл глаза, увидел шевелящиеся размытые силуэты теней и закрыл в страхе при мысли о том, кто это явился. Он подумал, что заснул, или умер, или ему приснился кошмар, как Одноглазый гоняется за ним по окровавленной поляне, а крысолов сидит верхом на медведе и тычет в него острогой с пятью клинками. Он проснулся в весеннем половодье пота и заснул снова, сухой, как осенний лист.

Дышащий дымом демон вернулся продолжать свою пытку. Мэтью еще раз увидел, что разбитое блюдо - белое с красными сердечками. Он попытался заговорить с этим созданием, слабым испуганным голосом спросил:

- Кто ты?

Ответом ему было то же распевное бормотание.

- Кто ты? - снова спросил Мэтью. И снова не получил ответа.

Он спал и просыпался, спал и просыпался. Время потеряло смысл. С ним возились еще два демона, эти скорее в женском обличье, с длинными черными волосами, тоже украшенными листьями и костями. Они сняли с него накидку, сплетенную из травы, мха, перьев и прочего, покрывавшую его наготу, вычистили там, где надо было вычистить, накормили его серой кашеобразной пищей, сильно отдающей рыбой, и поднесли к губам деревянный ковш с водой.

Огонь и дым. Шевелящиеся тени во мраке. Бормочущая, распевная скороговорка. Да, не иначе как Ад, думал Мэтью.

А потом настал момент, когда он открыл глаза и увидел, что в этом царстве пламени и дыма стоит рядом с ним Рэйчел.

- Рэйчел! - шепнул он. - Ты тоже? Бог мой... медведь...

Она ничего не сказала, только приложила палец к губам. Ее глаза, пусть мертвые, были ярче золотых монет. Волосы эбеновыми волнами спадали на плечи, и Мэтью солгал бы, если бы не признал, что свет адского пламени придал ей щемящую красоту. Она была одета в темно-зеленый наряд, украшенный вокруг шеи тонким бисерным шитьем. Он смотрел, как бьется жилка у нее на горле, видел испарину, выступившую у нее на щеках и на лбу.

Следует сказать, что демоны необычайно искусно создали эту иллюзию жизни.

Он попытался повернуться к ней, но голова все еще была привязана, как и конечности.

- Рэйчел... прости меня, - шепнул он. - Ты не должна быть здесь. Свой срок в Аду... ты уже отбыла на земле.

Палец к губам, умоляя его молчать.

- Ты сможешь... сможешь когда-нибудь меня простить? - спросил он. - Что я привел тебя... к такому печальному концу?

Дым плавал между ними, где-то за спиной Рэйчел трещал и шипел огонь.

Ответ Рэйчел был красноречив. Наклонившись, она прижалась губами к его губам. Поцелуй длился, становился требовательным.

Его тело - все же иллюзия тела - отреагировало на поцелуй так, как отреагировало бы и в царстве земном. Что не удивило Мэтью, поскольку всем известно, что Небеса будут полны небесных лютней, а Ад - земных флейт. В этом смысле он может оказаться и не так уж неприятен.

Рэйчел отодвинулась. Ее лицо осталось у него перед глазами, губы ее были влажны. Глаза ее сияли, тени огня играли на щеке.

Она завела руки за спину и что-то там сделала. Вдруг темное вышитое платье соскользнуло и упало на землю.

Руки ее показались снова и сняли с Мэтью плетеное покрывало. Потом Рэйчел встала на что-то вроде помоста и медленно, нежно опустилась обнаженным телом на тело Мэтью, потом накрыла их обоих тем же покрывалом и с жадностью поцеловала Мэтью в губы.

Он хотел спросить ее, знает ли она, что делает. Хотел спросить, любовь это или страсть, или она смотрит на него, а видит лицо Дэниела.

Но не спросил. Он сдался этой минуте - точнее, эта минута подчинила его. Мэтью ответил на поцелуй с той же из души идущей жадностью, и ее тело прижалось к нему в неоспоримой потребности.

Поцелуй длился, а рука Рэйчел нашла инструмент писца. Пальцы ее сомкнулись на нем. Медленными движениями бедер она вставила его в себя, в раскаленное влажное отверстие, раскрывшееся для входа и сомкнувшееся снова, когда он вошел в глубь ножен.

Мэтью не мог шевельнуться, но Рэйчел ничто не связывало. Ее бедра вначале задвигались медленно, почти лениво, по кругу, и эти движения прерывались резкими толчками вниз. Стон вырвался изо рта Мэтью от невероятного, невообразимого ощущения, и Рэйчел откликнулась таким же стоном. Они целовались, будто хотели слиться друг с другом. Дым клубился вокруг, и горел огонь, а губы искали, держали, а бедра Рэйчел поднимались и опускались, вбирая его все глубже, и Мэтью вскрикнул от наслаждения на грани боли. И даже этот главный акт, подумал он в горячечном припадке, есть сотрудничество Бога и Дьявола.

Потом он перестал думать и отдался на волю природы.

Движения Рэйчел постепенно становились сильнее. Ртом она прижималась к нему, пахнущие сосной волосы рассыпались по его лицу. Она дышала резко и быстро. Сердце Мэтью рвалось из груди, и с другой стороны стучалось в нее сердце Рэйчел. Она еще два раза дернулась, и у нее выгнулась спина, голова запрокинулась назад с крепко зажмуренными глазами. Она затрепетала, рот ее раскрылся в долгом, тихом стоне. И через миг это ощущение наслаждения передалось Мэтью белой вспышкой боли, молнией, ударившей от макушки через весь позвоночник. В этой буре ощущений он чувствовал, как взрывается сам внутри стягивающей влажности Рэйчел, и этот взрыв вызвал судорогу лица и крик. Рэйчел впилась в него поцелуем таким пылким, будто хотела поймать этот крик и заключить его в себе навеки, как золотой медальон в тайной глубине собственной души.

С бессильным вздохом она прильнула к нему, но опиралась на локти и колени, будто не хотела давить всей тяжестью. Он все еще был в ней, все еще твердый. Его девственность осталась в прошлом, и расставание с ней оставило сладко ноющую боль, но пламя еще не погасло. Как, не приходилось сомневаться, и у Рэйчел, потому что она глядела ему в лицо, и невероятные глаза сверкали в свете пламени, и волосы были влажны от усилий, и она снова задвигалась на нем.

Если это действительно Ад, подумал Мэтью, то неудивительно, что каждый так старается обеспечить себе здесь место.

Второй раз прошел медленнее, хотя даже сильнее первого. Мэтью мог только лежать и тщетно пытаться отвечать движениям Рэйчел. Даже если бы он не был связан, слабость одолела все мышцы, кроме одной, которая забрала себе всю силу.

И наконец она прижалась к нему, и он - хотя старался сдержаться как можно дольше - снова испытал эту почти ослепляющую комбинацию наслаждения и боли, предупреждающих о неостановимом приближении того, к чему так энергично стремились оба любовника.

Потом, когда в теплом и влажном "после" слышалось усталое дыхание, когда длился нежный поцелуй и игра языков, Мэтью понимал, что карету следует по необходимости вернуть в сарай, поскольку лошади дальше не повезут.

Вскоре он закрыл глаза и снова задремал. Когда он их открыл опять - кто знает, сколько прошло времени, - рядом с ним сидел демон с желтым третьим глазом, белым камнем дробя неприятного вида смесь семян, ягод и чего-то еще вонючего - это самое "что-то еще" и было самым неприятным, - в небольшой деревянной ступе. Потом демон издал последовательность ворчащих и свистящих звуков и поднес щепоть этого зелья ко рту Мэтью.

"Ага! - подумал Мэтью. - Вот теперь-то и начнутся настоящие пытки".

Смесь, которую его заставляли есть, выглядела как собачьи экскременты, а пахла как блевотина. Мэтью крепко сжал губы. Демон стал толкать щепоть ему в рот, ворча и присвистывая в явном раздражении, но Мэтью стойко отказывался это принимать.

Из дыма вынырнула какая-то женщина и остановилась возле лежанки Мэтью. Он посмотрел ей в лицо. Она, ничего не говоря, взяла щепотку этого эксквизитного мусора, положила в рот и стала жевать, показывая, что с ним надо делать.

Мэтью не мог поверить своим глазам. Не потому что она добровольно это ела, но потому что перед ним стояла темноволосая немая девушка из таверны Шоукомба. Только она сильно изменилась, как в поведении, так и в одежде. Вымытые волосы блестели, скорее светло-, чем темно-каштановые, а на голове была тиара из плотно сплетенных выкрашенных красным трав. Мазки румян лежали на скулах. Глаза тоже смотрели не тупо и остекленело, а осмысленно. И еще на ней было платье из оленьей кожи, украшенное спереди узором красных и лиловых бисерин.

- Это ты?! - поразился Мэтью. - Что ты здесь де...

Щепоть метнулась вперед, сунув порцию зловонной каши ему между губ. Первым побуждением Мэтью было сплюнуть, но демон зажал ему рот ладонью, а второй стал поглаживать горло.

У Мэтью не было выбора, кроме как проглотить. Вещество было странно маслянистым по консистенции, но Мэтью приходилось есть сыр и похуже. А эта смесь вкусовых ощущений, кисловатого со сладковатым, производила такое действие... да, оно просило вторую порцию.

Девушка - Девка, ответил Абнер со смехом, когда Мэтью спросил, как ее зовут, - отошла в тень, и он не успел больше ничего спросить. Демон продолжал кормить его, пока не опустела миска.

- Где я? - спросил Мэтью, языком выковыривая мелкие семена из зубов. Ответа не было. Демон взял свою миску и тоже стал отодвигаться. - Я в Аду?

- Се хапна та ами, - ответил демон и издал кудахчущий звук.

Мэтью почувствовал, что остался один. Над собой сквозь слои дыма он мог разглядеть что-то вроде деревянных балок, скорее даже небольших сосновых стволов, неошкуренных.

Немного времени потребовалось, чтобы веки отяжелели снова. Сон навалился недолимо, опрокинулся на Мэтью зеленой морской волной и унес его в неведомые глубины.

Без сновидений. Глубокий. Сон на столетия, абсолютный в своем покое и тишине. А потом голос:

- Мэтью?

Ее голос.

- Ты меня слышишь?

- А-ах, - ответил он освобождающим выдохом.

- Ты можешь открыть глаза?

С весьма небольшим усилием - но с сожалением, потому что отдых был такой приятный, - он открыл их. Над ним, склонившись к нему лицом, стояла Рэйчел. Он ясно видел ее в бликах огня. Густой дым развеялся.

- Они хотят, чтобы ты попробовал встать, - сказала она.

- Они? - Во рту ощущался вкус чего-то горелого, пепла. - Кто?

Тот самый демон, только уже без третьего глаза, вошел и встал рядом с ней. Сделав движение ладонями вверх, будто что-то поднимает, и ухнув, он явно показал, что требуется от Мэтью.

Появились те два существа женского пола, которые служили Мэтью, и стали что-то делать возле его головы. Что-то разрезали - быть может, кожаный ремень, - и вдруг голова освободилась, отчего мышцы шеи тут же свело судорогой.

- Хочу тебе сообщить, - сказала Рэйчел, пока два существа перерезали путы, удерживающие Мэтью на сосновой лежанке, - что ты был страшно ранен. Медведь...

- Да, я знаю, - перебил Мэтью. - Он убил меня и тебя тоже.

- Что? - нахмурилась она.

- Медведь. Он же убил... - Мэтью почувствовал, как с левого запястья сняли веревки, потом с правого. А замолчал он потому, что заметил: на Рэйчел свадебное платье. А на нем - следы травы. Он с трудом проглотил слюну. - Так мы... не погибли?

- Нет, мы вполне живы. Хотя ты чуть не погиб. Если бы они тогда не появились, ты бы истек кровью. Один из них тебе перевязал руку и остановил кровь.

- Руку. - Мэтью теперь вспомнил страшную боль в плече и кровь, капающую с пальцев. Пальцами левой руки он не мог пошевелить и даже их не чувствовал. Под ложечкой вдруг свернулся ледяной ком. Боясь даже глянуть туда, Мэтью спросил: - Она у меня осталась?

- Да, - серьезно ответила Рэйчел, - но... рана была очень нехороша. До кости, а кость сломана.

- А еще что?

- Левый бок. Туда пришелся страшный удар. Два, три или больше ребер... не знаю, сколько сломано.

Мэтью поднял правую руку, не поврежденную, если не считать ссадины на локте, и осторожно ощупал бок. Там он обнаружил большую глиняную заплату, закрепленную каким-то коричневым липким веществом, и под ним бугор, указывающий, что что-то приложено прямо к ране.

- Доктор поставил припарку, - сказала Рэйчел. - Травы, табачные листья и... не знаю, что еще.

- Какой доктор?

- Гм! - Рэйчел посмотрела в сторону наблюдающего демона. - Вот это у них врач.

- Бог мой! - произнес ошеломленный Мэтью. - Нет, я все-таки в Аду! Иначе где же?

- Нас доставили, - спокойно объяснила Рэйчел, - в индейскую деревню. Как далеко отсюда до Фаунт-Рояла, я не знаю. От того места, где на тебя напал медведь, мы шли час.

- Индейская деревня? То есть... меня лечил индеец?

Это было немыслимо! Уж лучше демонический врач, чем дикарский!

- Да. И хорошо лечил. Они со мной очень хорошо обращались, Мэтью, и у меня не было причин их бояться.

- Пок! - сказал доктор, жестом веля Мэтью встать. Две женщины перерезали путы на его лодыжках, потом отодвинулись. - Хапапе пок покати! - Он протянул руку, снял плетеное покрывало с тела Мэтью и отбросил его, оставив юношу голым, как кочерга. - Пух! Пух! - настаивал врач, похлопывая пациента по ногам.

Мэтью рефлекторно закрыл интимные места обеими руками. Правая довольно быстро повиновалась, но в левое плечо ударила жгучая боль в ответ только на приказ нервам заставить мышцы двигаться. Мэтью скрипнул зубами, лицо покрылось потом, и он заставил себя посмотреть на рану.

От плеча и до локтя рука была обернута глиной и предположительно подложенными под нее так называемыми лекарствами. Глина была намазана на деревянный лубок, и рука обездвижена в слегка согнутом положении. От края глины идо кончиков пальцев кожа покрылась страшными черно-лиловыми кровоподтеками. Зрелище впечатляющее, зато все-таки рука у него осталась. Мэтью поднял здоровую руку ко лбу. Там тоже лежала глиняная повязка, закрепленная липким кашеобразным веществом.

- У тебя был глубоко рассечен лоб, - сказала Рэйчел. - Как ты думаешь, стоять сможешь?

- Да, если не развалюсь на куски. - Он посмотрел на доктора. - Одежду! Понимаете? Одежду!

- Пух! Пух! - повторил доктор, похлопывая Мэтью по ногам.

Мэтью обратил свой призыв к Рэйчел.

- Ты не могла бы мне добыть какую-нибудь одежду?

- У тебя ее нет, - ответила она. - Все, что на тебе было, пропиталось кровью. Они над ней выполнили какой-то обряд в первый же вечер, и сожгли.

Эти слова вошли в мозг как копье.

- В первый вечер? Сколько времени мы здесь?

- Сегодня пятое утро.

Целых четверо суток в лапах индейцев! Мэтью не мог в это поверить. Четверо суток, и у них все еще скальпы на голове! Может, они ждут, пока он оправится, чтобы убить его и Рэйчел одновременно?

- Я думаю, - сказала она, - нас пригласил сюда их мэр, или вождь, или кто он там. Я еще его не видела, но тут начались какие-то приготовления.

- Пух! Пух! - настаивал доктор. - Се хапапе та моок!

- Ладно, - сказал Мэтью, решив принять неизбежное. - Я попробую встать.

С помощью Рэйчел он слез с лежанки на земляной пол. Скромность взывала к нему, но ответить он не мог. Ноги все же держали его, хотя прилично окостенели. Глиняная повязка на сломанной руке тянула вниз, но угол, под которым держал руку лубок, делал это терпимым. Ребра слева бухнули тупой болью под повязкой и припаркой - впрочем, это тоже можно вынести, если не пытаться дышать слишком глубоко.

Он знал, что был бы убит на месте, если бы Одноглазый сам не был так стар и болен. Встретиться с этой зверюгой в ее молодые годы означало бы быстрое обезглавливание или медленную мучительную смерть от выпотрошенных внутренностей, какую встретил муж Мод.

Индейский доктор - тоже совершенно голый, если не считать небольшого ремня из оленьей кожи и набедренной повязки, - пошел вперед, к дальней стене прямоугольного деревянного строения, где стояло несколько лежанок. Мэтью понял, что это местный лазарет. В яме, обложенной камнями, горел небольшой огонь, но, судя по кучам золы, именно здесь бушевал дымный ад.

Мэтью опирался на Рэйчел, пока его ноги не привыкли снова держать его вес. А в голове все еще плыл туман. Непонятно было, эта любовная встреча с Рэйчел произошла на самом деле или в горячечном бреду, вызванном ранами. Уж конечно, она не полезла бы на этот помост заниматься любовью с умирающим! И сейчас не было никаких признаков, что между ними что-нибудь произошло.

И все же... могло такое быть?

Но вот нечто реальное, что он считал причудой своих снов: на полу среди глиняных чашек, деревянных мисок и костяных резных трубок у огня валялась отломанная половинка тарелки Лукреции Воган.

Целитель-дикарь - который заставил бы своего коллегу доктора Шилдса побледнеть от ужаса - отодвинул тяжелую оленью шкуру с черной шерстью от входа в лазарет.

Пол залило ослепительным солнечным светом; Мэтью зажмурился и пошатнулся.

- Я тебя держу, - сказала Рэйчел, прислоняясь к нему, чтобы он не упал.

Снаружи раздался возбужденный шум, состоящий из визга, криков, хохота. Перед Мэтью возникла стена улыбающихся лиц, она напирала. Индейский доктор что-то крикнул, и по раздраженному тону было ясно, что слова универсальны: "Отодвиньтесь, дайте дышать!"

Рэйчел вывела Мэтью, голого и ошеломленного, на свет Божий.

 

* * *

 

Глава 17

Собравшиеся - а было их человек восемьдесят, если не сто или больше - стихли, когда появился Мэтью. Те, кто стоял впереди, попятились, подчиняясь непрекращающимся выкрикам доктора. Мэтью и Рэйчел шли за целителем в набедренной повязке, а индейцы пристроились за ними, и крики, смех и возбужденные возгласы возобновились с новой силой.

Мэтью и в бочке рома не могло бы присниться, что он предстанет миру голый, цепляясь за Рэйчел и проходя мимо орды смеющихся и вопящих индейцев. Зрение вернулось, хотя свет по-прежнему ошеломлял. Он увидел пару десятков деревянных хижин, обмазанных высохшей глиной или заросших мхом, с крышами, где трава росла так же густо, как на земле. Мелькнул засеянный кукурузой участок, перед которым встали бы на колени фермеры Фаунт-Рояла. Две собаки - серая и темно-коричневая - подошли обнюхать ноги Мэтью, но после окрика доктора бросились прочь. То же случилось со стайкой голых коричневых ребятишек, сунувшихся к бледнокожему пациенту, - они унеслись прочь, визжа и подпрыгивая.

Мэтью заметил, что почти все мужчины - такие же узколицые, тощие и с пучком волос на лысой голове, как доктор, - были почти голыми, но женщины облачены либо в оленьи шкуры, либо в ярко окрашенные одежды, вроде бы сплетенные из хлопка. Некоторые из них предпочитали оставлять грудь обнаженной - от такого зрелища жители Фаунт-Рояла попадали бы в обморок. Ноги у всех были либо босы, либо обуты в сшитые оленьи шкуры. Многих мужчин украшала изобретательная синяя татуировка, и некоторых из старших женщин - тоже. Татуировки имелись не только на лице, но и на груди, на руках, на бедрах и - предположительно - на всех других местах.

Настроение было карнавальное. Взрослые ликовали, как дети, а дети - которых было много - как мелькающие белки. Живности тоже было достаточно: свиньи, куры, лающий хор собак.

Доктор подвел Мэтью и Рэйчел к хижине, расположенной посередине деревни, отвел в сторону шкуру, украшенную тиснением, предлагая войти, и сопроводил гостей в прохладное, тускло освещенное помещение.

Свет давали небольшие огни, горевшие в глиняных плошках с маслом, расставленных по кругу. Лицом к этому кругу, на возвышении, установленном на трех деревянных ножках и укрытом звериными шкурами, сидел, скрестив ноги, человек.

При виде этого человека Мэтью застыл как вкопанный. У него отвисла челюсть и зубы чуть не выпали - так он был потрясен.

Человек - явно вождь, губернатор, властитель, или как там его называли, этой деревни - был одет в набедренную повязку из оленьей кожи, едва прикрывающую гениталии. Но это было уже привычно. А потрясло Мэтью то, что на голове у вождя находился длинный, белый, туго завитый судейский парик, а грудь покрывал...

"Я сплю! - подумал Мэтью. - Не в своем уме надо быть, чтобы вообразить такое!"

...шитый золотом камзол магистрата Вудворда.

- Пата не. - Доктор жестами показал Мэтью и Рэйчел, что надо войти в круг, а потом сесть. - Оха! Оха!

Рэйчел повиновалась. Мэтью попытался опуститься, но боль ударила в ребра, и он с перекошенным лицом схватился за глиняную повязку.

- Уг! - провозгласил вождь. У него было узкое лицо с длинной челюстью, вытатуированные круги на обеих щеках, татуировки на руках, как голубые лианы, и они же покрывали кисти. Кончики пальцев выкрашены в красный цвет. - Се на оха! Паг ке не су на оха сау папа!

Повелительный голос заставил доктора действовать - то есть схватить Мэтью за правую руку и выпрямить. Увидев это, Рэйчел подумала, что вождь хочет, чтобы и она встала, но как только она попыталась это сделать, доктор довольно решительно посадил ее на место.

Вождь встал на своем помосте. Ноги от колен до босых ступней покрывала татуировка. Он поставил руки на бедра, глубоко посаженные глаза вперились в Мэтью с серьезным выражением, как того требовало высокое положение их обладателя.

- Те те вейа, - сказал вождь. Доктор отступил, пятясь, и вышел из хижины. Следующие слова были обращены к Мэтью: - Урн та ка па пе не?

Мэтью только покачал головой. Он видел, что драгоценный камзол Вудворда на вожде расстегнут, и грудь тоже украшают татуировки. Хотя у чужого народа трудно определить возраст, Мэтью подумал, что вождь молод, всего на пять-шесть лет старше его самого.

- Оум? - спросил вождь, хмурясь. - Ка тайнай калмет? Опять-таки Мэтью мог только головой покачать.

Вождь на минуту вперил взгляд в землю, потом скрестил руки на груди. Вздохнув, он погрузился в размышления. Небось о том, подумал Мэтью, как лучше убить пленников.

Вождь снова поднял глаза и произнес:

- Quel chapeau portez-vous?

Вот тут Мэтью чуть не рухнул. Индеец говорил по-французски. Вопрос, конечно, чудной, но уж таковы французы. Вождь спрашивал, какую шляпу носит Мэтью.

Мэтью пришлось взять себя в руки. То, что этот дикарь говорит на классическом европейском языке, в голове не укладывалось. Такое было потрясение, что Мэтью даже на секунду забыл о своей полной наготе. Он ответил:

- Je ne porte pas de chapeau. To есть "Я не ношу шляпу".

- Аг аг! - Вождь искренне улыбнулся, что несколько осветило и согрело помещение. Он хлопнул в ладоши, пораженный и обрадованный, что Мэтью понимает этот язык. - Tous les hommes portent des chapeaus. Mon chapeau est Nawpawpay. Quel chapeau portez-vous?

Теперь Мэтью понял. Вождь утверждал, что каждый человек носит шляпу. Он говорил, что его шляпа - Навпавпэ, и спрашивал, какая шляпа у Мэтью.

- Oh! - ответил Мэтью, кивнув. - Mon chapeau est Mathieu.

- Mathieu, - повторил Навпавпэ. - Mathieu... Мэтью, - продолжал он так же по-французски. - Странная шляпа.

- Может быть, но эту шляпу дали мне при рождении.

- А! Но сейчас ты возродился вновь, поэтому тебе следует дать новую шляпу. Я сам тебе ее дам: Победитель Демона.

- Победитель Демона? Я не понял.

Он посмотрел на Рэйчел, которая - не зная ни слова по-французски - оказалась полностью выключена из разговора.

- Разве ты не победил демона, который чуть не отобрал у тебя жизнь? Этот демон бродил по земле уже... о... только мертвые знают сколько, и среди них - мой отец. Не могу сказать, сколько братьев и сестер увели от нас эти клыки и когти. Но мы пытались убить этого зверя. Да, мы пытались. - Он кивнул, лицо его вновь помрачнело. - А тогда демон насылал на нас зло. За каждую стрелу, которая попадала в его тело, он посылал десять проклятий. Умирали младенцы мужского пола, чахли посевы, рыба ходила мимо сетей, а нашим провидцам являлся во снах конец времен. И мы перестали пытаться, чтобы спасти свою жизнь. Тогда стало лучше, но зверь был вечно голоден. Понимаешь? Никто из нас не мог его победить. Лесные демоны стоят друг за друга.

- Но ведь зверь остался жив, - сказал Мэтью.

- Нет! Охотники рассказали мне, что увидели вас и пошли за вами. И тут напал зверь! Мне рассказали, как он налетел на тебя, как ты остался стоять перед ним и испустил громкий боевой клич. Жаль, что я не видел этого сам! Мне сказали, что зверь был ранен. Я послал охотников, и они нашли его мертвым в логове.

- А... я понимаю. Но... он был стар и болен. Думаю, он уже умирал.

Навпавпэ пожал плечами:

- Может быть, и так, Мэтью, но кто нанес последний удар? Они нашли твой нож, он все еще торчал вот тут. - Вождь показал пальцем себе под подбородок. - А если тебя беспокоят лесные демоны, то можешь спать спокойно и знай, что они преследуют только наш род. Твоего рода они боятся.

- В этом я не сомневаюсь, - сказал Мэтью.

Рэйчел больше не могла выдержать.

- Мэтью, что он говорит?

- Они нашли медведя мертвым и считают, что убил его я. Он мне дал новое имя: Победитель Демона.

- Это вы по-французски говорите?

- Да. Я понятия не имею как...

- Прошу прощения, перебью, - сказал Навпавпэ. - Откуда ты знаешь язык короля Ла Пьера?

Мэтью еще раз перешел мысленно с английского на французский.

- Короля Ла Пьера?

- Да, из королевства Франз-Европэ. Ты из его племени?

- Нет, из другого.

- Но ты с ним говорил? - Сказано было с пылающей надеждой. - Когда он вернется в эти земли?

- Ну... гм... я точно не знаю, - ответил Мэтью. - Когда он здесь был в последний раз?

- О, это было во времена отца моего деда. Он оставил свою речь в моей семье и сказал, что это язык королей. Я хорошо на нем говорю?

- Да, очень.

- А! - Навпавпэ просиял, как мальчишка. - Я его повторяю про себя, чтобы не забыть. Король Ла Пьер показал нам палочки, которые добывают огонь, он ловил наши лица в пруду, который лежал у него в сумке. И еще у него была... маленькая луна, которая пела. И все это вырезано на дощечке. - Навпавпэ озабоченно нахмурился. - Я так хочу, чтобы он вернулся увидеть все эти чудеса, как видел их отец моего деда. Мне этого не хватает. Ты не из его рода? Почему же ты тогда говоришь на языке короля?

- Я его узнал от человека из племени короля Ла Пьера, - решил ответить Мэтью.

- Теперь я понял! Когда-нибудь... когда-нибудь... - он поднял палец, подчеркивая важность своих слов, - я поплыву по большой воде в облачном корабле туда, где Франз-Европэ. Я пойду в ту деревню и сам увижу хижину короля Ла Пьера. Какое там должно быть богатство! Не меньше ста свиней!

- Мэтью! - Рэйчел готова была взбеситься от этого разговора, в котором не могла принять участие. - Что он говорит?

- Печально об этом говорить, но твоя женщина, кажется, не цивилизована, как мы с тобой, - определил Навпавпэ. - Она говорит грязные слова, как та белая рыба, которую мы поймали.

- Белая рыба? - спросил Мэтью. Жестом он показал Рэйчел, чтобы сидела тихо. - Какая белая рыба?

- Не стоит слов. Вообще ничего не стоит, потому что он убийца и вор. Самая нецивилизованная тварь, которую мне выпало несчастье видеть. Так что ты можешь мне рассказать про ту деревню во Франз-Европэ?

- Я тебе расскажу все, что я о ней знаю, - ответил Мэтью, - если ты мне расскажешь про эту белую рыбу. Вот эту... свою одежду... и головной убор ты нашел в его хижине?

- Эти? Да. Разве они не чудесны? - Вождь развел руки в стороны, улыбаясь, чтобы лучше был виден шитый золотом камзол.

- Можно спросить, что еще ты там нашел?

- Другие вещи. Наверное, их как-то используют, но я просто люблю на них смотреть. И еще... конечно... я там нашел мою женщину.

- Твою женщину?

- Мою невесту. Мою принцессу. - Улыбка грозила развалить его лицо пополам. - Молчаливую и прекрасную. О, ей будут принадлежать наравне со мной все мои сокровища, и она нарожает мне полную хижину сыновей! Но сначала, конечно, надо будет ее откормить потолще.

- А белая рыба? Где он?

- Неподалеку. Были еще две рыбы - старые, - но они ушли.

- Ушли? Куда?

- Всюду, - ответил Навпавпэ, снова разводя руки в стороны. - В ветер, в землю, в деревья, в небо. Сам знаешь.

Мэтью опасался, что действительно знает.

- Но ты сказал, что белая рыба еще здесь?

- Да, он еще здесь. - Навпавпэ поскреб подбородок. - Твоя природа полна вопросов, правда?

- Нет, просто... может быть, я его знаю.

- Его знают только нецивилизованные твари и пожиратели падали. Он нечист.

- Согласен, но... почему ты сказал, что он убийца и вор?

- Потому что так и есть! - Навпавпэ сложил руки за спиной и стал подпрыгивать на цыпочках, как ребенок. - Он убил человека моего племени и украл у него солнце мужества. Другой человек из моего племени это видел. Мы его взяли. Взяли их всех. Все они виновны. Все, кроме моей принцессы. Ты знаешь, как я это узнал? Потому что она единственная пошла с нами добровольно.

- Солнце мужества? - Мэтью понял, что вождь говорит о золотой монете. - А что это такое?

- Это то, что дает дух воды. - Он перестал подпрыгивать. - Пойди посмотри на белую рыбу, если хочешь. Увидишь, знаешь ли ты его, и спросишь, какие преступления он совершил.

- Где я могу его найти?

- Вон там. - Навпавпэ показал влево от Мэтью. - Хижина стоит рядом с кучей дров. Сам увидишь.

- Куда он показывает, Мэтью? - спросила Рэйчел. - Он хочет, чтобы мы куда-то пошли?

Она начала подниматься.

- О нет, нет! - быстро сказал Навпавпэ. - Женщина не будет стоять передо мной в моей хижине.

- Рэйчел, пожалуйста, останься где сидишь. - Мэтью положил руку ей на плечо. - Очевидно, таковы правила у вождя. - Он повернулся к Навпавпэ: - Можно ли ей пойти со мной увидеть белую рыбу?

- Нет. В ту хижину женщинам нельзя. Ты иди и возвращайся.

- Я уйду ненадолго, - сказал Мэтью Рэйчел. - Тебе надо будет остаться здесь. Хорошо?

- Куда ты идешь? - Она схватила его за руку.

- Здесь есть другой белый пленник, и я хочу на него взглянуть. Это будет недолго. - Он сжал ей руку и улыбнулся ободряюще, хотя и напряженно.

Рэйчел кивнула и неохотно отпустила его.

- Да... еще одно, - обратился Мэтью к вождю. - Можно мне какую-нибудь одежду?

- Зачем? Тебе холодно в такой жаркий день, как сегодня?

- Не холодно. Просто неуютно, когда так много воздуха.

Он показал рукой на свои обнаженные гениталии.

- А, понимаю. Хорошо, я сделаю тебе подарок.

Навпавпэ снял с себя набедренную повязку и протянул Мэтью.

Мэтью надел ее, осторожно балансируя, поскольку мог действовать только одной рукой.

- Я скоро вернусь, - обещал он Рэйчел и вышел, пятясь, из хижины на яркое солнце.

Хижина и куча дров находились не дальше пятидесяти футов от резиденции вождя. Стайка стрекочущих улыбчивых детей прицепилась по дороге к тени Мэтью, и двое из них бегали вокруг, будто посмеиваясь над его медленной неловкой походкой. Однако увидев, куда он идет, тут же отпрянули и убежали.

Навпавпэ был прав, когда сказал, что Мэтью сам поймет.

Кровь измазала наружные стены странными узорами, по которым христианин сделал бы вывод о сатанинской природе индейцев. На запекшейся крови пировали мухи, они жужжали у входа, закрытого черной медвежьей шкурой.

Мэтью минуту постоял снаружи, собираясь с духом. Вид был весьма не заманчивый. Потом он дрожащей рукой отвел шкуру в сторону. В лицо пахнуло едким дымом. Внутренность хижины едва освещало что-то красное - наверное, догорающие угли угасшего огня.

- Шоукомб? - позвал Мэтью. Ответа не было. - Шоукомб, вы меня слышите?

Ничего.

В дыму лишь приблизительно угадывались контуры.

- Шоукомб? - еще раз позвал Мэтью, но молчание сказало ему, что придется переступить этот ужасный порог.

Набрав в легкие едкого воздуху, он вошел. Медвежья шкура за ним опустилась на место. На секунду Мэтью остался стоять где стоял, ожидая, чтобы глаза привыкли к темноте. Страшный удушающий жар бросил его в пот. Справа можно было разглядеть глиняный горшок, полный тлеющих углей - это от них шел жар и дым.

Что-то шевельнулось - медленно, тяжело - слева.

- Шоукомб? - спросил Мэтью.

Глаза его жгло. Он двинулся влево, куда удалялись клубы дыма.

Почти сразу, напрягая зрение, он смог разглядеть какой-то предмет. Он был похож на ободранный окровавленный бок говяжьей туши, который повесили вялить, и действительно, он висел на шнурах, закрепленных в потолочных балках.

Мэтью подошел. Сердце у него грохотало.

Что бы тут ни висело, сейчас это был кусок освежеванного мяса без рук и без ног. Мэтью остановился. Щупальца дыма плыли мимо лица. Ближе он подойти не мог, потому что уже знал.

Может быть, он издал какой-то звук. Застонал, ахнул, еще что-нибудь. Но - медленно, как пытка во внутреннем круге Ада - шевельнулась скальпированная и покрытая коркой крови голова этого бруска. Она качнулась набок, потом подбородок поднялся.

Глаза были на месте, вылезали из орбит на этом безобразно распухшем, покрытом синяками и черной коркой крови лице. Век не было. Нос отрезали, губы и уши - тоже. Тысячи мелких порезов нанесены на избитый торс, гениталии выжжены, запекшаяся рана покрылась блестящей черной коркой. Точно так же страшным огнем прижгли обрубки рук и ног. Обрубленную тушу оплетали веревки с узлами.

Если есть описание последнего ужаса, который обрушился на Мэтью, то известно оно лишь самому богохульнейшему из демонов и святейшему из ангелов.

Движения этого приподнятого подбородка хватило, чтобы тело качнулось на веревках. Они заскрипели в балках писком тех крыс, что одолевали таверну Шоукомба.

Туда-сюда, туда-сюда.

Раскрылся безгубый рот. Язык Шоукомбу оставили, чтобы он мог молить о милосердии с каждым порезом ножа, с каждым ударом топора, с каждым поцелуем огня.

Он заговорил сухим дребезжащим шепотом, едва различимым при крайнем напряжении слуха.

- Папочка? - Слово вышло изуродованным, как его рот. - Это не я котеночка убил, это Джейми... - Грудь его задрожала, донесся душераздирающий всхлип. Вытаращенные глаза смотрели в пустоту. Это от Шоукомба исходил тихий, раздавленный писк испуганного ребенка. - Не надо, пожалуйста, папочка, не бей меня больше...

Изуродованный громила зарыдал.

Мэтью повернулся - глаза его жгло дымом - и выбежал, пока разум его не развалился на части, как тарелка Лукреции Воган.

Он оказался снаружи, ослепленный и дезориентированный сиянием солнца. Пошатнулся, заметил еще несколько голых детишек, носящихся вокруг него со стрекотом, и лица у них были радостные, хотя они танцевали совсем рядом с хижиной пыток. Мэтью чуть не упал, выскакивая наружу, и его резкие неловкие движения, чтобы сохранить равновесие, вызвали у ребятишек вопли восторга, будто он присоединился к их танцу. По лицу бежал холодный пот, внутренности бунтовали, и Мэтью пришлось наклониться и сблевать на землю, отчего детишки засмеялись и запрыгали вокруг с новыми силами.

Он зашагал дальше, пошатываясь. К веселой компании малышей присоединился одноухий рыжий пес. На Мэтью спустился туман, и он не ведал, в ту ли сторону идет среди хижин. Его движение привлекло жителей постарше, прекративших собирать семена и плести корзины, чтобы присоединиться к веселой цепочке, будто он какой-то вельможа или властитель, чья слава затмевает само солнце. Смех и вопли нарастали, как и число последователей, и от этого лишь сильнее становился ужас Мэтью. Гавкали в спину собаки, шныряли под ногами дети. Ребра болели смертельно, но разве это боль? В остолбенении он понял, что никогда не знал боли, даже грана ее не ведал, если сравнить с тем, что выносит сейчас Шоукомб. За коричневыми улыбающимися лицами заблестели солнечные блики, и вдруг перед ним оказалась вода. Мэтью упал на колени, сунул лицо в воду, не обращая внимания на дикую боль, пронзившую до костей.

Он пил, как животное, и дрожал, как животное. Горло перехватило, он бешено закашлялся, вода хлынула из ноздрей. Потом Мэтью сел на корточки, с мокрого лица капала вода, а толпа позади разворачивалась в веселье.

Он сидел на берегу озерца. Оно было вдвое меньше фаунт-роялского источника, но вода в нем была такой же синей. Мэтью увидел невдалеке двух женщин, наполняющих мехи из шкур. Золотом переливалось солнце на поверхности, напоминая день, когда Мэтью увидел такое же солнце, сияющее над источником Бидвелла.

Он сложил ладонь чашечкой, набрал воды и приложил к лицу, ощущая, как она стекает по горлу, по груди. Горячка разума остывала, зрение прояснилось.

Индейская деревня, понял он, была зеркальным образом Фаунт-Рояла. Как и создание Бидвелла, деревня разместилась здесь - кто знает, когда это было, - поближе к источнику пресной воды.

Мэтью услышал, что шум толпы стих. Чья-то тень легла на него и произнесла:

- На унхуг паг ке не!

Двое мужчин взяли Мэтью, осторожно, чтобы не потревожить раны, и помогли ему встать. Потом Мэтью повернулся к говорившему, но он уже знал, кто отдал приказ.

Навпавпэ был на четыре дюйма ниже Мэтью, но высота судейского парика придавала ему солидность. Золотые полоски камзола сияли под ярким солнцем. Добавить сюда еще эти тщательные татуировки, и Навпавпэ становился зрелищем - глаз не оторвать, при этом весьма внушительной личностью. В нескольких шагах у него за спиной стояла Рэйчел, и глаза ее тоже были цвета испанского золота.

- Прости мой народ, - сказал Навпавпэ речью королей. Он пожал плечами и улыбнулся: - Мы не часто принимаем гостей.

Мэтью все еще не пришел в себя. Он медленно моргнул, поднес руку к лицу:

- А то... что вы сделали... с Шоукомбом... с белой рыбой... входит в прием?

Навпавпэ был просто шокирован:

- О нет! Разумеется, нет! Ты не так понял, Победитель Демона! Ты и твоя женщина - почетные гости здесь за то, что ты сделал для моего народа! А белая рыба - грязный преступник!

- Вы так с ним поступили за воровство и убийство? Может быть, закончить эту работу и проявить немного милосердия?

Навпавпэ помолчал, обдумывая.

- Милосердия? - спросил он, морща лоб. - Что такое это самое "милосердие"?

Очевидно, это понятие французский географ, выдававший себя за короля, не смог или не захотел объяснить.

- Милосердие, - начал Мэтью, - проявляется, когда... - он задумался, подыскивая слова, - когда наступает время положить конец чьему-то страданию.

Навпавпэ еще сильнее наморщил лоб:

- А что такое страдание?

- Это то, что ты чувствовал, когда погиб твой отец, - пояснил Мэтью.

- Ах, это! Ты хочешь сказать, что надо вспороть брюхо белой рыбе, а внутренности вытащить и скормить собакам?

- Ну... я думаю, нож в сердце будет быстрее.

- Смысл не в том, чтобы было быстрее, Победитель Демона. Смысл в каре, в том, чтобы показать всем, что бывает за такие преступления. И к тому же детям и старикам так нравится его пение по ночам. - Навпавпэ уставился на озерцо, все еще в размышлении. - Это самое милосердие; так делают во Франз-Европэ?

- Да.

- Тогда - что ж. Значит, это то, чему мы должны стремиться подражать. И все-таки... нам его будет не хватать. - Он повернулся к стоявшему рядом человеку: - Се ока па неха! Ну се каидо на кай ичиси!

С последним шипящим звуком он сделал колющее движение, а потом, к ужасу Мэтью, резко повернул и полоснул крест-накрест невидимым лезвием. Человек с покрытой татуировкой лицом побежал прочь, вопя и что-то выкрикивая, и почти все зеваки - мужчины, женщины и дети наравне - побежали за ним, испуская те же звуки.

Мэтью должно было бы стать легче, но не стало. Тогда он усилием воли переключил мысль на другой и более важный предмет.

- А что такое солнце мужества? - спросил он.

- То, что дает дух воды, - ответил Навпавпэ. - А также луны и звезды от великих богов.

- Дух воды?

- Да. - Навпавпэ показал на озерцо. - Здесь он живет.

- Мэтью! - окликнула его Рэйчел, становясь рядом. - Что он говорит?

- Я пока не знаю, - ответил он. - Я пытаюсь...

- Аг-аг! - Навпавпэ погрозил пальцем. - Дух воды может оскорбиться, услышав грязные слова.

- Приношу свои извинения. Позволь спросить, если можно: как дает вам дух воды эти солнца мужества?

В ответ Навпавпэ вошел в воду. Он уходил от берега, пока не зашел по пояс. Потом остановился и, одной рукой придерживая на голове парик, наклонился, а другой стал ощупывать дно. То и дело он доставал пригоршню ила и просеивал сквозь пальцы.

- Что он ищет? - тихо спросила Рэйчел. - Ракушки?

- Не думаю, - ответил Мэтью. У него был соблазн рассказать ей о Шоукомбе, просто чтобы избавиться от тяжести виденного, но не было смысла делиться таким ужасом.

Навпавпэ сменил место, зайдя чуть поглубже, наклонился и снова стал искать. Перед вудвордова камзола потемнел от воды.

И через минуту вождь перешел на третье место. Рэйчел тихонько вложила пальцы в ладонь Мэтью.

- Я никогда не видела ничего подобного. Вокруг всей деревни - стена леса.

Мэтью хмыкнул, наблюдая Навпавпэ за работой. Защитная стена деревьев - еще одно связующее звено между деревней и Фаунт-Роялом. У него было чувство, что эти два поселения, разделенные милями, связаны еще каким-то образом, о котором никто не подозревает.

Близость Рэйчел и тепло ее руки напомнили об их недавней близости. Как будто это воспоминание лежало совсем рядом с центром памяти. Но это все была иллюзия. Так ведь? Конечно, так. Рэйчел не полезла бы на лежанку отдаваться умирающему. Даже если он спас ей жизнь. Даже если бы она думала, что ему уже недолго осталось на этой земле.

Но... чисто теоретически... если именно так стало известно, что он на пути к выздоровлению? А что, если... доктор даже поощрил ее к такому физическому и эмоциональному контакту, этакий индейский способ лечения, подобный... да, подобный кровопусканию?

Если так, то доктору Шилдсу много есть чему поучиться.

- Рэйчел, - сказал Мэтью, осторожно гладя пальцами ее руку. - Ты... - Он остановился, не зная, как к этому подойти, и решил избрать обходной путь. Тебе дали какую-нибудь другую одежду? Какую-нибудь... гм... местную?

Она встретила его взгляд.

- Да, - сказала она. - Эта молчаливая девушка принесла мне платье в обмен на то синее, что было у тебя в мешке.

Мэтью попытался прочесть правду у нее в глазах. Если они с Рэйчел действительно тогда любили друг друга, то признаваться в этом она сейчас не собиралась. И прочесть по ее внешности этого тоже не удавалось. И в этом, подумал он, ключевой вопрос: она могла отдать ему свое тело из-за чувства или же в рамках метода лечения, рекомендованного доктором, который Мэтью казался сделанным из одного теста с Исходом Иерусалимом, а могло быть, что это фантазия, навеянная горячкой и дурманящим дымом, желаемое, но не действительность.

В чем же правда? Правда, подумал он, в том, что Рэйчел все еще любит своего мужа. Или хотя бы память о нем. Он это понимал из того, о чем она не говорит. Если тут было на самом деле о чем говорить. Она может хранить чувства к нему как букет розовых гвоздик. Но это не красные розы, и в этом вся разница.

Он мог спросить, какого цвета то платье. Мог точно описать ей его. Или мог начать его описывать, и она ему скажет, что сильнее ошибиться он не мог.

Может быть, ему и не надо знать. Или даже желать знать. Наверное, лучше оставить все несказанным, и пусть граница между явью и фантазией останется непотревоженной.

Он прокашлялся и снова посмотрел на пруд.

- Ты говорила, что с индейцами прошла час пути. Не помнишь, в какую сторону?

- Солнце какое-то время было слева. А потом светило в спину.

Он кивнул. Значит, они шли час обратно в сторону Фаунт-Рояла. Навпавпэ перешел на четвертое место и крикнул:

- Дух воды любит шалить! Иногда он отдает их просто так, а иногда приходится искать и искать, чтобы найти хоть одно!

С детской улыбкой он вернулся к своей работе.

- Потрясающе! - сказала Рэйчел, качая головой. - Просто неимоверно!

- Что именно?

- Что он говорит по-французски, а ты его понимаешь. Я бы не могла больше удивиться, если бы он знал латынь!

- Да, он потрясающе... - Мэтью резко замолчал, будто прямо перед ним рассыпалась каменная стена. - Бог мой! - прошептал он. - Вот оно!

- Что?

- Не знает латыни. - Мэтью горело возбуждением. - То, что сказал преподобный Гроув в гостиной Бидвелла в присутствии миссис Неттльз. "Не знает латыни". Вот он, ключ!

- Ключ? К чему?

Он посмотрел на нее, и теперь он тоже сиял мальчишеской улыбкой.

- К доказательству твоей невиновности! То доказательство, которое было мне нужно, Рэйчел! Оно было прямо здесь, ближе, чем... - Он искал сравнение, поскреб щетинистый подбородок... - чем собственные усы! Эта хитрая лиса не умеет...

- Рука Навпавпэ взметнулась вверх, по запястье в иле. - Вот она, находка!

Мэтью пошел по воде ему навстречу. Вождь открыл ладонь и показал серебристую жемчужину. Немного, но вместе с осколком тарелки - достаточно. Мэтью стала любопытна одна вещь, и он, обойдя вождя, прошел туда, где глубина была ему по пояс.

И вот оно! Подозрение подтвердилось; он ощутил заметное течение у колен.

- Вода движется, - сказал он.

- О да, - согласился Навпавпэ. - Это дышит дух. Иногда сильнее, иногда слабее. Но всегда дышит. Тебя заинтересовал дух воды?

- Да, очень.

- Гм! - вождь кивнул. - Я не знал, что ваш род религиозен. Я тебя отведу в дом духов как почетного гостя.

Навпавпэ отвел Мэтью и Рэйчел в другую хижину возле озерца. У этой стены были выкрашены синим, вход занавешен причудливо сплетенным занавесом из перьев индеек и голубей, кроличьего меха, лисьих шкур прямо с головами и шкур разных других зверей.

- Увы, - сказал Навпавпэ, - твоей женщине нельзя туда входить. Духи удостаивают разговором только мужчин, а женщин - только через мужчин. Кроме, конечно, случаев, когда женщина рождается с метками духа и становится провидицей.

Мэтью кивнул. Он понял, что то, что в одной культуре называется "метки духа", в другой будет "метками дьявола". Он сказал Рэйчел, что обычаи вождя требуют, чтобы она подождала их снаружи. Потом вслед за Навпавпэ вошел в хижину.

Внутри было почти совсем темно, только язычок пламени горел в глиняном горшке, полном масла. К счастью, разъедающего глаза дыма здесь не было. Дом духов казался пустым, насколько мог видеть Мэтью.

- Здесь надо говорить уважительно, - предупредил Навпавпэ. - Это построил мой отец, и с тех пор много зим и лет миновало. Я часто сюда прихожу просить совета.

- И он отвечает?

- Ну... нет. Но все-таки отвечает. Он слушает, что я говорю, а потом отвечает всегда одинаково: сын, решай сам. - Навпавпэ поднял глиняный горшок. - Вот дары, которые дает дух воды.

Он с мечущимся огоньком пошел в глубь хижины, Мэтью - за ним.

И все равно ничего здесь не было. Кроме одного предмета. На полу стояла миска побольше, полная илистой воды. Вождь сунул в нее ту же руку, что держала жемчужину, и она вышла обратно, капая илом.

- Так мы чтим духа воды.

Навпавпэ подошел к стене, не сосновой, как другие, а покрытой толстой коркой ила из озера.

Вождь прижал пригоршню ила с жемчужиной к стене и разгладил.

- Сейчас я должен буду говорить с духом, - сказал он. И потом тихим распевом произнес: - Па не са нехра каи ке пану. Кена пе пе кайру.

Распевая, он водил язычком пламени вдоль стены.

Сперва блеснуло красное. Потом синее.

Потом красное... золотое... еще золотое... дюжина золотых... серебро... пурпур и...

...безмолвный взрыв красок, когда свет двигался вдоль стены: изумрудная зелень, рубиновая алость, сапфировая синева... и золото, золото, тысячу раз золото...

- Ох! - выдохнул Мэтью, и волосы дыбом встали у него на загривке.

В этой стене был клад.

Клад пиратов. Сотни драгоценностей - небесно-голубые, темно-зеленые, бледно-янтарные, ослепительно белые - и монеты, золото и серебро в таких количествах, что король Франз-Европэ задрожал бы и пустил бы слюни. И самое потрясающее - что это Мэтью видел только самый верхний слой. Высохший ил имел не менее четырех дюймов толщины, шесть футов высоты и четырех футов ширины.

Здесь. Здесь, в этой глиняной стене, в этой хижине, в этой деревне, в лесной глуши. Мэтью не поручился бы, но ему показалось, что он слышит, как хохочут в унисон Бог и Дьявол.

Теперь он знал. Спрятанное в источнике Фаунт-Рояла унесло течением подземной реки. Конечно, на это потребовалось время. Время нужно на все. Вход в подземную реку, где-то в глубине бидвелловского источника, мог быть не шире тарелки Лукреции Воган. Если бы пират промерил озеро перед тем, как опустить туда мешки с драгоценностями и монетами, он бы обнаружил дно на глубине сорока футов, но не нашел бы стока, через который все унесло в подземную реку. Может быть, течение бывает сильнее в каком-то сезоне или на него действует луна, как на океанские приливы. В любом случае тот пират - человек, у которого хватало ума грабить спрятанное, но не прятать награбленное в крепкую упаковку, - выбрал хранилище с дырой в виде трубы в дне. Зачарованный Мэтью подошел к стене.

- Се на кайра па па кайру, - распевал Навпавпэ, медленно водя пламенем вдоль стены, и все время вспыхивали разноцветные огоньки отраженного света.

Потом Мэтью заметил, что в высохшем иле блестят еще и черепки посуды, золотые цепочки, серебряные ложки и так далее. Вон выступила инкрустированная золотом рукоять кинжала, а там - треснувший циферблат карманных часов.

Понятно было, почему тарелка Лукреции Воган попала к доктору - как некое колдовское приспособление, посланное духом воды. В конце концов, она была украшена узором, в котором индейцы наверняка узнали изображение человеческого органа.

- На пе гуида на пе каида, - сказал Навпавпэ и, очевидно, закончил свой обряд, потому что поднес свет к Мэтью.

- Солнце... - Голос Мэтью подсел, пришлось начать снова. - Солнце мужества. Ты говорил, что одно солнце украл белая рыба?

- Да, и убил человека, которому оно было дано.

- А можно спросить, почему оно было ему дано?

- Как награда, - ответил Навпавпэ, - награда за мужество. Этот человек спас другого, раненного диким кабаном, а потом убил кабана. Эту традицию начал мой отец. Но белая рыба заманивал моих людей на свои дурные пути, делал их слабыми своим крепким питьем, а потом заставлял работать на себя, как собак. Пришло ему время уйти.

- Понимаю. - Мэтью вспомнил, как Шоукомб говорил, что его таверна выстроена с помощью индейской рабочей силы. Теперь он действительно понимал. Он видел всю картину и видел, как становятся на место сложным узором ее фрагменты.

- Навпавпэ, - начал Мэтью, - мы с моей... гм... женщиной должны уйти. Сегодня. Должны вернуться туда, откуда пришли. Ты знаешь ту деревню у моря?

- Конечно, знаю. Мы все время за ней наблюдаем. - Навпавпэ вдруг стало озабоченным. - Но Победитель Демона, тебе нельзя уходить сегодня! Ты еще слишком слаб, чтобы столько пройти. И ты должен мне рассказать все, что знаешь о Франз-Европэ, и еще сегодня вечером праздник в твою честь. Танцы и пир. И у нас вырезана голова демона, которую ты будешь носить.

- Ну... я... видишь ли...

- Уйдешь утром, если все еще пожелаешь этого. Сегодня мы празднуем, чтим твою храбрость и смерть зверя. - Он снова направил свет на стену. - Вот, Победитель Демонов! Дар для тебя, как следует по нашей традиции. Возьми отсюда ту вещь, сияние которой привлечет твою руку.

Потрясающе, подумал Мэтью. Навпавпэ не знает - и не дай Бог ему когда-нибудь узнать, - что во внешнем мире, в цивилизованном мире, есть люди, которые пришли бы сюда и снесли бы всю деревню до основания всего за один квадратный фут грязи с этой стены.

Но дар неимоверной ценности был предложен, и рука Мэтью пошла за его сиянием.

 

* * *

 

Глава 18

Когда село солнце и надвинулись синие тени вечера, Фаунт-Роял забылся тяжелыми снами о том, что могло бы быть.

Снами - прообразом смерти.

Пустыми стояли дома, пустыми стояли сараи. На заброшенном поле свалилось с шеста пугало, и два дрозда устроились на его плечах. Валялась на улице Гармонии соломенная шляпа, полураздавленная колесами фургонов. Распахнутыми остались главные ворота, и запорный брус лежал в стороне, отброшенный туда и там оставленный последней выехавшей семьей. Из тридцати или сорока человек, оставшихся в умирающей мечте Фаунт-Рояла, ни у кого не хватало сил или духа привести ворота в порядок. Конечно, это безумие - оставить открытыми ворота, потому что кто знает, какие дикари могут ворваться сюда, чтобы скальпировать, увечить и мародерствовать?

Но правду сказать, зло внутри города казалось еще страшнее, и закрыть ворота означало запереться в темной комнате со зверем, дыхание которого ощущаешь у себя на шее.

Все теперь было ясно. Все до конца было ясно гражданам.

Ведьма сбежала при содействии своего одержимого демонами любовника.

Этот мальчишка! Вы его знаете! Он в нее втюрился - да-да, как в Адскую Бездну, говорю я, - и он одолел мистера Грина и вытащил ее, а потом они сбежали. Да, в лес, туда, где деревня самого Сатаны. Да, она там есть, я сам слышал, как Соломон Стайлз про это говорил, он ее сам видел! Можно бы его спросить, да он уехал навсегда из города. Вот что он рассказывал, и берегите души свои, когда слушаете: Сатана построил в лесной чаще деревню, и там все дома из терновника. Поля там засевают адским огнем, и вырастает из посевов самый коварный яд. Знаете, что магистрат опять болен? Да, снова. Он при смерти. Уже почти умер. Так я слышал, что кто-то в этом доме сам ведьма или колдун, и бедному магистрату отравили чай ядом самого Сатаны! Так что смотрите, что пьете! Боже мой... я только что подумал... может быть, не чай ему отравили, а саму воду? Бог мой... да если Сатана такое задумал... проклясть и отравить сам источник... мы же все тогда умрем в судорогах?

Бог мой... Бог мой...

В густеющем теплом вечере повеял через Фаунт-Роял ветерок. Он пустил рябь по водам озерца, приласкал крыши темных домов. Он прошел по улице Трудолюбия, где, как клялись жители, видели недавно призрак Гвинетта Линча. Крысолов спешил куда-то с перерезанным горлом и своей острогой в руке, безмолвно предупреждая, что ведьмы Фаунт-Рояла голодны и жаждут новых душ... новых душ...

Ветерок шевельнул пыль на улице Гармонии и понес вихрик на кладбище, где, как тоже клялись, ходил темный силуэт между надгробиями, на счетах подсчитывая их число. Зашептал ветерок на улице Истины, пролетая мимо проклятой тюрьмы и того дома - дома ведьмы, - откуда слышатся звуки адского веселья и перестук демонских когтей, если у кого хватит смелости подойти послушать.

Да, все стало ясно горожанам, и на эту ясность они ответили бегством ради спасения жизни. Пустым стоял дом Сета Хейзелтона, голыми остались стойла в сарае, остыл горн. Очаг в покинутом доме Воганов еще держал аромат свежего хлеба, но слышалось в этом оставленном хозяйстве лишь сердитое гудение ос. В лазарете лежали запакованные ящики и мешки, готовые к погрузке, стеклянные флаконы и бутыли, завернутые в вату, ждали...

Просто ждали...

Все, почти все уехали. Остались несколько самых стойких; кто из верности Роберту Бидвеллу, кто потому, что фургоны требовалось починить, иначе они не выдержат долгой дороги, а кто - самый редкий случай - не имел, куда еще деваться, и продолжал тешить себя иллюзиями, что все образуется. Исход Иерусалим, борец до победного, остался в своем лагере, и хотя аудитория его вечерних проповедей поредела, он продолжал поносить Сатану к восторгу паствы. К тому же он свел знакомство с некоей вдовой, не имевшей блага мужской защиты, а потому, после своих горячечных проповедей, Иерусалим взял ее под тесную защиту могучего меча своего.

Но по-прежнему горели лампы в особняке, и искрился свет на четырех поднятых бокалах.

- За Фаунт-Роял! - провозгласил Бидвелл. - За тот Фаунт-Роял, каким он был. И каким он мог бы стать.

Бокалы осушили без комментариев со стороны Уинстона, Джонстона и Шилдса. Они стояли в гостиной, готовясь перейти в столовую к легкому ужину, на который пригласил их Бидвелл.

- Я глубоко сожалею, что так обернулось, Роберт, - сказал Шилдс. - Я знаю, что вы...

- Не надо. - Бидвелл поднял руку. - Сегодня вечером слез не будет. Я прошел свою дорогу горя и теперь направлюсь к следующей цели.

- Тогда к какой? - спросил Джонстон. - Вы возвращаетесь в Англию?

- Да. Через месяц или полтора, закончив кое-какие дела. Для этого мы с Эдуардом и ездили в Чарльз-Таун во вторник - подготовить переезд. - Он сделал еще глоток вина и оглядел комнату. - Бог мой, как я мог вообще затеять такое безумие? Совсем потерял рассудок - столько денег вбухать в это болото!

- Мне тоже пора бросать карты, - сказал Джонстон с убитым лицом. - Нет смысла больше здесь оставаться. Уеду, наверное, на следующей неделе.

- Вы отлично поработали, Алан, - ободрил его доктор Шилдс. - Фаунт-Рояла благом были ваши идеи, образование, которое вы давали.

- Я делал то, что было в моих силах, и спасибо за вашу оценку. А вы, Бен... какие у вас планы?

Шилдс допил вино и пошел к графину наполнить бокал.

- Уеду... когда не станет моего пациента. А до тех пор, черт меня побери, я постараюсь изо всех сил облегчить его состояние, потому что это самое меньшее, что я могу сделать.

- Боюсь, доктор, сейчас это самое большее, что вы можете сделать.

- Да, вы правы. - Шилдс одним глотком осушил половину бокала. - Магистрат... висит на ниточке, и она с каждым днем все тоньше. Можно даже сказать, с каждым часом. - Шилдс приподнял очки и почесал переносицу. - Я сделал все, что было в моих силах. Я думал, что лекарство поможет... и оно действительно помогало какое-то время. Но его тело не могло воспринять лекарство и в конце концов сдалось. Поэтому вопрос не в том, уйдет ли он, а в том, когда он уйдет. - Доктор вздохнул. Лицо его осунулось, глаза покраснели. - Но сейчас он хотя бы не страдает, и дышит хорошо.

- И он все еще не знает? - спросил Уинстон.

- Нет. Он все еще верит, что ведьма Ховарт была сожжена в понедельник утром, и верит, что его клерк время от времени к нему заглядывает - верит, потому что я ему это говорю. Разум его ослабел, он не замечает хода времени и не замечает, что клерка его нет в доме.

- Но вы не собираетесь говорить ему правду? - Джонстон оперся на трость. - Не жестоко ли это?

- Мы решили... я решил, что крайне жестоко было бы сказать ему об истинном положении вещей, - объяснил Бидвелл. - Нет нужды тыкать его лицом в тот факт, что его клерк попал под чары ведьмы и встал на сторону Дьявола. Сказать Айзеку, что ведьма не казнена... ну, в этом просто нет смысла.

- Согласен, - подтвердил Уинстон. - Надо дать ему умереть в мире.

- Я только не могу понять, как этот молодой человек смог одолеть Грина! - Джонстон поболтал вино в бокале и допил его. - Это было либо крайнее везение, либо крайнее отчаяние.

- Или одержимость сверхъестественной силой, или ведьма прокляла Грина и высосала его силу, - добавил Бидвелл. - Я так думаю.

- Простите, джентльмены, - объявила вошедшая миссис Неттльз, - ужин на столе.

- А, хорошо. Мы уже идем, миссис Неттльз. - Бидвелл подождал, пока женщина удалится, и тихо сказал остальным: - У меня есть одна проблема. Нечто невероятно важное, что я должен обсудить со всеми вами.

- Какая? - спросил Шилдс, хмурясь. - Вы говорите как совсем другой человек, Роберт.

- А я и есть другой человек, - ответил Бидвелл. - По правде говоря... когда мы вернулись из Чарльз-Тауна и я смог оценить, во что обошелся мне мой неминуемый провал, я изменился - причем так, как никогда не предполагал возможным. Именно это фактически мне и надо с вами обсудить. Давайте перейдем в библиотеку, откуда голоса не так разносятся.

Он взял лампу и направился в библиотеку, ведя за собой гостей.

Там уже горели две свечи, давая достаточно света, и стояли полукругом четыре кресла. За Бидвеллом вошел Уинстон, за ним Шилдс, и последним, хромая, переступил порог Джонстон.

- А в чем дело, Роберт? - спросил Джонстон. - Вы напускаете такую таинственность...

- Присядьте, пожалуйста. Всех прошу. - Когда гости расселись, Бидвелл поставил фонарь на подоконник распахнутого окна и сел сам. - Проблема, которую мне необходимо решить... это проблема...

- ...вопросов и ответов, - раздался голос от входа в библиотеку.

Доктор Шилдс и Джонстон тут же повернулись к двери.

- Первые надлежит задавать, вторые получать, - произнес Мэтью, входя в комнату. - И спасибо вам, сэр, за своевременную реплику.

- Бог мой! - Шилдс вскочил на ноги, глаза его за линзами очков полезли на лоб. - Вы-то что здесь делаете?

- Пока что весь день я находился у себя в комнате. - Мэтью встал так, чтобы видеть всех четверых, спиной к стене. На нем были темно-синие бриджи и чистая белая рубашка. Левый рукав миссис Неттльз отрезала ниже глиняной повязки. Мэтью не стал говорить, что когда он брился и был вынужден рассматривать собственную морду в синяках и с глиной на лбу, то на время исцелился от излишних взглядов в зеркало.

- Роберт? - раздался спокойный голос Джонстона. Учитель обеими руками сжимал набалдашник трости. - Что это за фокусы?

- Это не фокусы, Алан. Просто определенная подготовка, в которой помогли мы с Эдуардом.

- Подготовка? К чему, позвольте узнать?

- К данной минуте, сэр, - ответил Мэтью. Его лицо не выдавало никаких эмоций. - Я сюда прибыл - вместе с Рэйчел - около двух часов дня. Мы прошли через болото, и поскольку я был... гм... недостаточно одет и не хотел, чтобы меня видели, я попросил Джона Гуда поставить мистера Бидвелла в известность о моем присутствии. Он это сделал с вызывающей восхищение осмотрительностью. Потом я попросил мистера Бидвелла собрать вас всех вместе сегодня вечером.

- Ничего не понимаю! - произнес Шилдс, но снова сел. - Вы говорите, что привели ведьму обратно? Где она?

- Эта женщина в данный момент находится в комнатах миссис Неттльз, - информировал его Бидвелл. - Думаю, ест свой ужин.

- Но... но... - Шилдс мотал головой, не находя слов. - Она же ведьма! Это же доказано!

- Доказано! - Мэтью слегка улыбнулся. - Доказательство - мера всех вещей, доктор?

- Да, это так! И вы сейчас мне доказали, что вы не просто одержимый, но одержимый дурак! И что такое с вами случилось? Вам пришлось драться с каким-то демоном за благосклонность ведьмы?

- Да, доктор, и я его победил. А теперь, если вам нужны именно доказательства, счастлив буду утолить вашу жажду.

Мэтью уже в четвертый или пятый раз поймал себя на том, что бессознательно чешет глиняный пластырь под рубашкой, покрывающий сломанные ребра. У него был небольшой жар и бросало в пот, но индейский врач - через Навпавпэ - сегодня утром объявил его транспортабельным. Победителю Демонов не пришлось идти всю дорогу собственными ногами: кроме последних двух миль, его и Рэйчел индейские проводники пронесли на устройстве вроде лестницы с помостом посередине. Отличный способ путешествовать.

- Мне кажется, - начал Мэтью, - что все мы, будучи людьми образованными и богобоязненными, согласимся со следующим положением: ведьма не может произнести молитву Господню. Я возьму на себя смелость предположить, что колдун также на это не способен. Поэтому: мистер Уинстон, не будете ли вы так добры прочитать молитву Господню?

Уинстон сделал глубокий вдох:

- Разумеется. Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя...

Мэтью ждал, глядя в лицо Уинстона, а тот абсолютно правильно прочел всю молитву. В ответ на "аминь" Мэтью сказал "спасибо" и перенес внимание на Бидвелла.

- Сэр, не произнесете ли и вы молитву Господню?

- Я? - Тут же искорка привычного негодования загорелась в глазах Бидвелла. - Почему это я должен ее читать?

- Потому что, - ответил Мэтью, - я вам это сказал.

- Мне сказал? - Бидвелл надул губы и фыркнул. - Я не буду произносить столь личные слова только потому, что мне кто-то приказывает!

- Мистер Бидвелл! - Мэтью стиснул зубы. Этот человек невыносим даже в качестве союзника! - Это необходимо.

- Я согласился на эту встречу, но не соглашался читать столь серьезную молитву к Господу моему по чьему-то требованию, будто это строчки из балаганной пьесы! Нет, я не буду ее произносить! И меня за это нельзя объявлять колдуном!

- Да, похоже, что у вас и Рэйчел Ховарт одинаковое упрямство - вы не находите, сэр?

Мэтью приподнял брови, но Бидвелл больше не стал отвечать.

- Хорошо, мы к вам вернемся.

- Возвращайтесь хоть сто раз, будет то же самое!

- Шилдс? - обернулся Мэтью к человеку в очках. - Вы не согласитесь помочь мне в этом деле и прочесть молитву Господню?

- Что ж... хорошо. Я не понимаю смысла, но... ладно.

Шилдс обтер рот тыльной стороной ладони. Пока Уинстон читал молитву, он допил бокал и теперь смотрел в пустой сосуд.

- У меня вино кончилось. Можно мне еще бокал?

- Как только будет произнесена молитва. Не начнете ли?

- Ладно. Хорошо. - Доктор заморгал, и глаза его стали чуть остекленевшими в красноватом свете свечей. - Ладно, - повторил он и начал: - Отче наш... иже еси на Небеси... да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет... воля Твоя... яко на Небеси... тако и на земли... - Он остановился, вытащил из кармана песочного цвета пиджака платок и промокнул испарину на лице. - Извините, здесь жарко... вина... мне нужно выпить холодного...

- Доктор Шилдс? - тихо окликнул его Мэтью. - Продолжайте, пожалуйста.

- Я уже достаточно сказал! Что это за глупости?

- Почему вы не можете дочитать молитву, доктор?

- Я могу! Видит Бог, могу! - Шилдс вызывающе задрал подбородок, но Мэтью видел ужас в его глазах. - Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам... остави нам долги наши... яко же и мы оставляем... оставляем...

Он прижал руки к губам, и видно было, что он на грани срыва, вот-вот зарыдает. Шилдс издал приглушенный звук, который можно было бы назвать стоном.

- В чем дело, Бен? - с тревогой спросил Бидвелл. - Скажите нам, ради Бога!

Шилдс опустил голову, снял очки и вытер платком мокрый лоб.

- Да, - ответил он дрожащим голосом. - Да. Я скажу... я должен сказать... во имя Божие.

- Принести вам воды? - предложил Уинстон, вставая.

- Нет. - Шилдс махнул ему рукой, чтобы тот снова сел. - Я... я должен это рассказать, пока в силах.

- Рассказать - что, Бен? - Бидвелл глянул на Мэтью, который имел представление о том, что сейчас откроется. - Бен? - окликнул Бидвелл Шилдса. - Что рассказать?

- Что... что это я... убил Николаса Пейна.

Упала тишина. У Бидвелла челюсть стала тяжелее наковальни.

- Я его убил, - продолжал доктор, не поднимая головы. Он промокал лоб, щеки, глаза мелкими птичьими движениями. - Казнил его... - Он медленно помотал головой из стороны в сторону. - Нет. Это жалкое оправдание. Я его убил и должен за это ответить перед законом... потому что не могу больше отвечать перед собой или перед Богом. А Он спрашивает меня. Каждый день, каждую ночь Он спрашивает. Он шепчет мне: "Бен, теперь... когда это сделано... когда это наконец сделано... и ты собственными руками совершил самый отвратительный для тебя в этом мире акт... акт, превращающий человека в зверя... как ты будешь дальше жить целителем?"

- Вы... вы сошли с ума? - Бидвелл решил, что у друга случился приступ безумия прямо у него на глазах. - Что вы такое говорите?

Шилдс поднял лицо. Глаза его распухли и покраснели, губы обвисли. Слюна собралась в углах рта.

- Николас Пейн и был тем разбойником, который убил моего старшего сына. Застрелил... при ограблении на Филадельфийской Почтовой Дороге, возле самого Бостона, восемь лет назад. Мальчик еще достаточно прожил, чтобы описать этого человека... и сообщить, что сам успел вытащить пистолет и прострелить разбойнику икру. - Шилдс горестно и едва заметно улыбнулся. - Это я ему говорил никогда не ездить по той дороге без заряженного пистолета под рукой. Этот пистолет... это был мой подарок ему на день рождения. Мой мальчик получил рану в живот, и ничего нельзя было сделать. Но я... наверное, я сошел с ума. И очень надолго.

Он взял пустой бокал и стал из него пить, не сразу осознав бесполезность этого занятия.

Потом Шилдс сделал долгий, прерывистый вдох и выпустил воздух. Все глаза смотрели на доктора.

- Роберт... вы же знаете, каковы констебли в этих колониях. Медлительные, неумелые, глупые. Я знал, что этот человек может скрыться, и я никогда не получу удовлетворения... сделать его отцу то, что он сделал мне. И я начал действовать. Сперва... найти врача, который мог его лечить. Пришлось искать по всем забегаловкам и бардакам Бостона... но я нашел его. Так называемого врача, пьяного слизняка, который лечил шлюх. Он знал этого человека, знал, где он живет. Он недавно похоронил... жену и маленькую дочь этого человека; первая умерла от судорог, а вторая угасла вскоре после первой.

Шилдс снова обтер лицо платком, рука его дрожала.

- Мне не было жаль Николаса Пейна. Совсем. Я просто... хотел уничтожить его, как он уничтожил какую-то часть моей души. И я пошел по его следам. От дома к дому. От деревни и поселка в город и обратно. Все время рядом, но отставая. Пока я не узнал, что он меняет лошадей в Чарльз-Тауне, и хозяин конюшни сообщил мне, куда он едет. И на это ушло восемь лет. - Он посмотрел в глаза Бидвеллу. - А знаете, что я понял в первый же час, как его убил?

Бидвелл не ответил. Он не мог говорить.

- Я понял... что убил и себя самого, восемь лет назад. Я бросил практику, отвернулся от жены и второго сына... которым был нужен еще больше, чем раньше. Я их оставил, чтобы убить человека, уже во многих смыслах мертвого. И теперь, когда это завершилось... я не ощущал гордости. Никакой гордости за это. И ни за что другое. Но он был мертв. Он истек кровью, как истекало кровью мое сердце. А самое страшное... самое страшное, Роберт... это когда я теперь думаю... что Николас не был тем же человеком, который спустил курок. Я хотел, чтобы он был хладнокровным убийцей... но он совсем им не был. А я... я был тем самым человеком, которым был всегда. Только намного, намного хуже.

Доктор закрыл глаза, голова его запрокинулась.

- Я готов уплатить свой долг, - сказал он тихо. - Какова бы ни была расплата. Я кончился, Роберт. Совсем кончился.

- Я не согласен, сэр, - возразил Мэтью. - Ваш долг ясен: облегчить магистрату Вудворду его последние часы. - Эти слова вызвали боль, как вонзенный в горло кинжал, но они были правдивы. Здоровье магистрата резко ухудшилось в то утро, когда сбежал Мэтью, и было безжалостно ясно, что конец уже близок. - Не сомневаюсь, что все мы ценим вашу искренность и ваши чувства, но ваш долг врача выше долга перед законом, в чем бы мистер Бидвелл - как мэр этого города - ни счел этот долг выражающимся.

- Что? - Бидвелл, побледневший во время исповеди, теперь был ошеломлен. - Вы оставляете это решать мне?

- Я не судья, сэр. Я - как вы мне часто и с хорошей дозой перца напоминали - всего лишь клерк.

- Ну, - выдохнул Бидвелл, - будь я проклят!

- Проклятие и спасение - это братья, разделенные только направлением движения, - сказал Мэтью. - Когда наступит время, я уверен, вы выберете правильную дорогу. А сейчас - можно ли продолжать?

Он перенес внимание на учителя.

- Мистер Джонстон, не будете ли вы так добры прочитать молитву Господню?

Джонстон посмотрел на него пристально:

- Дозволено ли спросить, Мэтью, какова цель всего этого? Вы предполагаете, что один из нас - колдун, и неспособность прочитать молитву изобличит его в этом качестве?

- Вы на верном пути, сэр.

- Но это же абсолютно смехотворно! Если следовать вашей ущербной логике, Роберт уже себя изобличил!

- Я сказал, что еще вернусь к мистеру Бидвеллу и предоставлю ему возможность искупления. Сейчас я прошу прочитать молитву именно вас.

Джонстон сухо, коротко засмеялся:

- Мэтью, вы же не такой дурак! Что за игру вы затеяли?

- Заверяю вас, сэр, что это не игра. Вы отказываетесь читать молитву?

- А тогда я буду изобличен как колдун? И у вас будут два колдуна в одной комнате? - Он покачал головой, сожалея о помрачении ума у Мэтью. - Что ж, я облегчу вашу тяжелую тревогу. - Он посмотрел Мэтью прямо в глаза: - Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя...

- Одну минутку! - Мэтью поднял палец, постучал себя по нижней губе. - В вашем случае, мистер Джонстон - поскольку вы человек образованный и выпускник Оксфорда, я имею в виду, - молитва Господня должна быть произнесена на латыни. Не начнете ли вы сначала, если не трудно?

Молчание.

- А, я понимаю! - продолжал Мэтью. - Наверное, вы подзабыли латынь. Но это же легко освежить, ведь латынь - важнейшая часть оксфордского образования. И вы должны были отлично владеть латынью, как наш магистрат, просто чтобы получить доступ в этот славный университет. Давайте я вам помогу: Pater noster, qui es in caelis, Sanctificetur nomen tuum, Adventiat regnum tuum... ну, дальше вы уже сами сможете.

Молчание. Глухое, мертвое молчание. Попался, подумал Мэтью. А вслух он сказал:

- Вы ведь не знаете латыни? На самом деле вы ни слова на ней не понимаете и сказать не можете. Тогда объясните мне, как может человек учиться в Оксфорде и получить диплом педагога, не зная латыни?

Глаза у Джонстона стали очень маленькими.

- Что ж, я поищу объяснение, которое меня устроит как верное. - Мэтью обвел глазами двоих слушателей, тоже пораженных этой тишиной откровения. Он подошел к шахматному столику у окна и взял слона с доски. - Видите ли, преподобный Гроув играл в шахматы. Это был его набор фигур. Вы, мистер Бидвелл, мне это говорили. Вы еще упоминали, что преподобный был превосходным латинистом и любил вас злить, называя ходы по-латыни. - Он рассматривал слона при свете лампы. - В ту же ночь на пожаре, когда горел дом, мистер Джонстон, вы упомянули, что вы и мистер Уинстон тоже любите играть в шахматы. Могло ли быть так, сэр, что - в городе, где очень мало шахматистов и еще меньше латинистов - преподобный Гроув предложил вам сыграть партию?

Бидвелл уставился на учителя, ожидая ответа, но Джонстон ничего не сказал.)

- Могло ли быть так, - продолжал Мэтью, - что преподобный Гроув, предполагая у вас знание латыни, заговорил во время игры на этом языке? Конечно, вы не могли бы знать, обращается он к вам или называет ход. В любом случае вы не смогли бы ответить, не правда ли? - Он резко повернулся к Джонстону. - В чем дело, сэр? Дьявол вас держит за язык?

Джонстон только смотрел прямо перед собой. Костяшки пальцев, сжимающих трость, обесцветились.

- Он думает, джентльмены, - сказал Мэтью. - Думает, всегда думает. Это очень умный человек, нет сомнений. Он мог бы стать настоящим учителем, если бы захотел. Кто вы на самом деле, мистер Джонстон?

Ни ответа, ни реакции.

- Я знаю, что вы убийца. - Мэтью поставил слона на доску. - Миссис Неттльз говорила мне, что преподобный Гроув незадолго до своей гибели был чем-то озабочен. Она мне сообщила, что он произнес три слова, будто разговаривая сам с собой. Эти слова были такие: "Не знает латыни". Он пытался понять, как может быть, чтобы выпускник Оксфорда не знал этого языка. Он вас об этом спрашивал, мистер Джонстон? Он собирался указать на этот факт мистеру Бидвеллу и тем разоблачить вас как обманщика? Поэтому преподобный Гроув стал первой жертвой?

- Постойте! - перебил доктор Шилдс, у которого голова шла кругом. - Это ведь Дьявол убил преподобного Гроува! Перерезал ему горло и растерзал когтями!

- Дьявол сидит в этой комнате, сэр, и его имя - если это его имя - Алан Джонстон. Конечно, он был не один. Ему помогал крысолов, который был... - Мэтью осекся и тонко улыбнулся. - А! Мистер Джонстон, вы тоже сведущи в искусстве театра? Знаете, мистер Бидвелл, почему он носит фальшивое колено? Потому что он уже был в Фаунт-Рояле в обличье землемера. Борода, наверное, была его собственной, потому что тогда маскировка ему не была нужна. Только когда он проверил то, что хотел знать, а потом вернулся, понадобился соответствующий образ. Мистер Джонстон, если вы действительно были - и остались - актером, вам не приходилось случайно играть роль учителя? И вы выбрали то, что уже было знакомо?

- Вы... - хриплым шепотом произнес Джонстон, - окончательно... и бесповоротно... спятили.

- Правда? Тогда покажите нам свое колено! Это потребует всего одной минуты.

Правая рука Джонстона инстинктивно дернулась прикрыть бесформенный бугор.

- Понимаю, - сказал Мэтью. - Лямку - которую, наверное, купили в Чарльз-Тауне - вы надели, но не стали устанавливать то устройство, которое показывали магистрату. Зачем бы, действительно? Вы считали, что меня давно уже нет, а только я сомневался насчет вашего колена.

- Но я его сам видел! - заговорил Уинстон. - Оно страшно деформировано!

- Нет, оно кажется страшно деформированным. Как вы это сделали, мистер Джонстон? Ну, не скромничайте, расскажите! Вы человек весьма многогранный, и все грани одна другой чернее! Если бы я хотел сделать фальшивое колено, я бы взял, наверное... ну, глины и воска, пожалуй. Что-нибудь, чтобы закрыть коленную чашечку, что бы выглядело как ее продолжение, и колено покажется деформированным. К несчастью, вы выбрали такое время для демонстрации вашего колена, когда я был занят другим. - Он глянул на доктора Шилдса. - Вы ведь продавали мистеру Джонстону мазь от боли в этом колене?

- Да. Линимент на основе свиного сала.

- У этой мази есть отталкивающий запах?

- Ну... не слишком приятный, но выдержать можно.

- Что будет, если подвергнуть свиное сало действию жара перед наложением мази, чтобы оно прогоркло? Мистер Уинстон, магистрат говорил мне, что этот запах заставил вас отпрянуть. Это так?

- Да. И очень быстро отпрянуть, как мне помнится.

- Видите? Это защита. Чтобы никто слишком пристально не рассматривал это колено или - упаси Бог - его не касался. Я прав, мистер Джонстон?

Джонстон смотрел в пол. Он потирал выпирающее колено, и жилка билась у него на виске.

- Конечно, это было не слишком приятно. Вы это использовали, чтобы заставить себя хромать? Наверное, вы и в самом деле не могли подняться по лестнице с этой штукой, не правда ли? Поэтому вы ее сняли, когда шли посмотреть на ту золотую монету. Вы ее собирались украсть, или просто вас случайно застигли? И ваша жадная рука схватила ее, поскольку это ваша нормальная реакция?

- Постойте! - сказал доктор. Он пытался уследить за словами Мэтью, но его ум еще был оглушен собственным признанием. - Вы хотите сказать... что Алан никогда не учился в Оксфорде? Но я же сам слышал, как они с магистратом вместе вспоминали Оксфорд! И Алан отлично его знал!

- Отлично притворялся, что знает, сэр. Я полагаю, он играл роль учителя в какой-нибудь пьесе и минимум информации имел. Он также знал, что город, имея дело с выпускником Оксфорда, охотнее расстанется с человеком, который был здесь учителем до него.

- А как же Маргарет? Жена Джонстона? - спросил Уинстон. - Я знаю, что она была немножко тронутой, но... разве она не знала бы, что он не настоящий учитель?

- У него была жена? - Мэтью сейчас впервые об этом услышал. - Он женился в Фаунт-Рояле или привез ее с собой?

- Привез с собой, - ответил Уинстон. - И она ненавидела Фаунт-Роял и всех нас с самого начала. Так ненавидела, что ему пришлось отправить ее к родителям в Англию. - Он мрачно глянул на Джонстона. - По крайней мере так он сказал нам.

- А, теперь вы понимаете, что то, что он вам говорил, далеко не всегда должно было быть правдой - и очень редко ею было. Мистер Джонстон, что вы можете сказать об этой женщине? Кто она была?

Джонстон продолжал смотреть в пол.

- Кто бы она ни была, я сильно сомневаюсь, что вы состояли с ней в браке. Но это был разумный ход, джентльмены, и он весьма укрепил его маску учителя. - Мэтью вдруг осенила мысль, блеснула откровением, и он чуть улыбнулся, разглядывая лису. - Итак, вы вернули эту женщину в Англию к ее родителям?

Ответа, конечно же, не последовало.

- Мистер Бидвелл, как скоро после возвращения Джонстона из Англии здесь появился крысолов?

- Это случилось... не помню точно... где-то через месяц. Или через три недели.

- Меньше, - сообщил Уинстон. - Я помню тот день, когда Линч предложил свои услуги. Мы тогда страшно обрадовались, потому что крысы нас одолевали.

- Мистер Джонстон? - спросил Мэтью. - Вы, будучи актером, видели когда-нибудь выступления Джона Ланкастера, как его звали на самом деле? Вы слышали о его магнетических способностях, когда ваша труппа ездила по Англии? Может быть, даже были с ним знакомы? - Джонстон все так же молча пялился в пол. - Как бы там ни было, - продолжал Мэтью авторитетно, - вы не ездили в Англию отвозить вашу так называемую жену к ее родителям. Вы ездили в Англию искать человека, который помог бы вам осуществить задуманную интригу. Вы знали, что для этого будет нужно. Потом вы, наверное, решили, кого выбрать жертвами - хотя, думаю, преподобного Гроува вы убили в первую очередь для того, чтобы избежать разоблачения, - и вам был нужен человек, обладающий необычной способностью выдавать иллюзию за истину. И вы его нашли.

- С ума сошел, - прозвучал хриплый, раненый голос Джонстона. - Совсем... спятил...

- Вы его убедили присоединиться к вам, - продолжал Мэтью. - Наверное, у вас была пара безделушек, чтобы показать ему в подтверждение? Вы ему дали эту брошь? Она была среди тех предметов, которые вы нашли, выдавая себя за землемера? И вы отклонили гостеприимство мистера Бидвелла и раскинули палатку возле источника, чтобы нырять в него без помех? Что вы еще там нашли?

- Я не стану... - Джонстон с усилием попытался встать, - не стану здесь сидеть и слушать бред сумасшедшего!

- Смотрите, как он держит образ! - обратился Мэтью к слушателям. - Я должен был признать в вас актера в тот самый вечер, когда мы познакомились! Должен был понять по пудре на лице, как и в тот вечер, когда здесь ужинали странствующие актеры, что никогда актер не будет чувствовать себя уютно перед публикой без грима!

- Я ухожу!

Джонстон сумел встать на ноги и обратился землистым вспотевшим лицом к двери.

- Алан? Я все знаю про Джона Ланкастера.

Джонстон собирался пробраться к двери, но снова застыл при звуке спокойного властного голоса Бидвелла.

- Я все знаю о его способностях, хотя и не понимаю, как это может быть. Зато я понимаю, откуда Ланкастер взял своих трех демонов. Это были уроды, которых он видел в цирке, где работал отец Дэвида Смайта.

Джонстон стоял неподвижно, лицом к двери, спиной к Мэтью. Может быть, лиса затрепетала, поняв, что спасения нет и сейчас псы разорвут ее на части.

- Видите ли, Алан, - продолжал Бидвелл, - я распечатал письмо, которое Мэтью оставил магистрату. Я прочел его... и задумался, почему такой одержимый демонами юноша так беспокоится за мою жизнь. Мою, после всех моих оскорблений и издевок. Я задумался... не стоит ли нам с мистером Уинстоном съездить в Чарльз-Таун и найти труппу "Красный Бык". Они стояли как раз к югу от города. Я нашел мистера Смайта и задал ему вопросы, указанные в письме.

Джонстон стоял неподвижно. Не двинулся он и сейчас.

- Сядь, - велел Бидвелл. - Как бы там тебя ни звали на самом деле, мерзавец.

 

* * *

 

Глава 19

На глазах у Мэтью и всей аудитории произошло преображение. Вместо того чтобы под этим приказом съежиться, свалиться под железным кулаком правды, Алан Джонстон медленно выпрямил спину. В считанные секунды он стал выше на два дюйма. Плечи расправились под тканью темно-синего сюртука, будто раньше этот человек туго был сжат вокруг своей тайной сердцевины.

Когда он повернулся к Мэтью, это было сделано с неспешной грацией. Джонстон улыбался, но истина нанесла свой удар: лицо его было в испарине, глаза запали и смотрели оглушенно.

- Сэры, - произнес он, - сэры! Я должен сознаться... я никогда не учился в Оксфорде. Это... да, я этого стыжусь. Я учился в сельской школе в Уэльсе. Я был... сыном шахтера и рано понял... что будут двери, для меня закрытые, если я не постараюсь утаить некоторые... гм... непривлекательные и неудачные моменты моего происхождения. Поэтому я придумал...

- Ложь, такую же, как придумываете сейчас, - перебил Мэтью. - Вы вообще не способны говорить правду?

Рот Джонстона, готовый произнести очередную выдумку, медленно закрылся. Улыбка исчезла, лицо стало мрачнее гранитного надгробия.

- Он столько лет жил во лжи, что она для него теперь как одежда, без которой он чувствует себя голым, - сказал Мэтью. - Но вы много узнали про Оксфорд, не правда ли? Вы действительно туда поехали и покрутились там, когда вернулись в Англию, просто на всякий случай, чтобы набраться сведений? Никогда не лишне добавить к пьесе подробностей, не правда ли? А ваш клуб! - Мэтью покачал головой и прищелкнул языком. - Действительно существует клуб "Раскин" или это ваша настоящая фамилия? Знаете, я мог догадаться еще в ту ночь, что у меня есть доказательство вашей лжи. Называя вам девиз своего клуба, магистрат привел его по-латыни, считая, что собрат по Оксфорду не нуждается в переводе. А вы, сообщая девиз "Раскина", сказали его по-английски. Вы когда-нибудь слышали о братстве, у которого девиз не был бы на латыни? Скажите, вы тогда этот девиз на месте придумали?

Джонстон засмеялся. Но смех вышел напряженным из-за крепко стиснутых зубов и потому был не столько веселый, сколько кровожадный.

- Та женщина, которую вы выдавали за свою жену, - сказал Мэтью, - кто она? Какая-нибудь несчастная сумасшедшая из Чарльз-Тауна? Нет, вы взяли бы только кого-то, кем могли бы - или думали, что могли бы, - управлять. Это была шлюха, которой вы обещали в будущем богатство за помощь?

Смех затих, но Джонстон продолжал ухмыляться. Лицо его, со стянутой над костями кожей и орбитами горящих глаз, приняло вид настоящей демонской маски.

- Я думаю, вы быстро разобрались с этой женщиной, как только Чарльз-Таун скрылся из виду, - предположил Мэтью. - Она до конца верила, что вы вернете ее в тот же курятник?

Джонстон внезапно повернулся и захромал к двери, доказав, что перевязь на колене действительно вынуждает хромоту.

- Мистер Грин? - небрежным тоном позвал Мэтью. Тут же в дверях возник, полностью их перегородив, рыжебородый великан, держащий в опущенной руке пистолет. - Оружие заряжено, сэр, - сказал Мэтью. - Я ни на миг не сомневался в вашей способности к смертоносному насилию и потому принял необходимые меры предосторожности. Не вернетесь ли вы на свое место, если не трудно?

Джонстон не ответил.

- Вам бы лучше сделать, как мистер Корбетт говорит, - сказал Грин.

Воздух посвистывал через дырку, где раньше был передний зуб.

- Что ж, хорошо! - Джонстон с театральной пышностью повернулся к своему палачу, улыбаясь, как череп на пиратском флаге. - Я с удовольствием сяду и буду слушать эти бредовые речи, поскольку, вижу, я уже в тюрьме! Знайте же, что все вы околдованы ведьмой! Все до единого! - Он прохромал обратно к креслам и выбрал позицию, чем-то напоминавшую середину авансцены. - Да поможет Бог нашему слабому разуму противостоять столь демонической силе! Разве не видите вы? - Он указал рукой на Мэтью, и тот не без удовольствия заметил, что рука дрожит. - Этот юноша заодно с чернейшим злом, что выползало когда-либо из бездны! - Теперь Джонстон поднял руку ладонью вверх в жесте мольбы. - Я повергаю себя на суд вашего здравого смысла, сэры! На суд вашего достоинства и любви к человеку! Видит Бог, это первое, что любой демон пытается разру...

Хлоп! - шлепнулась книга на протянутую ладонь Джонстона.

Он покачнулся, уставившись на сборник английских пьес, который Мэтью дочитал, а миссис Неттльз вернула на книжную полку.

- "Бедный Том Дурак", насколько я помню, - сказал Мэтью. - На странице сто семнадцатой или рядом есть похожая речь на случай, если вы захотите держаться ближе к тексту.

Что-то мелькнуло в этот миг в лице Джонстона, встретившего взгляд Мэтью. Что-то волчье и злобное, как грех. Будто на долю доли секунды зверя вытащили из берлоги и заставили показаться. Миг прошел - и все исчезло. Снова лицо Джонстона стало каменным. Он презрительно и медленно перевернул ладонь, и книга упала на пол.

- Сядьте, - твердо велел Мэтью, а мистер Грин охранял дверь.

Медленно, собрав все остатки достоинства, Джонстон вернулся в свое кресло.

Мэтью подошел к приукрашенной карте Фаунт-Рояла, что висела у него за спиной. Постучал пальцем по изображению источника.

- Вот, джентльмены, в чем смысл этого обмана. В недавнем прошлом, лет семь, я думаю, назад, до того как мистер Бидвелл послал разведчика земель искать для него подходящее место, этот источник использовался как хранилище пиратского клада. Я имею в виду не только испанские золотые и серебряные монеты. Еще и украшения, серебряные столовые приборы, блюда - все, что этот пират со своей командой могли награбить. Поскольку источник, вероятно, использовался данным лицом как ресурс пресной воды, его решили использовать и для другой цели. Мистер Джонстон, вы знаете имя этого лица?

Ответа не было.

- Я полагаю, что это был англичанин, поскольку, судя по добыче, он предпочитал нападать на испанские торговые корабли. Может быть, нападал и на испанских пиратов, тоже нагруженных сокровищами. Как бы там ни было, он накопил огромное состояние... но, естественно, все время боялся, что нападут и на него, а потому ему нужно было тайное место, где прятать добычу. Поправьте меня, мистер Джонстон, если я в чем-то ошибся.

Взгляд Джонстона мог бы поджечь между ними воздух.

- О, мне следует сообщить вам, сэр, что почти все состояние, которым вы собирались завладеть, утрачено. Исследуя пруд, я нашел выход в подземную реку. Отверстие небольшое, но, к несчастью для вас, достаточное для протока воды. За какое-то время почти вся добыча ушла в дыру. Не сомневаюсь, что кое-какие ценные предметы остались - монеты и черепки, - но сам клад забрала себе та, кто воистину правит нами: Мать Природа.

Теперь он заметил, как вздрогнуло лицо Джонстона от истинной боли, будто задели действительно глубокий нерв.

- Думаю, кое-что вы нашли, когда выступали в качестве землемера, и это послужило для приобретения костюма учителя. И фургона с лошадьми тоже? И платьев для вашей фальшивой жены? Тогда, думаю, у вас были и предметы, чтобы оплатить проезд в Англию и возвращение и показать Ланкастеру, что его ждет. Вы ему показали и клинок, который ждал его горла?

- Бог мой! - воскликнул потрясенный Шилдс. - Я всегда думал... что Алан из богатой семьи! Я видел у него золотое кольцо... с рубином! И золотые карманные часы с его инициалами!

- Правда? Я думаю, что кольцо из того, что он нашел. Часы он, наверное, купил в Чарльз-Тауне перед приездом сюда, а инициалы велел выгравировать для подтверждения своей фальшивой личности. - Мэтью поднял брови. - Или это человек, которого вы убили, чтобы забрать часы, а инициалы подсказали выбор имени?

- Ты, - сказал Джонстон, подергивая губами, - абсолютный дурак.

- Меня так уже называли, сэр, но никто никогда не скажет, что меня одурачил. По крайней мере, надолго. Однако вы действительно умный человек, сэр, клянусь. Если бы я попросил мистера Грина посидеть у вас на коленях, а сам с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном тщательно обыскал ваш дом, мы бы нашли там сапфировую брошь? Книгу о Древнем Египте? Острогу крысолова с пятью клинками? Знаете, это был коронный ход! Следы когтей! Такое может придумать лишь талантливейший актер! А сделать из Джона Ланкастера крысолова... это просто вдохновение. Вы знали о его опыте дрессировки крыс? Видели его в цирке? Вы знали, что Фаунт-Роялу нужен крысолов... и потому его сразу возьмут на службу. Это вы или Ланкастер сделали кукол? Тоже весьма убедительно. Достаточно грубо сделаны, чтобы казаться настоящими.

- Я... я сойду с ума, слушая этот бред, - сказал Джонстон и медленно моргнул. - Сойду с ума начисто.

- Вы решили, что Рэйчел - идеальный материал для ведьмы. Вам, как и всем, было известно, что произошло в Салеме. Но вы, с вашими блестящими способностями манипулировать публикой, понимали, как может быть написан сценарий такого массового страха, акт за актом. Единственная была проблема, сэр, в том, что вы умеете повелевать разумом толпы, а нужен был человек, умеющий манипулировать разумом личности. Цель состояла в том, чтобы посеять в Фаунт-Рояле ужас, используя выбранных людей, и тем разрушить город и заставить жителей бежать. После чего вам - и Ланкастеру, как он думал, - остается забрать сокровища.

Джонстон поднял руку, прикоснулся ко лбу. Он медленно раскачивался в кресле взад-вперед.

- Что касается убийства Дэниела Ховарта, - говорил Мэтью, - я подозреваю, вы выманили его из дома в ту ночь на заранее договоренную встречу? Такую, о которой он не стал бы ставить в известность Рэйчел? Она мне говорила, что в ночь убийства он ее спросил, любит ли она его. Он, по ее словам, никогда не заводил разговоров... гм... о чувствах. Он уже опасался, что Николас Пейн неравнодушен к Рэйчел. Вы раздули это пламя, намекая, что у Рэйчел тоже есть чувства к Пейну? Вы пообещали ему встречу наедине, чтобы обменяться информацией, которая не должна быть подслушана? Конечно, он знать не мог, что вы задумали. Не сомневаюсь, что ваш дар убеждения мог заставить Дэниела пойти в любое место и в любое время. Кто ему перерезал горло, вы или Ланкастер?

Джонстон не ответил.

- Я думаю, вы. И это вы потом пятью клинками располосовали мертвого или умирающего Дэниела? Ланкастер, не сомневаюсь, даже представить себе не мог, что его ждет тот же конец. Он запаниковал, узнав, что раскрыт? Хотел уехать? - Мэтью мрачно улыбнулся. - Но вы ни за что не могли этого позволить. Нельзя было его отпускать, он слишком много знал. Но вы ведь с самого начала задумали его убить, когда он поможет вам вытащить клад и Фаунт-Роял станет вашим частным фортом?

- Будь ты проклят! - сказал Бидвелл Джонстону, багровея. - Прокляты будь твои глаза, и душа, и сердце! Будь ты проклят медленной смертью, потому что чуть не превратил меня самого в убийцу!

- Успокойтесь, - посоветовал Мэтью. - Он будет проклят, и я уверен, что колониальная тюрьма всего на ступеньку выше адской ямы и кучи навоза. Именно там он проведет несколько дней, пока его повесят, если я хоть как-то буду в этом участвовать.

- Это, - вымученно сказал Джонстон, - может быть правдой. - Мэтью почувствовал, что теперь этот человек желает говорить. - Но, - продолжал Джонстон, - я выжил в самом Ньюгейте, так что вряд ли испытаю много неудобств.

- А-а! - кивнул Мэтью и прислонился к стене напротив Джонстона. - Выпускник не Оксфорда, но Ньюгейтской тюрьмы! И как же вас приняли в столь почтенную школу?

- Долги. Политические связи. И друзья, - добавил он, уставясь в пол, - с ножами. Моя карьера погибла. А хорошая была карьера... не то чтобы я был главной звездой, но я подавал надежды. И сам надеялся... когда-нибудь... набрать денег и создать собственную труппу. - Он тяжело усмехнулся. - Мою свечу задули завистники. Но был ли я... достоверен в своей роли? - Он поднял к Мэтью вспотевшее лицо и жалко улыбнулся.

- Вы заслужили овации. По крайней мере от палача.

- Принимаю это как двусмысленный комплимент. Позвольте ответить тем же: у вас блестящий ум для посредственности. При некотором усердии можете стать мыслителем.

- Я подумаю над этим.

- Эта зараза, - Джонстон положил руку на бугор на колене, - здорово мне мешает. И чему я рад, так это что смогу сейчас ее снять раз и навсегда. - Он развязал бриджи под коленом, отвернул чулок и начал отстегивать кожаную лямку. Все присутствующие могли увидеть совершенно нормальную коленную чашечку. - Вы правы, это действительно был воск. Я его всю ночь лепил, пока не удовлетворился результатом. Вот вам трофей.

Он бросил лямку на пол перед Мэтью.

Мэтью не смог удержаться от мысли, что это гораздо более приемлемый трофей, чем отрезанная, издающая жуткий смрад голова медведя, которую ему поднесли на праздновании вчера вечером. И намного более ценный.

Джонстон поморщился, выпрямляя ногу и разминая колено.

- У меня то и дело бывали судороги, от которых я чуть на пол не падал. Такой аппарат мне пришлось носить для одной роли, я ее играл... да, десять лет назад. Одна из последних моих ролей в труппе "Парадайм". Это была комедия, только ничего смешного не получилось, если не считать смешным, когда публика забрасывает актера гнилыми помидорами.

- Видит Бог, я тебя сам задушу! - бушевал Бидвелл. - Сэкономлю палачу веревку!

- Души себя, если тебе так хочется, - ответил Джонстон. - Ты вперед других рвался сжечь эту женщину.

Это столь небрежно сделанное замечание послужило соломинкой, сломавшей спину Бидвелла. Хозяин умершего Фаунт-Рояла, выкрикивая ругательства, бросился прямо из кресла на Джонстона и схватил актера за глотку обеими руками.

Оба с грохотом рухнули на пол. Тут же Мэтью и Уинстон бросились их разнимать, Грин смотрел от дверей, которые он сторожил, а Шилдс вцепился руками в кресло. Бидвелла удалось оторвать от Джонстона, но не раньше, чем он сумел дважды ударить кулаком в окровавленное лицо актера.

- Сядьте, - велел Мэтью Бидвеллу, сердито вырвавшемуся у него из рук.

Уинстон поправил кресло Джонстона и помог тому сесть, но тут же отошел в дальний угол, будто боялся заразиться от такого прикосновения. Джонстон вытер кровоточащий нос рукавом и подобрал трость, также упавшую на пол.

- Убить тебя надо было! - кричал Бидвелл. Жилы на шее у него надулись. - Разорвать собственными руками за все твои дела!

- Им займется закон, - сказал Мэтью. - Теперь прошу вас: сядьте и сохраняйте достоинство.

Очень неохотно Бидвелл вернулся к своему креслу и звучно в него хлопнулся. Он хмуро глядел прямо перед собой, и мысли о мщении еще потрескивали у него в голове, как угольки, вспыхивающие пламенем.

- Что ж, вы должны быть очень собой довольны, - обратился Джонстон к Мэтью. Запрокинув голову, он потянул носом. - Герой дня и все прочее. Я для вас - ступенька к судейской мантии?

Мэтью понял, что Джонстон-манипулятор снова занялся своим делом, старается поставить Мэтью в положение обороняющегося.

- Клад, - сказал он, игнорируя это замечание. - Как вы о нем узнали?

- У меня, кажется, нос сломан.

- Клад. - Мэтью стоял на своем. - Пора перестать играть в игры.

- А, клад! Да, понимаю. - Он закрыл глаза и снова втянул носом кровь. - Скажите, Мэтью, вы когда-нибудь бывали в Ньюгейтской тюрьме?

- Нет.

- Молите Бога, чтобы никогда туда не попасть. - Глаза Джонстона открылись. - Я там пробыл один год, три месяца и двадцать восемь дней, отбывая срок за долги. Там правят заключенные. Есть, разумеется, охранники, но они охраняют прежде всего собственные глотки. Все - должники, воры, пьяницы, сумасшедшие, убийцы, растлители детей и насильники матерей - все свалены в кучу, как животные в яме, и... можете мне поверить... там делаешь то, что нужно, чтобы выжить. А знаете почему?

Он подался вперед, усмехнулся Мэтью, и свежая кровь выступила из ноздрей.

- Потому что никому - никому - нет дела, будешь ты жить или сдохнешь, кроме тебя самого. Только тебя, - прошипел он, и снова что-то волчье, жестокое мелькнуло на его лице. Он кивнул, чуть высунул язык и слизнул с губы кровь, блестевшую при свечах. - Когда там на тебя наваливаются трое или четверо держат, это не потому, что они хотят тебе сделать приятное. Я видел людей, которые от этого погибали, насмерть разорванные изнутри. А они продолжают, потому что труп еще теплый. Все равно продолжают. И ты должен - должен! - опуститься до этого уровня и присоединиться к ним, если хочешь дожить до следующего дня. Должен орать, и вопить, и выть зверем, и бить, и всаживать... и хотеть убить... потому что, если покажешь хоть малейшую слабость, они набросятся на тебя, и тогда твой изуродованный труп выбросят на рассвете в мусорную кучу.

Лиса обернулась к поймавшему ее охотнику, забыв о кровоточащем носе.

- Там сточная канава шла прямо по полу. Мы знали, когда лил дождь, знали, насколько сильный, потому что жижа поднималась до щиколоток. Я видел, как два человека подрались насмерть из-за колоды карт. Драка кончилась, когда один утопил другого в этой неописуемой грязи. Приятный способ кончить жизнь, Мэтью? Утонуть в человеческом говне?

- Есть ли в этой проповеди ответ на мой вопрос, сэр?

- О да! - Джонстон широко усмехнулся окровавленными губами, и глаза его блестели на грани безумия. - Нет слов настолько мерзких, нет фраз настолько грязных, чтобы описать Ньюгейтскую тюрьму, но я хотел ознакомить вас с обстоятельствами, в которых я оказался. Дни были достаточно ужасными... но потом наступали ночи! О радостное благословение тьмы! Я его ощущаю даже сейчас! Слушайте! - шепнул он. - Слышите их? Вот они зашевелились, слышите? Поползли с матрасов, крадутся в ночи - слышите? Вон скрипнула кровать, вон там - и там тоже! О, прислушайтесь - кто-то плачет! Кто-то взывает к Богу... но отвечает всегда Дьявол.

Зверская улыбка Джонстона погасла и исчезла.

- Даже если там так ужасно, - сказал Мэтью, - вы вышли оттуда живым.

- Да? - спросил Джонстон, и вопрос повис в воздухе. Он встал, вздрогнув, когда перенес тяжесть на освобожденное колено, и оперся на трость. - Приходится расплачиваться за эту проклятую удавку, сами видите. Да, я вышел живым из Ньюгейтской тюрьмы, потому что понял: собравшимся там зверям надо предложить другое развлечение, кроме бойни. Я мог им предложить пьесы. Точнее, сцены из пьес. Я играл все роли, на разные голоса и на разных диалектах. Чего не знал, домысливал от себя. Они не замечали различия, до оно и не было им важно. Особенно им нравилась любая сцена, где высмеивали или унижали судейских чиновников, а поскольку в нашем каталоге их не больше щепоти, я стал придумывать сцены и разыгрывать их. Вдруг я оказался очень популярен. Стал знаменитостью среди отбросов.

Джонстон стоял, опираясь на трость обеими руками, и Мэтью сообразил, что он - как требовала его натура - опять оказался в центре внимания публики.

- Я попал в милость к одной очень большой и очень злобной личности, которого у нас называли Мясорубка, поскольку он... гм... с помощью этого прибора избавился от тела жены. Но - подумать только! - он оказался фанатиком рампы. Меня повысили до руководителя представлений, и к тому же я теперь был защищен от угроз.

Как Мэтью и предвидел, Джонстон повернулся так, чтобы видеть всех присутствующих. Скорее даже, чтобы они вполне видели выражение лица актера.

- Незадолго до окончания моего срока, - продолжал Джонстон, - я свел знакомство с одним человеком. Он был примерно моих лет, но выглядел намного старше. И еще он был болен, кашлял кровью. Не стоит говорить, что больной в Ньюгейтской тюрьме - кусок теплого ливера среди волков. Это даже интересно было наблюдать. Его били, потому, что он был легкой добычей, а еще потому что хотели, чтобы он поскорее умер и никого не заразил. Я вам скажу, очень многое можно узнать о человеческой природе в Ньюгейте. Вам следует туда себя поместить на ночь в порядке изучения.

- Я думаю, есть намного менее опасные университеты, - ответил Мэтью.

- Да, но нигде не учат так быстро, как в Ньюгейте. - Джонстон полыхнул короткой улыбкой. - И уроки усваиваются великолепно. Но вернемся к тому человеку, о котором я говорил. Он сознавал власть Мясорубки в нашей маленькой общине, но сам Мясорубка... он бы, скажем, легче бы убил человека, чем понюхал. Поэтому тот больной и избитый субъект попросил меня выступить от его имени как джентльмена. Он и сам был вполне образован. Когда-то был торговцем антиквариатом в Лондоне. Он меня попросил вмешаться и оградить его от дальнейших избиений и прочих недостойных вещей... в обмен на некоторую интересную информацию об одном источнике на той стороне Атлантики.

- А! - сказал Мэтью. - Он знал про клад.

- Не только знал, он помогал его там прятать. Был членом экипажа. О, мне он все это рассказал с захватывающими подробностями. Сказал, что не открывал этого ни одной живой душе, потому что собирается когда-нибудь туда вернуться. Когда-нибудь, говорил он. А я могу стать его партнером и разделись с ним богатство, если спасу ему жизнь. Он мне говорил, что источник глубиной в сорок футов, говорил, что клад опущен туда в плетеных корзинах и джутовых мешках... достаточно рассказал, чтобы вложить мысль о путешествии в мозги бедного оголодавшего бывшего актера, не имеющего ни перспектив, ни родственников, ни хоть какой-нибудь веры в ту соломенную куклу, что вы называете Богом. - Снова Джонстон улыбнулся острой, как нож, улыбкой. - Этот... человек... матрос с пиратского корабля... рассказывал, что на море случилась буря. Корабль потерпел крушение. Он и еще пятеро уцелели и добрались до какого-то острова. Пираты - они и есть пираты, и, я полагаю, камни и кокосы сделали работу ножей и пистолетов. В общем, выжил только один, который огнем подал сигнал проходящему английскому фрегату. - Джонстон пожал плечами. - Что мне было терять, если я хотя бы приехал бы посмотреть? А... да. Этот человек прятал в матрасе золотые карманные часы с гравировкой, которые он тоже отдал мне. Его, видите ли, звали Алан Джонстон.

- А тебя тогда как зовут? - спросил Бидвелл.

- Юлий Цезарь. Вильям Шекспир. Лорд Тяни-Толкай. Выбирайте сами, какая разница?

- А что сталось с настоящим Аланом Джонстоном? - спросил Мэтью, хотя уже понимал. И еще он понял, что черепахи - природные поедатели камышей - очень, наверное, любили пировать на ивовых корзинах и джутовых мешках.

- Бить его перестали. Я должен был доказать ему свою ценность. Он какое-то время жил. Потом он сильно, сильно разболелся. Смертельно, честно говоря. Я сумел добиться от него широты и долготы этого источника... что пытался уже сделать около месяца, стараясь не казаться особо назойливым. А потом кто-то сказал Мясорубке в ту же ночь... кто-то... незаметная тень кого-то... что этот больной, харкающий кровью на все подряд, вон там, в углу... ну, что он очень опасен для всех. Такая болезнь может загубить всю нашу маленькую компанию, а мы ее так любим! К утру, увы, мой партнер отправился в свое последнее путешествие, одинокий и неоплаканный.

- Клянусь Богом, - тихо сказал Мэтью. Его выворачивало от отвращения. - Неудивительно, что вы решили придумать эту интригу с ведьмой. Вы с Сатаной накоротке, не правда ли?

Джонстон - за отсутствием другого имени - тихо рассмеялся. Потом запрокинул голову, сверкая глазами, и засмеялся громче. Потом донесся едва слышный щелчок.

И вдруг с быстротой, которую скрывала раньше изувеченная нога, Джонстон бросился вперед и приставил Мэтью к горлу острый конец пятидюймового клинка, до того скрытого в трости.

- Ни с места! - прошипел Джонстон, ввинчиваясь взглядом в глаза Мэтью. Бидвелл вскочил, и Уинстон с доктором Шилдсом тоже поднялись. - Никто ни с места!

Грин шагнул через порог, держа в руках пистолет. Джонстон протянул руку, схватил Мэтью за рубашку и повернул его так, чтобы самому встать лицом к стене, а Мэтью подставить под выстрел, если Грин вдруг потеряет голову.

- Ну-ка! - сказал Джонстон, будто одергивая расшалившегося ученика. - Грин, стой где стоишь.

Рыжебородый великан замер. Клинок был прижат почти к самой коже. Несмотря на панику внутри, Мэтью сумел сохранить маску спокойствия.

- Это вам ничего не даст.

- Еще меньше мне даст тюрьма и растяжка шеи! - Лицо Джонстона покрылось испариной, пульс быстро бился на виске. Кровь еще осталась на ноздрях и верхней губе. - Нет, я этого не вынесу. Ни за что. - Он решительно покачал головой. - Одного сезона в Ньюгейте хватит кому угодно.

- У вас нет выбора, сэр. Как я уже сказал, это вам ничего не...

- Бидвелл! - рявкнул Джонстон. - Подготовить фургон! Быстро! Грин, возьми пистолет за ствол. Подойди сюда - медленно - и дай его мне.

- Джентльмены, - сказал Мэтью, - я предлагаю вам этого не делать.

- Я держу нож у твоего горла. Чувствуешь? - Джонстон чуть кольнул Мэтью. - Хочешь сильнее распробовать?

- Мистер Грин, - произнес Мэтью, глядя в дикие глаза лисы. - Займите свое место и направьте, будьте добры, пистолет в голову мистера Джонстона.

- Боже мой, мальчик! - заорал Бидвелл. - Грин, нет! Он с ума сошел!

- Игра в героя закончилась, - процедил Джонстон. - Ты распустил перья, похвастался пипиской и расстрелял меня в упор. Так что побереги себя, потому что я сейчас выйду в эту дверь, и никакая сила на земле не отправит меня обратно в эту проклятую тюрьму!

- Я понимаю ваше стремление избежать правосудия, сэр. Но перед входом в дом стоят два человека с топорами.

- Какие еще два человека? Врешь!

- Видите фонарь на подоконнике? Мистер Бидвелл поставил его туда как сигнал тем двоим занять места.

- Назови их!

- Один - Хирам Аберкромби, - ответил Бидвелл. - Второй - Малкольм Дженнингс.

- Ни один из этих двоих дураков лошади по голове не попадет топором. Грин, я сказал: дай мне пистолет!

- Стойте на месте, мистер Грин, - велел Мэтью.

- Мэтью! - заговорил Уинстон. - Не будь дураком!

- Пистолет в руке этого человека означает чью-то смерть. - Мэтью не сводил глаз с Джонстона. Гончая и лиса сцепились в поединке воль. - Одна пуля - одна смерь. Это я вам гарантирую.

- Пистолет! Иначе начинаю резать!

- А, так это и есть тот инструмент? - спросил Мэтью. - Тот самый? Вы его привезли из Чарльз-Тауна, я полагаю?

- Кончай трындеть, сопляк!

Джонстон уколол острием клинка в шею Мэтью сбоку. От боли Мэтью чуть не рухнул на колени, на глазах выступили слезы. Он стиснул зубы. Даже все тело стиснулось. Но будь он проклят, если заплачет или покажет, что ему больно. Лезвие вошло только на долю дюйма, достаточно, чтобы теплая кровь потекла по шее, но не прокололо артерию. Мэтью знал, что Джонстон попросту повышает ставки в игре.

- Еще хочешь? - спросил Джонстон.

Бидвелл обошел их со стороны и потому увидел кровь.

- Боже мой! - бухнул он. - Грин! Дайте ему пистолет!

Мэтью не успел возразить, как услышал стук сапог Грина за спиной, и к Джонстону протянулся пистолет рукояткой вперед. Тут же его схватила рука Джонстона, но лезвие осталось там, где было, погруженное в кровь, будто пьет.

- Фургон, Бидвелл! - потребовал Джонстон, уткнув пистолет в живот Мэтью. - Готовьте фургон!

- Да-да, готовьте! - Мэтью говорил с усилием. Не каждый день приходилось ему разговаривать с ножом в шее. - А когда закончите, подкрутите колеса так, чтобы они свалились часа через два пути. Почему вам не взять просто лошадь, Джонстон? Она может споткнуться в темноте о рытвину, сбросить вас и сломать вам шею, чтобы уже со всем покончить. Или... постойте! Почему бы вам просто не пойти через болото? Я знаю отличные трясины, которые с радостью примут ваши сапоги.

- Заткнись! Я требую фургон! Мне нужен фургон, потому что ты едешь со мной!

- Х-ха! - С еще большим усилием Мэтью заставил себя осклабиться. - Сэр, вы действительно превосходный комический актер!

- Тебе смешно? - Лицо Джонстона перекосилось злобой. Он брызгал слюной. - Как ты лучше будешь смеяться: через разрез в горле или через дыру в кишках?

- На самом деле вопрос другой, сэр: как будете смеяться вы, когда ваш заложник окажется на полу, а пистолет разряженным?

Джонстон открыл рот. Звука не донеслось, но серебристая струйка слюны перелезла через нижнюю губу и упала обрывком паутины.

Мэтью осторожно шагнул назад. Острие соскользнуло с шеи.

- Ваша проблема, сэр, - сказал Мэтью, зажимая пальцем ранку, - состоит в том, что ваши друзья и компаньоны отличаются очень малой продолжительностью жизни. Если бы я стал сопровождать вас в фургоне, продолжительность моей жизни резко сократилась бы. Итак: мне очень не нравится мысль о смерти - абсолютно не нравится, но поскольку я непременно умру где-то, если буду следовать вашим желаниям, то лучше будет умереть здесь. Тогда по крайней мере собравшиеся тут достойные джентльмены сумеют навалиться на вас и положить конец этим нелепым фантазиям о бегстве, которые вами владеют. Но на самом деле я не думаю, что кто-нибудь возразил бы, если бы вы попытались. Можете идти. Прямо в дверь. Я обещаю хранить молчание. Конечно, мистер Бидвелл, мистер Грин - или даже миссис Неттльз, которую я вижу вон там в дверях, - могут крикнуть тем людям с топорами. - Он наморщил лоб. - Два топора против ножа и одной пули. Да, вы сможете их пройти. И тогда направитесь... а куда вы направитесь, мистер Джонстон? Видите? Вот здесь трудность. Куда же вы направитесь?

Джонстон молчал. Он все так же направлял на Мэтью нож и пистолет, но глаза его помутнели, как иней на льду озера.

- А! - Мэтью кивнул, будто сообразил. - Почему бы не через лес? Индейцы, не сомневаюсь, вас пропустят беспрепятственно. Но видите, в каком я виде? К несчастью, я столкнулся с медведем и чуть не погиб. Но у вас все-таки есть нож и одна пуля. Но... а чем вы будете питаться? Ну да, у вас есть нож и пуля. Хорошо бы еще прихватить с собой спички и фонарь. Лучше всего вам будет заглянуть к себе домой и собраться в дорогу, а мы пока подождем у ворот, чтобы попрощаться. Давайте, вперед!

Джонстон не шевельнулся.

- Боже мой, - тихо сказал Мэтью. Перевел взгляд с ножа на пистолет и обратно. - Так парадно одет, и совершенно некуда пойти.

- Это... - Джонстон замотал головой из стороны в сторону, как тяжело раненный зверь. - Это... еще... не конец. Не конец.

- Гм... - сказал Мэтью. - Представьте себе театр, сэр. Аплодисменты отзвучали, поклоны отданы. Публика разошлась по домам. Медленно-медленно гаснут огни рампы. Правда же, это красиво, будто засыпает сам свет? Декорации разобраны, костюмы свернуты и уложены. Уборщик подметает сцену, и даже вчерашней пыли не остается.

Мэтью слушал, как хрипло подымается и опадает грудь Джонстона.

- Спектакль окончен, - сказал Мэтью.

Воцарилось напряженное молчание, и никто не решался его нарушить.

Наконец Мэтью решил, что пора сделать ход. Он заметил, что у ножа на лезвии мелкие зубчики, которые перерезали бы артерии и голосовые связки одним или двумя быстрыми неожиданными ударами. Особенно если подойти к жертве сзади, рукой зажать рот и оттянуть голову назад, чтобы лучше открыть горло. Наверное, это была не та трость, с которой Джонстон приехал в Фаунт-Роял, но сделанная в Чарльз-Тауне или в Англии, когда он придумал, как будут совершены убийства.

Мэтью протянул руку, рискуя получить удар ножом.

- Не будете ли вы так добры отдать мне пистолет?

Лицо Джонстона будто потеряло форму и распухло от бушующих внутри страстей. Он будто не понимал, что говорит Мэтью, а просто таращился в пространство.

- Сэр? - окликнул его Мэтью. - Вам пистолет не понадобится.

- Э-э... - произнес Джонстон. - Э-э...

Он открывал рот, закрывал, открывал снова. Как рыба на песке. Потом вдруг в мгновение ока мысль и ярость снова засветились в глазах Джонстона, и он отступил на два шага, почти упершись в стену. За ним висела фантастическая карта Фаунт-Рояла с его изящными улицами и рядами домов, лоскутным одеялом ферм и огромными садами, драгоценной судоверфью и причалами, а в центре города - дарящий жизнь источник.

- Нет, - сказал Джонстон. - Нет.

- Послушайте! - заговорил горячо Бидвелл. - В этом нет смысла! Мэтью прав, вам некуда идти!

- Нет, - повторил Джонстон. - Не вернусь. Не вернусь в тюрьму. Никогда. Ни за что.

- К несчастью, - сказал Мэтью, - у вас в этом вопросе нет выбора.

- Наконец! - Джонстон улыбнулся, но это была страшная гримаса, как оскал черепа. - Наконец-то неверное утверждение. Оказывается, ты не такой умный, как тебе хочется.

- Простите?

- Неверное утверждение, - повторил он, и голос его стал ровнее. - Скажи: пусть я... пусть мой сценарий был с дефектом... но роль я сыграл хорошо?

- Да, сэр. Особенно в ту ночь, когда горела школа. Я был тронут вашим горем.

Джонстон издал глубокий, горький смешок, который, быть может, на миг забрел на территорию слез.

- Это был единственный раз, когда я не играл, мальчик! У меня душа рвалась на части, когда горела школа!

- Да? Она действительно столько для вас значила?

- Вы не понимаете. Я... я действительно наслаждался работой учителя. В чем-то она похоже на актерскую игру. Но... в этом куда большая ценность, и аудитория всегда благодарна. Я говорил себе... что если не найду больше этих сокровищ, кроме того, что уже откопал... я мог бы остаться здесь и быть Аланом Джонстоном, школьным учителем. До конца дней своих. - Он опустил глаза на пистолет. - Вскоре после этого я вытащил рубиновое кольцо. И оно снова зажгло меня... напомнило, зачем я здесь.

Он поднял глаза и посмотрел на Мэтью. Потом на Уинстона, доктора Шилдса и Бидвелла по очереди.

- Пожалуйста, положите пистолет, - предложил Мэтью. - По-моему, настало время.

- Да. Время, - повторил Джонстон, кивнув. - Действительно, настало время. Я не могу вернуться в тюрьму. Можете вы это понять?

- Сэр! - Мэтью теперь с тревогой понял, что задумал этот человек. - Не надо этого делать!

- Мне надо. - Джонстон уронил нож на пол и наступил на него ногой. - Ты вот в чем был прав, Мэтью: если мне дать пистолет... - Он замолчал, закачался на ногах, будто готовый потерять сознание. - Кто-то умрет.

Вдруг Джонстон повернул пистолет дулом к себе в лицо, и Бидвелл потрясенно ахнул.

- Есть у меня выбор, как видите, - сказал Джонстон, и пот блестел у него на щеках в красных лучах свечей. - И будьте вы все прокляты и ступайте в Ад, где я вас буду ждать с распростертыми объятиями... А теперь смотрите! - объявил он, чуть повернув голову. - Так уходит Артист!

Он открыл рот, сунул туда ствол, крепко зажмурился и спустил курок.

Раздался громкий металлический щелчок, когда сработал спусковой механизм. В лицо Джонстону брызнул сноп искр, шипящих, как миниатюрные кометы.

Но пистолет не выстрелил.

Джонстон открыл глаза, и в них был такой ужас, какого Мэтью не видел и не хотел бы увидеть снова. Джонстон вытащил пистолет изо рта. Что-то еще тихо стрекотало внутри оружия. Струйки синеватого дыма вились вокруг лица Джонстона, уставившегося в дуло. Прыгнула еще одна искорка - яркая, как золотая монета.

Пистолет грохнул, как деревянным молотом по доске.

Голова Джонстона качнулась назад. В широко открытых глазах стояла влага, их переполняло потрясение. Мэтью увидел кровь и красновато-серые комочки, прилипшие к стене за спиной Джонстона. Карта бидвелловского Фаунт-Рояла тут же оказалась залита кровью и залеплена мозгом.

Джонстон упал, колени у него подогнулись. В конце, в миг перед тем, как рухнуть на пол, он будто отдал последний, надменный поклон.

Потом голова его упала на половицы, и из рваной дыры на затылке, прямо напротив едва ли более аккуратной дыры во лбу, потекла физическая материя, несущая память трагика, интриги, актерский талант, разум, гордость, страх тюрьмы, желания, зло и...

Да, и даже страсть к учительству. Даже это. И все превратилось просто в лужу какой-то жидкости.

 

* * *

 

Глава 20

Вдали брехала собака - одинокий, ищущий звук. Мэтью оглядел темнеющий город из окна комнаты магистрата и подумал: даже собаки знают, что Фаунт-Роялу конец.

Прошло пять часов после самоубийства Алана Джонстона. Почти все это время Мэтью провел здесь, сидя в кресле у кровати Вудворда и читая Библию в мрачном круге света от лампы. Не какую-то одну главу, но просто кусочки утешительной мудрости. На самом деле он читал почти все фразы, не видя их, и приходилось читать еще раз, чтобы понять. Книга была увесистая, и приятно было ощущать ее в ладонях.

Магистрат умирал. Шилдс сказал, что он может не дотянуть до утра, так что лучше Мэтью быть поблизости.

Бидвелл и Уинстон сидели в гостиной, вспоминая недавние события, как вспоминают уцелевшие битву, навеки их переменившую. Сам доктор спал в комнате Мэтью, а миссис Неттльз в этот полночный час была на ногах, готовя чай, полируя серебро и занимаясь всякими мелочами в кухне. Мэтью она сказала, что должна сделать много мелких работ, которые раньше откладывала, но он понял, что она тоже стоит на вахте смерти. Впрочем, неудивительно, что миссис Неттльз не могла спать - ведь ей пришлось отмывать кровь в библиотеке, хотя мистер Грин вызвался собрать осколки черепа и мозги в джутовый мешок и выбросить.

Рэйчел была внизу, спала - как предполагал Мэтью - в комнате миссис Неттльз. Она пришла в библиотеку после выстрела и попросила взглянуть в лицо человеку, который убил Дэниела. Не Мэтью было ей отказывать. Хотя Мэтью ей заранее рассказал, как были совершены убийства, кем и по какой причине и все прочее, Рэйчел все еще хотела посмотреть на Джонстона сама.

Она прошла мимо Уинстона, доктора Шилдса и Бидвелла, не взглянув. Она сделала вид, что не заметила Хирама Аберкромби и Малкольма Дженнингса, которые со своими топорами бросились на выстрел. Разумеется, она прошла мимо Грина так, будто рыжебородый щербатый великан был просто невидим. Она остановилась над мертвецом, глядя в его открытые, невидящие глаза. Мэтью смотрел на нее, как она наблюдает за уходом Джонстона. Наконец она очень тихо сказала:

- Кажется... я должна была бы рвать и метать, что я так много дней провела в камере... а он ускользнул. Но... - Она посмотрела в лицо Мэтью со слезами на глазах: все кончилось, и она могла себе их позволить. - Человек столь злобный... столь подлый... он был заперт в камере, которую воздвиг себе сам, заперт каждый день своей жизни. Разве не так?

- Так, - ответил Мэтью. - И даже когда он понял, что нашел ключ, чтобы из нее сбежать, то всего лишь перешел в более глубокое подземелье.

Грин подобрал пистолет, принадлежавший ранее Николасу Пейну. Мэтью подумал, что все, кого они с магистратом встретили вечером в день своего прибытия, были названы сегодня здесь, в комнате.

- Спасибо за помощь, мистер Грин, - сказал Мэтью. - Она была неоценима.

- Рад был служить, сэр. Готов вам помогать чем угодно. - Грин стал относится к Мэтью с таким почтением, будто у того была стать гиганта. - Я все еще никак не могу поверить в тот удар, что от вас получил! - Он потер челюсть, вспоминая. - Я видел, как вы замахиваетесь, а потом... Бог мой, какие искры из глаз! - Он хмыкнул и посмотрел на Рэйчел: - Меня свалить мог только настоящий боец, клянусь!

- Гм... да. - Мэтью покосился на миссис Неттльз, которая стояла рядом, слушая разговор, и лицо ее было непроницаемей гранита. - Ну, никогда же не знаешь, откуда берется необходимая сила. Правда ведь?

Мэтью смотрел, как Дженнингс и Аберкромби подняли труп, положили его ничком на деревянную лестницу, чтобы больше ничего не измазать, потом накрыли покойного тряпкой. Отнесли его, как Бидвелл сообщил Мэтью, в сарай возле хижин рабов. Наутро, сказал Бидвелл, труп - "вонючего мерзавца", если цитировать точно, - отнесут в болото и выбросят в трясину, где его игре будут аплодировать вороны и стервятники.

Он кончит, понял Мэтью, как покойники в грязи у таверны Шоукомба. Что ж: прах к праху, пепел к пеплу и грязь к грязи.

Сейчас его волновала неизбежность другой близкой смерти. Мэтью узнал от доктора Шилдса, что стимулирующее средство достигло пределов своей полезности. Тело Вудворда постепенно сдавалось, и ничто уже не могло обратить этот процесс. Мэтью не таил досады на доктора: Шилдс сделал все, что было в его силах при ограниченном наборе наличествующих лекарств. Может быть, кровопускание было излишним, или роковой ошибкой было разрешать магистрату выполнять его обязанности в столь плохом состоянии, или еще что-то, что было или не было сделано... но сегодня Мэтью сумел принять суровую, холодную правду.

Как уходят времена, года и века, так же и люди - хорошие плохие, равные в бренности своей плоти - преходят с земли.

Он услышал пение ночной птицы.

Там, снаружи. На одном из деревьев у пруда. Это была полуденная песня, и вскоре ее подхватил второй голос.

Для них, подумал Мэтью, ночь - не время грустных размышлений, одиночества и страха. Для них это всего лишь возможность петь.

И так сладок был этот голос, так чаровали эти ноты над спящей землей, под звездами в необъятной бархатной черноте, так сладко было понимать, что даже в самые темные часы есть еще радость.

- Мэтью.

Услышав слабеющий шепот, он тут же повернулся к кровати.

Глядеть на магистрата сейчас было очень тяжело. Помнить, каким он был, и видеть, каким он стал за шесть дней. Время бывает безжалостным голодным зверем, и оно сожрало магистрата почти до костей.

- Да, сэр, это я. - Мэтью подтянул стул ближе к кровати и придвинул фонарь. Потом сел, наклонившись к костлявому силуэту. - Я здесь.

- А, да. Вижу.

Глаза у Вудворда съежились и запали. Цвет, когда-то энергично-синий, сменился тусклым серовато-желтым - цветом того тумана и дождя, через который пробивались они к этому городу. И единственным у магистрата цветом, который не был бы оттенком серого, остались красноватые пятна на лысине. Эти самоуверенные дефекты сохранили свое достоинство, когда все остальное тело превратилось в развалины.

- Ты... не подержишь меня за руку? - спросил магистрат, шаря рукой. Мэтью взял ее. Она высохла и дрожала, горячая от безжалостной лихорадки. - Я слышал гром, - шепнул Вудворд, не поднимая голову с подушки. - Дождь идет?

- Нет, сэр. - Наверное, это был выстрел, подумал Мэтью. - Пока не идет.

- А, хорошо.

Магистрат больше ничего не говорил, только смотрел на лампу мимо Мэтью.

Это был первый раз с тех пор, как Мэтью сидел в комнате, чтобы магистрат вынырнул из вод забытья. Мэтью заходил днем несколько раз, но слышал лишь сонное бормотание или болезненный глотающий звук.

- Темно на улице, - сказал Вудворд.

- Да, сэр.

Магистрат кивнул. Вокруг носа у него блестела скипидарная мазь - ею Шилдс смазал ноздри, чтобы облегчить дыхание больного. На исхудавшей впалой груди лежала припарка, тоже пропитанная мазью. Если Вудворд заметил глину на руке Мэтью и бинт - матерчатый, который наложил доктор Шилдс после гибели Джонстона, - на украшенном теперь навеки шрамом лбу своего клерка, то об этом он не сказал. Мэтью сомневался, чтобы магистрат различал его лицо или вообще что-нибудь иначе как в виде расплывающихся пятен, потому что жар почти лишил его зрения.

Пальцы Вудворда сжались.

- Значит, ее нет.

- Простите, сэр?

- Ведьмы. Больше нет.

- Да, сэр, - сказал Мэтью, не считая, что говорит неправду. - Ведьмы действительно больше нет.

Вудворд вздохнул, веки у него дрогнули.

- Я... рад... что не видел этого. Я должен был... вынести приговор... но... не обязан смотреть, как он... приводится в исполнение. О-ох, горло! Горло закрывается!

- Я позову доктора Шилдса.

Мэтью попытался встать, но Вудворд не хотел отпускать его руку.

- Нет! - сказал он, хотя по щекам у него текли слезы боли. - Сиди. Ты... послушай.

- Не пытайтесь говорить, сэр... Вы не должны...

- Я не должен! - взорвался магистрат. - Не должен... не могу... не обязан! Вот эти слова и укладывают человека в могилу!

Мэтью снова сел в кресло, не выпуская руки магистрата.

- Вам следует воздержаться от разговора, сэр.

Угрюмая улыбка тронула губы магистрата и пропала.

- Я так и сделаю. Много будет времени... воздерживатьс