Час волка

ПРОЛОГ

Глава 1

Война продолжалась.

В феврале 1941 года она, словно огненный смерч, перекинулась из Европы на северо-западное побережье Африки, куда в Триполи, с целью оказания поддержки итальянцам, прибыл гитлеровский командующий нацистскими войсками, опытный военный Эрнст Роммель. С его прибытием немцы стали теснить британские силы к Нилу.

По дороге, пролегавшей вдоль побережья, от Бенгази через Эль-Агхелия, Агедабия и Мечили, техника и солдаты танковой армии "Африка" продолжали теснить противника на земле изнуряющего солнца, песчаных бурь, оврагов, забывших вкус дождя, и отвесных обрывов, переходивших через сотни футов в плоские равнины пустыни. Масса людей, противотанковых пушек, грузовиков и танков двигалась на восток, отбив 20 июня 1942 года у британцев крепость Тобрук и приближаясь к заветной цели Гитлера - Суэцкому каналу. Владея этим жизненно важным водным путем, нацисты могли бы парализовать переброску войск союзников и продолжить марш на восток, подбираясь к уязвимым рубежам России.

В последние дни ожесточенных сражений июня 1942 года Восьмая британская армия, большинство солдат которой были изнурены до предела, брела по направлению к железнодорожной станции под названием ЭльЭлемейн. Инженерные войска прилагали героические усилия, закладывая по ее следам запутанные узоры минных полей в надежде задержать настигающие танки. Ходили слухи, что у Роммеля не хватает бензина и боеприпасов, но солдаты, сидевшие в своих окопчиках, выдолбленных в твердой белой земле, чувствовали, как земля содрогается от движения немецких танков. Под лучами солнца и кружащимися стервятниками на западном горизонте поднимались столбы пыли. Роммель дошел до Эль-Элемейна, и, казалось, никто не сможет помешать ему пообедать в Каире.

Солнце садилось, кроваво-красное в молочном небе. Тени тридцатого дня июня ползли по пустыне. Солдаты Восьмой армии ждали, в то время как их офицеры в палатках изучали покрытые пятнами пота карты, а инженерные подразделения продолжали усиливать минные поля между британскими и немецкими войсками. В безлунном небе засияли первые звезды. Сержанты проверяли боеприпасы и орали на солдат, чтобы те вычищали свои окопчики, - лишь бы не думать о резне, которая неизбежно должна начаться на рассвете.

В нескольких милях к западу, где мотоциклисты на иссеченных песками мотоциклах, БМВ и солдаты на бронемашинах разведки разъезжали в темноте по границам минных полей, на полоске земли, обозначенной голубыми огнями, приземлился маленький защитной расцветки аэроплан марки "Шторьх". Ворча пропеллерами, он поднял в воздух тучи пыли. На крыльях самолета были изображены черные нацистские свастики.

Как только колеса "Шторьха" остановились, с северо-западного направления подъехала автомашина с открытым верхом и фарами под козырьком. Из самолета вылез немецкий обер-лейтенант в пыльной светло-коричневой форме африканского корпуса и в защитных очках. К запястью его правой руки был прикреплен наручником плоский коричневый планшет. Водитель автомашины ловко отдал ему честь, одновременно придерживая дверцу. Штурман "Шторьха" остался в кабине, выслушав приказания офицера. Затем автомашина уехала в ту же сторону, откуда появилась, и, как только она скрылась из виду, штурман отхлебнул из своей фляжки и попытался немного подремать.

Автомашина взобралась на небольшой гребень, из-под ее покрышек полетел песок и острая галька. На другой стороне гребня стояли палатки и грузовики передового разведывательного батальона. Местность погрузилась в полную темноту, только внутри палаток слабо светились фонари и изредка мелькало мерцание замаскированных фар мотоциклов или броневиков, посланных с каким-нибудь поручением.

Автомашина подъехала к стоянке у самой большой, стоявшей в центре палатки, и обер-лейтенант, прежде чем выйти, подождал, пока ему не открыли дверцу. Подойдя ко входу, он услышал дребезжание банок и увидел несколько тощих собак, рывшихся в отбросах. Одна из них приблизилась к нему, ребра у нее выпирали наружу, а глаза ввалились от голода. Он ударил ее ногой, прежде чем она дотянулась до него носом. Ботинок попал в бок, отбросив собаку назад. Но она не издала ни звука. Офицер знал, что у этих паршивых животных были блохи, и при таком спросе на воду ему не улыбалась перспектива отскребать свою плоть песком. Собака отвернулась, на шкуре ее были отпечатаны кровью следы других ботинок, смерть от голода была для нее предрешена.

Возле клапана палатки офицер остановился.

Он осознал, что тут был кто-то еще - сразу за границей полной тьмы, дальше, где собаки выискивали в отбросах остатки мяса.

Он видел его глаза. Они мерцали зеленым светом, отражая крошечные лучики от фонаря в палатке. Глаза смотрели на него, не мигая, и в них не было выражения приниженности или мольбы. Еще одна проклятая собака из местного племени, подумал он, хотя ничего, кроме глаз, видно не было. Собаки следовали за бивуаками, и поговаривали, что они будут пить мочу из тарелки, если им ее предложить. Ему не нравилось, как этот мерзавец глядел на него; глаза были умны и холодны, и ему захотелось дотянуться до своего "Люгера" и отправить еще одну собачью душу на мусульманские небеса. От взгляда этих глаз в низу живота забегали мурашки, потому что в них не было страха.

- Посыльный офицер Фойт? Мы ждали вас. Входите, пожалуйста.

Клапан палатки завернули внутрь. Майор Штуммер, офицер с резкими чертами лица, в круглых очках и с коротко остриженными рыжеватыми волосами, отдал честь, и Фойт кивком головы поприветствовал присутствующих. В палатке были еще три офицера, стоявшие вокруг стола, заваленного картами. Свет фонаря разливался по точеным загорелым немецким лицам, выжидательно смотревшим на Фойта. Посыльный офицер задержался на пороге, взгляд его устремился вправо, туда, где рылись тощие, голодные собаки.

Зеленые глаза исчезли.

- Сэр? - спросил Штуммер. - Что-нибудь не так?

- Нет, все в порядке, - его ответ прозвучал слишком поспешно.

Глупо так нервничать из-за собаки, сказал он себе. Приказ расчету 88-мм пушки уничтожить четыре британских танка он отдал лично с большим самообладанием, чем то, которое испытывал в настоящий момент. Куда исчезла эта собака? Конечно же, в пустыню. Но почему она не занималась вылизыванием банок, как другие? Нет, это смешно - терять время на раздумья о таких пустяках. Роммель послал его, чтобы получить сведения, и именно их ему предстояло привезти назад, в штаб танковой армии.

- Все в порядке, если не считать того, что у меня язва желудка, солнце напекло затылок и я безумно хочу увидеть снег, иначе просто сойду с ума, - сказал Фойт, ступая внутрь палатки. Клапан за ним захлопнулся.

Фойт стоял за столом с Штуммером, майором Клинхурстом и двумя другими офицерами батальона. Его глаза стальной голубизны внимательно исследовали карты, на которых была обозначена изборожденная оврагами пустыня между отметкой "169", небольшим гребнем, который он только что пересек, и британскими укреплениями. Кружками, нанесенными красными чернилами, обозначались минные поля, голубыми квадратами - доты, обнесенные колючей проволокой и снабженные пулеметами, которые нужно будет миновать по дороге на восток. Черными линиями и квадратами были отмечены немецкие войска и техника. На каждой карте стояла официальная печать батальона.

Фойт снял фуражку, изрядно поношенным платком вытер с лица пот и стал изучать карты. Он был крупным широкоплечим мужчиной, его светлая кожа загрубела от солнечных ожогов. У него были светлые волосы с седыми завитками на висках и густые брови, почти совсем седые.

- Полагаю, это самые последние? - спросил он.

- Да, сэр. Последний патруль вернулся двадцать минут назад.

Фойт уклончиво хмыкнул, чувствуя, что Штуммер ожидает похвалы своему батальону за доскональную разведку минных полей.

- У меня мало времени. Фельдмаршал Роммель ждет. Каковы ваши рекомендации?

Штуммер был разочарован, что работа его батальона не была оценена. Последние двое суток было совсем тяжело выискивать слабые места в укреплениях британцев. Он и его люди были на краю земли, а вокруг простиралась пустыня.

- Здесь, - он взял карандаш и постучал по одной из карт. - Мы думаем, что наиболее приемлемый маршрут должен быть в этом месте, прямо на юг от гребня Рувейсат. Минные поля слабые, и имеется зазор в поле обстрела этих вот двух дотов. - Он коснулся двух голубых квадратиков.Массированный удар может легко пробить брешь.

- Майор, - устало сказал Фойт. - В этой проклятой пустыне легко не дается ничто. Если мы срочно не добудем бензин и боеприпасы, в которых нуждаемся, то будем вынуждены стоять на месте и бездействовать. Заверните для меня карты.

Один из младших офицеров поспешил выполнить приказ. Фойт расстегнул планшет и положил карты внутрь. Потом закрыл планшет, вытер с лица пот и надел фуражку. Теперь во время его полета к командному пункту Роммеля и всю оставшуюся ночь будут идти обсуждения, доклады, начнется передвижение войск, танков и снабжения к районам, которые Роммель решит атаковать. Без этих карт решение фельдмаршала будет стоить не больше, чем ставка на игральные кости.

Но теперь карты у него, Фойта, и это успокаивало.

- Уверен, что фельдмаршал захочет, чтобы я доложил о проделанной вами замечательной работе, майор, - наконец сказал Фойт. Штуммер выглядел довольным. - Все мы поднимем тост за успехи танковой армии "Африка" у берегов Нила. Хайль Гитлер.

Фойт быстро поднял руку, и другие, все, кроме Клинхурста, который не стеснялся выказывать свое безразличие к партии, ответили тем же. На этом встреча закончилась, Фойт повернулся от стола и быстро вышел из палатки к ожидавшей его автомашине. Шофер уже стоял, готовый открыть дверцу, и майор Штуммер вышел проводить Фойта. Фойт сделал несколько шагов к машине, и тут уловил справа быстрое движение.

Он резко повернул голову в сторону звука, и ноги его сразу стали ватными.

Ближе чем на расстоянии вытянутой руки стояла большая черная собака, сверкая зелеными глазами. Она явно выскочила из-за другой стороны палатки и подлетела к нему так быстро, что ни шофер, ни Штуммер не успели отреагировать. Черный зверь не был похож на других голодающих одичавших собак; он был крупный, как мастиф, почти два с половиной фута в холке, и мышцы, как пучки струн от рояля, играли вдоль спины и ляжек. Уши были прижаты к гладкошерстной голове, а глаза были такие же яркие, как зеленые сигнальные лампочки. Они напряженно уставились в лицо Фойта, и в этом взгляде немецкий офицер углядел разум убийцы.

Это не собака, понял Фойт.

Это был волк.

- Боже мой, - сказал Фойт, разом выдохнув воздух, как будто его ударили по язве желудка.

Перед ним стояло мускулистое чудовище, пасть открыта, в ней видны белые клыки и розовые десны. Фойт ощутил горячее дыхание на своем запястье с наручником, и когда сообразил, что волк собирается сделать, его левая рука скользнула к кобуре "Люгера".

Челюсти волка сомкнулись на запястье Фойта, и свирепым поворотом головы он сломал ему кость. Раздробленная кость прорвала мякоть руки, в то же мгновение дугой ударила бордовая струя, попавшая в бок автомашины. Фойт вскрикнул, не сумев расстегнуть кобуру и вынуть "Люгер". Он попытался потянуть на себя, но волк вцепился когтями в землю и не двинулся с места. Шофер в шоке застыл, Штуммер звал на помощь других солдат, только что вернувшихся с патрулирования. Загорелое лицо Фойта приняло желтый оттенок. Челюсти волка работали, зубы стали сходиться, пронзая расщепленные кости и мякоть. Зеленые глаза вызывающе уставились на него. Фойт заорал:

- Помогите, - и волк в ответ резко дернул головой, отчего боль пронзила каждый нерв его тела, и состояние его руки стало еще хуже.

На грани обморока Фойт вырвал все-таки "Люгер" из кобуры, шофер же взвел курок пистолета "Вальтер" и прицелился в голову волка. Фойт ткнул дуло своего пистолета в окровавленную пасть зверя.

Но в тот момент, когда пальцы обоих застыли на спусковых крючках, волк неожиданно отскочил в сторону, не отпуская при этом запястье Фойта, и Фойт выстрелил прямо себе под ноги. Пистолет шофера выпалил с резким звуком "крэк" в тот самый момент, когда "Люгер" выстрелил в землю. Пуля из "Вальтера" прошла сквозь спину Фойта, пробив на выходе из груди отверстие с красными краями. Когда Фойт обмяк, волк отодрал его кисть от запястья. Наручник соскользнул и упал, все еще прикованный к планшету. Быстрым рывком головы волк выбросил шевелящуюся кисть из своей испачканной кровью пасти. Она упала прямо перед голодными собаками, и они набросились на новый кусок отбросов.

Шофер выстрелил еще раз, раскрыв от ужаса рот, его рука с пистолетом тряслась. Слева от волка, рванувшегося в сторону, взметнулись комья земли. Из соседней палатки выбежали трое солдат, у каждого автомат "Шмайсер". Штуммер завизжал:

- Убейте его!

Из штабной палатки выскочил Клинхурст с пистолетом в руке. Но черный зверь, прыгнув через тело Фойта, проскочил вперед. Его зубы нашли металлический наручник и сомкнулись на нем.

Когда шофер выстрелил в третий раз, пуля пробила планшет и с визгом отскочила от земли. Клинхурст взял прицел, но прежде чем успел нажать на курок, волк отскочил зигзагом и рванулся вперед во тьму, к востоку.

Шофер расстрелял всю обойму, но воя от боли не послышалось. Из палаток набежали еще солдаты, и по всему лагерю раздавались тревожные крики. Штуммер подбежал к телу Фойта, перевернул его и отпрянул в ужасе от количества вытекшей крови. Он с трудом проглотил слюну, в сознании его прокручивалось, как быстро все это произошло. И тут до него дошла суть происшедшего: волк схватил планшет, набитый разведкартами, и направился к востоку.

К востоку. По направлению к британским войскам.

На этих картах показано расположение войск Роммеля, и если британцы завладеют ими...

- По машинам! - заорал он, вскакивая на ноги, как будто в позвоночник ему вонзили стальной прут. - Скорее, ради Бога! Скорее! Нужно остановить этого зверя!

Он пробежал мимо автомобиля к другому транспортному средству, стоявшему неподалеку: желтому броневику с тяжелым пулеметом, укрепленным на передней раме. За ним прибежал водитель, солдаты тут же бросились к мотоциклам БМВ и прицепным коляскам, вооруженным пулеметами. Штуммер уселся на сиденье, шофер завел мотор и включил фары, моторы мотоциклов зафырчали и заревели, их фары засветились желтым светом, и Штуммер крикнул "Трогай!" своему шоферу: его шея уже почти ощущала петлю палача.

Броневик рванулся вперед, выбрасывая из-под колес султанчики пыли, и четыре мотоциклиста, веером, прибавляя скорость, заревели вслед за ним.

Четвертью мили впереди бежал волк. Его тело было ходовой машиной, рассчитанной на скорость и расстояние. Глаза сузились в щелки, челюсти крепко сцепились на наручнике. Планшет постукивал о землю в ровном ритме, и дыхание волка было спокойным, мощным. Несущаяся фигура свернула на несколько градусов вправо, взбежала на каменистый пригорок и спустилась с него, придерживаясь намеченного курса. Песок летел из-под лап, впереди зверя скорпионы и ящерицы спешили свернуть в укрытие.

Уши волка навострились. Слева быстро надвигался рокочущий шум. Он увеличил прыжки, лапы забарабанили по плотно спрессованному песку. Рокот приблизился... еще ближе... и теперь он был уже прямо слева. Луч фонаря проскочил по зверю, вернулся и остановился на бегущей фигуре. Солдат в коляске мотоцикла закричал:

- Вот он! - и откинул предохранитель с пулемета. Повернул ствол в сторону зверя и открыл огонь.

Волк резко, взметнув пыль, остановил бег, и пули выбили яростную строчку в земле перед ним. Мотоцикл на скорости пролетел мимо него, водитель вовсю давил на тормоза и крутил рукоятки. Но тут волк изменил направление и вновь понесся на полной скорости, продолжая держать курс на восток, сжимая челюстями наручник.

Пулемет продолжал строчить. Трассирующие пули выбивали в темноте оранжевые линии и рикошетировали от камней, как выброшенные сигаретные окурки. Но волк скакал по земле зигзагами вправо и влево, и когда пули просвистели мимо, зверь перебежал через еще один пригорок и скрылся из зоны света фонаря.

- Туда, - закричал пулеметчик сквозь ветер. - Он пробежал за холм.

Водитель повернул громоздкий мотоцикл и направился вслед за зверем, в луче фары крутился белый пыльный вихрь. Он дал полный газ, и мотоцикл отозвался рокочущим ревом. Они разогнались и взлетели на холм, а затем устремились с него вниз. В свете фары прямо перед ними показался овраг восьмифутовой глубины, ожидавший как оскаленная пасть.

Мотоцикл грохнулся в него, несколько раз перевернулся, пулемет строчил, в безумстве рассеивая пули, отлетавшие рикошетом от краев оврага, осыпая при этом землей водителя и пулеметчика. Мотоцикл осел, его бензобак взорвался.

По другую сторону оврага, перемахнув его одним пружинистым толчком задних ног, волк продолжал бежать, увертываясь от кусочков горячего металла, падавших на землю вокруг него.

Сквозь эхо взрыва послышался шум другого противника, на этот раз шедшего справа. Волк повернул голову в бок, высматривая свет фары на коляске мотоцикла. Пулемет открыл огонь, пули подняли пыль у лап волка и засвистели вокруг него. Он отчаянно рванулся вперед и стал петлять. Но мотоцикл сокращал расстояние между ними, и пули ложились все ближе к цели. Одна пуля сверкнула так близко, что волк мог почувствовать горький запах человеческого пота с обоймы. И тут он сделал еще один резкий рывок в сторону, прыгнув высоко в воздух, в то время как пули заплясали под ним, и скакнул в овраг, который перерезал пустыню по направлению к юго-востоку.

Мотоцикл с приглушенным мотором катился вдоль края оврага, и сидевший в коляске освещал его дно маленьким фонарем.

- Я сбил его! - клялся он. - Я уверен, что видел, как пули ударили...

И тут ощутил, что волосы у него на затылке зашевелились. Когда он повел фарой кругом, огромный черный волк, бежавший за мотоциклом, прыгнул вперед, пролетел над коляской и ударился телом о водителя. Два ребра водителя смялись как две гнилых доски, и, когда он вылетел из сиденья, ему показалось, что волк встал на задние лапы и толчком перелетел через ветровое стекло, как мог бы, наверное, прыгнуть только человек. Хвост дерзко махнул по лицу пулеметчика; он кубарем вывалился из коляски, а мотоцикл проскочил еще около пятнадцати футов, прежде чем сорвался с края оврага и грохнулся на дно. Черный волк продолжил свой бег, придерживаясь прежнего курса.

Теперь сеть оврагов и пригорков закончилась, под сиявшими звездами открылась плоская и каменистая пустыня. Волк все еще продолжал мчаться, сердце его билось чаще, а легкие всасывали через ноздри чистый запах свободы. Он резко мотнул головой влево, выпустил наручник и перехватил кожаную ручку планшета, чтобы он больше не бил по земле. Хищник с трудом пересилил желание выплюнуть ручку, потому что она отдавала тошнотворным привкусом человеческой ладони.

И тут сзади донеслось другое гортанное рычание, оно было более низким, чем голос двух других мучителей. Волк оглянулся, увидел пару желтых лун, спешивших через пустыню по его следам. Длинная очередь из пулемета - красное мерцание над двойной луной - и пули поразили песок менее чем в трех футах от волка. Он увернулся и, выровняв скорость, понесся опять вперед. Следующая длинная очередь опалила шерсть на его спине.

- Быстрее! - закричал Штуммер шоферу. - Не упускай его!

Он дал еще одну очередь и увидел, как взметнулся песок, а волк резко свернул влево.

- Черт возьми! - сказал он. - Держи ровнее!

Животное, все еще неся в зубах планшет Фойта, направлялось прямо к британским линиям. Что же это за зверь, который украл портфель, полный карт, вместо объедков из мусорной кучи? Проклятое чудовище должно быть остановлено. Ладони Штуммера покрылись потом, и он старался навести прицел пулемета на волка, тот он продолжал изворачиваться, резко тормозя, а затем увеличивая скорость, как будто он...

Да, подумал Штуммер, соображает, как будто он человек.

- Ровнее! - завопил он.

Но броневику под колеса попался камень, и снова прицел сбился. Ему надо просто поливать землю очередями в надежде, что зверь нарвется на пули. Он заставил себя перевести пулемет в автоматический режим и нажал на гашетку.

Ничего. Пулемет раскалился, как полуденное солнце, и либо его заклинило, либо в кожухе испарилась вода.

Волк огляделся, заметив, что бронемашина быстро приближается. Затем примерился к местности перед собой, но оказалось слишком поздно. Прямо перед ним, менее чем в шести футах, возникло заграждение из колючей проволоки. Задние лапы волка напряглись, и его тело оторвалось от земли. Но заграждение было слишком близко, чтобы ему удалось не зацепиться; грудь волка изрезалась колючками проволоки, а задняя правая нога попала в виток.

- Ага! - заорал Штуммер. - Дави его!

Волк дернулся, мускулы его тела напряглись. Он царапал землю когтями, но бесполезно. Штуммер приподнялся, ветер обдувал его лицо, шофер дожал акселератор. Бронированный автомобиль был в пяти секундах от волка, готовясь раздавить его рубчатыми колесами.

Тому, что Штуммер увидел за эти пять секунд, он бы никогда не поверил, не окажись сам очевидцем происшедшего. Волк изогнул тело и передними лапами расцепил виток колючей проволоки, который поймал его за заднюю лапу. Передние лапы раздвинули проволоку и держали ее, пока он не освободился. Затем волк опять вскочил и кинулся прочь. Бронированный автомобиль смял проволоку, но волка там уже не было.

Но фары все еще освещали его, и Штуммер увидел, как животное прыгало, вместо того чтобы бежать, скакало то вправо, то влево, иногда касаясь земли только одной ногой, прежде чем прыгнуть и повернуть в другую сторону.

Сердце в груди Штуммера упало.

Оно знает, понял он. Это животное знает...

Он прошептал:

- Мы на минном по...

И тут левое переднее колесо наскочило на мину, и взрыв вышвырнул тело майора Штуммера из броневика как окровавленную куклу. Левое заднее колесо сдетонировало другую мину, а разодранная масса правого переднего колеса задела о третью. Бронированный автомобиль треснул, бензин воспламенился и растекся, а в следующую секунду броневик накатился еще на одну мину, и не осталось ничего, кроме очага красного пламени и покореженного металла, взлетевшего в небеса.

Впереди в шестидесяти ярдах волк остановился и посмотрел назад. Мгновение он наблюдал пламя, в его зеленых глазах светился отблеск разрушения, затем он резко отвернулся и продолжил петлять через минное поле в сторону безопасности на востоке.

 

* * *

 

Глава 2

Он скоро уже должен появиться. Графиня чувствовала себя такой же возбужденной, как школьница перед первым свиданием. Больше года прошло с тех пор, как она видела его в последний раз. Где он был все это время, что он делал - она не знала. И не хотела знать. Это было не ее дело. Все, что ей сказали, это то, что ему необходимо убежище и что служба использует его для опасного задания. Знать больше было небезопасно. Она сидела перед овальным зеркалом в окрашенной в лавандовый цвет туалетной комнате, золотые огоньки Каира мерцали сквозь стеклянную дверь, ведущую на террасу. Графиня тщательно красила помадой губы. Ночной бриз доносил до нее запахи корицы и муската, и внизу во дворе мягко шептались пальмовые листья. Она почувствовала, что дрожит, и положила помаду, пока не успела испортить линию губ. Я не девственница с влажными глазками, сказала она себе с некоторым сожалением. Но вероятно, это тоже было частью его магии; он явно заставил ее почувствовать в прошлый его приезд сюда, что она - начинающая в школе любви. Вероятно, размышляла она, я так возбуждена потому, что за все это время - и через череду так называемых любовников - я не ощущала прикосновение так, как его, и я жаждала его.

Она понимала, что она относится к разряду женщин, от которых нужно держаться подальше, как однажды ей сказала мать, тогда в Германии, до того как безумный маньяк устроил стране промывание мозгов. Но это тоже было неотъемлемой частью жизни, и опасность оживляла ее. Лучше жить, чем существовать, думала она. Кто это ей так говорил? О, да. Говорил он.

Она провела гребнем слоновой кости по белокурым, причесанным под Риту Хэйворт волосам, которые пышно и мягко ложились на плечи. Ей посчастливилось иметь красивое тело, высокие скулы, светло-карие глаза и изящную фигуру. Здесь ей следить за фигурой было нетрудно, потому что египетская кухня ей не слишком нравилась. Она владельцем контрольного пакета в каирской ежедневной газете, выходившей на английском языке. Позднее она и сама с большим интересом читала свою газету, когда Роммель стал продвигаться к Нилу и британцы храбро сражались, чтобы остановить натиск нацистов. Вчерашний заголовок гласил: "Роммель был вынужден остановиться".

Война будет продолжаться, но оказалось, что, по крайней мере в этом месяце, Гитлеру не будут салютовать восточнее Эль-Элемейна.

Она услышала мягкое фырканье двигателя роллс-ройсовской модели "Серебряная тень", когда лимузин подкатил к парадной двери, и сердце у нее екнуло. Она посылала шофера привезти его, следуя инструкциям, данным ей в отеле "Шефердс". Он не останавливался там, он был на каком-то собрании, называвшемся, как она поняла, "дебрифингом". Отель "Шефердс", с его хорошо известным вестибюлем с плетеными креслами и восточными коврами, был полон уставшими от сражений британскими офицерами, пьяными журналистами, мусульманскими головорезами и, конечно, глазами и ушами "нации". Ее особняк в восточном пригороде был для него более безопасным местом, чем открытый для всех отель. И значительно более удобным.

Графиня Маргерит встала из-за туалетного столика. Позади нее стояла ширма, украшенная голубыми и золотыми павлинами, она сняла светло-зеленое цвета морской волны платье, висевшее на ней, набросила на себя и застегнулась. Еще один взгляд на прическу и макияж, немного свежего аромата "Шанели" на белую шею, и она готова. Но нет, не совсем. Она решила расстегнуть главную пуговичку, так, чтобы высвободить упругость грудей. Затем ступила ножками в сандалии и стала ждать, когда Александр войдет в туалетную комнату.

Он вошел примерно еще через три минуты. Дворецкий мягко постучал в дверь, и она сказала:

- Да?

- Мистер Галатин прибыл, графиня, - голос Александра был по-английски чопорным.

- Скажите ему, что я незамедлительно спущусь.

Она прислушалась к шагам Александра в коридоре по выложенному тиковым паркетом полу. Ей не очень-то хотелось, чтобы он видел, как она спустится вниз, не заставляя гостя подождать ее, что было частью игры между леди и джентльменами. Поэтому она выждала еще три-четыре минуты и затем, сделав глубокий вдох, покинула неспешным шагом туалетную комнату.

Она прошла по коридору, увешанному коллекцией лат, копий, мечей и другого средневекового оружия. Они принадлежали прежнему владельцу дома, сочувствовавшему Гитлеру и сбежавшему из страны, когда еще в 1940 году итальянцы были выбиты О'Коннером. Она не очень понимала в оружии, но рыцари, казалось, гармонировали с тиком и дубом дома, и, как бы то ни было, они представляли собой ценность и давали ей ощущение, будто ее охраняли днем и ночью. Она подошла к широкой лестнице с перилами из резного дуба и спустилась на первый этаж. Двери в гостиную были закрыты, и там, как она инструктировала Александра, находился он. Она постояла несколько секунд, чтобы собраться с силами, поднесла ладонь ко рту, чтобы уловить запах своего дыхания - мятный, слава Богу, - а затем открыла дверь, порозовев от волнения.

Серебряные канделябры горели на низких полированных столиках. В камине трепетало небольшое пламя, потому что после полуночи легкий ветерок из пустыни становился прохладным. Пламя отражалось от хрустальных бокалов и бутылок с водкой и виски и мерцало на узорной бутыли с вином у стены, отделанной украшениями из алебастра. Ковер мерцал переплетенными оранжевыми и серыми фигурами, на каминной полке часы показывали около девяти.

А вот и он, сидит в плетеном кресле, скрестив ноги, тело его отдыхает, как будто ему принадлежит место, им занимаемое, и он гарантирован от какого-либо вторжения. Он задумчиво рассматривал охотничьи трофеи, размещенные на стене над камином.

Но вдруг его глаза остановились на ней, и он встал с кресла с изящной грацией.

- Маргерит, - произнес он и подал ей красные розы, которые держал в руках.

- О... Майкл! Они прекрасны!

Голос у нее был слегка хрипловатый, с великолепной певучестью северо-германских равнин.

Она подошла к нему. "Не слишком быстро!" - осадила она себя.

- Где вы достали в Каире в такое время года розы?

Он слегка улыбнулся, так что она увидела его белые, крепкие зубы.

- В саду вашего соседа, - ответил он, и она уловила оттенок русского произношения, который так сильно заинтриговывал ее.

Что делать джентльмену русского происхождения в британской разведке в Северной Африке? И почему при этом у него не русское имя?

Маргерит засмеялась, принимая у него розы. Должно быть, он шутил: в саду Питера ван Джинта, конечно, были клумбы с безупречными розами, но стена, разделявшая их владения, была шести футов высотой. Майкл Галатин, вероятно, не мог бы одолеть ее, да, к тому же, его костюм цвета хаки был без единого пятнышка. На нем была светло-голубая рубашка и галстук с приглушенными серыми и коричневыми полосками, загар пустыни блестел на его лице. Она понюхала одну из роз, на них все еще лежала роса.

- Вы прекрасно выглядите, - сказал он. - Вы сделали другую прическу.

- Да. Самая последняя мода. Вам нравится?

Он протянул руку, коснулся локона ее волос. Пальцы поласкали его, рука осторожно тронула ее щеку - нежное мимолетное прикосновение к коже, и руки Маргерит покрылись пупырышками.

- Вы замерзли, - сказал он. - Вам нужно стать поближе к камину.

Его рука погладила ее подбородок, пальцы коснулись ее губ, затем отпрянули. Он подвинулся поближе к ней и положил руку на ее талию. Она не отодвинулась. Дыхание у нее замерло. Лицо его было прямо перед ее лицом, и в зеленых глазах отразилось мерцание красного огня в камине, как будто в них загорелось пламя. Его губы приближались. Она почувствовала, как ее тело пронзила боль. И тут он вдруг остановился, менее чем в двух дюймах от ее губ, и сказал:

- Я голоден.

Она моргнула, не зная, что ответить.

- Я не ел с утра, - продолжил он. - А утром была яичница из порошка и сушеное мясо. Не удивительно, что Восьмая армия так крепко воюет: им хочется скорее попасть домой и получить что-нибудь съедобное.

- Еда, - сказала она. - О, да. Еда. У меня есть повар, он приготовил вам обед. Баранину. Это ваше любимое блюдо, так ведь?

- Мне приятно, что вы запомнили.

Он легонько поцеловал ее в губы и слегка пощекотал носом ее шею, так мягко, что она почувствовала, как по спине побежали мурашки. Он отпустил ее, в его ноздрях остался запах "Шанели" и ее собственного возбужденного женского запаха.

Маргерит взяла его руку. Ладонь была шершавой, как будто он клал кирпичи. Она повела его к двери, и они почти уже вышли, когда он спросил:

- Кто убил этого волка?

Она остановилась:

- Прошу прощения?

- Волка, - он показал в сторону шкуры серого лесного волка, висящей над камином. - Кто его убил?

- А-а. Вы ведь, наверное, слышали про Гарри Сэндлера?

Он помотал головой.

- Гарри Сэндлер. Американец, охотник на крупную дичь. Два года назад о нем писали все газеты, когда он застрелил белого леопарда на вершине горы Килиманджаро.

Глаза Майкла все еще были непонимающими.

- Мы стали... хорошими друзьями. Он прислал мне этого волка из Канады. Прекрасное животное, не так ли?

Майкл что-то промычал. Он глянул на другие подвешенные трофеи, присланные Маргерит Сэндлером, - головы африканского буйвола, великолепного самца, пятнистого леопарда и черной пантеры - но взгляд его вернулся к волку.

- Из Канады, - сказал он. - Откуда из Канады?

- Я точно не знаю. Кажется, Гарри называл Саскачеван. - Она пожала плечами. - Ну, волк есть волк, так ведь?

Он не ответил и улыбнулся.

- Нужно будет как-нибудь познакомиться с Гарри Сэндлером, - сказал он.

- Плохо, что вас не было здесь неделю назад. Гарри проезжал через Каир по пути в Найроби, - она игриво шлепнула по его руке, чтобы отвлечь его внимание от трофеев. - Пойдемте, пока ваш обед не остыл.

В столовой Майкл Галатин поедал бараньи котлетки, сидя за длинным столом под хрустальной люстрой. Маргерит тыкала вилкой в салат из пальмовой мякоти и пила "Шабли", они вели непринужденный разговор о том, что было в Лондоне - идущие популярные пьесы, моды, романы и музыка - все, что не удалось увидеть Маргерит. Майкл говорил, как ему понравилось последнее произведение Хэмингуэя и что у того ясный взгляд на вещи. Маргерит, пока они разговаривали, изучала лицо Майкла и поняла, здесь, под ярким светом люстры, что он изменился за год и пять недель, прошедшие после их последней встречи. Изменения были едва различимы, но все-таки были: около глаз стало больше морщинок и, вероятно, также больше седых прядок в его гладких, плотно причесанных черных волосах. Его возраст был еще одной загадкой; ему могло быть и тридцать, и тридцать четыре. Тем не менее его движения обладали силой и легкостью юности, руки и плечи поражали своей силой. Руки его были необъяснимы; они были мускулисты, длиннопалы и артистичны - руки пианиста, но тыльные их стороны поросли красивыми черными волосками. Это были в то же время и руки рабочего, привыкшего к грубой работе, но они управлялись с серебряным ножом и вилкой с удивительной ловкостью.

Майкл Галатин был крупный мужчина, около шести футов и двух дюймов ростом, с широкой грудью, и длинными худыми ногами. Маргерит поинтересовалась при первой с ним встрече, не занимается ли он бегом, но ответ был таков, что он "иногда бегает для удовольствия".

Она отхлебывала "Шабли" и поглядывала на него через край бокала. Кто же он в действительности? Что он делает на службе? Откуда он появился и куда направляется? У него было тонкое обоняние, и Маргерит заметила, что он принюхивается к пище и питью перед тем как попробовать их. Лицо его было мрачновато приятным, чисто выбритым, с резкими чертами; когда он улыбался, оно как будто светилось - но нельзя было сказать, чтобы он улыбался очень часто. В покое лицо его, казалось, становилось еще более мрачным, а когда свет его зеленых глаз тускнел, их мрачный оттенок вынуждал Маргерит думать о цвете глубоких чащоб первобытного леса, обитель тайн, которые лучше не трогать, и, наверное, места больших опасностей.

Он протянул руку к бокалу с водой, не заинтересовавшись "Шабли", и Маргерит сказала:

- Я отослала прислугу на вечер.

Он отпил воды и отставил бокал в сторону. Воткнул вилку в еще один кусок мяса.

- Давно Александр работает у вас? - спросил он.

Вопрос был совершенно неожиданным.

- Почти восемь месяцев. Его рекомендовало консульство. А что?

- У него... - Майкл запнулся, обдумывая, как сказать. Не внушающий доверия запах, чуть не сказал он. - ...немецкий акцент, - закончил он.

Маргерит не знала, кто из них обоих сошел с ума, потому что быть британцем в большей степени, чем Александр, можно только если носить вместо подштанников британский флаг.

- Он хорошо скрывает его, - продолжил Майкл. Он понюхал мясо, прежде чем взять его в рот, и стал тщательно прожевывать, после чего сказал. - Но не очень хорошо. Британский акцент - это маскировка.

- Александр прошел полную проверку в службе безопасности. Вы знаете, как там строги. Если хотите, я могу рассказать вам историю его жизни. Он родился в Стрэтфорде-на-Эйвоне.

Майкл кивнул.

- Город артистов, как о нем говорят. От всего этого явно пахнет Абвером.

Абвер, насколько знала Маргерит, был разведывательным учреждением Гитлера.

- Машина заедет за мной в семь тридцать. Я думаю, вам тоже нужно уехать.

- Уехать? Куда уехать?

- Отсюда. Если возможно, из Египта. Может быть, в Лондон. Я не думаю, что сейчас вы здесь в безопасности.

- Это невозможно. У меня здесь слишком много обязательств. Боже, у меня газета! Я просто не могу все бросить и убежать.

- Хорошо, устройтесь в консульстве. Но я думаю, что вам нужно как можно скорее покинуть Северную Африку.

- Мой корабль еще не дал течи, - настаивала Маргерит. - Вы ошибаетесь насчет Александра.

Майкл ничего не сказал. Он доел кусок баранины и промокнул рот салфеткой.

- Мы побеждаем? - спросила она его немного спустя.

- Мы сдерживаем, - ответил он. - Зубами и ногтями. Сети снабжения Роммеля нарушены, его танки дожигают последний бензин. Внимание Гитлера приковано к Советскому Союзу. Сталин призывает Запад к совместным действиям. Никакая страна, даже такая мощная, как Германия, не выдержит расходов на войну на два фронта. Поэтому если мы сможем удержать Роммеля, пока его боеприпасы не иссякнут, то сможем отбросить его назад к Тобруку. И даже дальше, если повезет.

- Я не подозревала, что вы верите в везение.

Она выгнула дугой светлую бровь.

- Это субъективное понятие. Там, откуда я, "везение" и "право силы" означают одно и то же.

Она воспользовалась случаем.

- А откуда вы, Майкл?

- Издалека, - ответил он, и по тому, как он это сказал, она поняла, что больше разговоров о его личной жизни быть не должно.

- У нас есть десерт, - сказала она, когда он закончил с котлетами и отодвинул тарелку. - Шоколадный торт, на кухне. Я приготовлю кофе.

Она встала, но он опередил ее. Он уже был рядом с ней, не успела она сделать и двух шагов, и сказал:

- Торт и кофе потом. У меня на уме другой десерт.

Взяв ее руку, он поцеловал ее, медленно, каждый пальчик.

Она обвила руками его шею, сердце у нее колотилось. Он поднял ее без усилий на руки, а затем вынул из голубой вазы с розами в центре стола одну розу.

По лестнице, через зал с оружием он понес ее к спальне с кроватью с четырьмя стойками и с видом на холмы Каира.

При свете свечи они раздели друг друга. Она помнила, какие волосатые были у него руки и грудь, но теперь она увидела, что он был поранен: грудь его была залеплена крест-накрест пластырями.

- Что с вами произошло? - спросила она, касаясь пальцами его крепкого смуглого тела.

- Да просто ерунда, попал в один переплет.

Он смотрел, как ее кружевное белье сползло к ногам, и затем вынул ее из одежд и положил на прохладную белую постель.

Теперь он тоже был обнажен и казался еще огромнее благодаря освещенным свечой буграм мышц. Он лег, пристраиваясь рядом с ее телом, и она ощутила сквозь слабый запах его одеколона еще один запах. Он был как аромат мускуса, и опять ей подумалось о зеленных чащах и холодных ветрах, дующих на диких просторах. Его пальцы легонько кружили вокруг ее сосков, потом его рот приник к ее рту, их тепло соединилось, переливаясь друг в друга, и она содрогнулась всем телом и душой.

Вместо его пальцев появилось что-то другое: бархатная роза кружила вокруг ее затвердевших сосков, возбуждая ее груди, как поцелуи. Он провел розой по ее животу, остановился и покружил у пупка, потом ниже, в пуще золотистых волосков, все кружа и возбуждая нежными прикосновениями, от которых ее тело раскрывалось и томилось. Роза подвинулась к увлажнившемуся центру ее желания, пощекотала ее напрягшиеся бедра, потом здесь же оказался его язык, и она вцепилась пальцами в его волосы и застонала, а ее бедра волнообразно двигались ему навстречу.

Он остановился, поддержав ее спину у края, и начал снова, языком и розой, действуя попеременно, как пальцами на волшебном золотом инструменте. В душе Маргерит пела музыка, она шептала и постанывала, в теле ее рождались горячие волны и прорывались сквозь ее ощущения.

И вот он пришел, этот раскаляющий до бела взрыв, который подбросил ее с постели и заставил выкрикнуть его имя. Она упала назад, как осенний лист в цвете красок, увядающий с краев.

Он вошел в нее, своим жаром в ее жар, и она ухватилась за его спину и держалась за нее, как всадник в бурю; его бедра двигались с осторожностью, без неистовой силы, и только она подумала, что больше не выдержит этого, тело ее открылось, и она забилась так, чтобы он вошел в то место, где они станут одним существом с двумя именами и двумя колотящимися сердцами, и чтобы твердая плоть его мужского достоинства тоже бы вошла в нее, а не просто прижалась к ее влажности. Ей нужен был весь он, до последнего дюйма, и вся влага, которую он мог ей дать. Но даже в разгаре этого вихря она чувствовала, как он сдерживается, как будто внутри у него было что-то такое, что даже сам он не мог проникнуть в это. В потоке их страсти ей показалось, что она слышала, как он зарычал, но звук был заглушен ее собственным хрипом, и она не была уверена в том, что это не был ее собственный голос.

Кровать ходила ходуном. Это бывало со многими мужчинами, но никогда так неистово.

И тут его тело дернулось - первый, второй, третий раз... Пять раз. Он задрожал, пальцы его скручивали смятые простыни. Она сомкнула ноги на его спине, желая, чтобы он остался. Ее губы нашли его рот, и она ощутила соленый вкус пота.

Они немного отдохнули, говорили опять, но теперь шепотом, и темой были не Лондон или война, а искусство страсти. Потом она взяла розу оттуда, где она лежала на тумбочке, и провела ею по коже к его восстанавливающейся твердости. Это была прекрасная машина, и она благодарила ее со всей щедростью любви.

Лепестки розы лежали на постели. Свеча догорала. Майкл Галатин лежал на спине, спал, на плече его лежала голова Маргерит. Его дыхание было ровным и здоровым как хорошо отлаженный мотор.

Немного погодя она проснулась и поцеловала его в губы. Он спал крепко и не отозвался. Тело ее приятно ныло. Она ощущала себя так, будто ее растянули, переплавили в его фигуру. Мгновение она смотрела в его лицо, стараясь запечатлеть в памяти его резкие черты. Для меня слишком поздно чувствовать настоящую любовь, подумала она. Слишком много было тел, слишком много кораблей, ходивших ночами; она знала, что была полезна службе как приют и любовница для агентов, нуждавшихся в убежище, и это было все. Конечно, ей было решать, с кем спать и когда, но их было так много. Лица наслаивались одно на другое, но это лицо стояло особняком. Он не был похож на других. И не похож ни на каких мужчин, каких она когда-либо знала. Итак, назови это школярским обожанием и остановись на этом, подумала она. У него свое назначение, а у нее свое, и им, возможно, не скоро еще придется сойтись в одном порту.

Она вылезла из кровати, стараясь не разбудить его, и голая пошла через большой проходной чулан, отделявший спальню от туалетной комнаты. Она включила свет, выбрала белый шелковый халат, влезла в него одним движением плеч, потом сняла с плечиков коричневый махровый халат - мужской халат - и накинула его на женский манекен в спальне. Мысль: может, спрыснуть между грудями и поправить волосы перед тем, как крепко заснуть? Машина может прийти в семь утра, но она вспомнила, что он любил вставать в половине шестого.

Маргерит прошла, держа в руке изрядно помятую розу, в туалетную комнату. Маленькая лампа от Тиффани все еще горела на столике. Она понюхала розу, ощутила ее смешавшийся с другими запахами аромат и поставила в воду. Надо будет заложить ее в шелк. Она тяжело вздохнула, потом взяла щетку и посмотрела в зеркало.

За ширмой стоял человек. Она увидела его лицо над ней, и через секунду, затраченную на попытку узнавания, прежде чем испугаться, она поняла, что это лицо убийцы, лишенное какого-либо выражения, бледное и ничем не примечательное. Лицо такого типа легко смешивается в толпе и не вспоминается через секунду после увиденного.

Она открыла рот, чтобы позвать Майкла.

 

* * *

 

Глава 3

Раздался тихий звук, напоминающий кашель, глаз павлина полыхнул огнем. Пуля ударила Маргерит в затылок, точно туда, куда метил убийца. На стекло зеркала брызнула кровь, осколки костей и мозг, и голова ее ткнулась в середину полки с баночками для наведения красоты.

Он вышел, проворный, как змея, одетый в плотно прилегающую черную одежду, маленький пистолет с глушителем зажат в руке в черной перчатке. Он глянул на маленький обтянутый резиной абордажный крюк, зацепленный за ограждение террасы, веревка от которого спускалась во двор. Она была мертва, его работа сделана, но он знал также, что здесь находится британский агент. Он взглянул на наручные часы. Еще почти десять минут, прежде чем машина заберет его у ворот. Время, достаточное, чтобы отправить в ад и эту свинью.

Он взял пистолет наизготовку и двинулся к чулану. Вот она, спальня сучки. Меркла догоравшая свеча, в простынях какая-то фигура. Он прицелился в голову и другой рукой подпер запястье: поза стрелка. Глушитель кашлянул - раз, другой. Фигура дернулась дважды - от каждого выстрела.

А затем, как настоящий художник, который должен увидеть результат своего мастерства, он сбросил с трупа простыню.

Там был не труп.

Там был манекен для платьев, с двумя пулевыми отверстиями в пустом белом лбу.

Движение справа от него. Кто-то быстрый. Убийца в панике резко уклонился от предполагаемого выстрела, но по его спине и ребрам ударило стулом, и он выронил пистолет, прежде чем успел нажать курок. Тот упал в складки простыни и потерялся из вида.

Убийца был высокий мужчина, шести футов и трех дюймов ростом, двухсот фунтов весом, весь из мускулов. Изо рта у него вырвался выдох, словно бы рев локомотива, выскочившего из тоннеля, и удар стула оглушил его, но не сбил с ног. Он вырвал стул из рук противника, прежде чем тот успел вторично им воспользоваться, и ударил ногой. Ботинок попал по животу. Удар вызвал долгожданный стон от боли, и британский агент, мужчина в коричневом халате, ударился в стену, держась руками за живот.

Убийца метнул стул. Майкл увидел, куда он летит, по движению руки человека, и, когда он увернулся, стул разлетелся на куски, ударившись о стену. Затем человек кинулся на него, пальцы сомкнулись на горле, свирепо вдавливаясь в его гортань. Черные мушки запрыгали перед глазами Майкла, в ноздрях стоял металлический запах крови и мозга - запах смерти Маргерит, который он уловил через мгновение после того, как услышал смертельный шепот глушителя.

Этот человек профессионал, понял Майкл. Человек против человека, и через минуту в живых останется только один.

Да, будет именно так.

Майкл быстро вскинул руки, разбив хватку убийцы, и ладонью правой руки разбил противнику нос. Удар был рассчитан на то, чтобы вогнать кость в мозг, но убийца был проворен и успел повернуть голову, ослабив удар. Все же нос был разбит вдребезги, и из глаз убийцы от боли хлынули слезы. Он отшатнулся назад на два шага, и Майкл двинул его в подбородок быстрыми ударами левой и правой. Нижняя губа убийцы была рассечена надвое, но он уцепил Майкла за воротник халата, оторвал британского агента от пола и швырнул в дверь спальни.

Майкл вывалился в коридор и упал на коллекцию лат. Они со стуком осыпались со своих подставок. Нацистский убийца выскочил из двери, изо рта его текла кровь, и, пока Майкл пытался подняться, удар ноги угодил ему в плечо и отбросил по коридору на восемь футов.

Убийца оглядывался вокруг, глаза его блеснули при виде лат и оружия, на миг его лицо приняло благоговейное выражение, как будто он нечаянно оскорбил священную раку с мощами. Он подхватил булаву - деревянное древко с цепью трехфутовой длины, на которой крепился железный шар, усеянный шипами, - и бодро закрутил ей над головой. Он двинулся к Майклу Галатину.

Средневековое оружие свистнуло, направляясь на голову Майкла, но он уклонился с его пути и отскочил назад. Булава ударила с другой стороны, прежде чем он успел выпрямиться, и железные шипы царапнули по коричневому халату, но Майкл отпрыгнул назад, налетев на другую коллекцию лат. Когда она свалилась, он схватил железный щит и закрылся им, успев отразить следующий удар, метивший ему по ногам. От начищенного металла полетели искры, удар передался по руке к ушибленному плечу. Но тут убийца поднял булаву над головой, чтобы размозжить Майклу череп, и тогда Майкл швырнул щит, и тот ребром ударил другого человека по коленям, сбив его с ног. Когда убийца грохнулся, Майкл начал наносить удары ногой по его лицу, но сдержал себя: разбитая нога не придаст ему проворства.

Убийца поднимался на ноги, булава все еще была в его руках. Майкл метнулся к стене и сорвал с крючков меч, а затем повернулся, готовый к новому нападению.

Немец оценил меч как воин и схватил секиру, отбросив более короткое оружие. Они несколько секунд стояли друг против друга, каждый ища у противника уязвимое место, а затем Майкл сделал выпад, но секира отбила его. Убийца бросился вперед, увернувшись от бокового удара меча, и замахнулся секирой. Но Майкл мечом отразил удар, секира ударила по рукояти меча, высекла сноп голубых искр, обрубила клинок и оставила Галатина безоружным. Убийца махнул секирой в лицо своей жертвы, тело его напряглось от радостного предвкушения удара.

Майкл в ничтожные доли секунды успел оценить точные углы и направленность удара. Шаг назад, как и шаг в сторону, стоил бы ему головы. Поэтому он метнулся вперед, на убийцу, а так как удары в лицо не давали результата, он двинул кулаком в открытую подмышку, костяшками угодив в сплетение вен и артерий.

Убийца заорал от боли, и, поскольку рука его онемела, перестал управлять секирой. Она вырвалась из его рук и на два дюйма вошла в дубовую панель стены. Майкл ударил его в раздробленный нос, отчего голова убийцы откинулась назад, и добавил ударом снизу точно в подбородок. Немец хрюкнул, рыгнул кровью и завалился на перила. Майкл кинулся за ним, вытянув руку, чтобы ударить по горлу, но неожиданно убийца выбросил обе руки, которые сомкнулись на шее Майкла и оторвали его от пола.

Майкл забился, но опоры не было. Убийца держал его почти на вытянутых руках, и скоро ему бы пришло на ум бросить Майкла через перила на пол нижнего этажа, выложенный плиткой. В двух футах над головой Майкла проходила дубовая балка, но она была ровной и скользкой, не за что было зацепиться. В голове стучала кровь, пот выступил из всех пор - а где-то глубоко внутри что-то стало распрямляться и просыпаться от мертвого сна.

Пальцы давили на артерии, прерывая течение крови. Убийца тряс его то ли от пренебрежения, то ли чтобы усилить хватку. Конец приближался, немец видел, как глаза Майкла стали закатываться.

Руки Майкла дернулись кверху, пальцы царапали по дереву. Тело яростно вздрагивало - движение, которое убийца оценил как приближение смерти.

Но это была не смерть.

Правая рука Майкла Галатина стала извиваться и менять форму. По его лицу текли капли пота, и явная мука искажала его черты. Черные волосы на тыльной стороне его рук зашевелились, сухожилия перемещались, слышался слабый хруст костей. Кисть искривлялась, костяшки увеличивались в размере, мякоть становилась крапчатой и утолщалась, черные волосы разрастались.

- Подыхай, сукин сын, - проговорил убийца по-немецки. Он зажмурил глаза, весь сконцентрировавшись на том, чтобы удавить своего врага до смерти. Теперь осталось чуть-чуть... чуть-чуть...

Что-то под его руками задвигалось, словно снующие муравьи. Тело тяжелело, толстело. Появился едкий звериный запах.

Убийца открыл глаза и глянул на свою жертву.

То, что он держал, не было больше человеком.

С воплем он попытался перебросить его через перила, но когти вонзились в дубовую балку и намертво застыли в ней, а чудовище подняло пока еще человеческое колено и ударило немца в подбородок с силой, которая отбила в нем всякие ощущения. Он выпустил свою жертву и, визжа, бросился наутек. Он упал, запнувшись о разлетевшиеся латы, пополз к двери спальни, оглянулся и увидел, как когти чудовища отцепились от балки. Оно упало на пол, подскакивая и дергаясь, освобождаясь от своего коричневого халата.

И тут убийца, один из лучших в своей породе, познал истинное значение ужаса.

Чудовище приходило в себя, ползло в его сторону. Оно еще не совсем обрело свой вид, но зеленые глаза смотрели на него не отрываясь и обещали смерть.

Рука убийцы ухватила копье. Он ткнул им в морду чудовища, но тот отпрыгнул в сторону, кончик копья попал в изменившуюся левую щеку и прочертил на черном розовую линию. Затем он отчаянно ударил его ногой, пытаясь прорваться в двери спальни и добраться до ограждения террасы - и тут почувствовал, как в его лодыжку вцепились клыки, дробящая сила раскусила кость как спичку. Челюсти разомкнулись и вцепились в другую ногу, за икру. Снова хрустнула кость, и убийца свалился без сил.

Он завопил, моля Бога, но ответа не последовало. Только легкое дыхание чудовища.

Он выбросил кверху обе руки, чтобы отразить нападение, но руки человека не могли оказать никакого сопротивления. Зверь прыгнул на него, прямо перед его лицом был его влажный нос и немигающие страшные глаза. Затем нос фыркнул в его грудь, сверкнули клыки. В грудину ударило, как молотом, потом еще раз, как будто его разорвало на две части. Лапы раздирали его, из-под когтей вылетали красные ошметки. Убийца изворачивался и боролся изо всех сил, но его силы были ничем. Когти зверя рвали его легкие, вырывали его наружные мышцы, вкапывались в нутро человека, а затем нос и зубы нашли пульсирующий приз, и двумя рывками головы сердце было оторвано от своего ствола, как перезревший, истекающий соком плод.

Сердце было раздавлено между челюстями, и рот впитал его соки. Глаза убийцы были все еще открыты, и тело его дергалось, но вся кровь его вытекла наружу и ничего не осталось, чтобы поддерживать жизнь его мозга. Он издал потрясающий страшный стон - и чудовище, запрокинув голову, вторило крику голосом, который разнесся по дому, как предвестник смерти.

Затем, внюхиваясь в разверстую середину, зверь стал пожирать тело, с неудержимой яростью вырывая таинственные человеческие внутренности.

Позже, когда огни Каира потускнели и над пирамидами проплыли первые фиолетовые лучи восходящего солнца, что-то случилось с животным, терзавшим человека, скорчившегося и изорванного, в особнячке графини Маргерит. Из его пасти исторглись страшные куски и ошметки, колышущееся красное море, все это потекло под перилами через край вниз на пол, выложенный плиткой. Обнаженное существо свернулось в форму плода, содрогаясь в конвульсиях, и в доме мертвых никто не услышал его плача.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 1
Весна священная

Глава 4

Опять его разбудил этот сон, и он лежал в темноте, в то время как порывы ветра звенели стеклами окон и хлопал незакрепленный ставень. Ему снилось, что он волк, которому снится, что он человек, которому снится, что он превратился в волка. В этой путанице сновидений обломками разломанной механической головоломки лежали обрывки и фрагменты воспоминаний: окрашенные в тон сепии лица отца, матери и старшей сестры, лица, как будто с фотографии с обгоревшими краями; дворец из обломков белого камня, окруженный непроходимым дремучим лесом, в котором лишь вой волков переговаривался с луной. Проносящийся мимо состав с паровозом, светящий фарами, и маленький мальчик, бегущий рядом с рельсами, все быстрее и быстрее, ко въезду в открывающийся перед ним туннель.

Из головоломки памяти: старое, сморщенное лицо с седой бородой, губы, открытые в шепоте: "Живи свободным".

Он уселся на корточки и понял, что лежал не в постели, а на холодном каменном полу перед камином. Несколько угольков, мерцающих в темноте, ожидали, чтобы их поворошили. Он поднялся - обнаженное и мускулистое тело - прошел к высоким выступающим наружу окнам, выходившим на безлюдные холмы Уэльса. За стеклами свирепствовал мартовский ветер, редкие атаки дождя и льда били по окнам. Он смотрел из темноты во тьму и знал, что они идут.

Они оставили его слишком надолго. Нацисты отходили к Берлину под мстительным натиском Советов, но Западная Европа - Атлантическая стена - все еще находилась под пятой Гитлера. Сейчас, в 1944 году, надвигались великие события, события с большой вероятностью победы или риском поражения. А он слишком хорошо знал, что будут представлять собой последствия поражения: Западная Европа в руках объединившихся нацистов, вероятно усиленное наступление на русские войска и неистовая схватка за территории между Берлином и Москвой. Хотя их ряды поредели, нацисты все еще были лучшими убийцами в мире. Они все еще могли остановить русскую военную машину и опять хлынуть к столице Советского Союза.

К столице родины Михаила Галатинова.

Но теперь он был Майклом Галатином и жил в другой стране. Он говорил по-английски, думал по-русски и мог предугадывать с помощью языка более древнего, чем каждый из этих человеческих языков.

Они направляются сюда. Он чувствовал, что они приближались, так же верно, как ощущал ветер, прорывающийся зигзагами через лес в шестидесяти ярдах отсюда. Происходящие в мире события вели их все ближе к этому дому на каменистом побережье, которого большинство людей привычно сторонилось. Шли они по одной причине.

Они нуждались в нем.

"Живи свободным", вспомнил он, и рот его искривило что-то похожее на улыбку, в которой была какая-то горечь. Свобода под кровом его дома на этой штормистой земле, где ближайшая деревня, Эндрос Рил, располагалась в целых пятнадцати милях к югу, была лишь иллюзией. Для него смысл свободы заключался в уединенности, он все больше и больше убеждался, прослушивая коротковолновые радиопередачи от Лондона и до Европы и вслушиваясь в голоса, разговаривавшие цифрами сквозь шквалы атмосферных помех, что узы человеческого вязали его по рукам и ногам.

Поэтому он не откажет им войти, когда они придут, потому что он - человек, и они тоже люди. Он выслушает то, что они ему скажут, может быть, даже кратко обсудит это, прежде чем отказаться. Они проедут долгий путь по разбитым дорогам, и он, вероятно, предложит им кров на ночь. Однако его служба для приемной родины выполнена, и теперь пришло время молодых солдат с забрызганными грязью лицами и нервными пальцами на спусковых крючках карабинов. Генералы и начальники могут отдавать приказы, но пусть молодые, умирая, выполняют их. Так было во все времена, и в этом отношении будущее войн не изменится никогда. Люди будут такими же, какие они есть.

Конечно, нет причин давать им от ворот поворот. Он может запереть ворота, поставить перед ними знак, что дальше дороги нет, но они найдут способ обойти это или просто перекусят забор из колючей проволоки и пройдут. У британцев огромный опыт в том, как перекусывать колючую проволоку. Поэтому самое лучшее - оставить ворота не запертыми и ждать их. Это может случиться завтра или послезавтра, или на следующей неделе. Как бы то ни было, когда-нибудь это случится.

Майкл на мгновение прислушался к песне пустыни, голова его слегка повернулась. Затем он вернулся на каменные плиты пола перед камином, сел, обхватив колени руками и попытался успокоиться.

 

* * *

 

Глава 5

- Он выбрал для себя чертовски безлюдное место, не правда ли? майор Шеклтон зажег сигару и опустил со своей стороны стекло сверкавшего черного "Форда", чтобы дым вытягивало наружу. Кончик сигары рдел в неуютном сумраке позднего вечера. - Вы, бритты, таковы же, как эта погода, а?

- Боюсь, что у нас нет другого выбора, кроме как только любить ее, - ответил капитан Хьюмс-Тельбот. Он улыбнулся как можно вежливее, его аристократические ноздри чуть вздернулись. - Или хотя бы мириться с ней.

- Воистину так.

Шеклтон, офицер армии Соединенных Штатов, с лицом, похожим на обух секиры, выглянул наружу; серые низкие тучи и мерзкая морось. Он больше двух недель не видел солнца, а от холода у него ныли кости. Пожилой, с распрямленной спиной, британский армейский водитель, отделенный от пассажиров стеклянной перегородкой, вез их по узкой, мощеной булыжниками дороге, змеившейся между темными, скрываемыми тучами утесами и участками густого соснового леса. Последняя деревня, которую они проехали, Хьюлетт, осталась в двенадцати милях позади.

- Вот почему вы такие бледные, - продолжал он, ведя себя как слон в посудной лавке, - все тут похожи на призраков. Приезжайте к нам в Арканзас, я покажу вам весеннее солнце.

- Не уверен, что у меня будет для этого время, - сказал ХьюмсТельбот и опустил стекло на полтора оборота. Это был бледный и тощий двадцативосьмилетний штабной офицер, чье первое тесное знакомство со смертью произошло в Портсмутском канале, когда в семидесяти футах над его головой провыл истребитель "Мессершмит". Но это было в 1940 году, а сейчас ни один самолет "Люфтваффе" не осмеливался перелетать через пролив.

- Итак, Галатин проделал отличную работу в Северной Африке? зубы Шеклтона сжимали сигару, и окурок ее был мокр от слюны. - Это было два года назад. Если он с тех пор ничем не занимался, что заставляет вас думать, что он может справиться с этой работой?

Хьюмс-Тельбот незряче уставился на него своими голубыми глазами:

- Потому, - сказал он, - что майор Галатин - это профессионал.

- Я тоже, сынок, - Шеклтон был на десять лет старше британского капитана. - Но я вовсе не считаю себя способным высадиться с парашютом во Франции и сделать все это. Последние двадцать четыре месяца я ни разу не подставлял свой копчик. Я гаран... - черт побери, гарантирую вам, что это чертовски трудное задание.

- Да, сэр, - согласился англичанин, только потому что почувствовал, что это надо сделать, - но ваши... э... люди просили помощи в этом деле, и поскольку это выгодно нам обоим, мое руководство решило...

- Да, да, да, это все - вчерашние новости, - Шеклтон нетерпеливо махнул собеседнику рукой. - Я говорил своим людям, что я не подкупился послужным списком Галатина, извините, майора Галатина. У него недостаточно опыта работы полевых условиях, насколько я знаю, но мне предоставили возможность судить на основе личного знакомства. Что не соответствует нашим приемам работы в Штатах. Там мы ориентируемся по послужным спискам.

- Мы здесь ориентируемся по характеру, - холодно сказал ХьюмсТельбот, - сэр.

Шеклтон слабо улыбнулся. Ну, наконец-то он зацепил этого мальчишку с несгибаемой шеей.

- Ваша разведка вполне могла порекомендовать Галатина, но для меня это не стоит и лопаты дерьма, - он пыхнул дымом из ноздрей, и в глазах его появился яростный огонек. - Я понимаю, что Галатин - не настоящее его имя. Раньше он был Михаил Галатинов. Он русский. Правильно?

- Он родился в Санкт-Петербурге в 1910 году, - последовал осторожный ответ. - В 1934 году стал гражданином Великобритании.

- Да, но Россия у него в крови. Русским доверять нельзя. Они пьют слишком много водки. - Он стряхнул пепел в пепельницу позади водительского сиденья, но его действия были неточны, и большая часть пепла просыпалась на его начищенные до блеска ботинки. - Так почему он оставил Россию? Может, его там разыскивали за преступление?

- Отец майора Галатина был армейским генералом и другом царя Николая Второго, - сказал Хьюмс-Тельбот, глядя, как в желтом свете фар разворачивалась дорога. - В мае 1918 года генерала Федора Галатинова с женой и двенадцатилетней дочерью казнили советские партийные экстремисты. Юный Галатинов сбежал.

- И? - подтолкнул Шеклтон. - Кто провез его в Англию?

- Он приехал сам, устроившись матросом на грузовом судне, - сказал капитан, - в 1932 году.

Шеклтон курил сигару и обдумывал сказанное.

- Постойте, - спокойно сказал он, - вы говорите, что он скрывался от карательных органов России со времени, когда ему было восемь лет, до того, как ему стало двадцать два года? Как ему это удалось?

- Не знаю, - сознался Хьюмс-Тельбот.

- Вы не знаете? Ну, я-то думал, что вы, ребята... считается, что вы знаете о Галатине все. Или почти все. Разве у вас не ведется проверка личных дел?

- В его личном деле есть нечто вроде пробела, - он увидел впереди сквозь сосны смутное свечение. Дорога повернула, ведя их в сторону светящихся фонарей. - Часть информации засекречена, доступна только для управления разведки.

- Да? Ну, уже этого достаточно, чтобы я не хотел поручать ему эту работу.

- Полагаю, что этот период жизни майора Галатина связан с теми людьми, которые остались верны памяти царского окружения и помогли ему выжить. Раскрыть эти имена было бы... скажем, более чем неблагоразумно.

Маленькие домики и жмущиеся друг к другу деревенские строения вынырнули из мороси. Маленький белый указатель гласил: "Эндорс Рилл".

- Если мне будет позволено, я поведаю вам анекдотичное предание, - сказал Хьюмс-Тельбот, мечтая запустить в этого мрачного американца дымящуюся гранату. - Насколько я понял, был в Санкт-Петербурге легендарный Распутин, который наслаждался... любовными связями с различными дамами, несколько из которых в 1909 и 1910 годах родили детей. Одной их этих дам была Елена Галатинова, - он взглянул Шеклтону в лицо. - Распутин мог бы быть настоящим отцом Михаила Галатинова.

Из горла Шеклтона вырвался слабый кашель от сигарного дыма.

Послышался звук мягкого барабанного постукивания пальцами. Мэллори, водитель, слегка постучал по стеклу и нажал на педаль тормоза "Форда". Автомобиль замедлил ход, дворники счищали со стекол дождь и лед. Хьюмс-Тельбот опустил стеклянную перегородку, и Мэллори сказал с заметным оксфордским выговором:

- Прошу прощения, сэр, но я думаю, нам нужно остановиться, чтобы спросить дорогу. Может быть, лучше здесь, - он указал на освещенную фонарем таверну, приближавшуюся справа.

- Действительно, стоит, - согласился молодой человек и вновь поднял стекло, в то время как Мэллори подвел высокий автомобиль к стоянке перед дверью таверны.

- Я вернусь через минуту, - сказал Хьюмс-Тельбот, поднимая воротник шинели и открывая дверцу.

- Подождите меня, - сказал ему Шеклтон. - Я бы не отказался выпить виски, чтобы согреть кровь.

Они оставили Мэллори в автомобиле и поднялись по ступенькам. Над дверью на цепи висела вывеска, и Шеклтон, глянув на нее, увидел нарисованного барана и надпись "Бараньи отбивные". Внутри топилась чугунная печка, распространявшая приятный острый запах болотного торфа, и на деревянных стенах с крюков свисали керосиновые лампы. Трое мужчин, сидевших за дальним столом, тихо разговаривая и прикладываясь к кружкам с элем, прервали разговор, разглядывая офицеров в форме.

- Приветствуем вас, джентльмены, - с сильным шотландским акцентом проговорила из-за стойки привлекательная черноволосая женщина. Глаза у нее были ярко-голубыми, они быстро оглядели гостей с хорошо скрытой проницательностью. - Чем могу служить?

- Виски, детка, - сказал Шеклтон с улыбкой, не выпуская сигары из зубов, - лучшую отраву, какая у вас есть.

Она откупорила кувшин и налила ему темный мерный стакан до краев.

- Единственное пойло, какое у нас есть, кроме эля и горького пива, - она слабо улыбнулась, улыбка была недоброй, в ней сквозил вызов.

- Мне ничего не наливайте, но я хотел бы получить некоторые сведения, - Хьюмс-Тельбот грел руки над печкой. - Мы ищем человека, живущего где-то здесь. Его зовут Майкл Галатин. Вы не...

- О, да, - сказала она и глаза ее просияли, - конечно, я знаю Майкла.

- Где он живет? - Шеклтон дунул на виски, и ему показалось, что брови его опалило.

- Недалеко. Он не жалует посетителей, - она обтерла тряпкой кувшин. - Очень не жалует.

- Он ждет нас, детка. Официальное дело.

Она на момент задумалась, глядя на его начищенные пуговицы.

- Езжайте по этой дороге, которая проходит через Рилл. Миль восемь будет нормальная дорога, а потом она перейдет в проселочную дорогу или в топь - как уж получится. Там она раздваивается. Дорога налево хуже другой. Она и ведет к его воротам. Будут они открыты или нет, зависит от него.

- Мы откроем, если они закрыты, - сказал Шеклтон. Он вынул изо рта сигару и с улыбкой в сторону барменши проглотил стакан местного виски.

- До дна, - сказала она ему.

Колени у него дрогнули, когда виски опалило ему глотку, как поток лавы. На мгновение ему показалось, что он глотнул толченое стекло или ломанные бритвенные лезвия. Он почувствовал, как его прошибает пот, и едва удержал в груди кашель, потому что барменша наблюдала за ним, хитро улыбаясь, а он проклял бы себя, если бы ударил лицом в грязь перед женщиной.

- Ну как, понравилось, детка? - спросила она, сама наивность.

Он побоялся сунуть сигару в рот, чтобы от сигары глотка не воспламенилась и ему взрывом не оторвало голову. Слезы жгли глаза, но он стиснул зубы и стукнул дном стакана о стойку.

- Маловато... крепости, - удалось проворчать ему, и лицо его покраснело, когда он услышал, как засмеялись люди за дальним столиком.

- Действительно, надо бы добавить, - согласилась она, и ее тихий смешок был похож на шуршание шелковой занавески.

Шеклтон было полез за бумажником, но она сказала:

- За счет заведения. Вы - хороший парень.

Он улыбнулся, скорее вяло, чем бодро, а Хьюмс-Тельбот прокашлялся и сказал:

- Мы благодарны вам за сведения и гостеприимство, мадам. Мы едем, майор?

Шеклтон издал нечленораздельное хмыканье в знак согласия и последовал за Хьюмс-Тельботом к двери на свинцово-тяжелых ногах.

- Майор, дорогой? - позвала барменша, прежде чем он вышел. Он оглянулся, желая выбраться из этого удушливого тепла, - вы можете поблагодарить Майкла за выпивку, когда увидите его. Это его личный запас. Никто другой не касается этой штуки.

Шеклтон вывалился из дверей "Бараньих отбивных", ощущая себя отбитой бараниной.

Когда Мэллори вывез их из Эндрос Рилла между исхлестанными ветром деревьями и скалами, выщербленными пальцами времени, наступила кромешная тьма. Шеклтон, чье лицо побледнело, тщился курить сигару, но потом выбросил ее из окна. Она оставила искристый след, подобно падавшей комете.

Мэллори свернул с основной дороги - залитой грязью тележной колеи - влево, на еще более ухабистую. Скрипели оси, когда колеса "Форда" пропахивали колдобины, и пружинное сиденье стонало как паровые клапана, когда Шеклтона подбрасывало и швыряло. Молодой британский капитан был привычен к неудобным дорогам и уцепился рукой за дверь, на дюйм-другой приподнявшись с сиденья.

- Этот человек... явно не хочет... чтобы его беспокоили, - все, что мог сказать Шеклтон, когда "Форд" трясло сильнее, чем танк, какой он когда-то водил. Господи! Пожалей мой больной копчик, - подумал он. Дорога продолжалась, тропа мучений через густой зеленый лес. Наконец еще через две-три мили бесчеловечной дороги фары уткнулись в высокие железные ворота. Они были широко распахнуты, и "Форд" въехал во владения, не останавливаясь.

Грязная дорога стала чуть ровнее, но ненамного. Не раз они попадали на колдобину, и зубы Шеклтона лязгали с такой силой, что, он знал, он бы откусил себе язык, если бы не держал его поджатым. Ветер из леса пронизывал с обеих сторон, в стекла сыпало льдинками, и вдруг Шеклтон осознал, как далеко он забрался от Арканзаса.

Мэллори нажал на тормоз.

- Тут! Что такое? - сказал Хьюмс-Тельбот, глядя вдоль светового конуса фар. На дороге стояли три большие собаки, ветер ерошил шерсть.

- Боже мой! - Хьюмс-Тельбот сдернул очки, поспешно протер стекла и снова надел их. - Мне кажется... Это же волки!

- Черт! Закройте все стекла! - завопил Шеклтон.

Форд сбавил ход до предела. Когда кулак Шеклтона ударил по замку двери с его стороны, три зверя ощетинились на запах горячего металла и моторного масла и скрылись в стене деревьев, черневшей с левой стороны. "Форд" опять набрал скорость, веснушчатые от возраста руки Мэллори твердо держали руль. Они проделали большую дугу по лесу и вынырнули на дорогу, вымощенную булыжником.

Тут и стоял дом Майкла Галатина.

Он был похож на церковь, построенную из темно-красных камней, скрепленных белой известью. Шеклтон понял, что раньше это, должно быть, и была церковь, потому что наверху была узкая башня, завершавшаяся белым шпилем и ограждением вокруг нее. Но действительно изумительным в этом сооружении было то, что оно снабжалось электричеством. Свет лился из окон первого этажа, а вверху на башне из окошек с витражами мерцало темно-синим и розовым. Справа было каменное строение поменьше, вероятно, мастерская или гараж.

Дорожка делала круг перед домом, Мэллори остановил "Форд" и потянул ручной тормоз. Он постучал в стекло и, когда Хьюмс-Тельбот опустил его, водитель спросил с некоторой неуверенностью:

- Мне оставаться здесь, сэр?

- Да, пока что, - Хьюмс-Тельбот знал, что старый шофер - один из штатных сотрудников британской разведки, но ему не стоит знать больше, чем абсолютно необходимо. Мэллори кивнул - послушный слуга - и выключил мотор и фары.

- Майор? - Хьюмс-Тельбот двинулся к дому.

Два офицера пошли от автомобиля сквозь колючие снежинки, подняв под шинель плечи. Над тремя каменными ступеньками возвышалась обитая дубовая дверь с позеленевшим бронзовым молоточком: какое-то животное, в зубах которого была зажата кость. Хьюмс-Тельбот поднял кость - и вместе с ней поднялась нижняя клыкастая челюсть зверя. Он стукнул по двери и стал ждать, чувствуя, как его пробирает озноб.

Задвижка откинулась. Шеклтон чувствовал, как у него в желудке бурчит от ведьминого пойла в "Бараньих отбивных". А затем дверь повернулась на смазанных петлях, и в ее освещенном проеме показался силуэт черноволосого мужчины.

- Входите, - сказал Майкл Галатин.

 

* * *

 

Глава 6

В доме было тепло. В нем был натертый воском дубовый паркетный пол, и в зале с высоким потолком в очаге из грубо отесанного белого камня жарко играло пламя. После того как капитан Хьюмс-Тельбот предъявил Майклу верительное письмо, подписанное полковником Валентином Вивьеном из Лондонского управления паспортного контроля, Шеклтон прошел прямо к камину - греть свои покрасневшие руки.

- Чертовски трудно добираться сюда, - прохрипел Шеклтон, шевеля пальцами. - Наверное, трудно найти более безлюдную местность, не так ли?

- Мне другой найти не удалось, - спокойно сказал Майкл, читая письмо. - Если бы я имел желание развлекать незваных гостей, я бы купил дом в Лондоне.

Шеклтон почувствовал, как пальцы заныли, отогревшись, и повернулся, чтобы получше рассмотреть человека, с которым, как бы то ни было, приехал познакомиться.

На Майкле Галатине был черный свитер с закатанными до локтей рукавами и выцветшие изрядно поношенные брюки цвета хаки. На ногах были стертые коричневые мокасины. Его густые черные волосы, подбитые сединой на висках, были острижены по-военному, коротко с боков и сзади. На подбородке была темная-темная щетина, которой два-три дня не касалась бритва. На левой щеке был шрам, начинавшийся от глаза и уходивший назад, к краю волос. Шрам от лезвия, подумал Шеклтон. Знакомое такое напоминание. Ну, значит, у Галатина есть опыт рукопашного боя. И что же? Шеклтон прикинул, что рост этого человека около шести футов двух дюймов, плюс-минус четверть дюйма, и вес около ста девяноста ста девяносто пяти фунтов. На вид Галатин был мужчиной сильного, широкоплечего атлетического типа, может быть футболиста или регбиста или как там это у англичан называется. Он производил впечатление спокойной силы, как мощная пружина, сильно стянутая и готовая вот-вот сорваться. И все же этого было недостаточно, чтобы считать его способным к выполнению задания в оккупированной нацистами Франции. Галатину явно было необходимо побыть на солнце: он был бледен, словно после зимней спячки, наверное, ни разу не видел яркого солнца за все шесть месяцев. Черт возьми, в этой проклятой стране всю зиму не бывает ничего, кроме сумрака. Но сейчас зима уходила, и всего лишь через два дня наступит весеннее равноденствие.

- Вам известно, что в округе водятся волки? - спросил его Шеклтон.

- Да, - сказал Майкл и сложил письмо, которое прочитал. Последний раз он работал с полковником Вивьеном уже давно. Должно быть, дело важное.

- Я бы на вашем месте не ходил на прогулки, - продолжал Шеклтон. Он полез во внутренний карман шинели, вытащил сигару и обрезал у нее кончик маленькими ножничками. Потом чиркнул спичкой о белый камень очага, - эти здоровые зверюги любят мясо.

- Это волчицы, - Майкл опустил письмо в карман.

- Какая разница, - Шеклтон зажег сигару, глубоко затянулся и выпустил струю голубого дыма, - вам надо немного размяться, достать ружье и поохотиться на волков. Вы уж точно знаете, как обходиться с ружьем, не... - он оборвал разговор, потому что Майкл Галатин внезапно оказался прямо перед ним, и его светло-зеленые глаза сковали льдом его душу.

Рука Майкла поднялась, схватила сигару и выдернула ее из зубов майора. Он сломал ее пополам и швырнул в огонь.

- Майор Шеклтон, - сказал он с налетом русского акцента, сглаженного холодной британской аристократичностью, - здесь мой дом. Чтобы курить здесь, нужно просить разрешения. Но если вы попросите, я его не дам. Мы поняли друг друга?

Шеклтон прошипел, покраснев лицом:

- Это была... это была полудолларовая сигара!

- Дыму она дает ровно на полцента, - сказал ему Майкл, еще несколько мгновений глядя в глаза человека, чтобы убедиться, что его вызов ясен, а затем повернулся к молодому капитану. - Я в отставке. Таков мой ответ.

- Но... сэр... вы еще даже не выслушали, для чего мы приехали!

- Могу догадаться, - Майкл прошел к окну и поглядел на черный лес. Он учуял запах старого виски из неприкосновенного запаса, шедший от кожи Шеклтона, и слегка улыбнулся, догадываясь, как американец мог на него отреагировать. К удовольствию Морин из "Бараньих отбивных".

- Существует план совместной операции союзников. Если бы он не был важен для американцев, майор не приехал бы сюда. Я сам слушал радиопередачи через пролив по своему коротковолновому приемнику. Все эти цифры, вещи насчет цветов для Руди и скрипок, которые нужно настроить. Я не могу понять всех этих переговоров, но я понимаю тон этих голосов: большое волнение и много страха. Скажу, что это значительно приближает неизбежное возведение Атлантической стены, - он взглянул на Хьюмс-Тельбота, который так и не сдвинулся с места и не снял свою мокрую шинель, - думаю, не позже, чем через три-четыре месяца. Когда пролив летом успокоится. Уверен, что ни Черчилль, ни Рузвельт не хотят высаживать на побережья Гитлера армии солдат, опухших от морской болезни. Итак, что-нибудь в июне-июле будет более верным. В августе будет слишком поздно; американцам придется пробиваться на восток в самое плохое время зимы. Если они захватят места для высадки в июне, они будут в состоянии наладить линии снабжения и закопаться на оборонительных рубежах у самих границ Германии до первого снега,он поднял брови. - Я правильно рассуждаю?

Шеклтон прошипел сквозь зубы:

- Вы уверены, что парень на нашей стороне? - спросил он ХьюмсТельбота.

- Позвольте мне погадать еще немного, - сказал Майкл, взгляд его переместился к молодому капитану, потом вернулся к Шеклтону. - Для успеха вторжению через пролив должно предшествовать разрушение немецких коммуникаций, взрывы складов боеприпасов и топлива и общая атмосфера земного Ада. Но спокойного ада, с холодным жаром. Я предполагаю, что заработают партизанские сети, которые будут трудиться ночами, подрывая железные дороги и, может быть, здесь найдется место и для деятельности американцев. Парашютные десанты могут посеять своего рода беспорядки в тылах, что может заставить немцев бежать куда глаза глядят, - Майкл подошел к камину рядом с майором и подставил ладони огню. - Я полагаю, что то, что вы хотите от меня, имеет отношение к вторжению. Конечно, я не знаю, где это произойдет или когда точно, и мне эти сведения не нужны. Вы должны понять другую вещь, а именно то, что высшее командование нацистов определенно готовится к попытке вторжения в течение ближайших пяти месяцев. Имея с Востока наступающие Советы, немцы знают, что приближается подходящий момент - подходящий с точки зрения союзников - для наступления с запада, - он потер руки. - Надеюсь, мои выводы не слишком далеки от ваших замыслов?

- Нет, сэр, - сознался Хьюмс-Тельбот, - они попали в точку.

Майкл кивнул, а Шеклтон сказал:

- У вас есть кто-то, работающий на вас в Лондоне?

- У меня мои личные глаза, уши и мозг. Этого вполне достаточно.

- Сэр? - Хьюмс-Тельбот, стоявший почти навытяжку, теперь позволил себе расслабить спину и сделать шаг. - Можно нам... хотя бы вкратце информировать вас о том, в чем заключается задание?

- Вы бы даром потратили ваше время и время майора. Я уже сказал, что я в отставке.

- В отставке? И это - всего лишь после одного паршивого задания в Северной Африке? - Шеклтон издал губами презрительный звук. - Ведь вы стали героем в сражении за Эль-Элемейн, правильно? - он прочел послужной список Галатина по пути из Вашингтона. - Вы проникли на командный пункт нацистов и стащили фронтовые карты? Чертовски громкая кража! Если вы не отстали от жизни, война все еще идет. И если мы не ступим ногой в Европу летом сорок четвертого, наши задницы окажутся капитально выполосканными в море, прежде чем мы сможем предпринять новую попытку.

- Майор Шеклтон? - Майкл обернулся к нему, и напряжение в его взгляде заставило майора подумать, что он видит сквозь защищенные зелеными стеклами очки топку домны. - Вы больше не станете упоминать Северную Африку, - спокойно, но с угрозой сказал он. - Я там потерял... друга, - он моргнул, пылающая домна на миг притухла, потом опять набрала полную силу. - Северная Африка - это закрытая тема.

Что за проклятый человек! - подумал Шеклтон. Если бы можно было, он бы припечатал Галатина к полу.

- Я просто имел в виду...

- Мне все равно, что вы имели в виду, - Майкл посмотрел на ХьюмсТельбота. Капитан рвался начать изложение, и тут Майкл вздохнул и сказал:

- Хорошо. Послушаем.

- Да, сэр. Я могу?.. - он запнулся и жестом показал желание сбросить шинель.

Майкл кивком разрешил ему сделать это, и когда оба офицера сняли шинели, он прошел к кожаному креслу с высокой спинкой и сел лицом к огню.

- Это дело службы безопасности, конечно же, - сказал Хьюмс-Тельбот, подойдя так, чтобы видеть выражение лица майора Галатина. Оно было совершенно лишено интереса. - Конечно, вы правы, оно действительно связано с планом вторжения. Мы и американцы пытаемся до первого июня вытащить обратно тех агентов, чье положение ненадежно. Возвращаем из Франции и Голландии агентов, чья безопасность может оказаться под вопросом. В Париже есть американский агент...

- По кличке Адам, - вмешался Шеклтон.

- Париж теперь уже не райские сады Эдема, - сказал Майкл, сплетая пальцы, - из-за нацистских змеев, ползающих там повсюду.

- Точно, - продолжил майор, беря бразды беседы, - как бы там ни было, парни из вашей разведки чуть больше двух недель назад получили шифровку от Адама. В ней он сообщил про какие-то перемены в обстановке, что-то такое, о чем он еще не во всех подробностях разобрался. Но он сообщил, что, чем бы это ни было, оно сильнейшим образом засекречено. Он получил наводку от берлинского художника, парня по имени Тео фон Франкевиц.

- Погодите-ка, - Майкл подался вперед, и Хьюмс-Тельбот увидел в его глазах блеск заинтересованности, похожий на сверкание клинка. - От художника? Почему от художника?

- Не знаю. Мы не смогли раскопать никаких сведений о Франкевице. Итак, как бы то ни было, восемь дней назад Адам передал вторую шифровку. В ней была только пара строчек. Он сообщил, что находится под колпаком и у него есть сведения, которые нужно доставить из Франции через курьера. Ему пришлось оборвать передачу до того, как он смог дать подробности.

- Гестапо? - Майкл глянул на Хьюмс-Тельбота.

- Наши осведомители обнаружили, что Адам не в гестапо, - сказал молодой человек. - Мы предполагаем, что они знают, что Адам наш человек, и держат его под постоянным наблюдением. Они, вероятно, надеются, что он выведет их на других агентов.

- Итак, нет никого другого, чтобы выяснить, что представляют собой эти сведения, и доставить их оттуда.

- Нет, сэр. Туда должен проникнуть кто-то извне.

- И, конечно, они пеленгуют его радиопередатчик. Или, может, они нашли его и вывели из строя, - Майкл нахмурился, глядя, как горят дубовые поленья. - Почему художник? - спросил он опять. - Что мог узнать художник о военных секретах?

- Не имеем ни малейшего представления, - сказал Хьюмс-Тельбот.Вы понимаете наше затруднительное положение?

- Мы должны выяснить, что же, черт возьми, происходит, - высказался Шеклтон. - Первая волна вторжения должна включать почти двести тысяч солдат. К девяностому дню после даты начала операции мы планируем ввести туда больше миллиона парней, чтобы надрать Гитлеру задницу. Мы рискуем в один прекрасный день стать просто мишенью для стрельбы, словно бы просто произойдет поворот карты, и нам бы лучше наверняка знать, что на уме у нацистов.

- Конечно же, смерть, - сказал Майкл, и никто из присутствующих не сказал ни слова.

Костер трескнул и выплюнул сноп искр. Майкл ждал окончания рассказа.

- Вас самолетом доставят во Францию и выбросят с парашютом около деревни Безанкур, примерно в шести милях от Парижа, - сказал ХьюмсТельбот. - Один из наших будет в месте приземления, чтобы встретить вас. Оттуда вас доставят в Париж и окажут любую помощь, какая вам потребуется, чтобы попасть к Адаму. Это в высшей степени ответственное задание, майор Галатин. Чтобы вторжение имело какой-то шанс, мы должны знать, чего нам ожидать.

Майкл понаблюдал, как горел огонь. Затем сказал:

- Я сожалею. Найдите кого-нибудь другого.

- Но, сэр... пожалуйста, не принимайте поспешного...

- Я сказал, что я в отставке. На этом и закончим.

- Ну, это просто глупо! - взорвался Шеклтон. - Мы разбивали свои задницы, добираясь сюда, потому что некоторые ослы указали на вас как на лучшего в своем деле, а вы говорите, что вы в "отставке", - он прошипел это слово. - Там, откуда я, по-другому говорят о человеке, у которого изнеженные нервы.

Майкл слегка улыбнулся, что привело Шеклтона в еще большую ярость, но он ничего не ответил.

- Майор Галатин, - попытался опять Хьюмс-Тельбот. - Пожалуйста, не говорите сейчас последнего слова. Хотя бы обдумайте наше предложение, а? Может, мы бы остались на ночь, а затем снова обсудили это утром?

Майкл вслушивался в падание мокрого снега, стучавшего по окнам. Шеклтон подумал о долгом пути домой, и его копчик заныл.

- Можете оставаться на ночь, - согласился Майкл. - Но в Париж я не отправлюсь.

Хьюмс-Тельбот хотел было опять заговорить, но решил дать всему этому устояться. Шеклтон проворчал:

- Какого черта, мы что, напрасно перлись в такую даль?

Но Майкл только пошуровал в камине.

- С нами еще водитель, - сказал Хьюмс-Тельбот. - Не найдете ли вы и для него место?

- Я поставлю раскладушку у камина, - он встал и пошел в чулан за раскладушкой, а Хьюмс-Тельбот вышел наружу, чтобы позвать Мэллори.

Когда двое мужчин вышли, Шеклтон стал осматриваться в зале. Он увидел антикварный патефон из розового дерева фирмы "Виктрола", на его диске лежала пластинка. Название пластинки было "Весна священная" какого-то Стравинского. Ну, с русским водиться - значит любить русскую музыку. Наверное, всякая славянская чепуха. В такую ночь, как эта, ему бы послушать бодрую вещь Бинга Кросби. Галатин любил читать, в этом нельзя было сомневаться. Тома вроде "О происхождении человека", "Плотоядные", "История григорианской поэзии", "Мир Шекспира" и другие книги с русскими, немецкими и французскими названиями заполняли полки книжных шкафов.

- Вам нравится мой дом?

Шеклтон чуть не подпрыгнул. Майкл подошел сзади тихо, как туман. Он принес раскладную кровать, развернул и поместил около камина.

- Столетие назад этот дом был лютеранской церковью. Ее построили спасшиеся от кораблекрушения; подводные скалы всего лишь в сотне ярдов отсюда. Они выстроили здесь поселок, но через восемь лет после этого их скосила бубонная чума.

- О, - сказал Шеклтон и вытер руки о штаны.

- Развалины до сих пор прочные. Я решил попробовать восстановить их. У меня ушло на это целых четыре года, и мне еще много нужно сделать. Если вам интересно, у меня за домом есть генератор, который работает на бензине.

- Я сразу так и подумал, что к вам не могли провести линию электропередачи в такую даль.

- Конечно же. Слишком далеко. Вы будете спать в башенном помещении, где когда-то жил пастор. Это не очень большое помещение, но для двоих места там достаточно.

Открылась и закрылась дверь, и Майкл оглянулся на Хьюмс-Тельбота и шофера. Майкл несколько секунд смотрел, не мигая, как шофер снимал шляпу и куртку.

- Вы можете спать здесь, - сказал он, указывая рукой на раскладушку. - Кухня за той дверью, если хотите кофе и чего-нибудь поесть,сказал он всем троим. - Я бодрствую во время, которое вам может показаться необычным. Если среди ночи услышите, что я на ногах... не выходите из вашей комнаты, - сказал он, глянув так, что у Шеклтона по затылку пробежали мурашки.

- Я иду отдыхать, - Майкл направился к лестнице. Он остановился и выбрал книгу. - Да... ванная и душ за домом. Надеюсь, вы не будете в претензии, что вода только холодная. Спокойной ночи, джентльмены.

Он поднялся по ступенькам, и скоро они услышали, как мягко затворилась дверь.

- Проклятый колдун, - пробормотал Шеклтон и поплелся в кухню, чтобы чем-нибудь перекусить.

 

* * *

 

Глава 7

Майкл сел на постели и зажег керосиновую лампу. Он не спал, а ждал. Он взял с маленькой тумбочки наручные часы, хотя его чувство времени уже сказало ему, что было три часа. Часы показали три часа семь минут.

Он потянул носом воздух, и глаза его сузились. Запах табачного дыма. "Беркли и Латакия", дорогой сорт. Он знал этот аромат и откликнулся на него.

Он был еще в одежде, в брюках цвета хаки и черном свитере. Он влез в мокасины, взял лампу и, следуя за ее желтым светом, спустился по винтовой лестнице.

В очаге прибавилась пара дополнительных поленьев, и мягкий огонь потрескивал в нем. Майкл увидел поднимающийся вверх табачный дым из трубки, которую держал человек, сидевший в кожаном кресле, повернутом к огню. Раскладушка пустовала.

- Поговорим, Майкл, - сказал человек, называвшийся Мэллори.

- Да, сэр, - он пододвинул стул и сел, поставив лампу на столик между ними.

Мэллори - не настоящее его имя, а одно из многих - рассмеялся, кончик трубки был зажат у него в зубах. Пламя камина отражалось в его глазах, и сейчас он ничем не напоминал того пожилого и слабого джентльмена, который недавно вошел в этот дом.

- Не выходите из вашей комнаты, - сказал он и опять засмеялся. Его настоящий голос, неизмененный, обладал явной жесткостью. - Это было здорово, Майкл. Ты запудрил мозги этому бедному янки.

- А они у него есть?

- О, он весьма способный офицер. Не обманывайся его простотой и болтовней: майор Шеклтон свое дело знает, - проницательный взгляд Мэллори скользнул по собеседнику. - И ты тоже.

Майкл не ответил. Мэллори с минуту в молчании курил трубку, потом сказал:

- В том, что случилось в Египте с Маргерит Филипп, твоей вины нет, Майкл. Она знала, чем рискует, и делала свою работу храбро и хорошо. Ты убил ее убийцу и разоблачил Гарри Сэндлера, агента нацистов. Ты тоже сделал свою работу храбро и хорошо.

- Не совсем хорошо, - эта старая история все еще вызывала болезненное чувство скорби, грызшее его изнутри. - Если бы я той ночью был настороже, я мог бы спасти жизнь Маргерит.

- Пришел ее черед, - безжизненно произнес Мэллори, профессионал в области жизни и смерти, - а твое время скорби по Маргерит должно же когда-то закончиться.

- Когда найду Сэндлера, - лицо Майкла напряглось, на щеках появилась краска. - Я понял, что он немецкий агент, как только Маргерит показала мне волка, про которого он сказал, что прислал ей из Канады. Мне было совершенно ясно, что это был балканский волк, а не канадский. И единственным способом для Сэндлера иметь возможность убить балканского волка было поехать на охоту с его друзьями-нацистами.

Гарри Сэндлер, американский охотник на крупную дичь, о котором писал журнал "Лайф", после убийства Маргерит исчез, не оставив следов.

- Я должен был заставить Маргерит покинуть дом той ночью. Незамедлительно. Вместо этого я... - он сдавил подлокотник пальцами. - Она доверилась мне, - придушенным голосом проговорил он.

- Майкл, - сказал Мэллори, - я хочу, чтобы ты поехал в Париж.

- Это настолько важно, что и тебя в это впутали?

- Да. Настолько важно, - он пыхнул дымом и вынул трубку изо рта.У нас будет только один шанс, один-единственный, чтобы вторжение оказалось удачным. Крайний срок, по теперешним данным, первая неделя июня. Он может измениться, в зависимости от погоды и течения. Но мы должны достоверно знать все потенциальные опасности, с которыми придется столкнуться, и могу сказать тебе, что разгадка этих сложных головоломок оставляет массу возможностей для самых сволочных ошибок, какие только можно себе представить, - он фыркнул и слегка улыбнулся.Мы должны сделать свою часть работы, чтобы дом был чистым, когда они будут въезжать. Если гестапо так тщательно следит за Адамом, можно быть уверенным, что у него есть данные, которые им нельзя упустить наружу. Мы должны узнать, что они собой представляют. С твоими... э... особыми способностями есть возможность войти и выйти под носом у гестапо.

Майкл смотрел в огонь. Человек, сидевший в кресле рядом, был одним из тех трех человек во всем мире, которые знали, что он ликантроп. <<ликантроп - оборотень, человек-волк, по-немецки - вервольф>>

- Есть и другая сторона, которую тебе нужно учесть, - сказал Мэллори. - Четыре дня назад мы получили шифровку от нашего агента в Берлине, Эхо. Она видела Гарри Сэндлера.

Майкл глянул в лицо собеседника.

- Сэндлер был в компании нацистского полковника по имени Эрих Блок, офицера СС, который был начальником концлагеря Фалькенхаузен под Берлином. Итак, Сэндлер вращается в каких-то высших сферах.

- Сэндлер еще в Берлине?

- У нас нет ни одного слова от Эхо, говорящего об обратном. По нашему заданию она следит за ним.

Майкл тихо заворчал. Он не имел представления, кто такая Эхо, но вспомнил краснощекое лицо Сэндлера с фотографии журнала "Лайф", тот улыбался, поставив одну ногу на убитого льва на зеленой равнине Кении.

- Конечно, мы можем достать для тебя досье на Сэндлера и Блока,отважился продолжить Мэллори. - Мы не знаем, какая между ними связь. Эхо свяжется с тобой в Берлине. Что ты станешь делать там - это на твое усмотрение.

Мое усмотрение, - подумал Майкл. Очень вежливо сказано, что, если он решит убить Сэндлера, то это его личное дело.

- Однако первое твое задание - узнать, что известно Адаму. - Мэллори выпустил изо рта струйку дыма. - Это приказ. Ты можешь передать эти сведения через своего французского связника.

- А как насчет Адама? Разве вы не хотите вызволить его из Парижа?

- Если это возможно.

Майкл задумался. Человек, называвшийся сейчас Мэллори, имел репутацию очень опасного, как потому, что он много не договаривал, так и потому, что многое говорил.

- Мы хотим подтянуть все ослабшие концы, - после минутного молчания сказал Мэллори. - Меня беспокоит то же, что и тебя, Майкл: почему здесь замешался художник? Фон Франкевиц - это никто, он рисует на заказ портреты на тротуарах Берлина. Как он оказался завязанным с государственными тайнами? - глаза Мэллори остановились на Майкле. - Ты возьмешься за эту работу?

Нет, по-русски подумал он. Но в нем начинала закипать кровь, как пар в нагретом котле. За два года не прошло и дня, чтобы он не думал о том, как его подруга, графиня Маргерит, погибла, пока он нежился в объятиях удовлетворенной страсти. Найти Гарри Сэндлера - значило расквитаться по старому долгу. Из этого могло бы ничего и не выйти, но было бы удовлетворение от охоты на охотника. А положение с Адамом и предстоящим вторжением было жизненно важным само по себе. Как могли сведения Адама повредить дню начала операции и жизням тысяч солдат, которые хлынут на побережье в роковое июньское утро?

- Хорошо, - сказал Майкл с усилием в голосе.

- Я знал, что в одиннадцать часов могу на тебя положиться, - сказал, едва заметно улыбнувшись, Мэллори. - Час волка, так ведь?

- У меня есть одна просьба. У меня слабая парашютная подготовка. Мне бы хотелось подобраться на подводной лодке.

Мэллори задумался, но тут же покачал головой.

- Извини, слишком рискованно при немецких патрулирующих катерах и минах в проливе. Маленький транспортный самолет - самый безопасный вариант. Мы подкинем тебя в местечко, где ты сможешь отточить свое умение, сделать несколько тренировочных прыжков. Конфетку, как говорят янки.

Ладони Майкла вспотели, и он сжал кулаки. Он не выдерживал рев и вонь аэропланов и в воздухе ощущал себя маленьким и беспомощным. Но выбора не было; ему предстояло перенести это и действовать, не теряя времени, хотя парашютные тренировки были бы истинным мучением.

- Хорошо.

- Великолепно, - тон Мэллори показывал, что он заранее знал, что Майкл Галатин возьмется выполнять задание. - Ты в хорошей форме, Майкл, да? Достаточно спишь? Ешь в меру? Надеюсь, не слишком много мяса?

- Не слишком.

Лес изобиловал оленями и дикими кабанами, а также зайцами.

- Иногда я беспокоюсь за тебя. Тебе нужна жена.

Майкл смехом ответил на дружеские намерения Мэллори.

- Спасибо, - поблагодарил его Майкл. - Но, вероятно, все-таки не нужна.

Они проговорили еще долго, конечно, о войне, потому что на ней пересеклись их пути, по мере того как пламя тихонько сжирало дубовые поленья и перед рассветом ветер становился все пронзительнее, а затем ликантроп на службе короля встал и поднялся по лестнице в свою спальню. Мэллори заснул в кресле перед очагом, лицо его опять стало лицом пожилого шофера.

 

* * *

 

Глава 8

День занялся серый и ветреный, как и вчерашние сумерки. В шесть часов оркестровая музыка разбудила майора Шеклтона и капитана ХьюмсТельбота, позвоночники которых ныли, когда они сползали с узкой, совершенно неудобной кровати давно покойного пастора. Они спали в одежде, спасаясь от холода, проникавшего отовсюду из окон с цветными стеклами, и потому спустились вниз по-военному помятыми.

По окнам стучал мокрый снег, и Шеклтон подумал, что от такой погоды впору завыть.

- Доброе утро, - сказал Майкл Галатин, сидевший в черном кожаном кресле перед недавно разожженным огнем, с чашкой горячего чая в руках. Он был в темно-синем шерстяном халате и босой. - В кухне кофе и чай. И яичница с местной колбасой, если хотите позавтракать.

- Если эта колбаса такая же острая, как местный виски, - то я пас, - с гримасой неудовольствия сказал Шеклтон.

- Нет, очень приятная на вкус. Управляйтесь сами.

- А где Мэллори? - спросил, оглядывая помещение, Хьюмс-Тельбот.

- Он позавтракал и пошел заменить масло в автомобиле. Я позволил ему воспользоваться гаражом.

- Что это за какофония? - Шеклтону показалось, что музыка была похожа на шум армии демонов, гомонящих в аду. Он подошел к "Виктроле" и увидел вращавшуюся на ее диске пластинку.

- Стравинский, да? - спросил Хьюмс-Тельбот.

- Да. "Весна священная". Это мое любимое произведение. Это место, майор Шеклтон, где старики селения стоят в кругу и смотрят, как юная девушка танцует в смертельном экстазе языческого ритуального жертвоприношения, - Майкл на несколько секунд закрыл глаза, представляя себе темно-красные и ярко-оранжевые цвета прыгающих сумасшедших нот. Он открыл глаза и посмотрел на майора. - Жертвенность в те времена, кажется, была самой значительной темой.

- Не знаю, - от взгляда Галатина Шеклтону было не по себе, он был прямым и проникающим в душу, в нем была сила, от которой у майора создавалось ощущение безволия, как будто он превращался в тряпку. - Я поклонник Бенни Гудмана.

- О, да, я его знаю, - Майкл еще некоторое время слушал гремящую, резкую музыку, в которой отзывалась картина мира в состоянии войны, борьбы со своим собственным варварством, и варварство явно побеждало. Потом он встал, поднял без скрежета звукосниматель с диска 78 оборотов в минуту и оставил "Виктролу" останавливаться.

- Я принимаю поручение, джентльмены, - сказал он. - Я найду то, что вы хотите.

- Найдете? Я имею в виду... - Хьюмс-Тельбот путался в словах.Мне показалось, вы приняли наше предложение.

- Да, принял. И несколько изменил его.

- Ах, понимаю, - но в действительности он не понимал, однако не собирался больше выспрашивать мотивы. - Ну, приятно слышать, сэр. Очень хорошо. Мы, конечно, дадим вам неделю для тренировки. Дадим вам сделать несколько тренировочных прыжков с парашютом и поработаем немного с языком, хотя сомневаюсь, что вы в этом нуждаетесь. А также, как только вернемся в Лондон предоставим вам всю необходимую информацию.

- Да, сделайте так, пожалуйста, - от мысли о полете через пролив во Францию кожа на затылке стянулась, но это предстояло проделать в свое время. Он сделал глубокий вдох, теперь довольный, что его решение стало окончательным. - Надеюсь, вы меня извините, я собирался на утреннюю пробежку.

- Я знал, что вы бегун, - сказал Шеклтон. - Я тоже. На какое расстояние вы бегаете?

- Пять миль, около того.

- Раньше я бегал по семь миль. С полной полевой выкладкой. Послушайте, если у вас есть запасной теплый костюм и свитер, я побегу с вами. Мне бы не помешало опять разогнать кровь, - особенно после попыток выспаться на этой доске, подумал он.

- Я не пользуюсь теплым костюмом, - сказал ему Майкл и сбросил халат. Он остался без одежды. Он положил халат на спинку кресла. - Уже почти весна. И благодарю вас, майор, но я всегда бегаю один.

Он прошел мимо Шеклтона и Хьюмс-Тельбота, которые от удивления не могли ни говорить, ни двигаться, и вышел из дверей в холодный свет утра с падавшим мокрым снегом.

Шеклтон задержал дверь, не дав ей закрыться. Он, не веря глазам своим, смотрел, как обнаженный человек начал бег по дороге длинными целеустремленными скачками, потом свернул через поле к лесу.

- Эй! - крикнул он. - А как же насчет волков?

Майкл Галатин не оглянулся и в следующий момент скрылся за деревьями.

- Странный парень, вам не кажется? - спросил Хьюмс-Тельбот, глядя через плечо майора.

- Странный или нет, - сказал Шеклтон, - я верю, что майор Галатин может выполнить эту работу.

Снег летел ему в лицо, и он вздрогнул, несмотря на свою теплую форму, и захлопнул дверь, чтобы не дуло.

 

* * *

 

Глава 9

- Мартин? Иди-ка сюда и посмотри на это.

Человек, чье имя было названо, немедленно встал из-за стола и прошел во внутренний кабинет, стуча каблуками по бетонному полу. Он был массивен и широкоплеч, в дорогом коричневом костюме, безукоризненно белой рубашке, с черным галстуком. У него было округлое, мясистое лицо всеми любимого дядюшки, человека, который обычно рассказывает сказки на ночь.

Стены кабинета были увешаны картами, разрисованными красными стрелками и кружочками. Некоторые стрелки были соскоблены, нарисованы вновь и нарисованы по-другому, а многие из кружочков были перечеркнуты гневными штрихами. На большом столе лежали еще карты вместе со стопками бумаг, положенных на подпись. Рядом стоял маленький железный открытый ящик, а в нем удобно располагались ванночки с акварелями и кисти конского волоса разных размеров. Человек подтянул стул с жесткой спинкой к мольберту, стоявшему в углу комнаты без окон, а на мольберте в процессе работы была картина: акварельное изображение белого сельского домика, за которым поднимались розовевшие зазубренные горные вершины. На полу у ног художника были другие картины домиков и сельских пейзажей, все они были брошены незаконченными.

- Здесь вот. Вот тут. Видишь его? - на художнике были очки, и он постучал кистью по намазанной тени у края сельского домика.

- Я вижу... тень, - ответил Мартин.

- В тени. Вот там! - он снова постучал, пожестче. - Вглядись поближе.

Он схватил рисунок, испачкавшись в краске, и сунул его в лицо Мартина.

Мартин судорожно глотнул. Он видел тень, и больше ничего. Но, похоже, от его видения зависело многое, и нужно было относиться к этому осторожно.

- Да, - ответил он, - мне кажется... я действительно вижу.

- А-а, - сказал, улыбаясь другой. - А-а, так вот он где! - Он говорил по-немецки с густым, можно даже сказать, неуклюжим австрийским акцентом.

- Волк! Вот здесь, в тени! - Он показал деревянным концом кисти в темный округлый мазок, в котором Мартин не мог различить ничего.Волк в засаде. И смотри сюда! - Он вынул другой рисунок, плохого исполнения, извилистого темного речного потока. - Видишь его? За скалой?

- Да, мой фюрер, - сказал Мартин Борман, уставившись на скалу и одну-две ломанных черточки.

- А тут, вот здесь! - Гитлер показал третий рисунок, изображавший лужайку с белыми эдельвейсами. Он показал своим выпачканным красками пальцем на два темных пятна посреди освещенных солнцем цветов.Глаза волка! Видишь, он подкрадывается ближе! Знаешь, что это означает, верно?

Мартин замялся, потом медленно покачал головой.

- Волк - это мой счастливый символ! - сказал Гитлер, не скрывая возбуждения. - Об этом же известно всем! И вот - в моих рисунках появляется волк по своей воле. Нужно ли более ясное предзнаменование, чем это?

Ах, вот оно что, подумал секретарь Гитлера. Теперь мы окунулись во тьму толкований знаков и символов.

- Я - волк, разве тебе не понятно? - Гитлер снял очки, в которых его видели редко, только круг приближенных, с треском сложил их и запихнул в кожаный планшет. - В этом предзнаменование будущего. Моего будущего, - его загоревшиеся глаза мигнули, - будущего Рейха, конечно, должен был я сказать. Это всего лишь очередной раз говорит о том, что я уже знаю наверняка.

Мартин молча ждал, уставившись на рисунок с сельским домиком бесталанная и неряшливая мазня.

- Мы намерены раздавить славян и загнать их назад в их крысиные норы, - продолжал Гитлер, - Ленинград, Москва, Сталинград, Курск... названия на карте, - он снял карту, оставляя на ней красные отпечатки пальцев, и презрительно сбросил ее со стола. - Фридрих Великий никогда не думал о поражениях. Никогда о них не думал. У него были преданные генералы, это да. У него были люди, которые подчинялись приказам. Никогда в жизни я не видел такого своевольного неподчинения! Если они недовольны мною, почему бы им просто не приставить пистолет к моему виску?

Мартин ничего не сказал. Щеки Гитлера стали розоветь, а в глазах появились желтизна и влага - плохой признак.

- Я сказал, что мне нужны большие по мощности танки, - продолжал фюрер, - и ты знаешь, что я услышал в ответ? Да, более мощные танки сжигают больше горючего. Но что такое вся Россия, как не огромный бассейн бензина? Однако мои офицеры в ужасе пятятся от славян и отказываются воевать за жизнь Германии. На что мы можем надеяться в войне со славянами без горючего? Не говоря уже о воздушных налетах, уничтожающих подшипниковые заводы. Ты знаешь, что они говорят на это? Мой фюрер - они всегда говорят "мой фюрер" таким голосом, от которого тошнит, как будто ты съел слишком много сладкого, - нашим зенитным орудиям нужно больше снарядов. Нашим тягачам, которые возят зенитные орудия, нужно больше горючего. Видишь, как работает их ум? - Он опять мигнул, и Мартин увидел, что они снова понимают друг друга, как будто зажегся холодный свет. - О, да. Ты был с нами на совещании в тот полдень, так ведь?

- Да, мой... Да, - ответил он, - вчера в полдень, - он глянул на карманные часы: уже почти час тридцать.

Гитлер с отсутствующим видом кивнул. На нем был шитый халат кашмирской шерсти, подарок Муссолини, и кожаные тапочки, и они с Борманом были одни в административном крыле берлинской штаб-квартиры. Он засмотрелся на свою работу - домики, составленные из неуверенных штрихов, пейзажи с неправильной перспективой - и воткнул кисть в чашку с водой, глядя, как расплывается краска.

- В этом - предзнаменование, - сказал он, - в том, что я рисую волка, даже не зная этого. Это означает победу, Мартин. Полное и окончательное уничтожение врагов Рейха. Внутри и вне, - сказал он, многозначительно глянув на секретаря.

- Теперь вы должны узнать, мой фюрер, что никто не может отказать вам в вашей воле.

Гитлер, казалось, не слышал. Он был занят укладыванием красок и кистей в металлический ящик, который хранил запертым в сейфе.

- Каков мой распорядок на сегодня, Мартин?

- В восемь часов встреча за завтраком с полковником Блоком и доктором Гильдебрандом. Потом, с девяти до десяти тридцати, совещание Штаба. Фельдмаршалу Роммелю назначено на час ровно для краткого доклада об укреплении Атлантической стены.

- А-а, - брови Гитлера опять поднялись, - Роммель. Появился наконец-то человек с четкими намерениями. Я простил ему Северную Африку. Теперь все прекрасно.

- Да, герр. Этим вечером в семь сорок мы в сопровождении фельдмаршала отправимся на самолете к победителю Нормандии, - продолжил Борман, - а потом в Роттердам.

- Роттердам, - Гитлер кивнул, укладывая коробку с красками в сейф. - Верю, что работы там идут, как запланировано. Это крайне важно.

- Да, герр. После дня, проведенного в Роттердаме, мы полетим на неделю в Бергоф.

- Бергоф? Ах, да, я забыл. - Гитлер улыбнулся, под глазами у него обозначились темные круги.

Бергоф, поместье Гитлера в Баварских Альпах, выше деревни Берхтесгаден, было единственным истинным его домом с самого лета 1928 года. Это были места с целебным воздухом, несравненными живописными видами и воспоминаниями, легко всплывающими в душе. И, конечно, Хели. Там он познакомился с Хели Рубаль, своей единственной настоящей любовью. Хели, дорогая Хели, с белокурыми волосами и смеющимися глазами. Зачем, дорогая Хели, ты пробила себе пулей сердце? Я любил тебя, Хели, подумал он. Разве этого было мало? В Бергофе его будет ждать Ева, иногда, при каком-то совещании и когда волосы Евы зачесаны назад, Гитлер мог прищурить глаза и увидеть Хели, его потерянную любовь и племянницу двадцати трех лет, такой, как когда она покончила собой в 1931 году.

Голова у него заболела. Он посмотрел на календарь, открытый на месяце марте, среди беспорядка на своем столе.

- Время весны, - дошло до Гитлера.

Где-то за стеной, над затемненным Берлином, послышался вой. Волк! - подумал Гитлер, рот его в изумлении открылся. Нет, нет... Сирена воздушного налета.

Вой нарастал до стона, больше ощущаемый, чем слышимый внутри стен имперской канцелярии. В отдалении слышались звуки разрыва бомбы, ухающий удар, словно бы чудовищный топор ударил по древесному стволу. Потом еще один, еще два, и пятый с шестым почти без интервала.

- Выясните, что там, - приказал Гитлер, на щеках его выступил холодный пот.

Мартин схватил трубку телефона на столе и набрал номер.

Упали еще бомбы, грохот разрушений нарастал и изнурял. Пальцы Гитлера вцепились в край стола. Ему казалось, что бомбы падали к югу, возле аэропорта Темпельхоф. Не настолько близко, чтобы пугаться, но все же...

Удары и грохот отдаленных взрывов прекратились. Теперь остался только волчий вой противовоздушной сирены и других, вторивших ей.

- Бестолковый налет, - сказал Мартин после того, как переговорил с шефом безопасности Берлина, - несколько воронок на летном поле и подожжено несколько домиков. Бомбардировщики удалились.

- Проклятые свиньи! - встал, дрожа, Гитлер. - Всем им гореть в аду! А где же ночные истребители "Люфтваффе", когда они нужны? Ни один не проснулся? - Он шагнул к карте, показывавшей оборонительные сооружения, минные поля и бетонные бункеры на побережье Нормандии.Благодарю судьбу, что есть Роммель. Черчилль и этот еврей Рузвельт собираются высадиться во Франции, и сделают это рано или поздно. Они получат теплый прием, не так ли?

Мартин согласился, что получат.

- А когда они пошлют свое пушечное мясо, то сами будут сидеть в Лондоне за полированными столами и пить английский чай и есть эти... как у них называются эти бисквиты?

- Рогалики, - сказал Мартин.

- Пить чай и есть рогалики, - продолжал распаляться Гитлер. - Но мы дадим им попробовать на зубок нечто особенное, так ведь, Мартин?

- Да, мой фюрер, - сказал Мартин.

Гитлер фыркнул и перешел к другой карте. Эта карта имела более конкретное значение: она показывала путь славянского вала, угрожавшего перехлестнуть берег России и хлынуть в занятую немцами Польшу и Румынию. Маленькие красные кружочки показывали "котлы", в которые попались немецкие дивизии, медленно таявшие, каждая тысяч по пятнадцати человек.

- Мне нужны прямо вот здесь две бронедивизии, - Гитлер коснулся одного из узких мест, где в это время, в сотнях миль от Берлина, немецкие солдаты сражались насмерть против жестоких атак русских. - Я хочу, чтобы в течение суток они были уже там.

- Да, мой фюрер.

Тридцать тысяч человек и почти триста танков, подумал Мартин. Откуда их взять? Генералы с запада разбушуются, если потребовать оторвать что-то от их армий, а те, что на востоке, слишком заняты всякими идиотскими распоряжениями. Однако люди и танки все-таки найдутся. Такова воля фюрера. И точка.

- Я устал, - сказал Гитлер. - Думаю, что смогу заснуть. Запри, ладно?

Он поплелся из кабинета по длинному коридору, маленький человечек в простом халате.

Мартин тоже устал, у них был долгий день. У всех. Прежде чем выключить настольную лампу, он обошел кабинет и взял рисунок с сельским домиком и смутным пятном в тени. Он долго и напряженно вглядывался в это темное пятно. Может быть... точно, могло быть... что это волк, выползающий из-за угла сельского домика. Да, теперь Мартин видел его. Он был именно в том месте, куда показал фюрер. Предзнаменование. Мартин вернул рисунок на мольберт. Гитлер, вероятно, больше не коснется его, и кто знает, какова будет судьба этого рисунка?

Волк там был. Чем дольше он смотрел, тем очевиднее становилось ему это.

Фюрер всегда первым видел эти предзнаменования, и это, конечно, было частью его чуда.

Мартин Борман выключил лампу, закрыл кабинет и пошел по длинному коридору к себе. В спальне крепко спала его жена Герда, над ее головой висел рисунок Гитлера.

 

* * *

 

Глава 10

- Майор Галатин? - произнес темноволосый второй пилот сквозь приглушенный рев винтов, - до места выброса семь минут.

Майкл кивнул и встал, мрачно улыбаясь. Он зацепил замок-карабин с фалом за металлический прут, шедший вдоль корпуса аэроплана, и прошел к закрытой двери. Над головой тускло светилась красным сигнальная лампочка, окрашивавшая стены в розовый цвет.

Было двадцать шестое марта, по его наручным часам - два часа двенадцать минут. Он приказал себе не обращать внимания на качку и броски С-47 и стал проверять укладку парашютных лямок, убеждаясь в том, что они одинаково стягивают его ноги в чреслах. Не слишком-то приятно целую тысячу футов лететь вниз, ощущая, как давит на интимное место.

Он проверил натяжение грудных лямок, а потом верхнее крепление самого парашютного ранца, чтобы быть уверенным в том, что ничто не спутает стропы, когда раскроется купол. Парашют должен быть черным, поскольку была неполная луна.

- Три минуты, майор, - сказал вежливый второй пилот, юнец из НьюДжерси.

- Спасибо.

Майкл почувствовал, как самолет слегка заскользил правой плоскостью: пилот выравнивал курс, чтобы избежать или прожектора, или зенитного огня. Майкл медленно и глубоко дышал, следя за красной лампочкой над дверью. Сердце сильно билось, тело в темно-зеленом комбинезоне покрылось потом. На голове черная вязанная шапочка, а лицо измазано черными и зелеными маскировочными пятнами. Он надеялся, что все они легко отмоются, иначе будут привлекать нежелательное внимание на Елисейских полях.

К его поясу была прикреплена короткая лопатка со складной рукоятью, нож с зазубренным лезвием, автомат 45-го калибра, рожок с пулями. А также небольшая коробка, застегнутая в куртке, с двумя плитками шоколада и кусочками вяленой солонины. Он подумал, что от тепла его тела плитки шоколада уже расплавились.

- Одна минута.

Красный огонек погас. Юный пилот из Нью-Джерси потянул за рукоятку, и дверные створки С-47 плавно раскрылись, засвистев на ветру. Майкл тут же встал в положение полной готовности: кончики носков ботинок на краю, руки на дверной раме. Под ним простиралась черная ширь, которая равно могла быть и необитаемым лесом, и бездонным океаном.

- Тридцать секунд! - прокричал сквозь ветер и шум винтов второй пилот.

Далеко внизу что-то блеснуло. Дыхание у Майкла перехватило. Еще раз блеснуло: луч света, исходящий с земли, шарил по небу.

- О, Господи! - воскликнул первый пилот.

Прожектор под углом устремился вверх. Они услышали шум моторов, понял Майкл. Сейчас они начали охотиться. Свет сделал оборот, и его луч резанул тьму в сотне футов ниже ботинок Майкла. Он стоял ровно, но внутри затряслись поджилки. Слева от луча прожектора взорвалось красным, вслед за этим послышался громовой удар, и в пятистах-шестистах футах над С-47 сверкнуло белое. Самолет тряхнуло взрывной волной, но он удержался на курсе. Второй зенитный снаряд разорвался выше и правее, но луч прожектора заходил на второй оборот. Пилот из НьюДжерси, бледнея лицом, вцепился в плечо Майкла.

- Майор, нас заметили! - заорал он. - Будете отказываться от прыжка?

Самолет набирал скорость, намереваясь поскорее покинуть место выброса. Майкл понял, что времени для размышлений нет.

- Я пошел, - ответил он и, обливаясь потом, прыгнул в проем.

Он выпал в темноту, казалось, сердце расширилось до предела, а кишки подперли желудок. Он стиснул зубы, скрестил руки, стиснув себя за локти. Он услышал высокий гул уходившего самолета, потом рвануло так, что заныли кости, потому что дернул фал и из ранца вышел купол с мягким, почти нежным хлопком.

Когда купол распустился, тошнотворное падение Майкла затормозилось. Он почувствовал, будто его внутренние органы, мышцы и кости резко скрутило, колени задрались так высоко, что чуть не ударили в подбородок. Потом он распрямил ноги и уцепился за купольные стропы, сердце бешено колотилось. Он услышал еще один выстрел зенитного орудия, но взрыв был высоко справа, и ему не угрожала опасность быть задетым осколком. Прожектор метнулся к нему, остановился и опять стал кружить в другой стороне, охотясь за нарушителем. Майкл всмотрелся в темноту под собой, ища тот знак, который ему сказали ожидать. Он должен быть с востока, вспомнилось ему. Полумесяц был слева за плечом. Он медленно стал поворачиваться под шелком парашютного купола и осматривать землю.

Там! Зеленый огонек. Мигалка, высвечивавшая быструю морзянку.

Потом огонек погас.

Он развернул купол в сторону сигнала и глянул вверх, чтобы убедиться, что все стропы натянуты ровно.

Парашют был белым.

Проклятье! - подумал он. Доверяй службе снабжения! Если немецкие солдаты на земле увидят белый купол, придется понести чудовищную расплату. Прожектористы наверно уже радировали поисковым машинам или мотоциклистам. В опасности находился не только он сам, но и человек с зеленой мигалкой. Кем бы он ни был.

Зенитное орудие заговорило снова, громовой далекий раскат. Но С47 давно улетел, держа курс назад, через пролив, в Англию. Майкл пожелал двум американцам удачи и стал думать о своих трудностях. Но сейчас ему не оставалось ничего другого, как только лететь вниз. Когда он коснется земли, вот тогда сможет как-то действовать, но сейчас он мог только болтаться, отданный на милость белого парашюта.

Майкл взглянул вверх, прислушиваясь, как воздух шелестит в складках шелка. Это пробудило воспоминание. Такое давнее... забытый мир... так давно, когда ему была еще ведома наивность.

И вдруг - вспышка памяти, ярко-голубое небо, и над головой никакого парашюта, вместо него воздушный змей из белого шелка, разматывающий нить в его руке, чтобы поймать ветер России.

- Михаил! Михаил! - зовет женский голос над полем, полным желтых цветов.

И Михаил Галатинов, всего восьми лет от роду и еще совершенно человеческое дитя, улыбается, и майское солнце играет на его лице.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 2
Белый дворец

Глава 11

- Михаил, - звала женщина, сквозь время и расстояние. - Михаил, где ты?

В следующий момент она увидела воздушного змея, а затем ее глаза обнаружили сына, стоявшего на дальнем краю поля, почти рядом с лесной глушью. В этот день, 21 мая 1918 года, ветерок дул с востока и доносил легкий запах пороха.

- Иди домой, - сказала она мальчику и посмотрела, как он махнул рукой и стал сматывать нитку со змеем.

Похожий на белую рыбу змей опадал. За спиной высокой черноволосой женщины с фарфорово-белой кожей возвышался помещичий дом Галатиновых, двухэтажное строение из желтого русского камня с красной остроугольной крышей и дымовыми трубами. Вокруг дома росли большие подсолнухи, от дома до железных ворот шла вымощенная булыжником дорожка, переходящая дальше в немощеную дорогу к ближайшей деревне, Морок, в шести верстах к югу. Самым ближним городом был Минск, в пятидесяти верстах по скверной дороге.

Россия - страна огромная, и поместье генерала Федора Галатинова было не более чем пылинка на большом столе. Однако мир самих Галатиновых сводился к четырнадцати десятинам лугов и леса - таким он был к тому времени, когда 2 марта 1917 года царь Николай Второй отрекся от престола, сопроводив подписание манифеста об отречении словами: "Господи, помоги России! Отчизна превратилась в убийцу своих детей".

Но маленький Михаил ничего не знал ни о политике, ни о красных, воюющих против белых, ни о хладнокровных людях Ленине и Троцком. К счастью, он ничего не знал и про целые деревни, что сравняли с землей враждующие стороны не более чем в сотне миль от того места, где стоял он, запуская желтого змея; ничего не знал он и о голоде, и о женщинах и детях, дергавшихся на деревьях, будучи повешенными, и о револьверных стволах, забрызганных мозгами. Он знал, что его отец был героем войны, что мать его красива, что его сестра иногда щиплет его за щеку и называет оборвышем, и что сегодня - день долгожданного пикника. Он смотал нитку змея, борясь с ветром, затем осторожно взял его в руки и побежал через поле к матери.

Однако Елена знала о тех вещах, о которых не знал ее сын. Ей было тридцать семь лет, на ней было длинное светлое платье цвета весеннего льна, и седые волоски уже пробивались на висках. Вокруг глаз и около рта пролегли резкие морщинки, оставленные не возрастом, а постоянными внутренними тревогами. Федор слишком долго не возвращался с войны, его серьезно ранило в кровопролитной схватке у болотистого захолустья под названием Ковель. Безвозвратно ушли в прошлое оперные представления и яркие праздничные огни Санкт-Петербурга, ушла шумная толчея московских улиц; ушли банкеты и пышные вечерние приемы во дворцовых садах царя Николая и царицы Александры, и в тени их прорисовывались очертания будущего.

- Он летал у меня, мама! - закричал, подбегая, Михаил. - Ты видела, как высоко?

- Так это был твой змей? - с притворным удивлением спросила она. - А я подумала, что это было облако, зацепившееся за нитку.

Он понял, что мать над ним шутит.

- Это был мой змей! - сердился он, и она взяла его за руку и сказала:

- Ты бы лучше спустился на землю, облачко ты мое. Мы собирались на пикник.

Она стиснула его руку - он возбужденно трепетал, словно язычок пламени свечи - и повела его в дом. На дорожке стоял их работник Дмитрий с экипажем, запряженным парой только что выведенных из стойла свежих лошадей, и двенадцатилетняя Лиза несла из дверей дома одну из плетеных корзинок с провизией для пикника. Служанка и компаньонка Елены, Софья, несла другие корзинки и помогла Лизе уложить их позади экипажа.

А затем из дома появился Федор, неся под рукой коричневое одеяло, скатанное в сверток, а другой рукой опираясь на трость, увенчанную резным орлом. Его правая нога, покалеченная пулеметными пулями, не разгибалась и была заметно тоньше левой; но он научился легко передвигаться, и, донеся одеяло до экипажа, поднял лицо к солнцу.

Елена после всех этих лет не могла без учащенного сердцебиения смотреть на него. Он был высок и худ, с фигурой фехтовальщика, и, хотя ему было сорок шесть лет и на его теле было много шрамов от сабель и пуль, в нем все еще сохранилось что-то от юноши, любопытство и энергия жизни, тогда как она иногда чувствовала себя старухой. Его лицо с удлиненным тонким носом, прямым подбородком и глубоко посаженными карими глазами, прежде было жестким и суровым, лицом человека, который испытал крайние трудности. Теперь же, однако, оно смягчилось от осознания реального положения: он отошел от службы Родине и проживет остаток своих дней здесь, на этом пятачке земли, далеко от центра событий. После отречения царя он настоял на отставке, хотя это была горькая пилюля, но теперь, когда она рассосалась, он ощущал себя опустошенным.

- Какой чудесный день, - сказал он и посмотрел на деревья, шелестевшие под ветром.

На нем была коричневая, тщательно выглаженная форма, на груди много медалей и нашивок, а на голове фуражка с темным околышем, на которой все еще оставался вензель царя Николая Второго.

- Я запускал змея! - радостно сказал Михаил отцу. - Он поднялся почти до неба!

- Молодец, - отозвался Галатинов и потянулся к Лизе. - Ангелочек мой! Не поможешь мне взобраться, а?

Елена смотрела, как она помогла отцу забраться в экипаж, пока Михаил стоял со змеем в руках. Она коснулась плеча сына.

- Ну-ка, Михаил. Давай проверим, все ли уложено.

Змея они тоже поместили позади, и Дмитрий закрыл и замкнул крышку багажника. Елена с Михаилом уселись напротив отца с Лизой в красной обитой бархатом середине, они помахали на прощанье Софье, а Дмитрий дернул вожжи, и две каурые лошади стронули экипаж.

Михаил смотрел в овальное окошко, в то время как Лиза рисовала пейзаж, а отец с матерью разговаривали о вещах, которые он едва помнил: весенний праздник в Санкт-Петербурге; поместье, где они жили, когда он родился; люди, имена которых были ему знакомы только потому, что он слышал их раньше. Он смотрел, как медленно вращающееся поле меняется на лес из огромных дубов и вечнозеленых елей, прислушивался к хрусту веток под колесами и копытами лошадей. Сладкий аромат диких цветов заполнил экипаж, когда они проезжали мимо цветущей лужайки, и Лиза оторвалась от рисования, когда Михаил увидел группу оленей на опушке леса. С середины октября и до конца апреля его держали взаперти дома, и он усердно выполнял учебные упражнения, которые давала ему Магда, их с Лизой воспитательница. Сейчас же под неудержимым напором весны чувства Михаила возбудились. Свинцовая тяжесть зимы сползла с земли, по крайней мере на время, и мир, окружавший Михаила, одевался в красивый зеленый наряд.

Они каждый год в мае выезжали на пикник - ритуал, возвращавший их к петербургской жизни. А этом году Дмитрий нашел для них красивое местечко на берегу озера, в часе неторопливой езды от дома Галатиновых.

Озеро было голубым и покрытым рябью от ветра, и когда Дмитрий подогнал экипаж к поляне, Михаил услышал карканье воронов на верхушке громадного кряжистого дуба. Озеро окружал лес, изумрудное запустение, на сотни верст не нарушаемое ни деревьями, ни поселениями. Дмитрий остановил экипаж, подложил камни под колеса, пока Галатиновы выгружали корзинки и расстилали одеяло так, чтобы была видна голубая поверхность, потом повел выпряженных лошадей испить озерной воды.

Они ели копченую ветчину, печеный картофель, ржаной хлеб и имбирные пряники. Одна из лошадей вдруг заржала и нервно забила копытами, но Дмитрий успокоил кобылу, а Федор повернулся лицом к лесу.

- Она чувствует какого-то зверя, - сказал он Елене, наливая ей и себе в стаканы красное вино. - Дети! - предупредил он. - Не уходите от нас слишком далеко!

- Ладно, папа, - сказала Лиза, но уже сбросила туфли и подобрала подол розового платья, чтобы пройтись по воде.

Михаил спустился к ней к озеру и стал выискивать красивые камешки, пока она бродила по отмели. Дмитрий был рядом, он сидел на упавшем дереве и наблюдал, как плывут облака; сбоку от него лежало ружье.

Чарующий полдень продолжался. С карманами, полными камешков, он разлегся на солнечной полянке и наблюдал за отцом и матерью, сидевшими вместе на одеяле и разговаривавшими. Лиза лежала рядом с отцом и спала, и время от времени его рука тянулась, чтобы дотронуться до ее руки или плеча. Михаил совершенно неожиданно понял, что рука отца никогда не дотрагивалась до него. Он не знал, почему, и совсем не понимал, почему в глазах отца светился январский холод, когда они сходились с его взглядом. Иногда он ощущал себя маленьким камешком, лежащим у подножия скалы, в другое время его это не трогало, но сегодня в его душе затаилась обида.

Немного погодя мать положила голову на плечо отца, и они задремали на солнце. Михаил наблюдал за вороном, кружившим над головами, крылья его отблескивали иссиня-черным, затем встал и пошел к экипажу - вынуть змея. Он бегал взад-вперед, отпуская нить, пропуская ее между пальцами, и ветерок попал в шелк, надул его, змей медленно поплыл в воздухе.

Он стал звать родителей, но оба они спали. Лиза тоже спала, прижавшись спиной к боку отца. Дмитрий сидел на упавшем дереве, глубоко задумавшись, ружье лежало у него на коленях.

Змей поднимался выше. Нить продолжала разматываться. Михаил переменил пальцы, чтобы ухватить покрепче. Над верхушками деревьев ветер неистовствовал. Он подхватил змея, заводя его то вправо, то влево, и нить звенела, как струна мандолины. Змей все еще поднимался слишком высоко, в какой-то миг решил мальчик.

Он начал сматывать нить. И вдруг ветер налетел, непонятно откуда, вскинул и в то же мгновение вывернул змея, и нить натянулась, вытянулась и лопнула в нескольких метрах от перекрестья планок.

О, нет! - чуть не выкрикнул он. Змей был подарком матери к его восьмому дню рождения, на седьмое марта. А сейчас он уплывал по милости ветра, уносясь над верхушками деревьев в глушь леса. Он посмотрел на Дмитрия и позвал его на помощь. Но Дмитрий сидел, спрятав лицо в руки, как будто погрузившись в невеселые думы. Остальная семья продолжала дремать, и Михаил подумал про то, как отца раздражает, когда его будят от дремы. Еще через минуту змей скроется за лесом, и решение нужно было принимать сейчас же: стоять так и наблюдать, как он улетает, или бежать за ним в надежде, что он упадет, если ветер ослабнет.

"Дети!" - вспомнилось ему, как сказал отец. - "Не уходите слишком далеко от нас".

Но ведь это был его змей, и если он потеряется, сердце у матери не выдержит. Он опять глянул на Дмитрия, тот не шевельнулся. Драгоценные секунды уходили.

Михаил решился. Он перебежал через полянку и углубился в лес.

Глядя вверх, он видел змея сквозь зеленую листву и переплетение ветвей. Следя за его беспорядочным полетом, он выгреб из кармана пригоршню гладких камней и стал бросать их под ноги, чтобы помечать дорогу обратно. Змей продолжал двигаться, и мальчик тоже.

Спустя две минуты после того, как Михаил покинул поляну, с основной дороги прискакали на лошадях трое. На всех была грязная, заплатанная крестьянская одежда. У одного из них на плече было ружье, а двое других имели револьверы и патронные обоймы на поясах. Они подъехали к месту, где спала семья Галатиновых, и когда одна из лошадей фыркнула и заржала, Дмитрий оглянулся и встал. На лице его выступили капельки пота.

 

* * *

 

Глава 12

Федор Галатинов проснулся, когда на него упали три тени. Он моргал, увидев лошадей и всадников, и, когда он сел, Елена тоже проснулась. Лиза глядела вверх, протирая глаза.

- Добрый день, генерал Галатинов, - сказал главный из всадников, мужчина с длинным худым лицом и кустистыми бровями. - Не видел вас после Ковеля.

- Ковель? Кто... кто вы?

- Я был лейтенантом, Щедрин Сергей. Гвардеец. Меня вы можете не вспомнить, но Ковель вы помните наверняка.

- Конечно, помню. Каждый день вспоминаю. - Галатинов с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. Лицо его стали покрывать красные пятна гнева. - Что все это значит, лейтенант Щедрин?

- Ну, нет, - человек вытянул палец и покачал им из стороны в сторону. - Я теперь просто товарищ Щедрин. Мои друзья, Антон и Данилов, тоже были в Ковеле.

Взгляд Галатинова обежал лица этих двоих: у Антона оно было широкое и с тяжелой челюстью, а у Данилова от левой брови к волосам шел штыковой шрам. Глаза его были холодны и лишь чуть любопытны, как будто рассматривали насекомое под увеличительным стеклом.

- А также с нами и вся остальная рота, - сказал Щедрин.

- Остальная рота?- Галатинов, не понимая, потряс головой.

- Послушайте, - Щедрин вытянул шею, в то время как по лесу пробежал ветер. - Вот они, шепчутся. Послушайте, о чем они говорят. "Справедливости. Справедливости". Вы их слышите, генерал?

- У нас пикник, - жестко сказал Галатинов. - Я бы хотел, чтобы вы, господа, покинули нас.

- Да. Но, пожалуй, именно вы будете тем, кто покинет этот пикник. Что за прекрасная семья.

- Дмитрий! - крикнул генерал. - Дмитрий, сделай предупредительный выстрел над их...

Он повернулся в сторону Дмитрия, и от того, что он увидел, сердце его схватило, как железными когтями.

Дмитрий стоял от них в пятнадцати метрах и даже не вскинул ружье. Он смотрел в землю, опустив плечи.

- Дмитрий! - опять крикнул Галатинов, но уже знал, что ему не ответят. В горле у него пересохло, и он стиснул похолодевшую руку Елены.

- Спасибо за то, что привез их сюда, товарищ Дмитрий, - сказал ему Щедрин. - Твоя услуга будет отмечена и вознаграждена.

Михаилу, пробиравшемуся через лес за змеем, показалось, что он услышал, как крикнул отец. Сердце у него забилось: наверно, отец проснулся и позвал его. Ему наверняка попадет. Но змей уже падал, нитка зацепилась за сучковатую верхушку дуба. Потом ветер потянул ее, и змей опять взмыл. Михаил пробился сквозь густую поросль, по мягкой губчатой массе из опавших листьев и мха, и продолжал следить за змеем. Еще десять метров, и еще двадцать, тридцать. В волосы вцепились колючки, он вырвался, пригнул голову под колючие ветки и бросил еще камешек пометить дорогу назад.

Змей снизился, попал в ветви ели и, дразня, взлетел опять. Потом стал резко подниматься к голубому небу, и когда Михаил смотрел, как он улетает, на лице его были пятна света и тени.

Кто-то шевельнулся в поросли, ближе чем в десятке метров слева от него.

Он стоял очень спокойно, когда змей набирал скорость и поплыл прочь. Тот, кто пошевелился, сейчас замер. В ожидании.

Послышалось еще движение, справа от мальчика. Тихий хруст под тяжестью, придавившей сухую листву.

Михаил сглотнул слюну. Он хотел позвать мать, но она была слишком далеко, чтобы услышать, а он не хотел шуметь.

Тихо. Только ветер шумит среди деревьев.

Михаил уловил запах животного: резкий звериный запах, вонь существа, дышавшего гнилым мясом. Он чувствовал кого-то - кого-то двоих,следивших за ним с разных сторон, и подумал, что если он побежит, то они прыгнут на него сзади. Ему сильно хотелось повернуться и с криком бежать сломя голову через лес, но он подавил это желание; далеко ему не убежать. Нет, нет. Галатиновы никогда не убегают, сказал ему однажды отец. Михаил почувствовал, как капелька пота стекает по его спине. Звери ожидали, что он предпримет, и они были очень близко.

Он повернулся, на дрожащих ногах, и стал медленно уходить назад, отыскивая дорогу по брошенным им камешкам.

Галатиновы никогда не убегают, подумал Федор. Взглядом он окинул поляну. Михаил. Где Михаил?

- Наша рота была перебита под Ковелем. - Щедрин наклонился вперед, руками сжимая луку седла. - Перебита, - повторил он. - Нам приказали бежать через болото на укрепление из колючей проволоки и пулеметов. Вы, конечно, помните это?

- Я помню войну, - ответил Галатинов. - Я помню трагедии, шедшие по пятам друг за другом.

- Для вас - трагедия. Для нас - бойня. Конечно, мы подчинялись приказам. Мы верой и правдой служили царю. Как мы могли не подчиниться?

- В то время мы все подчинялись одним и тем же приказам.

- Да, подчинялись, - согласился Щедрин. - Но некоторые подчинялись им за счет крови невинных людей. Ваши руки все еще в крови, генерал. Я вижу, как с них капает кровь.

- Посмотрите получше. - Галатинов вызывающе двинулся к человеку, хотя Елена пыталась его удержать. - Моя кровь там есть тоже.

- А-а, - кивнул Щедрин. - Так точно. Но, думаю, ее недостаточно.

Елена открыла рот. Антон вынул из кобуры наган и взвел курок.

- Пусть они убираются! - со слезами на глазах крикнула Лиза.Пожалуйста, пусть они уберутся отсюда!

Данилов вынул наган и снял предохранитель.

Галатинов встал впереди жены и дочери, глаза его потемнели от гнева.

- Как вы смете поднимать оружие на меня и мою семью? - он поднял трость. - Дьявол вас побери! Уберите наганы!

- У нас есть прокламация для прочтения, - сказал, не смутившись, Щедрин.

Из седельной сумки он вынул свернутый лист бумаги и развернул его.

- Генералу Галатинову, состоявшему на службе у царя Николая Второго, герою, - он чуть улыбнулся, - Ковеля и командующему гвардейской армией. От оставшихся в живых гвардейцев, от пострадавших и перестрелянных из-за глупости царя Николая и его придворных. Царя у нас тут нет, но у нас есть вы. И, таким образом, дело будет закрыто, к нашему удовлетворению.

Карательный отряд, понял Галатинов. Одному Богу известно, сколько времени они выслеживали его. Он быстро огляделся: выхода не было. Михаил. Где мальчик? Сердце его тяжело колотилось, ладони вспотели. Лиза начала плакать, но Елена молчала. Галатинов посмотрел на револьверы и в глаза людей, целившихся в них. Выхода не было.

- Позвольте моей семье уйти, - потребовал он.

- Ни один из Галатиновых не покинет этого места живым, - ответил Щедрин. - Мы понимаем важность хорошо выполненной задачи, товарищ. Примите это... как ваш личный Ковель.

Он снял с плеча ружье и клацнул затвором, загоняя патрон в магазин.

- Вы, гнусные собаки! - выкрикнул генерал Галатинов и шагнул вперед с намерением ударить человека по лицу тростью.

Антон выстрелил ему в грудь раньше, чем трость поднялась. От треска выстрела нагана Елена и дочь чуть не подскочили, и звук эхом прокатился по поляне, словно гром. Стая воронов взлетела с вершины дерева и захлопала крыльями, улетая в безопасное место.

Силой выстрела Галатинова отбросило назад, он упал коленями в траву. На его груди расплывалось красное пятно. Он задыхался, не находя силы встать на ноги. Елена вскрикнула и упала рядом с мужем, обхватив его руками, как будто могла защитить от следующей пули. Лиза повернулась и побежала к озеру, и Данилов дважды выстрелил ей в спину, прежде чем она пробежала десяток метров. Она свалилась мешком окровавленной плоти и ломаных костей.

- Нет! - крикнул Галатинов, и здоровая его нога подломилась.

Кровь пошла у него изо рта, в глазах сверкнул ужас. Он стал подниматься, Елена не отпускала его.

Щедрин спустил курок ружья, и пуля ударила Галатина в лицо. Осколки кости и брызги мозгов осыпали платье Елены. Содрогающееся тело стало падать навзничь, увлекая за собой Елену, и они упали на корзинки, бутылки с вином и тарелки с остатками пищи. Данилов выстрелил Галатинову в живот, а Антон послал еще две пули ему в голову, в то время как Елена продолжала рыдать.

- О, Господи Боже! - прошептал Дмитрий, закашлявшись, и побежал к озеру, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Михаил услышал ряд последовательных резких трескучих звуков, за которыми последовали вскрики. Он остановился, и звери, кравшиеся по его следам, тоже замерли. Он понял, что это голос его матери. Лицо его от страха сжалось, и он побежал через лес, забыв про опасность за своей спиной.

Кусты цеплялись за его рубашку, пытаясь задержать его. Он выискивал камешки в траве, ботинки его скользили по покрытым мхом камням и тонули по щиколотку в опавших листьях. И тут он вырвался из леса на поляну и увидел трех человек на лошадях и распростертые тела. В зеленой траве отблескивало красным. У него схватило живото, и он увидел, как один из них отвел затвор ружья и прицелился в него...

- Мама! - закричал он, голос его страшно отозвался по поляне.

Антон и Данилов обернулись к мальчику. Елена Галатинова стояла на коленях, с ее белого платья капала кровь, увидев его там, она вскрикнула:

- Беги, Михаил! Бе...

Пуля из ружья ударила ее ниже волос. Михаил увидел, как голова у матери разлетелась.

- Не упустите мальчишку! - приказал Щедрин, и Антон поднял дымившийся наган.

Он уставился, замерев, в черный глаз ствола нагана. Галатиновы никогда не убегают, подумал он. Он видел, как палец человека дернул курок. Сноп огня прыгнул из черноглазого ствола, и он услышал осиное жужжание и почувствовал горячее на левой щеке. За плечом упала срезанная ветка.

- Убейте его, черт возьми! - завопил Щедрин, загоняя другую пулю в патронник ружья, и повернул лошадь.

Данилов целился в Михаила, а Антон вот-вот нажмет на курок второй раз.

Галатинов побежал.

Он развернулся - в ушах звенел крик матери - и рванулся в лес, а пуля ударила в дерево справа и окатила его волосы щепками. Он споткнулся о вьющийся стебель какого-то растения, закачался и чуть не упал. Раздался еще один хлопок, и пуля прошла над головой Михаила, пока он старался удержаться на ногах.

Потом он рванулся быстрее, разрывая подошвами траву и поросль, поскальзываясь на палой листве и продираясь сквозь сплетение колючек. Он свалился в рытвину, вскочил и выкарабкался из нее, углубляясь все дальше в чащобу.

- Езжайте за ним! - крикнул Щедрин остальным. - Мы не можем позволить маленькому поганцу скрыться!

Он вдавил пятки в бока лошади и въехал в лес, Антон и Данилов ехали за ним следом.

Михаил услышал стук копыт. Он взобрался на каменистый холмик и наполовину бегом, наполовину соскальзывая, спустился по крутой его стороне.

- Вон там! - услышал он, как кричал один из них. - Я видел его! Сюда!

Колючки хлестали Михаила по лицу и рвали рубашку. Он смигивал слезы, ноги ныли от усталости. Раздался выстрел и попал в дерево в пяти метрах в сторону.

- Береги патроны, идиот! - скомандовал Щедрин, успев заметить, как мелькнула спина мальчика, прежде чем ветки скрыли его бег.

Михаил бежал, сгорбив плечи, надеясь, что это поможет избежать ожидаемого удара свинцовой пули. В груди жгло, сердце колотилось как молоток по ребрам. Он решился оглянуться. Трое на лошадях гнались за ним, палые листья взметались по их следу. Он опять метнул взгляд вперед, затем влево, и вбежал в густой подлесок, перевитый ползучими ветками.

Лошадь под Антоном попала ногой в кротовую нору. Животное застонало и свалилось, и правое колено Антона тут же раздробилось, разлетелось как перезревший плод, когда он ударился об острый камень. Он завопил от боли, а лошадь дергалась, пытаясь подняться, но Щедрин и Данилов продолжали преследование.

Михаил продирался сквозь заросли, спеша по направлению к оврагу, поросшему кустами. Он ясно сознавал, что его ожидает, если убийцы его поймают, и страх придал ему силы. Ноги скользнули по толстому слою сосновых иголок, и он упал под густые ветви елки, там росло несколько подосиновиков, но тут же вскочил и побежал дальше, а позади услышал ржание лошади и крик:

- Он тут! Спускается по горке!

Впереди был густой лес: тесно растущие ели, густые заросли колючих кустов и поросли кустов с красными ягодами. Он направлялся к кустарнику, надеясь скрыться в нем и пробраться к нижней части оврага, куда всадники не поедут. Он полез в кусты, разводя яркую зелень ободранными руками - и столкнулся лицом с мордой зверя.

Это был волк с темно-карими глазами и гладкой бурой шерстью. Михаил попятился назад, рот его открылся, но крик застыл в горле.

Волк прыгнул.

Пасть разинулась, клыки оскалились у левого плеча Михаила, который свалился на землю. Дыхание Михаила сбилось, как и все остальные ощущения. Клыки волка сомкнулись на плече, готовые разодрать тело и раздробить кости, - как вдруг сзади подскочила продравшаяся сквозь кусты лошадь, несшая Сергея Щедрина, и глаза ее выкатились от страха. Щедрин выпустил из рук ружье и заорал, припав к шее лошади, когда увидел у себя под ногами волка.

Животное отпустило плечо Михаила, плавным изящным движением сделало поворот и вцепилось в брюхо лошади. Лошадь издала придушенный стон и упала на бок, придавив ногу Щедрина.

- Святой Боже! - завопил Данилов, въехавший на лошади на вершину холма.

Спустя пару секунд большой серый волк, бежавший по его следу, прыгнул сбоку на лошадь и, зацепившись за седло, рванул клыками шею Данилова. Он тряс Данилова как тряпичную куклу, грызя его спину и таща из седла наземь. Лошадь оступилась и упала, скатываясь по склону в потоке палых листьев и сосновых игл.

Третий волк, светлый, с голубыми льдинками глаз, подскочил и вцепился в размахивавшую правую руку Данилова. Яростным рывком он сломал ее в локте, и расщепленная кость насквозь прорвала мякоть. Тело Данилова дернулось и скрючилось от боли. Серый волк, вырвавший его из седла, сомкнул челюсти на его глотке и легким нажимом порвал гортань.

Пока Щедрин бился в попытке высвободить ногу, бурый волк принялся рвать лошадиное брюхо. Из распоротой шкуры вывалились петли дымящихся кишок, и лошадь в агонии заржала. Еще один зверь, со светло-бурой, слегка седоватой шерстью, выскочил из кустов и прыгнул к горлу лошади, клыками и когтями распарывая его. Щедрин визжал высоко и пронзительно и, царапая пальцами землю, все еще пытался высвободиться. Всего в нескольких метрах от него сидел Михаил, оглушенный, в полубессознательном состоянии, от раны на его плече тянулись следы крови и волчьей слюны.

Антон с верхушки холма слышал шум схватки и сжимал руками раздробленное колено. Он пытался проползти сквозь чащу, лошадь его билась, не в силах встать со сломанной ногой. Он прополз меньше десятка метров - достаточно, чтобы боль охватила все его тело, - когда два волка поменьше, один темно-бурый, а другой рыжевато-серый, выскочили из леса и вцепились ему в запястья, перекусив кости резкими рывками головы. Антон заорал, призывая на помощь Бога, но в этой дикой местности Бог был на стороне клыков.

Оба волка, действуя слаженно, перегрызли ключицы и лопатки Антона и его ребра. Потом рыжевато-серый вцепился в горло, а темно-бурый зверь зажал в челюстях его голову. Когда Антон стал биться и стонать, превращенный в беззащитную массу плоти, звери порвали ему глотку и раздавили голову, как глиняный горшок.

Щедрин, упираясь руками в землю, немного высвободился из-под судорожно дергавшейся над ним лошади. Из его глаз от ужаса катились слезы, и он, уцепившись за маленькое деревцо, силился окончательно выбраться. Деревцо хрустнуло. Он почувствовал на своем лице медный запах крови, тошнотворное дыхание, и глянул прямо в глотку светло-бурого зверя.

Кровь капала с его клыков. Волк около трех страшных секунд смотрел в глаза человека, и Щедрин всхлипнул:

- Пожалуйста...

Волк подался вперед, стиснул клыками лицо и сорвал с него кожу, будто бы снял маску. Под ней дергались мокрые красные сухожилия и двигались оскалившиеся зубы. Волк вцепился лапами в плечи Щедрина и с радостной дрожью стал заглатывать разодранное в клочья лицо человека. Лишенные век глаза Щедрина торчали из кровавого черепа. Матерый серый волк, поигрывавший мощными мышцами, присоединился к бурому, и горло Щедрина хрустнуло. Серый волк вырвал его нижнюю челюсть и оторвал выпавший язык. Затем светло-бурый зверь завладел головой мертвого, разгрыз ее и стал пировать.

Михаил тихо застонал, борясь с обмороком, его чувства обострились.

Бурый волк, располосовавший ему плечо, повернулся и стал приближаться.

Метрах в трех он остановился, нюхая воздух, пытаясь ощутить запах Михаила. Его темные глаза уставились в лицо мальчика и, казалось, пронзали его насквозь. Шли секунды. Михаил в полубеспамятстве выдержал взгляд, и сквозь кошмар потрясения ему показалось, что зверь этим взглядом спрашивает его, и вопрос этот таков: "Ты хочешь смерти?"

Михаил, продолжая выдерживать проницательный пронзающий взгляд зверя, потянулся вбок и взял в руки обломок ветки. Он поднял его дрожащей рукой, намереваясь ударить волка по голове, если он сунется.

Волк выжидал, недвижно. Глаза его были как бездонные темные водовороты.

И тут неожиданно серый волк жестко цапнул бурого за бок, и смертельный гипноз распался. Бурый волк моргнул, издал фырчащее "у-ф-ф", словно бы признавая свою неправоту, и повернулся продолжить пиршество на останках Сергея Щедрина. Серый разодрал грудину Щедрина, а затем сожрал его сердце.

Михаил побелевшими в суставах пальцами держал обломок ветки. С вершины холма один из зверей, пировавших на трупе Антона, издал низкий вой, быстро нараставший по громкости, разносясь эхом по лесу и сгоняя с деревьев птиц. Светлый голубоглазый волк бросил обгладывать растерзанный торс Данилова и поднял голову по ветру, отвечая таким воем, от которого по спине Михаила пробежала дрожь, и одурманивающий туман мигом выветрился из его головы. Начал завывать светло-бурый зверь, потом бурый волк стал подпевать чарующей гармонии звуков, издаваемых измазанными в крови мордами. Наконец поднял голову серый волк и провыл диссонансно, что заставило других замолчать. Волчье пение изменялось по высоте и громкости, меняло тональность, и уносилось вверх. Потом серый волк резко оборвал свою песнь, и все волки снова занялись конским мясом и человеческой плотью.

Издалека донесся вой, который длился, может быть, секунд пятнадцать, потом стал затихать и смолк.

В глазах Михаила рябило. Он прижал руку к плечу. В разрезе раны мышечная ткань была ярко-розового цвета. Он чуть было не позвал отца и мать, но в памяти снова возникла картина трупов и убийства, и он опять лишился четкости мышления.

Но не настолько, однако, чтобы не сознавать, что раньше или позже стая волков займется им и разорвет его на клочки.

Это была не игра. Это была не сказка, рассказываемая матерью при золотом свете лампы. Это не были сказки Ганса Христиана Андерсена или Эзопа; но была жизнь и была смерть.

Он потряс головой, пытаясь развеять помрачение. Бежать, подумал он. Но Галатиновы никогда не убегают. Нужно бежать... нужно...

Светло-бурый с сединой волк и светлый сцепились друг с другом из-за красного куска печени Данилова. Затем светлый отступил, позволяя заглотить кусок более сильному зверю. Матерый серый волк отдирал куски от лошадиного крупа.

Михаил стал отползать, лежа на спине, отталкиваясь пятками от земли. Он неотрывно следил за волками, ожидая нападения; светлый волк на секунду поглядел на него, голубые глаза засветились, потом снова принялся пожирать конские внутренности. Михаил добрался до чащи, дыхание с хрипом вырвалось из легких, и там, среди кустов боярышника и мелкой поросли, потерял сознание, и глубокий мрак окутал его.

День был на исходе. Солнце садилось. Лес наполнился голубыми тенями, стало холодать. Трупы сжимались, становились исчезающе малыми. Ломались кости, стреляли призраки с наганами, кровавый кошмар возникал вновь как наяву.

Волки наелись до отвала, но все еще продолжали заглатывать куски мяса в свои утробы, чтобы потом их отрыгнуть. Животы у них раздулись, и они стали по одному исчезать в сгущающемся сумраке.

Кроме одного. Большой серый волк нюхал воздух, стоя над телом мальчика. Он тщательно обнюхал кровоточащую рану на плече Михаила и задержался на запекшейся крови и волчьей слюне. Зверь стоял, всматриваясь в лицо Михаила долго и неподвижно, как будто пребывая в глубоком раздумье.

Затем вздохнул.

Солнце почти зашло. Над лесом в темнеющем восточном небе появились слабые пятна звезд. Над Россией повис лунный серп.

Волк наклонился и мордой в запекшейся крови перевернул мальчика на живот. Михаил тихо застонал, потревоженный, потом опять впал в беспамятство. Волк сдавил челюсти, сильно, но мягко, на шее мальчика, поднял без видимого усилия его тело. Зверь пошел по лесу, горевшие янтарем глаза рыскали то вправо, то влево, звериный инстинкт был настороже. За ним волоком тащились ботинки мальчишки, пропахивая в листве две борозды.

 

* * *

 

Глава 13

Где-то и когда-то он слышал хоровой вой. Он звучал сквозь темноту над лесом и холмами, над озером и поляной, на которой среди одуванчиков лежали трупы. Волчье пение взмывало вверх, разбиваясь на нестройные звуки, и опять возвращалось к гармонии. И Михаил слышал свой собственный стон среди грубого соревнования волчьих голосов, когда боль терзала его тело. Он чувствовал пот на своем лице, невыносимое жжение в ране. Он попытался открыть глаза, но веки слиплись от засохших слез. В ноздрях стояла вонь крови и мяса, и он ощутил на лице жаркое дыхание. Рядом что-то ворошилось.

И опять над ним сомкнулась милостивая тьма, и он ускользнул в ее бархатные объятия.

Высокое радостное пение птиц разбудило его. Он знал, что находится в сознании, но на мгновение удивился, не на небесах ли он. Но если бы это было так, Бог залечил бы его плечо, ангелы выцеловали бы горючие слезы с его глаз. Ему пришлось чуть ли не расцеплять веки.

Солнечный свет и мрак. Холодный камень и запах давно высохшей глины. Он уселся, плечо заныло.

Нет, это не рай. Это по-прежнему вчерашний ад. Или, подумал он, возможно, прошло более суток. Светило золотое утреннее солнце, ярко сверкавшее сквозь сплетение веток и стеблей, он видел его через большое овальное окно без стекол. Ветвь дерева заглядывала в окно, вьюны облепляли стены, на которых очертания фигур, державших свечи, превратились в неразличимые тени.

Он посмотрел вверх, мышцы шеи были еще напряжены и болели. Над ним был высокий потолок с пересекавшимися деревянными балками. Он сидел на каменном полу огромного помещения, сквозь окна струился солнечный свет, в некоторых из них еще сохранились осколки темно-красного стекла. Вьюны, опьяневшие от весеннего солнца, украшали стены и свисали с потолка. Через одно из окон просунулась дубовая ветвь, на стропилах ворковали голуби.

Ему стало казаться, что он просто забрался далеко от дома.

Мама, подумал он. Отец. Лиза. Сердце замерло, и новые слезы полились из глаз. Глаза жгло, как будто их опалило. Все мертвы. Все пропало. Он пытался успокоить себя, глядя в пустоту. Все мертвы. Все исчезло. Прощайте все.

Он потянул носом, и в носу защекотало. Тут он опять сел, его сознание обожгло страхом.

Волки. Где волки?

Он может отсидеться тут, в этом месте, решил он. Сидеть тут до тех пор, пока кто-нибудь за ним не придет. Долго сидеть не придется. Кто-нибудь наверняка придет. Разве не так?

Он уловил металлический дух в воздухе и глянул направо. Рядом с ним на камне, покрытом мхом, лежал окровавленный кусок мяса, который мог быть печенью. Возле него лежало с десяток ягод голубики.

Михаил почувствовал, как перехватило дыхание. Крик ужаса застрял в горле. Он откатился от отвратительного дара, стеная, как зверь, нашел угол и забился в него. Его трясло и стошнило остатками съеденного на пикнике.

Никого нет, чтобы прийти сюда, думал он. И никогда не будет. Он задрожал и застонал. Волки были здесь, и они очень скоро могут вернуться. Если он собирается выжить, ему нужно найти дорогу отсюда. Он сидел, съежившись и дрожа всем телом, пока не собрался с силами, чтобы встать. Ноги едва держали и вот-вот могли подвернуться. Но потом он все-таки распрямился и, держась рукой за ноющую рану на плече, неверными шагами вышел в коридор, выложенный мозаикой, с покрытыми мхом статуями без голов и рук.

Слева Михаил увидел выход и вышел через портал. Он оказался в месте, которое могло много лет - десятилетий - назад быть садом. Он зарос и был занесен опавшей листвой и гниющими стеблями цветов, но там и сям какой-нибудь сильный цветок пробивался из почвы. Вокруг еще сохранились статуи, запечатленные в движении, похожие на молчаливых часовых. У развилки тропинок был фонтан из белого камня с чашей, заполненной талой водой. Михаил остановился, опустил в него сложенные пригоршней ладони и напился. Потом плеснул водой на лицо и рану, рваную мякоть зажгло, и от этого по щекам потекли слезы. Но он закусил губу и крепился, потом стал оглядываться кругом, чтобы понять, где же он находится.

Солнце освещало и наводило тени по стенам и башенкам дворца из белого камня. Камни его уже приобрели оттенок обветренной кости, а крыши его минаретов и куполов луковкой были светло-зеленого цвета старинной бронзы. Башенки дворца доходили до верхушек деревьев. Каменные лесенки винтом поднимались к смотровым площадкам. Большая часть окон была разбита, разломана проросшими через них ветвями дубов, но некоторые сохранились; они были застеклены разноцветными стеклышками, образовывавшими что-то вроде мозаики, темно-красные, голубые, изумрудного цвета, фиолетового и желтого. Дворец, опустевшее царство, огородился стенами из белого камня, но не выстоял против леса. Через проходящие в геометрическом порядке дорожки проросли дубы, разрушившие человеческую гармонию вторжением дикой природы. Сквозь трещины в стенах пролезли змеями вьющиеся растения, раздвинув многопудовые камни. Заросли терновника выросли под ногами статуи, сбросили ее, сломав ей шею, и обвили свою жертву. Михаил прошел по зеленому запустенью и увидел впереди погнутые бронзовые ворота. Он пробрался к ним и изо всех сил стал тянуть тяжелую, вычурную металлическую створку. Петли заскрипели. И перед ним предстала другая стена, образованная густым лесом. В той стене ворот не было. И никаких следов, ведущих домой. Ничего, кроме леса, там не было, и Михаил сразу понял, что лес этот мог тянуться на многие версты, и на каждой из них ему могла повстречаться смерть.

Пели птицы, счастливые до глупости. Михаил услышал и другой звук: трепещущий шум, странно знакомый. Он посмотрел на крышу дворца, подняв глаза к верхушкам деревьев. И тут он увидел его.

Нить его змея обмоталась вокруг острого шпиля на вершине купола луковкой. Змей трепетал на ветру, как белый флаг.

Что-то на земле справа от него шевельнулось.

Михаил раскрыл рот, отступил на шаг назад и наткнулся на стену.

За фонтаном, метрах в тридцати, стояла девочка в рыже-бурой одежде.

Она была старше, чем Лиза, вероятно, лет пятнадцати-шестнадцати. Ее длинные белокурые волосы свисали на плечи, она несколько секунд рассматривала Михаила голубыми ледяными глазами, потом молча скользнула к краю фонтана, нагнулась и прильнула губами к воде. Михаил увидел, что она лакала воду языком. Она снова пристально посмотрела на него, потом продолжила пить. Затем вытерла рот рукой, смахнула с лица золотые пряди волос и, выпрямившись, отошла от фонтана. Она повернулась и пошла назад к порталу, откуда вышел ранее и Михаил.

- Подожди! - позвал он.

Она не остановилась и молча скрылась в белом дворце.

Михаил опять был один. Я, должно быть, все еще во сне, подумал он. Сон просто перешел в явь, и все вернулось в дремоту. Но ноющая боль в плече была достаточно реальной, и такой же была острая боль в других ранах. Его воспоминания - они тоже были страшно реальными. И такой же, решил он, должна быть и девочка.

Он крадучись пересек заросший сад и вернулся к дворцу.

Девочки нигде не было видно.

- Эй! - позвал он, стоя в длинном коридоре. - Ты где?

Ответа не было. Он прошел мимо помещения, в котором проснулся. Нашел другие комнаты, кельи с высокими потолками, в большинстве своем без мебели, в других были грубо сколоченные из дерева столы и лавки. Одно помещение оказалось огромной столовой, в ней по давно не тронутым оловянным тарелкам и стаканам шныряли ящерицы.

- Эй! - продолжал звать Михаил. - Я не обижу тебя! - обещал он.

Он свернул в другой коридор, темный и узкий, ведущий вглубь дворца. С серых камней капала вода, стены, пол и потолок покрылись мхом.

- Эй! - крикнул Михаил, голос у него охрип. - Где ты?

- Здесь, рядом, - пришел ответ из-за спины.

Он обернулся, сердце у него замерло, и он вжался в стену.

Говоривший был стройным мужчиной с русыми, подернутыми сединой волосами и запущенной бородой. На нем была такая же рыжевато-бурая одежда, что и на девочке, шкура животного, с которой отскоблили шерсть.

- Из-за чего такой шум? - спросил он с некоторым раздражением в голосе.

- Я... я не знаю... где я?

- Ты здесь, - ответил он, будто бы объяснив этим все.

Кто-то подошел и тронул его за плечо.

- Это новый ребенок, Франко, - сказала женщина.

- Это был твой выбор. Ты и будь помягче. Как можно спать при таком гаме? - Франко рыгнул, резко повернулся и ушел, оставив Михаила лицом к лицу с невысокой полноватой женщиной с длинными рыжевато-каштановыми волосами. Она была старше, чем его мать, решил Михаил. Ее лицо избороздила сеть глубоких морщин. Крепкое крестьянское тело с тяжелыми руками и ногами совершенно отличалось от хрупкой фигуры его матери. Эта женщина напоминала поле с черноземом, таким же, как у нее под ногтями. На ней тоже была одежда из шкуры животного.

- Меня зовут Рената, - сказала женщина. - А тебя?

Михаил не мог говорить. Он прижался к стене, поросшей мхом, боясь шевельнуться.

- Я тебя не укушу, - сказала Рената. Взгляд ее томных темно-карих глаз задержался на раненом плече мальчика, потом вернулся к его лицу. - Сколько тебе лет?

- Се... Нет, не так. Восемь, - вспомнил он.

- Восемь, - повторила она. - А какое имя следует называть, если петь в честь дня твоего рождения?

- Михаил, - сказал он. И слегка вздернул подбородок. - Михаил Галатинов.

- О, а ты - гордый маленький паршивец, правда?

Она улыбнулась, показав неровные, но очень белые зубы; улыбка у нее была сдержанная, хотя и не враждебная.

- Ну, Михаил, кое-кому хочется тебя повидать.

- Кому?

- Кое-кому, кто ответит на твои вопросы. Ты ведь очень хотел знать, куда ты попал, так ведь?

- Я разве... не на небесах? - удалось спросить ему.

- Боюсь, что нет. - Она протянула ему руку. - Пошли, детка. Давай пойдем вместе.

Михаил заколебался. Ее рука ждала его. Волки! - подумал он. Где волки? А затем он подал свою руку, и жесткая рука сжала ее. Она повела его вглубь дворца.

Они подошли к спускавшимся вниз каменным ступенькам, освещенным лучами света, пробивавшимися через окна без стекол.

- Ступай осторожно, - сказала она, и они стали спускаться. Ниже стоял дымный мрак, запустенье коридоров и помещений, пахнувших могилой. Тут и там лежали кучки тлевших сосновых шишек, отмечавших дорогу по катакомбам. По обеим сторонам были кельи, таблички на дверях потускнели от времени. Затем мальчик и женщина вышли из катакомб в большой зал, где на решетке горел костер из сосновых поленьев и едкий дым поднимался в воздух в поисках выхода.

- Вот он, Виктор, - объявила Рената.

На полу, вокруг костра, съежившись, сидели фигуры, на всех было то, что казалось похожим на одежду из оленьих шкур. Они задвигались, поглядели в сторону арочного входа, и Михаил увидел, как у них заблестели глаза.

- Подведи его поближе, - сказал человек в кресле, сидя на границе света от костра и тьмы.

Рената ощутила, как дрожит ребенок.

- Смелее, - шепнула она и подтолкнула его вперед.

 

* * *

 

Глава 14

Человек, названный Виктором, сидел, с нетерпением глядя, как мальчик появляется в красноватом свете. Виктор был покрыт одеждой из оленьей шкуры, высокий воротник ее был из белого меха зимнего зайца. На ногах сандалии из оленьей шкуры, на шее - ожерелье из мелких косточек. Рената встала рядом, держа рукой Михаила за здоровое плечо.

- Его зовут Михаил, - сказала она. - Фамилия...

- Здесь нет фамилий, - оборвал ее Виктор, и тон его голоса выдавал привычку требовать повиновения. Его янтарные глаза блестели отраженным огнем, когда он осматривал Михаила от грязных ботинок до спутанных черных волос. В то же самое время Михаил изучал того, кто, казалось, представлял власть подземного мира. Виктор был крупный мужчина с широкими плечами и бычьей шеей. Голова в форме желудя была лысой, и у него была борода, закрывавшая почти всю грудь. Михаил заметил, что под одеждой на мужчине не было никакого белья. Лицо Виктора состояло из костлявых углов и резких морщин, нос был острый, с оттопыренными ноздрями. Его глубоко посаженные глаза не мигая уставились на Михаила.

- Он слишком юн, Рената, - сказал кто-то другой. - Выбрось его обратно.

Послышался взрыв хохота, и Михаил поглядел на остальных присутствующих. У человека, сказавшего это, - тоже почти мальчика, около девятнадцати-двадцати лет - были темно-рыжие волосы; заглаженные назад и открывавшие юношеское лицо, они свободно росли до плеч. Ему было неудобно поворачиваться, потому что, будучи тонкокостным и хрупким на вид, он почти тонул в своей одежде. Рядом с ним сидела худая молодая женщина, почти одного с ним возраста, у нее были волнистые темно-каштановые волосы и неподвижные серо-стальные глаза. За костром, напротив Михаила, сидела женщина с белокурыми волосами. Неподалеку от нее ссутулился другой мужчина, этому вероятно было лет около тридцати, он был черноволосый, с явно азиатскими монголоидными чертами лица. Позади костра лежала скрючившаяся под кучей одежды фигура.

Виктор наклонился вперед.

- Расскажи нам, Михаил, - сказал он. - Кто были те люди и как ты оказался в нашем лесу?

Нашем лесу, подумал Михаил. Такое было странно слышать.

- Мои... мама и папа, - прошептал он. - Моя сестра. Все они...

- Мертвы, - без эмоций сказал Виктор. - Убиты, судя по их виду. У тебя есть родственники? Люди, которые будут тебя искать?

Дмитрий, было первой мыслью. Нет, Дмитрий был там, у озера, с ружьем в руках и не поднял его против убийц. Поэтому он тоже должен быть убийцей, хотя и молчаливым. Софья? Она одна ни за что не пойдет сюда. Убил ее Дмитрий или она тоже была молчаливой убийцей?

- Я не... - голос у него дрогнул, но он взял себя в руки. - Я думаю, что нет, сударь, - ответил он.

- Сударь, - поддразнил рыжеволосый юноша и снова захохотал.

Взгляд Виктора метнулся в его сторону, глаза сверкнули, как медяки, и смех оборвался.

- Расскажи, Михаил, свою историю, - пригласил Виктор.

- Мы... - это было трудно сделать. Воспоминания резали, как бритвы, и ранили глубоко. - Мы приехали на пикник, - начал он. Потом рассказал про улетевшего змея, револьверные выстрелы, свое бегство в лес и терзавших тела волков. Слезы ползли по его щекам, и в пустом желудке бурчало.

- Проснулся я тут, - сказал он. - И рядом... со мной... было чтото, все окровавленное... Я думаю, что оно от кого-то из тех людей.

- Проклятье! - нахмурился Виктор. - Белый, я же сказал тебе его приготовить!

- Я забыл, как, - ответил рыжеволосый юноша, беспомощно пожимая плечами.

- Надо водить им над огнем, пока оно не подгорит! Тогда кровь не убежит! Что, мне самому надо все делать?

Виктор вновь обратился к Михаилу.

- Но ягоды ты съел, да?

Голубику, вспомнил Михаил. Тут была еще одна странность, он не упоминал про ягоды. Как бы Виктору знать про них, если только...

- Ты их не касался, верно? - человек вздернул свои густые седые брови. - Ну, наверно, я тебя не виню. Этот Белый - круглый дурак. Но тебе нужно чего-нибудь съесть, Михаил. Кушать очень важно для твоего здоровья.

Михаил подумал, что у него от удивления наверное раскрылся рот, но может быть, и нет.

- Сними рубашку, - скомандовал Виктор.

Прежде чем оцепеневшие пальцы Михаила смогли найти маленькие деревянные пуговички, Рената подошла и расстегнула их. Она осторожно отняла рубашку от раны на его плече и сняла ее. Потом поднесла испачканную одежку к своему носу и втянула ее запахи.

Виктор поднялся с кресла, он был высок, около двух метров, и подошел к Михаилу, великан по сравнению с ним. Михаил отступил на шаг, но Рената схватила его за руки и вернула на место. Виктор не слишком нежно взялся за раненое плечо и осмотрел покрытую корочкой и кровоточащую рану.

- Скверно, - сказал Виктор женщине. - Может произойти заражение. Чуть глубже - и он бы не мог пользоваться рукой. Ты что, не понимала, что делала?

- Нет, - созналась она. - Он просто казался достаточно вкусным для еды.

- В таком случае, твое намерение было страшным.

Он надавил на мякоть, и Михаил стиснул зубы, чтобы удержать стон. Глаза Виктора блеснули.

- Посмотрите-ка на него. Он не плачет.

Он еще раз сдавил рану, и из нее потекла густая жидкость. Она пахла скверно. Михаил смигнул слезы.

- Так, ты не очень боишься небольшой боли, правда? - спросил Виктор. - Это хорошо.

Он отпустил плечо мальчика.

- Если ты сможешь подружиться с болью, то у тебя будет друг на всю жизнь.

- Да, сударь, - хрипло сказал Михаил. Он воззрился на мужчину и выпрямился. - Когда... когда я могу уйти домой, пожалуйста?

Виктор проигнорировал этот вопрос.

- Я хочу познакомить тебя с остальными, Михаил. Нашего дурня, Белого, ты знаешь. Рядом с ним его сестра Поля. - Он кивнул в сторону худой юной девушки. - Это - Никита. Монгол. За костром - Олеся. Что скалишь зубы, дорогая?

Светлая девушка слегка улыбнулась, улыбкой голодного.

- Кажется, ты наверняка уже знаком с Франко. Он предпочитает спать наверху. Ты знаешь Ренату и знаешь меня.

Раздался глухой кашель, и Виктор движением руки указал на фигуру, лежавшую под одеждами.

- Андрей сегодня не очень хорошо себя чувствует. Съел что-то нехорошее.

Болезненный кашель продолжался, и Никита с Полей подошли и присели около фигуры.

- Я бы хотел уйти сейчас домой, - настаивал Михаил.

- Ах, да. - Виктор кивнул, и Михаил увидел, как его взгляд затуманился. - Вопрос о доме. - Он прошел назад, к костру, где встал на колени и протянул руки к огню. - Михаил, - тихо сказал он, когда кашель Андрея стих. - Очень скоро ты будешь... - Он остановился, подбирая точное слово. - В интересах удобства, - было то, что он нашел. - В интересах... скажем так... нашей семьи.

- У меня... есть...

Он не закончил. Его семья лежала мертвой, там, на поляне. Рана на плече у него снова заныла.

Виктор сунул руку в костер и вытащил кусок горящей ветки, держа ее в том месте, где она еще не обуглилась.

- Истина похожа на огонь, Михаил, - сказал он. - Она либо оздоровляет, либо разрушает. Но она никогда - никогда - не оставляет то, чего касается, неизменным. - Голова его медленно повернулась, и он уставился на мальчика. - Ты сможешь выдержать пламя истины, Михаил?

Михаил не ответил, не мог ответить.

- Думаю, что сможешь, - сказал Виктор. - Если нет... тогда ты уже был бы мертв.

Он бросил ветку обратно в огонь и встал. Он сбросил сандалии, вытянул из одежды свои жилистые руки, оставив ее висеть на плечах. Закрыл глаза.

- Отойди назад. - Рената оттолкнула Михаила, в голосе ее послышалась резкость. - Дай ему место.

Позади костра Олеся уселась на корточки, ясная блондинка с ногами, светившимися, словно они были выточены из золота. Никита и Поля наблюдали, стоя на коленях по сторонам Андрея. Белый тер рукой губы, его бледное лицо порозовело и горело нетерпением.

Глаза Виктора открылись. Они были мечтательными, остановившимися на чем-то очень далеком - нетронутой пустыне, вероятно, разума. На его груди и лице сверкал пот, как будто он тужился в каких-то внутренних усилиях.

Михаил сказал:

- Чт...

Но Рената резко шикнула на него.

Виктор еще раз закрыл глаза. Его плечевые мышцы задрожали и красновато-бурая одежда с белоснежным заячьим воротником сползла на пол. Потом он прогнул тело вперед, спина изогнулась, и кончики его пальцев коснулись земли. Он глубоко вздохнул, за этим последовало быстрое заполнение легких. Борода его опустилась до земли.

Год назад, в июне, Михаила с сестрой родители возили на поезде на цирковое представление в Минск. Там был артист, чей необычный талант запомнился Михаилу. Гуттаперчевый Человек согнулся точно в такое положение, какое теперь принял Виктор, и позвоночник Гуттаперчевого Человека растягивался с легким хрустом, как будто ступали по веткам. Эти же звуки исходили теперь из позвоночника Виктора, но в следующие несколько секунд стало видно, что вместо удлинения его торс сократился. Мышечные связки обтянули его грудную клетку и сбежали по его ляжкам, как натянутые пучки рояльных струн. Пот блестел на спине и плечах человека, а чернота его волос вдруг стала растекаться по гладкой коже, как облака, наплывающие на летнее поле. Плечи его выгнулись, мускулы заиграли под кожей. Затрещали кости, легкими веселыми щелчками, и послышались звуки, исходившие от сухожилий, изгибавшихся и принимавших другую форму, подобно шарнирам.

Михаил отступил назад, столкнувшись с Ренатой. Она взяла его за руку, и он стоял, наблюдая, как демон ада вырывается из плоти человека.

На темени Виктора появилась короткая серая шерсть, а также на его загривке, на руках и ляжках, бедрах и икрах. Щеки и лоб покрылись шерстью, а борода поползла по шее и груди, как фантастическая лоза. Капли пота стекали с носа Виктора; он весь трещал, вызывая у себя рычание, и стал менять свою форму. Он поднял руки к лицу, и Михаил увидел, что мякоть его пальцев в серой шерсти сморщилась.

Михаил сделал попытку повернуться и убежать, но Рената сказала:

- Нет, - и крепче ухватила его.

Он больше не мог выносить это зрелище, ему казалось, что его мозг лопнет, а то, что вытечет из головы, будет черным, как болотная тина. Он поднял руку и пальцами закрыл глаза - но оставил между ними узенькую щелочку и сквозь нее смотрел, как на стене изменяется образовавшаяся от колеблющегося пламени костра тень Виктора.

Тень пока была еще тенью человека, но быстро становилась похожей на нечто другое. Михаил не мог закрыть ушей; хруст костей и сопротивлявшихся изменению сухожилий чуть не сводил его с ума, а в дымном воздухе стало противно пахнуть псиной и мочой, как в клетке зверя. Он увидел, как исказившаяся тень подняла руки, будто бы в мольбе.

Послышалось короткое неглубокое дыхание. Михаил сжал пальцы. Дыхание стало замедляться и становиться более глубоким, перейдя в хрип, потом, наконец, в ровный шум, как у кузнечных мехов.

- Смотри на него, - сказала Рената.

Слезы ужаса выступили у него на глазах. Он прошептал: Нет... пожалуйста... Не заставляйте меня!

- Я не заставляю. - Рената отпустила его руку. - Смотри, если хочешь. Если нет... то нет...

Михаил снова прижал ладони к глазам. Шум нагнетавших воздух мехов был рядом. Жаром ему обдавало пальцы. Потом шум дыхания стал слабее, потому что существо отступило назад. Михаил дрожал, подавляя рыдание. Истина - как огонь, - подумал он. Он уже ощущал себя грудой пепла, образовавшейся после осознания того, что произошло.

- Я же говорил вам, что он слишком юн, - издевался на весь зал Белый.

Звук этого издевающегося голоса раздул пламя из искорки, жившей среди тепла. Еще осталось кое-что, годное для горения. Михаил сделал глубокий вдох и задержал его, тело его дрожало. Потом он выдохнул и убрал руки от лица.

Не дальше пяти метров сидел покрытый гладкой серой шерстью волк с горящими янтарем глазами, наблюдавший за ним с напряженным вниманием.

- Ох, - прошептал Михаил, и колени у него подогнулись. Он осел на пол, голова у него пошла кругом. Рената двинулась ему на помощь, но волк издал рык, запрятанный глубоко в глотке, и она осталась на месте.

Михаилу пришлось вставать самому. Волк наблюдал, склонив голову набок, пока Михаил вставал на колени, а на большее сейчас он не был способен. Плечо его было сплошной болью, а сознание колыхалось как змей, нуждающийся в привязи для равновесия.

- Глядите на него, - сказал Белый. - Он не знает, что ему делать: плакать или какать.

Волк резко повернулся в сторону Белого, и челюсти его щелкнули в двух сантиметрах перед носом юнца. Ехидная улыбка исчезла с его лица.

Михаил поднялся.

Виктор повернулся к нему и подошел. Михаил сделал единственный шаг к отступлению, потом остановился. Если ему придется умереть, то он соединится с родителями и сестрой на небесах, куда добираться совсем не долго. Он ждал того, чему быть.

Виктор приблизился к нему, остановился, - и обнюхал руку. Михаил не осмелился шевельнуться. Потом, удовлетворенный запахом, волк поднял заднюю ногу и брызнул струей мочи на левый ботинок Михаила. Теплая, кисло пахнущая жидкость попала на штаны Михаила и смочила их насквозь.

Волк выполнил свое дело и отступил назад. Он широко раскрыл пасть, сверкнули клыки, и он поднял морду к потолку.

Михаил, борясь с приступом еще одного обморока, почувствовал, как крепкая рука Ренаты сжала его ладонь. - Пошли, - понудила она его.Он хочет, чтобы ты чего-нибудь поел. Сначала попробуем ягоды.

Михаил позволил ей вывести себя из помещения, ноги его одеревенели. - Теперь все будет хорошо, - сказала она с облегчением. - Он пометил тебя. Это значит, что ты находишься под его защитой.

Прежде чем они далеко отошли от арочного входа, Михаил оглянулся. На стене он увидел кривившуюся от пламени тень, вставшую на ноги.

Рената взяла его под руку, и они пошли вверх по каменным ступеням.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 3
Знаменательное начало

Глава 15

Каменные ступени, - подумал Майкл. Самая подходящая штука, чтобы сломать ногу. Он моргнул - и вернулся из своего путешествия по лабиринтам памяти.

Кругом тьма. Над головой раскрыт белый парашют, свистящий от ветра, играющего в натянутых стропах. Он посмотрел вниз по всем сторонам: никаких признаков зеленой мигалки.

Сломанная нога была бы некстати и явно не тем, с чего следовало бы начинать выполнение задания. Куда-то он опустится? На болотистый луг? На лес? На твердую, выложенную плитами землю, от которой колени у него вывернутся как сладкие тянучки? Он почувствовал, что земля теперь быстро надвигается, и схватился за стропы, слегка согнув ноги в коленях для приземления.

Вот она, - подумал он и напрягся.

Его ботинки ударились о поверхность, которая под его весом провалилась, как гнилая фанера. А затем он свалился на более жесткую поверхность, которая содрогнулась и треснула, но удержала его от дальнейшего падения. Ремни под мышками натянулись, купол зацепился за что-то наверху. Он глянул наверх и увидел неровную по краям дыру, из которой сверкали звезды.

Крыша, догадался он. Он сидел на коленях под крышей из прогнивших дранок. Где-то в ночи залаяли две собаки. Действуя быстро, Майкл отцепил подвесные ремни и освободился от парашюта. Он прищурился и рассмотрел охапки какого-то материала вокруг себя. Он взял его в горсть. Сено. Он попал в амбар с сеновалом.

Майкл поднялся, начал стаскивать вниз купол и втягивать его в дыру. Скорее! - приказал он себе. Теперь он в оккупированной нацистами Франции, в шестидесяти милях к северо-западу от Парижа. Повсюду могут быть немецкие патрули на мотоциклах и бронемашинах, и скоро затрещат передатчики: "Внимание! Около Безанкура приземлился парашютист! Патрулям проехать по всем фермам и деревням!" Очень скоро вокруг может стать горячо.

Майкл сложил на сеновале купол, потом стал прятать парашютный ранец в большой копне сена.

Через несколько секунд он услышал лязг отодвигаемой на двери щеколды. Он застыл в напряжении. Снизу послышался мягкий скрип петель. В амбаре появился красноватый свет. Майкл медленно и бесшумно вынул из ножен нож и в свете фонаря увидел, что балансирует на самом краю сеновала. Еще несколько десятков сантиметров - и он бы свалился. Фонарь покрутился, высвечивая углы. Потом, по-французки: - Месье? Где вы?

Голос был женский, прокуренный. Майкл не пошевелился, но и не убрал нож.

- Почему вы не отвечаете? - спросила она по-французски, требуя от него ответа. Она опять подняла фонарь и снова обратилась к нему живым напевным деревенским нормандским выговором: - Мне сказали ждать вас, но я не подозревала, что вы свалитесь мне прямо на голову.

Майкл только спустя несколько секунд свесил голову с края сеновала. Она была темноволосой и одета в серый шерстяной свитер и черные свободные брюки. - Я здесь, - спокойно сказал он, и она отскочила, повернув фонарь вверх к нему. - Только не в глаза, - предупредил он. Он немного опустила фонарь. Он быстро оглядел ее лицо, квадратный подбородок, резко очерченные скулы, широкие темные брови, под которыми сапфирами светились глаза. У нее было подвижное тело, и выглядела она так, как будто могла быть живее, если потребуется. - Далеко ли мы от Безанкура? - спросил он.

Она увидела дыру в крыше в трех футах от головы этого человека.Поглядите сами.

Майкл так и сделал, просунув в дыру голову.

Меньше чем в сотне ярдов в окнах крытых соломой домишек горел свет, они раскинулись вокруг того, что оказалось большим участком пахотной земли. Майкл подумал, что, когда он выберется из этого переплета, ему следует выразить свою благодарность пилоту С-47 за точность наводки.

- Пойдемте, - настойчиво потребовала девушка. - Нам нужно поместить вас в безопасное место.

Майкл уже собрался спуститься обратно на сеновал, когда услышал жесткое рычание моторов, надвигавшееся с юго-запада. Быстро приближались три ряда огней, шины вздымали пыль проселочной дороги. Патрульные машины, рассудил он. Наверняка набитые солдатами. А сзади медленнее двигалась четвертая, более тяжелая. Он услышал лязг гусениц и понял, похолодев изнутри, что нацисты на случай не надеялись, они пригнали с собой "Панцекампфвален" - танк.

- Слишком поздно, - сказал Майкл. Он наблюдал, как патрульные машины рассыпались веером, окружая Безанкур с запада, севера и юга. Донесся резкий приказ "слезай" по-немецки, и темные фигуры запрыгали с машин, даже не дожидаясь, когда остановятся колеса. Танк, лязгая подъехал со стороны амбара, охраняя восточную окраину деревни. Майкл увидел достаточно, чтобы понять, что попал в ловушку. Он пригнулся к сеновалу. - Как вас зовут? - спросил он девушку-француженку.

- Габриэла, - сказала она. - Габи.

- Порядок, Габи. Я не знаю, какой у вас опыт в таких делах, но вам придется через все это пройти. Кто-нибудь из местных дядей пронацист?

- Нет, здесь все ненавидят этих свиней.

Майкл услышал стрекочущий звук: орудийная башня танка поворачивалась, в то время как машина приближалась к задней стене амбара. Я, пожалуй, спрячусь здесь наверху, - решил он. Когда начинается стрельба, не стойте на пути пуль. Он вынул из кобуры пистолет и вставил в него обойму. - Удачи, - сказал он ей, но свет лампы уже исчез, а с ним и она. Лязгнула закрываемая на двери амбара щеколда. Майкл прильнул к щелке между досками, увидел, как солдаты с фонариками пинками распахивали двери домов. Один из солдат поджег сигнальный факел, который осветил всю деревню ослепляющим светом. Затем нацисты стали под дулами автоматов гуртом выгонять крестьян из домов, выстраивать их вокруг факела. Высокая тощая фигура в офицерской фуражке вышагивала перед ними взад-вперед, а сбоку от него шагала вторая, эта была громадная, с массивными плечами и столбообразными ногами. Гусеницы танка замерли. Майкл посмотрел через пролом в задней стене амбара. Танк остановился менее чем в пятнадцати футах, из него вылезли три человека экипажа и закурили сигареты. У одного через плечо на ремне висел автомат.

- Внимание! - Майкл услышал, что офицер обратился к крестьянам по-французски. Он вернулся к щели, стараясь передвигаться бесшумно. Перед ними стоял офицер, позади него в нескольких шагах огромная фигура. В свете факела были видны пистолеты, винтовки и автоматы. - Мы знаем, что летатель на парашют упал на этот арена, - продолжал офицер, коверкая французский язык. - Мы теперь будем хотеть схватить этот вторгатель в наш территорий! Я спрашивает вас, человеки Безанкур, где есть человек, которого мы хотим заточить в клетка?

Слишком многого хотите, - подумал Майкл и взял пистолет в руку.

Он вернулся к пролому. Экипаж танка похаживал вокруг своей машины, болтая и хохоча, словно хвастливые мальчишки. Нельзя ли с ними разделаться? - подумал Майкл. Он мог пристрелить сначала того, который с автоматом, потом того, кто ближе к люку, чтобы тот не влез в танк и не разнес амбар.

Он услышал низкое рычание еще одного мотора и лязг гусениц. Экипаж танка зашумел и замахал руками, и Майкл увидел, как на пыльной дороге остановился второй танк. Из люка вылезли два человека и стали разговаривать про парашютиста, о котором получили сообщение по радио. - Быстро сделаем из него отбивную! - пообещал один из первого экипажа, сделав сигаретой движение, похожее на сабельный удар.

Лязгнула щеколда на двери амбара. Майкл скрючился у задней стенки сеновала, когда дверь распахнулась и лучи двух или трех фонариков стали тыкать кругом. - Ты пойдешь первым! - услышал он, как сказал один из солдат. Другой гаркнул: - Заткнись, ты, осел! - Люди вошли в амбар, освещая пространство перед собой. Майкл сидел тихо, темной фигурой в тени, палец легонько прижимался к курку пистолета.

В следующие секунды до Майкла дошло, что они не знают, прячется ли он тут или нет. А там, на деревенской площади, офицер кричал: Для всех, кто сожительствует с врагом, будут строгий проникновение! Трое солдат осматривали под сеновалом, разбрасывая пинками банки и инвентарь в доказательство того, что они действительно тщательно обыскивают. Потом один из них остановился и поднял фонарик к сеновалу.

Майкл ощутил, будто его кольнуло в плечо, которое осветило лучом, но потом тот свернул правее. В сторону дыры в крыше.

Он учуял запах пота от страха, и не разобрал, было ли это от немца или от него.

Луч уперся в крышу, стал медленно приближаться к дыре.

Ближе, еще ближе.

- Боже мой! - сказал один из находящихся внизу. - Погляди на это, Руди!

Луч света замер менее чем в трех футах от края дыры. - Что там?

- А вот что, - послышалось звяканье бутылок. - Кальвадо! Кто-то его здесь припрятал!

- Наверно, какой-нибудь местный доходяга. Свиньи! - Луч фонарика двинулся, на этот раз от дыры, он мазнул по коленям Майкла, но Руди уже шагал к бутылкам с яблочной настойкой, которые другой солдат выкопал из укромного места. - Не дайте Харцеру увидеть, что мы взяли с собой это, - предупредил третий солдат, испуганным мальчишеским голосом. Ему явно не больше семнадцати, - подумал Майкл. - Иначе то, что сделает с нами Бутц - и представить невозможно!

- Верно. Давайте, сматываем отсюда, - опять сказал второй солдат. Звякнули бутылки. - Нет, стойте. Нужно разобраться с этим до того, как мы выйдем отсюда. И давайте на всякий случай прочешем здесь.

Но лезть на сеновал они не стали, а воспользовались вместо этого своими автоматами. Майкл вжался телом в стену, холодный пот выступил у него на лице.

Он начал стрелять, выбивая отверстия в стене ниже сеновала. Потом грубым хрипом заговорил второй автомат, посылая пули через пол сеновала. В воздухе полетело сено и куски досок. Третий солдат стрелял выше, тоже по сеновалу, посылая зигзагом струи пуль, отбивавших куски от досок в двух футах справа от Майкла.

- Эй, вы идиоты! - заорал один из экипажа танка, когда шум стрельбы смолк. - Кончайте упражняться по амбарным мишеням. У нас тут канистры с бензином!

- В рот я *** этих эсэсовских сволочей, - выругался Руди спокойным тоном, а затем вместе с двумя другими солдатами покинул амбар с награбленными бутылками кальвадо. Дверь амбара осталась распахнутой.

- Кто здесь мэр? - кричал офицер - Харцер? - голос которого был раздражен и свиреп. - Кто старший? Немедленно выйти вперед!

Майкл еще раз посмотрел в пролом, ища путь к бегству. Он уловил запах лившегося бензина: один из экипажа второго танка, стоявшего на дороге, наливал бензин из канистры в горловину бензобака, рядом стояли еще две канистры.

- Здесь мы поговорим уже по-другому, - сказал кто-то из-под сеновала.

Майкл бесшумно повернулся, присел и стал ждать. Амбар наполнился светом.

- Меня зовут Харцер, - произнес голос. - Это мой напарник Бутц.

- Да, месье, - испуганно ответил старик.

Майкл очистил от сена пулевые отверстия в полу и прильнул к ним.

В амбар вошли пятеро немцев и пожилой седоволосый француз. Трое немцев, солдаты в полевой форме серого цвета и касках, как ведерко для угля, встали у двери, у каждого из них в руках смертельные черные автоматы "Шмайсер". Харцер был тощим мужчиной, державшимся с той неумолимой суровостью, которую Майкл всегда связывал в уме с идеалом нацизма. Как будто ему через зад вставили и продернули до самых лопаток железный шомпол. Рядом с ним стоял человек, которого звали Бутц - огромная толстоногая фигура, которую Майкл видел в свете факела. Бутц был ростом наверное около шести футов и трех дюймов и весом за двести пятьдесят фунтов. На нем была форма адъютанта, на его рыжеватой стриженой голове - серая фуражка, а на ногах кожаные ботинки с подошвой толщиной не меньше двух дюймов. В красноватом свете фонарей, которые держали два солдата, широкое квадратное лицо Бутца было зловещим и уверенным. Лицо убийцы, любящего свое дело.

- Теперь мы одни, месье Жервез. Вам не стоит беспокоиться за других. О них мы тоже позаботимся. - Сено хрустело под ногами Харцера, продолжавшего говорить на ломаном французском: - Нам известно, что летатель на парашют упал здесь. Мы верим, что кто-то в ваша деревня должен быть его связь... э... агент. Месье Жервез, кто мог бы быть этим кем-то?

- Пожалуйста, месье... Я не... я ничего не могу сказать.

- О, не будьте так категоричны. Как ваше имя?

- Ан... Анри. - Старик дрожал. Майкл слышал, как у него стучали зубы.

- Анри, - повторил Харцер. - Я хотел, чтобы вы подумал, прежде чем отвечать. Анри, вы знаете, где упал летатель на парашют и кто тут ему помогает?

- Нет. Пожалуйста, капитан. Я клянусь, что нет.

- Увы, - вздохнул Харцер, и Майкл увидел, как он пальцем показал Бутцу.

Огромный человек сделал шаг вперед и пнул Жервеза в левое колено. Хрустнула кость, и француз вскрикнул, падая на сено. Майкл увидел, как на подошвах ботинок убийцы сверкнули металлические подковки.

Жервез обхватил колено и застонал. Харцер наклонился. - Вы сказали, не подумав, верно? - Он постучал по седоволосой голове. - Воспользуйтесь мозгами! Где упал летатель на парашют?

- Я не могу... о, Боже... я не могу...

Харцер произнес: - Дерьмо, - и отступил назад.

Бутц нанес тяжелый удар по правому колену старика. Кости хрустнули со звуком пистолетного выстрела, и Жервез взвыл от боли.

- Мы еще не научил вас, как думать? - спросил Харцер.

Майкл почуял запах мочи. Мочевой пузырь старика не выдержал. Запах боли тоже стоял в воздухе, словно горьковатый привкус свирепого урагана. Он почувствовал, как под кожей у него заныли мускулы и пелена пота стала покрывать его тело под маскировочной одеждой. Превращение могло вот-вот произойти, стоит ему захотеть. Но он остановил себя на самом краю неистовства: что это может дать? "Шмайсеры" располосуют его с такой же легкостью, что и человека, а при такой расстановке солдат у него нет возможности расправиться со всеми тремя людьми и двумя танками. Нет-нет, с некоторыми вещами человек справится лучше, и это одно из его "я" лучше знало свой предел. Он постарался расслабиться, чтобы снять напряжение, предвещавшее превращение, и почувствовал, как оно спало и отошло от него, словно колкое облачко.

Старик всхлипывал и молил о пощаде. Харцер сказал: - Мы некоторое время подозревал, что Безанкур - центр шпионов. Мой работа заключается в том, чтобы их разыскать. Вы понимаете, что это есть мой работа?

- Пожалуйста... больше не бейте меня, - шептал Жервез.

- Мы собираемся вас убить. - Это была констатация факта, без каких-либо эмоций. - Мы собираемся вытащить ваш труп наружу, чтобы показать другим. Потом мы опять будем задавать наши вопросы. Понимаете, ваша смерть в действительности будет спасать жизни, потому что кто-то скажет. Если никто не скажет, мы сожжем всю вашу деревню. - Он кивнул Бутцу.

Майкл напрягся, но здесь ничего сделать было нельзя.

Рот старика открылся от страха, он попытался отползти на своих раздробленных ногах. Бутц пнул его в ребра, раздался треск, как от прогнившей бочки, и Жервез завыл и ухватился за сломанные ребра, которые впились в его тело. Следующий пинок подкованного сапога попал старику в ключицу, и она с хрустом сломалась. Жервез дернулся как рыба на гарпуне. Бутц продолжил пинать ногами, добивая старого француза каблуками насмерть, действуя медленно и с продуманной методичностью пинок в живот, чтобы отбить внутренности, каблуком по руке, чтобы раздробить пальцы, пинок в подбородок, чтобы выбить челюсть, зубы посыпались как пожелтелые игральные кости.

- Это моя работа, - проговорил Харцер в истекающее кровью изувеченное лицо. - Мне за нее платят, понимаете?

Бутц пнул старика в горло и перебил гортань. Жервез стал задыхаться, и Майкл увидел, что лицо Бутца вспотело от усилий, этот человек не улыбался, черты его лица были словно бы высечены из камня, но в его светло-голубых глазах светилось удовольствие. Майкл неотрывно смотрел на лицо Бутца. Ему хотелось взглядом прожечь его до мозгов.

Жервез в последней безумной попытке попытался поползти к двери. На сене оставался кровавый след. Несколько секунд Бутц дал ему ползти, а потом встал правой ногой на середину спины старика и сломал его позвоночник, как палку метлы.

- Вытащите его наружу. - Харцер повернулся и быстро пошел к остальным крестьянам и к солдатам.

- Я нашел серебряный! - Солдат поднял зуб. - Может, у него есть еще такие?

Бутц пнул дрожащее тело сбоку в голову, вылетело еще несколько зубов. Солдат наклонился, разыскивая в сене серебро. Потом Бутц вышел вслед за Харцером, а двое солдат ухватили Жервеза за ноги и выволокли труп из амбара.

Майкл остался в темноте, в ноздрях его стоял запах крови и ужаса. Он дрожал, на затылке у него поднялись волосы. - Внимание! - услышал он крик Харцера. - Ваш мэр отделился от жизни и оставил вас одних! Я намерен задать вам два вопроса и хочу, чтобы вы тщательно подумал, раньше чем отвечать...

Хватит, - подумал Майкл. Настала пора ему самому задавать вопросы. Он встал, подобрался к пролому. Бензиновый запах стал еще гуще. Человек на втором танке доливал из канистр остатки. Майкл понял, что надо действовать, и действовать сейчас. Он встал у дыры, вылез на крышу и там пригнулся.

- Где упал летатель на парашют? - спрашивал Харцер. - И кто ему помогает?

Майкл прицелился и выстрелил.

Пуля пробила канистру с бензином, которую держал человек. При этом произошло одновременно две вещи: бензин выплеснулся из канистры на одежду человека, и от пулевого отверстия брызнули искры. Крик Харцера оборвался.

Канистра взорвалась, и танкист вскочил, превратившись в факел.

Пока человек дико прыгал и огонь голубым пламенем охватил лужицу вокруг горловины бензобака танка, Майкл разобрался с еще тремя танкистами, стоявшими у самого амбара. Один из них заметил вспышку из дула пистолета и поднял свой автомат. Майкл попал ему в шею, и автомат выпустил в небо веер трассировочных пуль. Другой был готов уже вот-вот прыгнуть в люк головой вперед. Майкл выстрелил, но пуля отскочила от металла. Он выстрелил второй раз, и тогда человек вскрикнул и, ударившись спиной, свалился с борта танка на землю. Майкл отметил, что в обойме его "Кольта" осталось три патрона. Оставшийся танкист побежал, ища, где бы укрыться. Майкл спрыгнул с крыши.

Он приземлился на танке возле главного люка, от удара ноги у него загудели. Он услышал, как Харцер вызывал пулеметчика и приказывал солдатам окружить амбар. Люк был все еще открыт, край его был вымазан кровью немца. Майкл уловил движение справа, почти за спиной у себя, и развернулся, когда солдат выстрелил из винтовки. Пуля прошла у него между колен и срикошетила от крышки люка. Майклу некогда было прицеливаться, но ему это делать и не пришлось, потому что в следующее мгновение разрывы пуль ударили немца в грудь и подкинули его, после чего он рухнул на землю.

- Лезь внутрь, - крикнула Габи, держа в руках дымящийся "Шмайсер", который она забрала у первого застреленного Майклом немца.Скорее! - она подскочила, ухватившись за металлическую ручку, и подтянула себя на танк. - Вы что, не понимаете по-французски? - рассердилась Габи, глаза ее горели злобой. Выстрелила винтовка, две пули отскочили, взвизгнув, от танковой брони, и дальше уговаривать Майкла не потребовалось. Он прыгнул в люк и ниже, в тесную кабину, где горела красная лампочка. Габи последовала за ним, потянулась и захлопнула люк, потом заблокировала его.

- Туда, вниз, - Габи толкала его глубже внутрь танка, и он уселся в неудобное кожаное сиденье. Перед ним был щит с циферблатами и показателями приборов, что-то типа рукояти ручного тормоза и несколько рычагов. На полу были разные педали, а перед самым лицом - узкая смотровая щель, справа и слева тоже были щели, и сквозь левую он увидел танкиста, горевшего на земле около второго танка, другой человек, высовывавшийся из танкового люка, кричал: - Повернуть башню вправо на шестьдесят шесть градусов!

Башня танка с курносой пушкой стала плавными рывками поворачиваться. Майкл приставил дуло пистолета к смотровой щели и нажал на курок, вырвав кусок из плеча человека. Немец сполз назад в танк, но башня продолжала поворачиваться.

- Давай, заводи! - закричала Габи, в ее голосе послышался страх. - Тарань его!

Пули щелкали по бронированным бортам танка как нетерпеливые удары кулаков. Майкл встречался с танками такого типа в Северной Африке и знал, как им управлять с помощью рычагов, которые переключали передачи и скорости гусениц - но сам он раньше никогда танк не водил. Он бесполезно искал, как его завести, и тут рука Габи скользнула вниз перед его носом, нажала на кнопку стартера, послышалось жужжание, затем молотящий, стучащий рев, за которым последовал глухой выхлоп. Танк затрясло, мотор заработал. Майкл нажал ногой на то, что показалось ему педалью газа, дернул этим рычаг переключения передач и отпустил отжатую Габи педаль сцепления. Это был не прогулочный "Седан" модели "Ягуар". Шестерни со стуком вошли в зацепление, и танк рванул вперед, откинув голову Майкла на мягкий подголовник. Сверху над ним, на месте заряжающего, Габи сквозь свою щель увидела, как на танк запрыгнули люди, направила в нее ствол "Шмайсера" и полила пулями две пары немецких ног.

Майкл выжал педаль газа до пола и дернул на себя один из рычагов. Гусеница справа остановилась, а левая продолжала вращаться, разворачивая танк вправо, но это было не то направление, на которое рассчитывал Майкл, поэтому он вернул этот рычаг в исходное положение и оттянул другой. На этот раз остановилась левая гусеница, а правая закрутилась, резко повернув танк влево, в сторону врага. Танк дрожал, но подчинялся антигитлеровской коалиции точно так же, как и "Оси". Майкл увидел, что башня второго танка вот-вот уставится прямо на них.

Он отжал сцепление. Пушка второго танка плюнула огнем. Послышался предупреждающий о смерти вскрик француженки, и волна печного жара обдала сквозь щель лицо Майкла. На мгновение он потерял всякое представление о происходящем, не зная, разорван ли он на миллион кусков или нет, - и тут раздался взрыв, где-то в поле в трехстах ярдах за Безанкуром.

У него не было времени переживать и уж точно для испуга. Он отпустил педаль сцепления, и танк продолжил поворот влево. Гусеницы взметывали фонтаны земли. А затем смотровую щель заполнил второй танк, из пушка на его башне все еще курился дымок.

- Ящик позади тебя, - закричала Габи. - Залезь в него! - Пулеметные пули с визгом отскакивали от башни, заставляя Габи инстинктивно пригибаться.

Майкл засунул в ящик руку и вытащил металлическую кассету. Габи потянула за рычаг, повернула другой, раздался звук и открылись металлические полозки. - Вставляй сюда! - сказала она, помогая ему заправить кассету в канал затвора пушки. Затем с треском захлопнула затвор, на лице ее показались капельки пота. - Держи ровнее! - сказала она ему и дернула другой рычаг. Что-то зажужжало, началось взведение ствола.

Второй танк начал пятиться, его башня готовилась для второго выстрела. Майкл поставил рычаги в нейтральное положение и двинулся ровным курсом, направляясь прямо к чудовищу. Из люка показалась голова человека, что-то кричавшая, что именно, Майкл из-за грохота двигателя разобрать не мог. Однако он догадался, что это был приказ развернуть башню на девяносто девять градусов. Для них это будет смертельный выстрел.

Пушка поворачивалась, ища цель.

Майкл собрался было снова отжать сцепление и тормоз, но остановил себя. Они могли и на этот раз ожидать, что он остановится. Он стал давить на газ, шальная пуля ударила в край смотровой щели справа, осыпав его искрами.

- Держать курс ровно! - предупредила Габи и потянула за красную планку с надписью "фойерн" - "огонь".

Майкл подумал, что одновременно произошли две вещи: его барабанные перепонки вылетели из головы наружу, а кости выскочили из суставов. И в то же мгновение понял, что его неудобства были чепухой по сравнению с теми, которые испытал экипаж второго танка.

Во вздыбившемся красном столбе взрывов и пламени Майкл увидел, как с другого танка начисто срезало башню, словно скальпелем бородавку. Ее пушка все же выстрелила, поскольку была заряжена, башня дважды перевернулась в воздухе и шмякнулась в пыль. Из туловища чудовища с волями выпрыгнули два человеческих факела, уже обреченные на смерть.

Майкл ощутил запахи пороха и обгоревшего мяса. Из другого танка вырвался еще один взрыв, раскидавший звенящие куски железа. Майкл дернул за один из рычагов, сворачивая влево, чтобы промчаться мимо разодранного каркаса.

Немецкие солдаты с криком убегали с дороги танка. Сквозь смотровую щель Майкл увидел две фигуры. - Огонь! Огонь! - орал Харцер с "Люгером" в руках, но всякое подобие порядка было нарушено. В нескольких шагах позади него Бутц безучастно наблюдал за происходящим.

- Вот он, сукин сын! - сказала Габи. Она вытянула руки, отвинтила люк и отбросила его крышку, прежде чем Майкл смог удержать ее. Она высунула голову и плечи, прицелилась из "Шмайсера" и отстрелила Харцеру голову. Его тело сделало три шага назад, прежде чем свалиться, а Бутц плашмя бросился на землю.

Сзади ревел мотор танка. Майкл ухватил Габи за ногу и втащил ее назад. Она захлопнула люк, из дула "Шмайсера" шел голубой дымок. - Через поле! - сказала она ему, и он повел танк прямо вперед, переключившись на максимальную передачу.

Майкл сурово улыбнулся. Он был уверен, что только капитан Харцер мог бы понять, что это была работа не только Габи.

Взметая гусеницами густую желтую пыль, танк грохотал по полю, удаляясь от деревни и беспорядочных вспышек винтовочных выстрелов.Они будут двигаться по нашему следу на патрульных бронемашинах, - сказала Габи. - И, наверно, уже вызывают подкрепление. Нам лучше бы выбраться из отсюда, пока можно.

У Майкла возражений не было. Он достал еще один снаряд из деревянного ящика за его сиденьем и заклинил им педаль газа. Габи вылезла наверх через люк, ожидая, когда Майкл присоединится к ней, затем швырнула свой "Шмайсер" и прыгнула. Он спрыгнул спустя пару секунд и впервые наконец-то ступил на землю Франции.

На какое-то мгновение он в пыли потерял ее из виду. Затем заметил какое-то шевеление слева, и ошеломленная Габи в испуге открыла рот, когда он бесшумно появился сзади нее и стиснул ее руку. Она автоматом указала вперед. - Лес находится там. Вы можете бежать?

- Всегда, - ответил он. И побежал в сторону деревьев, располагавшихся примерно в тридцати ярдах от них. Через некоторое время Майкл сбавил шаг, чтобы не вырваться от нее далеко вперед.

Они без затруднений достигли леса. Стоя между деревьями, Майкл и Габи смотрели на то, как прошли две патрульные бронемашины, следуя за танком на почтительном расстоянии. Танк уведет их по меньшей мере на несколько миль.

- Приветствуем вас во Франции, - сказала Габи. - Вы верите в знаменательное начало, да?

- Любое начало, если я остался в живых, знаменательно.

- Поздравлять себя пока рано. Нам еще предстоит долгий путь.

Она повесила "Шмайсер" на плечо и подтянула ремень. - Надеюсь, что у вас выносливое сердце - я хожу быстро.

- Постараюсь не отставать, - пообещал он.

Она повернулась, вся сосредоточенная и целеустремленная, и стала тихо продвигаться по лесной поросли. Майкл держался футах в двенадцати позади, вслушиваясь в звуки, доносившиеся до них. За ними не гнались; после того как Харцер был убит, солдаты потеряли всякую инициативу и никто не торопился прочесывать лес. Майкл вспомнил человека в начищенных и подкованных сапогах. Убить старика было легким делом. Ему было интересно, как поведет себя Бутц против более серьезного соперника.

Что же, жизнь полна неожиданностей.

Майкл шел за молодой француженкой, и лес укрывал их.

 

* * *

 

Глава 16

После часа быстрой ходьбы в юго-западном направлении, в течение которого они пересекли несколько полей и дорог - все это время Габи держала "Шмайсер" наизготовку, а уши Майкла настороженно прислушивались к звукам - она сказала:

- Тут мы подождем.

Они находились среди деревьев, росших вдоль опушки леса, и Майкл увидел перед собой одинокий фермерский каменный домик. Он был полуразрушен, крыша его провалилась, уничтоженная, вероятно, случайной бомбой союзников, снарядом из мортиры или эсэсовскими карателями, охотившимися на партизан. Даже земля вокруг дома обуглилась от огня, от сада остались лишь несколько обгоревших пеньков.

- Вы уверены, что мы там, где следует быть? - спросил ее Майкл. Вопрос был бессмысленным, и ее холодный взгляд сказал ему об этом.

- Есть определенный график, - объяснила она, усаживаясь на корточки и кладя "Шмайсер" на колени. - Мы не сможем попасть внутрь раньше, чем через... - Она замерла, пока смотрела на светящиеся стрелки своих наручных часов. - Двенадцать минут.

Майкл встал рядом с ней на колени, пораженный ее способностью ориентироваться. Как она смогла найти это место? Конечно, по звездам, если только она не знала маршрут наизусть. Но хотя они были явно в том месте, где им полагалось быть в условленное время, здесь поблизости не было никаких других ориентиров, кроме одинокого разрушенного фермерского домика. - Вы, должно быть, имеете какой-то опыт обращения с танками, - сказал он.

- По правде говоря, нет. Просто у меня был любовник-немец, который был командиром танкового экипажа. От него я научилась всему.

Майкл поднял брови. - Всему?

Она быстро глянула на него, потом опять отвела взгляд в сторону; его глаза казалось светящимися, как стрелки ее часов, и они смотрели не мигая. - Это необходимо, чтобы я... выполняла свои обязанности на благо страны, - сказала она, слегка неуверенно. - Этот человек обладал сведениями о грузовиках с конвоируемыми. - Она чувствовала, что он смотрит на нее. - Я делала то, что от меня требовалось. Не больше.

Он кивнул. "Этот человек" - сказала она. Ни имени, ни чувств. Эта война была такой же безжалостной, как перерезанное горло. - Я сожалею о том, что произошло в деревне. Я...

- Забудьте об этом, - прервала его она. - Вы в том не виноваты.

- Я видел, как умирал старик, - продолжил он. Конечно, ему и раньше приходилось видеть смерть. Много раз. Но холодная аккуратность ударов носков и каблуков Бутца все еще заставляла его внутренне содрогаться. - Кто тот человек, который убил его? Харцер называл его Бутцем.

- Бутц был телохранителем Харцера. Эсэсовский натасканный убийца. Теперь, когда Харцер мертв, они, вероятно, приставят Бутца к какому-нибудь другому офицеру, наверно на восточном фронте. - Габи помолчала, заглядевшись на хрупкое мерцание луны на стволе "Шмайсера".Старик Жервез был моим дядей. Он был последним моим кровным родственником. Мои мать, отец и два брата были убиты нацистами в 1940 году.Это было сказано без эмоций, просто как факты, безо всякого намека на чувство. Чувства, - подумал Майкл, - выжжены из нее, как жизнь из этого сада.

- Если бы я об этом знал, - сказал Майкл. - Я бы...

- Нет, вы бы не, - резко сказала она. - Вы бы сделали именно так, как сделали, иначе бы ваша миссия закончилась и вы были бы мертвы. Мою деревню сожгли бы дотла в любом случае и все люди были бы казнены. Мой дядя знал о риске, на который шел. Он был человеком, приведшим меня в подполье. - Ее взор встретился с его. - Ваша миссия - важное дело. Потеря одной, двух или жизней целой деревни значение сейчас не имеет. У нас более значительная цель. - Она отвела взгляд от его мерцающих проницательных глаз. Если повторять это еще и еще, то смерть и в самом деле показалась бы не большим, чем просто бессмыслицей, подумала она. Но где-то в глубине своей опаленной душе она в этом сомневалась.

- Пора идти внутрь, - сказала Габи, еще раз проверив по часам время.

Они пересекли поляну, Габи со "Шмайсером" наготове, а Майкл нюхая воздух. Он ощущал запах сена, сгоревший травы, яблочно-винный аромат волос Габи, но никакого потного духа кожи, который мог бы означать солдат, спрятавшихся с засаде. Пока Майкл следовал за Габи в разрушенный крестьянский дом, он уловил следы странного запаха смазки. Металлический дух, - подумалось ему. Смазка на металле? Она вела его через свалку ломанных досок и камней к куче золы. Он опять уловил масляный металлический запах, вокруг этой кучи золы. Габи опустилась на колени и засунула в золу руки. Майкл услышал, как заскрипели металлические петли. Зола была вовсе не золой, а искусно разрисованной и уложенной резиновой массой. Пальцы Габи нашли смазанный маховик, который она повернула на несколько оборотов вправо. Потом она вытащила руку, и он услышал скрипы задвижек, открываемых под дверью крестьянского дома. Габи встала. Медленно открылся люк, крышка которого была замаскирована кучкой пепла. Смазка блестела на металлических петлях и шестернях, под землею уходили деревянные ступеньки.

- Входите, - сказал по-французски худой молодой паренек и жестом показал Майклу лезть по ступенькам вниз, в буквальное подполье.

Майкл влез в люк, сразу же за ним последовала Габи. Другой человек, на этот раз постарше, с сильно поседевшей бородой, стоял в конце прохода, держа фонарь. Первый человек закрыл люк и повернул закрывающий изнутри маховик, затем набросил три засова. Коридор был узкий и с низким потолком, и Майклу пришлось пригибаться, пока он шел за человеком с фонарем.

Они пришли к следующей лестнице, ведшей вниз, на этот раз каменной. Землистые стены состояли из кусков грубого древнего камня. У основания лестницы было большое помещение и несколько коридоров, змеившихся в разных направлениях. Что-то вроде средневековой крепости, решил Майкл. С кабелей над головой свисали лампочки, обеспечивавшие сумрачное освещение. Откуда-то доносилось жужжание, похожие на шум работающих швейных машинок. В этом помещении на большом столе в свете ламп лежала карта, Майкл приблизился к ней и увидел улицы Парижа. Раздался шум голосов, в другой комнате разговаривали люди. Стучала пишущая или шифровальная машинка. В помещение вошла привлекательная пожилая женщина с папкой-регистратором в руках, которую она поместила в один из нескольких шкафов. Она быстро глянула на Майкла и вернулась обратно, к своим занятиям.

- Ну, леди, - сказал кто-то по-английски визгливым голосом. - Вы не шотландка, но вы подойдете.

Майкл услышал за несколько секунд до этого тяжелые шаги, поэтому не был застигнут врасплох. Он повернулся и встретился с рыжебородым гигантом в шотландской юбке.

- Пирл Мак-Каррен - к вашим услугам, - сказал человек с шотландской картавостью, в прохладном воздухе подземелья у него изо рта вырывались брызги и пар. - Король Шотландской Франции. Которая находится между этой стеной и противоположной, - добавил он и затрясся от смеха. - Эй, Андре! - сказал он человеку, несшему фонарь. - Как насчет стаканчика доброго вина для меня и моего гостя, а? - Человек вышел из комнаты в один из коридоров. - На самом деле его зовут как-то иначе,сказал Мак-Каррен Майклу, прикрывая рот ладонью, будто поверяя большой секрет. - Но я не могу произнести большинство их кличек, поэтому всех их я зову просто Андре, а?

- Я понял, - сказал Майкл и вынужденно улыбнулся.

- У вас были небольшие неприятности, так ведь, а? - обратил МакКаррен внимание на Габи. - В последний час подлецы забили все радиоканалы. Они чуть не сели вам на хвост?

- Чуть, - ответила она по-английски. - Мой дядя Жервез мертв. - Она не стала дожидаться выражений сочувствия. - А также и Харцер и еще немного нацистов. Наш коллега - малый не промах. Мы также угнали у них танк - "Панцеркампфвален-2" с опознавательными знаками 12-го танкового дивизиона СС.

- Хорошая работа. - Он нацарапал пометку в блокноте, оторвал листок и нажал на маленький звонок рядом со стулом у стола с картой. - Не помешает дать знать нашим друзьям, что парни из танковой дивизии СС рыщут поблизости. Эти машины, "двойки", старого образца, они должны оставлять характерные следы. - Он передал листок с пометкой женщине, приносившей ранее папку-регистратор, и она опять заспешила выйти.Сочувствую насчет твоего дяди, - сказал Мак-Каррен. - Он проделывал дьявольски нужную работу. А до Бутца ты не добралась?

Она покачала головой. - Харцер был более важной мишенью.

- Ты совершенно права. И все же на душе кошки скребут, когда знаешь, что этот здоровенный сукин сын жив и все еще бьет людей ногами. Как говорит пословица... - его светло-голубые глаза на луноподобном с тяжелой челюстью лице цвета дуврского известняка остановились на Майкле. - Подходите поближе и поглядите на петлю, в которую вы собираетесь сунуть свою шею.

Майкл обошел стол и встал рядом с Мак-Карреном, который возвышался как башня по меньшей мере на три фута над ним и казался широким как амбарная дверь. На Мак-Каррене был коричневый свитер с заплатами на локтях и темно-синяя с зеленым шотландская юбочка, расцветки полка Ночной Дозор. Волосы у него были несколько темнее, чем неухоженная борода, ярко-оранжевая с кремниевыми искорками. - Наш приятель Адам живет здесь, - Мак-Каррен ткнул толстым пальцем в лабиринт бульваров, авеню и извилистых улочек. - Здание из серого камня на Рю Тоба. Дьявол, а ведь все они из серого камня, а? Как бы то ни было, а он живет в доме номер восемь на углу. Адам - писарь, работает в штате младшего немецкого офицера, который обеспечивает поставки для нацистов во Франции - продуктов, одежды, писчей бумаги, горючего и патронов. Можно узнать многое про войска по тому, чем их снабжает высшее командование. - Он пробарабанил пальцами по лабиринту улиц. - Адам каждый день ходит на работу вот этим маршрутом. - Майкл смотрел, как его палец проследовал по Рю Тоба, повернул на Рю Сен-Фарж, а затем остановился на авеню Гамбетта. - Здание находится здесь, окружено высокой оградой с колючей проволокой по ее верху.

- Адам еще работает? - сказал Майкл. - Даже несмотря на то, что гестапо уже известно о том, что он - шпион?

- Верно. Хотя я сомневаюсь в том, что они дают ему что-нибудь, кроме того, чтобы просто чем-то занять его. Смотрите сюда. - Мак-Каррен взял регистратор, лежавший рядом с картой, и раскрыл его. В нем были зернистые увеличенные черно-белые фотографии, которые он передал Майклу. Это были снимки двух мужчин, одного в костюме и галстуке, а другого в легкой куртке и берете. - Эти люди гестапо следуют за Адамом повсюду. Если нет этих, то обязательно есть другие. У них квартира в доме напротив его, и они следят за ним все время. Мы также вынуждены предположить, что они подключились к телефонным проводам и могут прослушивать все звонки к нему. - Взгляд Мак-Каррена встретился со взглядом Майкла. - Они выжидают, понимаете.

Майкл кивнул. - Ждут, чтобы подбить одним камнем двух птиц.

- Верно. И может, по двум этим птицам они надеются найти и само гнездо, чтобы в критический момент вывести нас из дела. Во всяком случае, они уловили, что Адам о чем-то знает, и наверняка не хотят, чтобы информация вышла наружу.

- Вы знаете что-нибудь о том, чем бы это могло быть?

- Нет. И никто в подполье этого не знает. Как только гестапо узнает, что человек что-то знает, чем бы это ни было, они вцепляются в него, как клещи в терьера.

Седоволосый француз, которого Мак-Каррен назвал Андре, принес запылившуюся бутылку и три бокала. Он поставил их рядом с картой Парижа и потом вышел, а Мак-Каррен налил вино в один из бокалов Майклу, потом Габи и себе. - За уничтожение нацистов, - сказал он, поднимая свой бокал. - И в память о Анри Жервезе. - Майкл и Габи присоединились к его тосту. Мак-Каррен быстро проглотил вино. - Итак, вы понимаете наши проблемы, парниша? - спросил Мак-Каррен. - Гестапо держит Адама в невидимой клетке.

Майкл отхлебнул терпкое вино и поизучал карту. - Адам каждый день ходит на работу и возвращается домой по одной и той же дороге? спросил он.

- Да. Могу дать, если вам нужно, расписание.

- Нужно. - Взгляд Майкла следил за пересекающимися улицами. - Мы должны подойти к Адаму в то время, когда он идет на работу или на свою квартиру, - решил он.

- Про это забудьте. - Мак-Каррен плеснул себе в бокал еще немного вина. - Об этом мы уже думали. Мы собирались подъехать на автомобиле, укокошить гестаповских сволочей и вытащить его из этого проклятого места, но...

- Но, - прервал Майкл, - вы поняли, что любой из гестаповцев застрелит Адама, особенно из тех двоих, следящих за ним постоянно, и вам никогда не убрать его из Парижа живым, даже если он все-таки выживет при выкрадывании. И к тому же, тот, кто будет в автомобиле, скорее всего окажется изрешечен пулями или схвачен гестапо, которое не будет слишком заигрывать с подпольщиком. Правильно?

- Более или менее, - сказал Мак-Каррен, пожимая массивными плечами.

- Так как же можно войти в контакт с Адамом на улице? - спросила Габи. - Любой, кто даже на долю секунды остановит его на улице, будет немедленно схвачен.

- Я пока не знаю, - сознался Майкл. - Но мне кажется, что мы должны сделать это в два этапа. Сначала мы должны насторожить Адама, что кто-то прибыл, чтобы помочь ему. Второй этап будет состоять в том, чтобы вывезти его, и это может оказаться... - он тихо хмыкнул. - Весьма хитрым делом.

- Верно, - сказал Мак-Каррен. Он отставил бокал и потягивал бургундское из бутылки. - Это то, о чем я и мои однополчане из Ночного Дозора говорили четыре года назад в Дюнкерке, когда нацисты выжали наших с побережья. Мы говорили, что хитро будет вытащить нас отсюда, но мы сделаем это. Ради Бога. - Он горько улыбнулся. - Да, большинство из них лежит под шестью футами земли, а я еще во Франции. - Он глотнул еще, потом со стуком поставил бутылку на стол. - Мы уже много раз повсякому прикидывали на этот счет, мой друг. Любой, кто доберется до Адама, будет схвачен гестапо. Точка.

- У вас, конечно, есть его снимок, - сказал Майкл. Габи открыла другую папку и представила ему черно-белую фотографию - фас и профиль, вроде снимков на удостоверениях личности, - неулыбчивого хрупкого блондина на середине четвертого десятка лет, изнуренной, выжатой внешности, в круглых очках с проволочной оправой. Адам представлял собой тип человека, совершенно не видного на фоне обоев, в нем не было никаких особых примет, ничего характерного, ничего, кроме лица, которое обычно забывается сразу после того, как его увидят. Бухгалтер, подумал Майкл. Или банковский кассир. Майкл пробежал отпечатанное на французском языке досье на агента под кодовым именем Адам. Рост пять футов десять дюймов. Вес сто тридцать шесть фунтов. Одинаково владеет обеими руками. Хобби: коллекционирование марок, садоводство и опера. Родственники в Берлине. Одна из сестер в...

Майкл вернулся назад, к слову "опера". - Адам ходит в парижскую Оперу? - спросил он.

- Постоянно, - ответил Мак-Каррен. - У него не кучи денег, но большую часть их он тратит на эту театральную чепуху.

- У него ложа на троих, - сказала Габи, начиная понимать, куда клонит Майкл. - Мы можем узнать точно, какая именно ложа, если нужно.

- Мы можем передать записку через какого-нибудь приятеля Адама?

Она на мгновение задумалась, но потом покачала головой. - Нет. Слишком рискованно. Насколько мы знаем, все они не друзья, а просто гражданские вольнонаемные, которые снимают место в той же ложе. Любой из них может работать на гестапо.

Майкл вернулся к фотографии Адама, чтобы как следует изучить каждый дюйм этого бесцветного невыразительного лица. За ним, подумал он, заперто что-то очень важное. Он чуял это так же верно, как ощущал запах бургундского в дыхании Пирла Мак-Каррена и мускусный запах пороха на коже Габи. - Я найду способ побеседовать с ним, - сказал Майкл.

- При свете дня? - Мак-Каррен поднял на него растрепанные огненно-рыжие брови. - Под наблюдением нацистов?

- Да, - ответил Майкл с уверенностью. Он несколько секунд выдерживал взгляд Мак-Каррена, и шотландец замычал и отвел глаза. Как он будет выполнять свою задачу, Майкл еще не знал, но способ должен быть найден. Он бы не для того прыгал из проклятого аэроплана, рассудил он, чтобы смириться и вернуться назад только поэтому, что положение оказалось невозможным. - Мне нужно удостоверение личности и пропуск на проезд в автомобиле, - сказал он. - Я не хочу, чтобы меня забрали до того, как я попаду в Париж.

- Идите за мной, - Мак-Каррен жестом показал ему на коридор, ведущий в другую комнату, где на треноге стоял фотоаппарат и двое человек работали за столом, тщательно ретушируя последние штрихи на поддельных нацистских пропусках и удостоверениях личности. - С вас сделают снимок, и мы изготовим вам удостоверение соответствующей давности, - объяснил Мак-Каррен. - Ребята тут - старые умельцы в таких делах. Идите сюда. - Он прошел в следующую комнатушку, где Майкл увидел полки с различной нацистской формой, полевой серой и темно-зеленой, фуражками, касками и обувью. Три женщины сидели за швейными машинками, пришивая пуговицы и знаки различия. - Вы будете офицером по связи, ответственным за эксплуатацию телефонных линий. К тому времени, когда вы будете выходить отсюда, вы будете знать все о линиях немцев и во сне сможете наизусть перечислить свои узлы и их размещение. На их изучение вам дается два дня. За это время немчики должны успокоиться. В Париж вы поедете с водителем. Одним из моих Андре. У нас есть прекрасный блестящий штабной лимузин, спрятанный неподалеку отсюда. Большой босс говорит, что вы знаете немецкий язык, поэтому тронетесь в восемь часов - вот все, что я могу вам сказать. - Он выудил карманные часы и открыл крышку. - Значит, у вас есть еще четыре часа, чтобы помыться и немного поспать. Мне кажется, вы в этом нуждаетесь.

Майкл кивнул. Четырех часов сна будет для него достаточно, и ему хотелось смыть с лица маскировочную раскраску и пыль.

- А душ у вас тут есть?

- Не совсем. - Мак-Каррен слегка улыбнулся и глянул на Габи, вошедшей вслед за ними. - Это место было сооружено римлянами, давно, еще когда Цезарь был большой шишкой. Они любили ванны. Габи, не возьмешься ли ты поухаживать за нашим другом?

- Сюда, - сказала Габи и пошла из комнаты, а Майкл следовал в нескольких шагах за ней.

- Габи? - Мак-Каррен подождал, пока она остановится и посмотрит на него. - Ты проделала там просто чертовски хорошую работу.

- Мерси, - ответила она без всякого намека на удовольствие от похвалы. Ее сапфирно-голубые глаза, изумительные на ее пыльном точеном лице, остановились на Майкле Галатине. Они смотрели на него с холодным профессиональным уважением. Уважение одного убийцы другим, подумал Майкл. Он был рад тому, что они воюют на одной стороне. - Идите за мной, - сказала она ему, и он пошел по сырому подземному коридору.

 

* * *

 

Глава 17

- Вот для вас ванна, - сказала ему Габи, и Майкл остановился, разглядывая каменный бассейн футов пятнадцати по диагонали и четырех футов в глубину, заполненный водой, в которой плавали опавшие листья и трава. - Вот вам мыло, - сказала она и бросила ему твердый белый брусок с деревянной полки, на которой также висело несколько выглядевших поношенно, но чистых полотенец. - Мы налили эту воду всего лишь пару дней назад. - Она показала ему на большой каменный желоб, выступавший из стены над ванной. - Надеюсь, мытье в воде, в которой уже принимали ванну, не вызывает у вас возражений?

Он улыбнулся как можно элегантнее. - Если только это все, для чего ею пользовались.

- Нет, для этого у нас есть нечто другое.

- Коммунальные удобства? - сказал Майкл, и вдруг Габи стащила с себя свой заношенный свитер и стала расстегивать блузку. Он смотрел, как она раздевалась, не зная, как это воспринимать, и она посмотрела на него, снимая блузку, из-под которой показался лифчик. - Надеюсь, вы не возражаете, - сказала она и, не прекращая раздеваться, достала за спиной и расцепила лифчик. - Мне тоже нужно вымыться. - Лифчик упал, ее груди полностью обнажились.

- О, нет, - сказал Майкл. - Нисколько.

- Я рада. А если бы даже вы и возражали, мне все равно. Некоторые мужчины... представляете ли... стесняются мыться с женщинами.Она сняла ботинки и носки и стала расстегивать брюки.

- Не представляю, - ответил Майкл, скорее себе, чем ей.

Он снял шапочку и расстегнул парашютный комбинезон. Габи без колебаний сняла последнее белье и совершенно голая пошла к ступенькам, спускавшимся под воду. Она спустилась по ним, и Майкл услышал, как у нее сперло дыхание, пока вода подходила до уровня бедер и живота. Ключевая вода, подумал он. Подаваемая через систему древнеримских труб к тому, что служило общественной баней, вероятно, в своего рода храме. Габи сделала последний шаг, вода накрыла ее грудь, и наконец она выдохнула воздух, который задерживала в легких. Здесь внизу было весьма прохладно, чтобы окунаться, но ему не улыбалось ехать в Париж, не имея еще два дня возможности вымыться. Он переступил через свое сброшенное белье и пошел к ступенькам. От холодной воды у него тут же свело лодыжки, потом колени... ну, такое ощущение не забывается.

- Сводит тело, - сказал Майкл, стиснув зубы.

- Потрясающе. Вы, должно быть, привычны к холодной ванне, да? Прежде чем он ответил, она дошла до центра бассейна и окунулась с головой. Затем быстро выскочила и отвела руками свои густые черные волосы с лица на затылок.

- Пожалуйста, мыло?..

Она поймала брошенный им кусок и стала намывать волосы. От мыла пахло салом и овсянкой, оно явно не было сортом, покупаемых в парфюмерных салонах.

- Вы быстро соображали там, в Безанкуре, - сказала она ему.

- Не особенно. Я просто использовал имевшиеся возможности.

Он присел в воду по горло, пытаясь привыкнуть к холоду.

- Вы часто так делаете? - спросила она, с ее волос падали мыльные хлопья. - Используете возможности?

- Это единственное, что я умею. - "Волчий способ", - подумал он.Брать, что дают.

Габи намылила себе руки, плечи и груди, движения ее были скоры и расчетливы, а не медлительно-соблазняющими.

Здесь ждать нечего, - подумал Майкл.

Габи просто механически действовала. Казалось она совершенно не думала о том, что ее плотное крепкое тело было менее чем в семи футах от него, и эта ее незаинтересованность - ее уверенность в том, что она может справиться с любой проблемой, если та возникнет - заинтриговала его. Но от холодной воды возникла только дрожь, а не пробуждение желания. Майкл наблюдал, как она намыливала спину, сколько могла достать, но не попросила его помылить остальное. Потом она намылила лицо, еще раз окунулась и вынырнула с розовыми щеками. Затем бросила мыло ему.

- Ваша очередь.

Майкл соскреб со своего лица маскировочную краску. Грубое мыло щипало кожу.

- Свет, - сказал он и кивнул в сторону двух ламп, свисавших на проводах на стене. - Как вы снабжаетесь электричеством тут, внизу?

- Мы подключились к линии, идущей на особняк в двух милях отсюда, - сказала Габи. Она слегка улыбнулась, на ее волосах все еще была мыльная пена. - Нацисты используют его как командный пункт. - Она еще раз ополоснула волосы, смывая остатки мыла, хлопья поплыли от нее как кружевные гирлянды. - Мы не пользуемся электричеством с полуночи до пяти часов утра, и расходуем его не слишком много, чтобы они не заметили.

- Очень плохо, что у вас нет нагревателя воды.

Майкл намочил голову и волосы, окунувшись в воду, затем намылил и вымыл из волос песок. Он еще раз поскреб грудь, руки и лицо, смыл мыло и заметил, что Габи рассматривает его очищенное от красок лицо.

- Вы не англичанин, - решила она после нескольких секунд изучения его без маскировочной раскраски.

- Я - британский гражданин.

- Возможно, так оно и есть... но вы не англичанин.

Она подступила к нему ближе. Он чувствовал естественное благоухание ее чистой плоти, и ему вспомнился яблоневый сад, цветущий белым цветом под весенним солнцем.

- Я видела многих англичан, захваченных немцами в 1940 году. Вы не выглядите таким, как они.

- И как же они выглядят?

Она пожала плечами. Придвинулась на фут-другой ближе. Его зеленые глаза могли бы загипнотизировать ее, если бы она позволила, поэтому она стала глядеть на его губы.

- Я не знаю. Может... они словно дети, занятые игрой. До них не доходило, с чем они столкнулись, когда попытались воевать с нацистами. Вы похожи... - Она запнулась, на ее груди задержалась холодная вода. Она попыталась выразить то, о чем подумала. - Вы, похоже, воюете как будто очень давно.

- Я был в Северной Африке, - сказал он.

- Нет. Это не то, что я имею в виду. Вы похожи... как будто ваша война тут. - Габи прижала пальцы к своему сердцу. - Ваша битва она где-то внутри, да?

Теперь была его очередь отвести взгляд, потому что она видела слишком глубоко.

- Разве так не у всех? - спросил он и пошел в воде к ступенькам. Пора было обсушиться и отправляться на задание.

Электрические лампочки мигнули. Раз, еще раз. Они потухли до красноватого свечения, потом совсем, и Майкл остановился в темноте, холодная вода колыхалась у бедер.

- Воздушный налет, - сказала Габи; он услышал в ее голосе дрожь и понял, что она боится темноты. - Немцы отключили электричество!

Послышался далекий приглушенный шум, как будто сквозь подушку ухнул молот, или взорвалась бомба, или выстрелила пушка большого калибра, подумал Майкл. За этим последовали другие взрывы, более ощутимые, чем слышимые, под ногами Майкла вздрагивали камни.

- Сейчас может стать намного хуже, - на этот раз она не могла скрыть страха в голосе.

- Всем держаться! - прокричал кто-то по-французски из другого помещения. Раздался удар, тряхнуло, и Майкл услышал как звонко треснуло перекрытие, точно выстрелило. Осколки камня посыпались в воду. То ли близко над головой упала бомба, то ли зенитная батарея методично сплошь простреливала небо. Римская пыль забила Майклу ноздри, и следующий взрыв, показалось, ударил в пятидесяти ярдах от его головы.

Горячее, дрожащее тело прижалось к нему. Габи вцепилась в его плечи, и Майкл обвил ее руками.

Вокруг них в воду сыпались обломки камней. Шесть или семь штук, размером с гальку, упали Майклу на спину. Еще один взрыв заставил Габи прижаться к нему теснее, пальцы ее вцепились в его тело, и во временные затишья между взрывами он слышал, как она вздыхает и постанывает в ожидании падения следующей бомбы. Он стоял с напряженными мышцами и гладил Габи по мокрым волосам, пока на землю падали бомбы и гремели зенитные орудия.

Потом все затихло, и целую минуту слышались только звуки их дыхания. Сердца их колотились, и Майкл ощущал, как тело Габи вздрагивало от ударов сердца. В другом помещении кто-то закашлял, и голос МакКаррена прокричал: - Кто-нибудь ранен?

Отвечали различные голоса, сообщая, что раненых нет.

- Габи? - позвал Мак-Каррен. - Ты и бритт в полном порядке?

Она попыталась ответить, но ноздри и глотка у нее были забиты пылью и она чувствовала, что готова отключиться. Она ненавидела темноту, ощущение заточения в малом пространстве, и молотом грохотавшие взрывы, которые возбудили воспоминание о страшных мгновениях четыре года назад, когда она и ее семья сидели в подвале, пока самолеты "Люфтваффе" в щепки разносили деревню.

- Габи? - с легкой нервозностью прокричал Мак-Каррен.

- С нами все в порядке, - спокойно сказал Майкл. - Просто немного потрясло.

Шотландец издал вздох облегчения и продолжил поверку.

Габи не могла справиться с дрожью. Ее вызывала и холодная вода, и собственная стылая кровь. Она держала голову на плече мужчины, и внезапно ей пришло в голову, что она не знает - да и не должна знать - его настоящее имя. Это было одним из правил игры. Но она ощущала запах его тела сквозь запах носившейся в воздухе древней пыли и подумала на мгновенье - нет, конечно, такого не могло быть - что от его кожи несло едва уловимым духом зверя, похоже на то, как пахнет от животных. Это не было неприятно, просто... по-другому, она не могла точно выразить, как.

Электрические лампочки замигали. Зажглись и погасли, зажглись и погасли, когда кто-то - немецкая рука - поворачивал выключатели, дававший электрический ток. Затем они зажглись и остались гореть, хотя и тусклым желтоватым светом.

- Все успокоилось, - сказал Майкл, и Габи посмотрела ему в лицо. Казалось, что его глаза слегка светились, как будто вобрали в себя весь имевшийся свет, и это испугало ее, хотя она не могла в точности понять, почему. Этот мужчина был другим; было в нем что-то неопределимое. Она встретилась с ним взглядом, пока время измерялось ударами сердца, и ей показалось, что в глубине зеленых глаз она увидела какую-то вспышку - промелькнувшую единичную частичку света, как огонь сквозь заиндевевшее стекло. Она ощутила жар его тела, пар, начинавший выходить изо всех пор его кожи, и хотела было заговорить о чем-то, сама не заня о чем, но четко осознала, что когда голос ее зазвучит, в нем будет дрожь.

Майкл заговорил первый, своим телом. Он отвернулся, пошел вверх по ступенькам к полке с полотенцами, взял одно для себя и другое для нее.

- Вы замерзнете до смерти, - сказал он Габи, предлагая полотенце как приманку, чтобы она вышла из холодной воды.

Она вышла, и Майкл ощутил как отзывалось его тело, пока вода открывала ее груди, затем низ живота и заблестевшие бедра. А потом она стояла перед ним, вода капала с нее, черные волосы были мокры и прилизаны, и Майкл мягко обернул ее полотенцем. В горле у него сдавило, но он все же решился сказать:

- Мне надо бы сейчас отдохнуть, - сказал он, глядя ей в глаза. - У меня была беспокойная ночь.

- Да, - согласилась Габи. - У меня тоже.

Она затянулась в полотенце и за ней на полу оставались мокрые следы, когда она шла к своей одежде и собирала ее.

- Ваша комната - вниз по этому коридору. - Она показала в его сторону. - Она через второй проход справа. Надеюсь, вы не возражаете против раскладушки, но одеяло хорошее и толстое.

- Это звучит прекрасно. - Он мог заснуть и на земле, когда уставал, и знал, что уснет через две секунды после того, как уляжется на раскладушку.

- Я зайду за вами, когда будет пора вставать, - сказала она ему.

- Я на это надеюсь, - ответил он, суша волосы.

Он слышал ее шаги, когда она покидала помещение, а когда опустил полотенце, Габи уже не было. Потом он насухо вытер тело, собрал одежду и пошел по коридору, указанному ею. На полу около второго прохода была свеча в бронзовом подсвечнике и коробка спичек, и Майкл задержался, чтобы зажечь фитиль. Он вошел, держа перед собой свечу, в свою комнату, которая оказалась древним помещением с сырыми стенами, в котором проживала только узкая, к его досаде, и выглядевшая неудобной раскладушка, и была металлическая палка в стене, с которой свисали несколько плечиков для одежды. Майкл развесил свою одежду; от нее пахло потом, пылью и выхлопом немецкого танка с примесью паленого мяса. Майкл подумал, что после того, как закончится война, он мог бы подрабатывать на своем чутье, быть может, у изготовителей парфюмерии. Однажды на лондонской улице он нашел белую женскую перчатку и уловил на ней запахи бронзовой цепочки от ключей, чая с лимоном, духов "Шанель", сладкого землянистого благоухания дорогого белого вина, дух испарений от нескольких мужчин, отдаленный намек на аромат застаревшей розы и, конечно, запах резиновых покрышек "Данлоп", которые проехали по перчатке, лежавшей на дороге. Накопив с годами опыт, он понял, что для него обоняние - такое же мощное чувство, как и зрение. Его способность была, конечно, еще сильнее, когда он проходил через превращение, но многое от нее входило и в его жизнь как человека.

Майкл расправил на раскладушке одеяло и лег на нее. Перекладина впилась ему в спину, но ему приходилось спать и на более острых вещах. Он примостился под одеялом, а потом задул свечу и лег головой на подушку, набитую гусиным пухом. Тело его устало, но разум бодрствовал, как зверь, мечущийся за решеткой. Он уставился во тьму и вслушивался в звуки медленно капавшей с потолка воды.

"Ваша битва - она где-то внутри", сказала Габи. "Да?"

Да, - подумал Майкл. И к нему вновь пришло то, над чем он размышлял каждый день и каждую ночь, с тех пор, как был ребенком в российском лесу: "Я не человек. Я не животное. Кто я?"

Ликантроп. Слово, пущенное психиатром, который изучал буйных пациентов в палатах умалишенных, глаза которых застывали при свете полной луны. У крестьян России, Румынии, Германии, Австрии, Венгрии, Югославии, Испании и Греции для таких были разные названия, но все они сводились к одному смыслу: оборотень.

Не человек. Не животное, - думал Майкл. Тогда кто же я в глазах Божьих?

О, здесь в гуще мыслей был еще один образ. Часто Майкл представлял себе Бога как громадного белого волка, скачущего по заснеженной равнине под небесами, излучающими звездный свет, и глаза Божьи были золотистыми и очень ясными, а белые клыки Божьи были очень, очень острыми. Бог мог чуять ложь и измену сквозь небесный свод и вырывал сердца у неверных и съедал их, истекающими кровью. И нельзя было скрыться от холодной справедливости Бога, Короля Волков.

Но как тогда человеческий Бог относился к ликантропу? Как к смертельно вредному или как к чуду? Майкл конечно, мог только рассуждать, но он одно знал твердо: очень редко бывало так, что ему не хотелось бы стать на всю жизнь зверем и бегать свободным и диким в зеленых просторах Божьих. Две ноги были для него оковами, четыре ноги позволяли ему летать.

Теперь пора было спать, набираться сил к предстоящему утру и работе. Многое предстоит узнать, многого надо опасаться. Париж был красивым капканом с зазубренными челюстями, который мог переломить и человеческую и волчью шею с одинаковой легкостью. Майкл закрыл глаза, переходя от наружной тьмы к внутренней. Он слушал, как капает вода кап... кап... кап... Он набрал до предела полные легкие воздуха, тихо выпустил его и отключился от этого мира.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 4
Превращение

Глава 18

Он сел и прислушался к тому, как вода капает со стен из древних камней. Зрение его застилали дремота и дурманящая лихорадка, но посреди помещения тлел небольшой костер из сосновых веток, и при его красноватом свете Михаил увидел фигуру стоявшего над ним человека. Он сказал первое, что пришло ему в голову: - Папа?

- Я тебе не отец, мальчик. - Это был голос Виктора, говорившего с оттенком скрытого раздражения. - Ты меня так больше не называй.

- Мой... папа, - Михаил моргнул, стараясь вглядеться. Над ним возвышался Виктор, одетый в оленью шкуру с воротником из белого зайца, его седая борода спускалась на грудь. - Где... моя мама!

- Мертва. Все они мертвы. Ты об этом и сам знаешь; почему же ты упрямишься, зовешь духов?

Мальчик прижал руку к лицу. Он обливался потом, но внутри у него все было ледяным, будто снаружи его тела был июль, а в крови - январь. Суставы его ломило, будто тупым топором перерубали ствол из железного дуба.

Где я нахожусь? - думал он. - Папа, мама, сестра... где они?

К нему стали возвращаться из потускневшей памяти: пикник, выстрелы на поляне, тела, лежащие на обрызганной красным траве. И люди, гнавшиеся за ним, стук копыт, следующий за подростком по пятам. Волки. Волки. Тут его сознание затуманивалось, и воспоминания убегали, как дети от кладбища. Но глубоко внутри своего сознания он знал, где находится - в лабиринтах белого дворца, - и знал, что человек, стоявший перед ним, словно король варваров, был и более, и менее, чем человек.

- Ты с нами уже шесть дней, - сказал Виктор. - Ты ничего не ешь, даже ягоды. Ты хочешь умереть?

- Я хочу домой, - ответил Михаил слабым голосом. - Я хочу к маме и папе.

- Теперь твой дом здесь, - сказал Виктор.

Кто-то яростно закашлялся, и Виктор глянул своими пронзительными янтарными глазами туда, где, укрытая одеждами, лежала фигура Андрея. Кашель перешел в задыхающийся хрип, и тело Андрея выгнулось.

Когда звуки, порождаемые смертельной болезнью, затихли, Виктор обернулся к мальчику.

- Слушай меня, - приказал он и уселся перед Михаилом на корточках. - Ты скоро заболеешь. Очень скоро. Тебе понадобятся все силы, если хочешь после этого выжить.

Михаил держался за живот, который вздулся и горел. - Я и теперь болен.

- Это еще что, будет гораздо хуже. - Глаза Виктора светились в красноватом свете как бронзовые монеты. - Ты - тощий доходяга, - резюмировал он. - Разве твои родители не кормили тебя мясом?

Он не ожидал ответа, а схватил Михаила за подбородок искривленными пальцами и задрал лицо мальчика повыше, чтобы на него попало больше света от костра.

- Бледный, как молоко, - сказал Виктор. - Ты не сможешь выдержать! Это уж точно.

- Выдержать что, сударь?

- Выдержать превращение. Ту болезнь, которая приближается к тебе. - Виктор отпустил его подбородок. - Тогда можешь не есть. К чему понапрасну переводить вкусную еду? Тебе ведь и так конец, верно?

- Я не знаю, сударь, - сознался Михаил и вздрогнул от холода, пронизавшего его до костей.

- Зато я знаю. Я научился отличать сильные тростинки от слабых. В нашем саду слабых полно. - Виктор показал наружу, в сторону от помещения, и на Андрея накатился еще один приступ кашля. - Все мы рождаемся слабыми, - сказал Виктор мальчику. - Нам приходится учиться, как стать сильными, иначе мы гибнем. Это - элементарные факты жизни и смерти.

Михаил обессилел. Он подумал про тряпку на палке, которой, он однажды видел, Дмитрий мыл экипаж, и почувствовал себя таким же, похожим на эту швабру. Он опять лег на подстилку из травы и соснового лапника.

- Мальчик? - сказал Виктор. - Ты что-нибудь понимаешь в том, что с тобой происходит?

- Нет, сударь. - Михаил закрыл глаза и крепко зажмурил их. Лицо у него было как будто сделано из расплавленного свечного воска, в который он, бывало, опускал палец и смотрел, как он застывает.

- Они никогда не знают, - сказал Виктор, скорее самому себе. - Тебе что-нибудь известно про микробы? - он опять обратился к мальчику.

- Микробы, сударь?

- Микробы. Бактерии. Ты знаешь, что это такое? - Он снова не стал ждать ответа. - Посмотри на это. - Виктор сплюнул на ладонь и поднес ладонь со слюной к лицу Михаила.

Мальчик послушно смотрел на нее, но ничего, кроме слюны, не увидел.

- Они тут, - сказал Виктор. - Смертельный вред - и чудо. Они прямо тут, на моей руке!

Он убрал руку и Михаил увидел, как он слизывает слюну обратно.

- Во мне их много, - сказал Виктор. - Они у меня в крови и во внутренностях. В моем сердце и легких, кишках и мозгу.

Он постукал по своему лысому темени.

- Все во мне кишит ими, - сказал он и напряженно посмотрел на Михаила. - Точно так же, как сейчас и в тебе.

Михаил не был уверен, что понял, о чем говорил этот человек. Он опять уселся, в голове у него шумело. Холод и жар попеременно охватывали его тело, злобные соперники в пытках.

- Они были в слюне Ренаты! - Виктор коснулся плеча Михаила, где к его воспалившейся, с гнойными краями ране была повязкой из листьев прижата приготовленная Ренатой мазь из какой-то коричневой травы. Это было не больше, чем мимолетное прикосновение, но боль от него заставила Михаила содрогнуться и задержать дыхание.

- Они теперь в тебе, и они либо убьют тебя, либо... - Он запнулся и пожал плечами. - Научат тебя истине.

- Истине? - Михаил потряс головой, озадаченный и с затуманившимся сознанием. - О чем?

- О жизни. - Его дыхание жгло лицо мальчика и отдавало кровью и сырым мясом.

Михаил увидел крошки чего-то красного в его бороде, в которой также застряли частички листьев и травы.

- Живешь ты в сказочном сне или в кошмаре - это зависит от точки зрения. Можно называть ее и бедой, болезнью, проклятием. - Он усмехнулся при последнем слове. - Я называю ее благородной и жил бы только так, если бы мог вновь родиться: я бы с самого рождения знал только волчью, и не знал бы того зверя, который зовется человеческим существом. Ты понимаешь, о чем я говорю, мальчик?

Все сознание Михаила заполнялось одной мыслью.

- Я сейчас хочу домой, - сказал он.

- Боже мой, да мы взяли в стаю простака! - Виктор едва не кричал. Он встал. - У тебя теперь нет никакого дома, кроме этого, здесь, у нас!

Он подпихнул сандалией нетронутый кусок мяса, лежавший на полу около подстилки мальчика; это было заячье мясо, и хотя Рената несколько раз проводила им над огнем, оно все еще слегка кровило.

- Не ешь! - загремел Виктор. - Я и в самом деле приказываю тебе не есть! Чем скорее ты умрешь, тем скорее мы растерзаем тебя на клочки и съедим!

От этого Михаила охватило дрожью неподдельного ужаса, но лицо его, блестевшее от пота, осталось безучастным.

- Поэтому не трогай его, ты меня слышишь? - Он носком подвинул кусок заячьего мяса на несколько дюймов ближе к Михаилу. - Мы хотим, чтобы ты ослабел и умер!

Кашель Андрея прервал его тираду. Виктор отвернулся от мальчика, чтобы пройти через помещение, присел сбоку от Андрея и поднял одеяло. Михаил услышал, как Виктор прошипел сквозь зубы, захрипел и сказал: Мой бедный Андрей, - тихим подавленным голосом.

Потом Виктор резко поднялся, метнул мрачный взгляд на Михаила и прошествовал из помещения.

Михаил лежал очень спокойно, прислушиваясь к шлепанию сандалий Виктора, идущего вверх по ступенькам. Выскочил небольшой язычок пламени, выстрелил искорками, дыхание Андрея походило на приглушенный стук товарных вагонов, доносящийся от далекой железнодорожной ветки. Михаил вздрогнул, весь замерзший, и уставился на окровавленный кусок зайчатины.

"Я приказываю тебе не есть", сказал Виктор.

Михаил разглядывал мясо и увидел муху, медленно с жужжанием летавшую над ним. Муха села на мясо и счастливая поползла по нему, как будто выискивая кусочек помягче, откуда было бы приятней втянуть первый глоточек сока. " Я приказываю тебе не есть."

Михаил отвел взгляд, Андрей взахлеб закашлял, содрогаясь, а потом опять успокоился.

- Что с ним? - подумал Михаил. - Отчего он так болеет?

Взгляд его скользнул опять к зайчатине. Ему подумалось о волчьих клыках, обнаженных и истекающих слюной, и в воображении увидел груду костей, начисто обглоданных и белых, как октябрьский снег. Желудок у него заурчал будто щенок. Он опять отвел взгляд от мяса. Оно было таким кровавым, таким... ужасным. Подобное никогда не могло попасть на золоченые блюда обеденного стола Галатиновых. Когда же он пойдет наконец домой, и где его мама и папа? Ах, да. Мертвы. Все мертвы. Чтото крепко сжалось в его мозгу, как кулак с чем-то тайным, и больше он не мог подумать о своих родителях и сестре. Он уставился на зайчатину, и у него потекли слюнки.

Только попробовать. Один разочек. Действительно ли это так плохо?

Михаил протянул руку и коснулся мякоти. Перепуганная муха зажужжала над его головой, пока он не отогнал ее. Михаил убрал пальцы и посмотрел на слабые розовые следы на кончиках. Понюхал их. Металлический запах, напомнивший про отца, чистящего серебряный клинок. Тогда Михаил лизнул пальцы и попробовал кровь на вкус. Он был не так плох, но и не особенно хорош. Чуть-чуть припахивало дымком и слегка горчило. Но, тем не менее, это заставило его желудок заворчать громче и во рту стало еще больше слюны. Если он умрет, волки - и Виктор в их числе - разорвут его на клочки. Поэтому ему надо жить; такова была простая истина. И если он хочет жить, он должен заставить себя разделаться с этим мясом. Он опять отмахнулся от назойливой мухи и поднял кусок зайчатины. На ощупь она показалась ему скользкой и слегка жирной. Может быть, на ней тоже были кусочки меха, но он не слишком всматривался. Он зажмурил глаза, открыл рот. Его замутило, но сначала нужно наполнить желудок, чтобы было от чего опорожнять. Он сунул мякоть в рот и куснул.

Сок окатил его язык; он был вкусным и с душком, вкуса дичи. В голове у Михаила шумело, спину ломило, но зубы работали, будто они были умельцами, а все остальное было у них в услужении. Он отодрал кусочек мякоти и стал разжевывать его; это был упитанный матерый заяц, с крепкими мышцами, и он не давал проглотить себя без труда. Кровь и сок стекали по его подбородку, пока он ел, и Михаил Галатинов - на шесть дней и целый мир ушедший от того мальчика, каким был раньше - рвал мякоть зубами и глотал ее с жадным удовольствием. Когда он дошел до костей, то выскоблил их дочиста и попытался разгрызть, чтобы добраться до костного мозга. Одна из косточек потоньше лопнула, обнажив красную внутреннюю мякоть. Он с помощью языка аккуратно вычистил ее внутренность. Ел он так, будто ему достался редчайший деликатес, поданный на золотом блюдечке.

Через некоторое время опустошенные кости выпали из его пальцев, Михаил присел на корточки над маленькой кучкой и облизал губы.

И тут его поразило с пугающей остротой: ему понравилось сырое мясо с кровью. Ему оно очень понравилось. И это было еще не все. Ему хотелось еще мяса.

Андрей выдержал очередной один приступ болезненного кашля, который завершился удушьем. Тело забилось, и Андрей слабо позвал: - Виктор? Виктор?

- Он ушел, - сказал Михаил, но Андрей продолжал звать Виктора то громким, то опять еле слышным голосом. В нем был и страх, и ужасная усталость. Михаил по камням подполз сбоку к Андрею. Тут стоял скверный запах, дух прокисшего и разлагающегося.

- Виктор? - шептал Андрей, лицо его зарылось в одежды, виднелись только светло-каштановые, мокрые от пота волосы. - Виктор... пожалуйста... помоги мне.

Михаил протянул руку и отвел тряпку от лица Андрея.

Андрею наверно было лет восемнадцать-девятнадцать, и лицо его блестевшее от пота - было серым, как изношенная скатерть. Он глядел на Михаила запавшими глазами и ухватился за его руку исхудавшими пальцами.

- Виктор, - шептал Андрей. Он попытался поднять голову, но шея его была недостаточно сильной. - Виктор... не дай мне помереть.

- Виктора здесь нет, - Михаил попытался высвободиться, но пальцы сжались крепче.

- Не дай мне помереть. Не дай мне помереть, - умолял юноша с потускневшими глазами. Он один раз кашлянул, слабо, и Михаил увидел, как дрогнула его худая, впалая грудь. Следующий раз он кашлянул сильнее, а от еще одного кашля тело Андрея дернулось. Кашель перешел в удушье, и Михаил попробовал высвободить руку, но Андрей не отпустил ее. Глубоко из груди Андрея исходили с мокротой ужасные, глухие хрипящие звуки. Рот Андрея широко раскрылся, и он, со слезами, лившимися из глаз, с надрывом кашлял.

Что-то выскользнуло изо рта Андрея. Что-то длинное, белое и извивающееся.

Михаил моргнул и почувствовал, как от его лица отхлынула кровь, когда он увидел рядом с головой Андрея извивающегося червя.

Андрей кашлянул еще раз, и изнутри послышались звуки тяжелой массы, вырывающейся из его легких. А потом она хлынула из его рта. Белые черви перевивались и обвивались один вокруг другого; первые, числом около сотни, были чистыми и прозрачно-белыми, но затем следующие - окрашенные в ярко-красную легочную кровь. Андрей дрожал и тужился, глаза его не отрывались от застывшего в шоке мальчика, но он не мог раскрыть рот настолько, чтобы все черви вышли наружу. Они стали также выползать из ноздрей, и Андрей задыхался и захлебывался, пока его тело извергало эту тяжесть. А они все еще выплескивались, уже темно-красные и вязкие, и когда они стали расползаться по камням, Михаил вскрикнул и вывернул руку, высвободившись, оставив под ногтями Андрея кусочки своей кожи. Он попытался встать, запутался в своих же ногах и спиной упал на пол, крепко ударившись копчиком. Андрей протянул к нему руку, пытаясь схватиться за его руку, поднявшись со своей постели из одежек, черно-красные черви, как пена, лезли из его рта. Михаил тоже начал задыхаться, и когда он поспешно удирал по каменным плитам, он почувствовал, как зайчатина стала подступать к горлу; он опять сделал глотательное движение, думая о волчьих клыках, терзающих его плоть. Андрей встал на колени, а потом со страшным, рвущим легкие кашлем извергнул черный клубок червей, размером с кулак. Они потекли изо рта на грудь, а за ними потянулись темные ленты крови. Андрей упал лицом вниз. Он был обнажен, тело его стало желтовато-серым, как труп. Его тощие мышцы блестели, его плоть под пеленой пота ходила ходуном, мелко дрожа. Михаил увидел, как по спине Андрея расползается что-то темное; коричневая шерсть, выбивавшаяся из пор. В считанные секунды шерстью покрылись спина и плечи Андрея, она сползала по его ягодицам и ляжкам, покрывала его темные руки, появилась на кистях и пальцах. Андрей поднял голову, и Михаил увидел, что она тоже подверглась превращению, с ее удлинившейся челюсти еще капала кровь. Глаза его ушли под нависшие брови, шерсть на голове, прилизанная и блестящая, по горлу опоясалась темной шерстью. Андрей задрожал, когда его позвоночник стало ломить и изгибать, и открыл клыкастый рот, чтобы издать визг - отвратительное смешение звериной и человеческой муки.

Чья-то рука схватила Михаила за шиворот и оторвала от пола. Другая рука - грубые и бесцеремонные пальцы - отвернула его лицо от страшного зрелища. Его прижало к плечу, и он почувствовал резкий запах оленьей шкуры.

- Не гляди. - Это был голос Ренаты. - Не гляди, малыш, - сказала она и прижала его рукой за затылок.

Однако он мог слышать, и одно это было достаточно страшно. Получеловеческий, полузвериный визг не утихал, сопровождаемый хрустом костей, переходивших в другое состояние. В помещение вошел кто-то еще и Рената закричала: - Уйди!

Кто бы это ни был, он быстро удрал. Визг перешел в высокий тонкий вой, от которого кожа у Михаила стянулась, а сам он был на грани безумия; он плотно зажмурил глаза, а Рената сжала его затылок. Тут до Михаила дошло, что руками он ухватился за ее шею. По помещению эхом разносился вой от сраданий.

И тут он перешел в скуление, как будто машина теряла мощность и затихала. Еще немного последних приступов хрипящего дыхания, и наступила тишина.

Рената опустила Михаила на пол. Он держал лицо отвернутым, когда она шла в сторону трупа и опустилась около него на колени. Никита, монгол с миндалевидными глазами и черными волосами, вошел в помещение, коротко глянул на Михаила, а затем на женщину.

- Андрей умер, - сказал он, констатируя факт.

Рената кивнула.

- Где Виктор?

- Ушел охотиться. Для него. - Она большим пальцем показала на Михаила.

- Все понятно.

Рената протянула руку, набрала пригоршню кровяных червей и подбросила их в огонь. Они извивались.

- Виктор не хотел видеть, как он умирает.

Никита прошел вперед и встал рядом с Ренатой, и пока они говорили - что-то о саде, - любопытство заставило Михаила пройти по помещению. Он встал между Ренатой и Никитой и стал разглядывать труп Андрея.

Это было волчье тело с коричневым мехом и темными незрячими глазами. С его языка натекла лужица крови. Правая нога у него была человеческой, узловатые предплечья оканчивались человеческими кистями, пальцами вцепившиеся в каменные плиты пола, как будто пытаясь вырвать их. Вместо страха Михаил ощутил в своем сердце щемящую боль. Пальцы были бледные и сморщенные, и это были те же самые пальцы, которые всего лишь немного времени назад цеплялись за его руку. Неотвратимая сила смерти ударила его в полную мощь, куда-то между подбородком и макушкой. Но этот удар очистил его внутреннее зрение, и в это мгновение он отчетливо увидел, что его мать, отец и сестра, а также те дни, когда он мог грезить с кончиком нити от змея, ушли навсегда.

Рената глянула на него и огрызнулась: - Уйди отсюда!

Михаил повиновался, и только тут до него дошло, что он стоял на червях.

Никита и Рената завернули тело в оленьи шкуры, подняли его за концы и понесли прочь, в ту часть белого дворца, где царствовал мрак. Михаил сел на корточки у огня, через его вены текла кровь, как вода по весенним забитым льдом речкам. Он загляделся на темную кровь Андрея на камне, задрожал и протянул ладони к огню. " Ты скоро заболеешь", - вспомнил он, что говорил Виктор. - "Очень скоро".

Ему никак не удавалось согреться. Он сел поближе к огню, но даже жар на лице не отогрел его костей. В груди у него защекотало, и он зашелся в кашле, звуки которого раздавались между сырыми каменными стенами как револьверные выстрелы.

 

* * *

 

Глава 19

Дни слились один с другим, в помещении не было ни солнечного, ни лунного света, только свет костра и искры, когда кто-нибудь - Рената, Никита, Поля, Белый или Олеся - подпитывал костер сосновыми ветками. Виктор никогда не занимался с огнем, как будто считалось, что такое прислуживание было недостойно его. Михаил ощущал тяжесть и большую часть времени спал, но когда он просыпался, его обычно ждал кусок едва обжаренного мяса, ягоды и немного воды, налитой в полый камень. Он ел без каких-либо колебаний, но камень был слишком тяжел, чтобы поднимать его, поэтому ему приходилось наклоняться над ним и лакать воду. Он заметил еще одно: тот, кто готовил мясо, постепенно оставлял его все более кровавым. Хотя это и не было совсем сырое мясо. Оно все время было из чего-то красного и розоватого, как будто вырвано из живых внутренностей. Михаил сначала с недоверием относился к этим ужасным кускам, но кроме них ему ничего не клали, пока он не съедал того, что там было, и вскоре он научился не давать ничему - невзирая на то, каким бы сырым или ужасным оно ни было - лежать подолгу, не то налетали мухи. Он также понял, что выбрасывать тоже бесполезно - за ним никто ничего не убирал.

Однажды он проснулся, дрожа от холода снаружи и горя в жару под шкурой, от хора волков, вывших где-то в отдалении. Сначала они испугали его. Несколько секунд он был в панике, ему хотелось вскочить и проложить дорогу из помещения, бежать через лес назад, туда, где лежали его мертвые родители, так, чтобы можно было найти наган и вышибить себе мозг, но паника ушла как тень, и он сидел, слушая эти звуки, как музыку, мелодии, воспаряющие в небо и сплетавшихся друг с другом, как лозы в летнем дурмане. Ему даже показалось, что через некоторое время он смог понять язык этого воя - странное ощущение, как будто он неожиданно научился думать по-китайски со всеми нюансами. Это был язык радости, смешанной с тоской, как вздох кого-то, стоящего на поляне с желтыми цветами под бескрайним голубым небом, простиравшимся на все четыре стороны, и держащего порвавшуюся нитку, на которой прежде летел змей. Это был язык желания жить вечно и знания того, что жизнь - жестокая красавица. Вой вызвал слезы на глазах Михаила и заставил его почувствовать себя маленьким, пылинкой в потоке воздуха над землей, над скалами и безднами.

Однажды он проснулся и увидел над своей головой морду светлого волка, льдисто-голубые глаза которого были неподвижны и пронзительны, когда смотрели на него. Он лежал очень тихо, сердце у него колотилось, когда волк стал его обнюхивать. Он тоже принюхивался к волку; мускусный приятный запах промытой дождем шерсти и дыхания, сохранившего воспоминание о светлой крови. Он дрожал, лежа как будто связанный, пока светлый волк медленно обнюхивал ему грудь и горло. Потом, тряхнув головой, волк открыл пасть и выронил одиннадцать нераздавленных ягод на камень у головы Михаила. Волк отступил к краю костра, сел по-собачьи и смотрел, как Михаил ел ягоды и лакал воду из полого камня.

Неясная пульсирующая боль возникла и пронзила его суставы. Двигаться - даже дышать - стало болезненным ощущением. И боль продолжала расти, час за часом, день за днем, и кто-то обмывал его, когда он опорожнялся, и кто-то подтыкал ему под бока оленью шкуру, как ребенку. Он дрожал от холода, и от дрожи боль воспламенялась, она проходила по каждому нерву, заставляя его стонать и плакать. Сквозь неясный сумрак он слышал голоса. Франко: "Слишком мал, говорю тебе. Малыши не выживают. Рената, неужели ты так сильно хотела ребенка?" И Ренаты, разозленный: "Я не спрашиваю совета у дураков. Держи их при себе и оставь нас в покое". Потом голос Виктора, медленный и четкий: "У него плохой цвет лица. Думаешь, у него есть черви? Дай ему что-нибудь поесть и посмотри, есть ли они?" Кусок окровавленного мяса прижался к губам Михаила. Михаил, погруженный в море боли, подумал: "Не ешь. Я приказываю тебе, не ешь", и почувствовал, как вопреки этому, механизм его челюстей сработал на открывание. Его опалила новая боль, вызывая слезы, потекшие по щекам, но он принял пищу, вцепился в нее зубами, как бы не позволяя ей ускользнуть. До него дошел голос Никиты, в котором был оттенок восхищения: "Он крепче, чем выглядит. Посматривай, как бы он не откусил тебе пальцы!"

Михаил ел все, что бы ему ни давали. Его язык стал жаждать крови и соков мяса, ему стало безразлично, что именно он ест, зайца, оленя, кабана или белку, иногда даже мясистые пахучие кусочки крысы, и даже было ли это только что убито или же пролежало несколько часов. Сознание его перестало прислушиваться к мыслям о том, что поедает он истекающее кровью мясо; он ел, потому что был голоден и потому что ничего другого не было. Иногда ему доставались только ягоды или какая-то грубая трава, но все это поглощалось без жалоб.

Зрение его замутилось, у краев все становилось серым. В глазных яблоках разливалась пульсирующая боль, даже слабый свет терзал их. Потом, он не знал точно, когда, потому что время перепуталось, мрак сомкнулся, и он совсем ослеп.

Боль ни на минуту его не отпускала. Она перешла на новый, более высокий уровень, и кости у него тянуло, и они трещали как доски дома, готовые вот-вот лопнуть от внутреннего напряжения. Он не мог открыть рот достаточно широко, чтобы есть мясо, и вскоре стал чувствовать, что мясо, предварительно разжеванное, ему засовывают в рот пальцами. Ледяная рука касалась иногда его лба, и даже от малейшего прикосновения к себе ему приходилось кривиться от боли. "Я хочу, чтобы ты жил". Это был голос Ренаты, шептавшей ему на ухо. "Я хочу, чтобы ты поборол смерть, ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты боролся, чтобы ты выстоял. Если ты перенесешь все это, малыш, то познаешь чудо".

"Как он?" Это голос Франко, и в нем явное беспокойство. "Он худеет".

"Еще не скелет", - убежденно ответила она, и тут Михаил услышал, как ее голос смягчился. "Он выживет. Я знаю это. Он борец, Франко: погляди, как он сжимает зубы. Да. Он выживет".

"Ему предстоят тяжелые испытания", - сказал Франко. "Худшее еще впереди".

"Я знаю". Она долго молчала, и Михаил чувствовал, как ее пальцы нежно перебирают его мокрые от пота волосы. "Сколько было здесь таких, которые не могли выжить так долго, как он? Мне было понадобилось десять рук, чтобы всех их пересчитать. А посмотри, Франко, на него! Посмотри, как он переносит и борется!"

"Это не борьба", - оценил Франко. "Думаю, он вот-вот обгадится".

"Ну, значит внутри у него еще все действует! Это - хороший признак! Вот когда все прекращается и внутри все вспухает, тогда, как тебе известно, дело идет к смерти! Нет, у этого стальная душа, Франко, я точно знаю".

"Надеюсь, что это так", - сказал он. "И надеюсь, что ты насчет него права". Он сделал несколько шагов, потом заговорил опять. "Если он умрет, то в этом твоей вины не будет. Это просто... природа. Тебе это понятно?"

Рената издала приглушенный соглашающийся звук. Потом, немного погодя, когда она гладила его по волосам и нежно водила пальцами по лбу, Михаил услышал, как она шепотом пела песню, русскую колыбельную, про синицу, искавшую дом, нашедшую покой лишь тогда, когда весеннее солнце растопило зимние льды. Она напевала мелодию приятным и плавным голосом, шепотом, предназначенным только для него. Он вспомнил, что кто-то другой пел ему такую же песню, но то казалось таким далеким. Его мама. Мама, которая лежала спящей на поляне. Рената продолжала напевать, и на несколько мгновений Михаил заслушался и забыл про боль.

Пропуск во времени, дни мрака. Боль. Боль. Михаил никогда не знал такой боли, и если бы когда-нибудь в детстве подумал, что познает такие муки, то забился бы в угол и с воем просил бы Господа забрать его к себе. Ему казалось, что он чувствует, как зубы ходят у него в челюстях, разламывая друг друга и шатаясь в разбитых кровоточащих гнездах. Он ощущал болезненную ломоту в суставах, как живая тряпичная кукла, протыкаемая иглами. Его пульс колотился как обезумевшая барабанная дробь, и Михаил пытался открыть рот, чтобы кричать, но ему сводило мышцы челюстей, их царапало, как колючей проволокой. Боль нарастала, ослаблялась, вырастала до нового уровня. Только что он горел, как печь, и тут же его кидало в холод. До его сознания иногда доходило, что его тело содрогается, корчится, переплавляется в новый образ. Кости его изгибались и перекручивались, как будто были содержимым сладких конфет-тянучек. Он ни в какой степени не влиял на эти изменения, тело его стало странной машиной, настроенной, казалось бы, на саморазрушение. Ослепший, неспособный говорить или кричать, едва способный втягивать воздух из-за мучительных болей в легких и тяжести в сердце, Михаил чувствовал, как его позвоночник начинает искривляться. Его мускулы обезумели, они выгибали его торс круто вверх, выворачивали назад руки, сгибали и разгибали шею и сдавили его лицо, будто оно попало в железные тиски. Тело его просело в спине, когда мускулы расслабились, потом опять оказалось выгнуто кверху, когда они сильно напряглись, словно усохшая на солнце шкура. В центре этого смерча боли сознание Михаила Галатинова сопротивлялось потере воли к жизни. Пока настоящее тело его уничтожалось и мускулы его растягивались, он думал о гуттаперчевом человеке и о том, что, когда это закончится, он тоже сможет поступить в цирк и стать самым знаменитым "гуттаперчевым мальчиком" всех времен. Но тут боль снова вцепилась в него, пронзила до мозга костей и потрясла его. Михаил ощутил, что его позвоночник вспух и удлинился под вопль ошеломленных нервов. Из страны духов до него доносились голоса: - Держите его! Держите его! Он сломает себе шею...

- ...горит в лихорадке...

- Ни за что не пройдет через это... слишком слаб...

- Откройте ему рот! Он откусит себе язык!

Голоса уплыли в шумном водовороте. Михаил ощущал, но был бессилен прекратить уродование своего тела, колени его подтянулись к груди, когда он лег на бок. В позвоночнике было средоточие болей, голова была как бурлящий котел. Колени подвело к подбородку, и они крепко вдавились в него. Зубы заскрипели, и в мозгу его послышалось завывание, словно бы ветра начинающейся бури, сносящей с оснований все, что прежде на них стояло. Шум штормового ветра поднялся до рева, который заглушил собой все, и сила его удвоилась и утроилась. Михаил внутренним взором видел себя бегущим по поляне с желтыми цветами, в то время как черные полотнища туч устремлялись в сторону дома Галатиновых. Михаил остановился, обернулся и закричал: "Мама! Папа! Лиза!" Но из дома не доносилось ни звука, а тучи казались голодными. Михаил опять повернулся и бросился бежать, сердце у него бешено колотилось; он услышал треск, оглянулся и увидел, что дом под напором бури разваливается. И тут тучи двинулись за ним, готовые поглотить его. Он бежал, но бежать быстрее не мог. Скорее. Скорее. Буря ревела за ним по пятам. Скорее. Его сердце разрывалось. В его ушах возник предупреждающий о смерти крик пифии. Скорее...

И превращение охватило его. Темная шерсть пробилась на руках и ногах. Он почувствовал, как позвоночник у него изогнулся, скручивая плечи. Его ладони - теперь уже вовсе и не ладони - коснулись земли. Он побежал быстрее, тело его стало слаженно сокращаться-растягиваться, вырываясь из одежды. Ураганные тучи подхватили ее и зашвырнули в небеса. Михаил скинул с ног ботинки, из-под носков улетала назад спиралями земля и цветы. Буря подхватила его, но он теперь мчался на всех четырех, убегая из прошлого в будущее. Его поливало дождем: холодным, очистительным дождем, он поднял голову к небесам и - проснулся.

Кромешная тьма. Глаза, заплывшие от слез. Он расклеил веки - и промелькнуло слабое розовое мерцание. Слабый костер еще горел, в помещении сильно пахло сосновой золой. Михаил встал на четвереньки, каждое движение причиняло ему боль. Его мускулы все еще дергались, как будто они были туго стянуты и изменились в форме. Его мозг, спина и копчик все еще ныли. Он попытался встать, но позвоночник сильно заломило. Ему захотелось свежего воздуха, аромата лесного ветра, внутри него был физический голод, и он повел его вперед. Он пополз, без одежды, по грубым камням, прочь от костра.

Несколько раз он пытался встать, но кости к этому не были готовы. Он подполз на локтях и коленях к лестнице и поднялся по ступеням, как животное. Наверху он прополз по заросшему мхом коридору и бросил на груду оленьих костей лишь мимолетный взгляд. Вскоре впереди он увидел красноватый свет, не то восхода, не то заката. Он проходил через окна без стекол, окрашивая стены и потолок, и там, где он касался стен, мох не рос. Михаил понюхал свежий воздух, но запах заставил что-то в его мозгу щелкнуть и повернуться, как колесики в карманных часах. Это уже не был острый цветочный аромат поздней весны. Это был другой запах, сухой дух с таящейся прохладой; жар, сопротивляющийся прохладе. Это был запах умиравшего лета.

Прошло столько времени. Это ему стало ясно. Он сел, оглушенный ощущениями, и рука его потянулась к левому плечу. Пальцы наткнулись на края розовой мякоти, и несколько чешуек коросты слетели с его кожи и упали на пол. Сейчас в коленях ему было больно, и казалось важным встать, прежде чем двинуться дальше. Он чуть ли не слышал, как поворачиваются его суставы, вроде скрипа петель на старой двери, долгое время не открывавшейся. Лицо, плечи и грудь его были в поту, но он не сдавался и не плакал. Собственный скелет казался ему чужим. Чьими на самом деле костями были его кости, вставленные, словно деревянные палки, в его плоть? Встань, приказал он себе. Встань и пойди... как человек.

Он встал.

Первый шаг был такой же, как у ползунка: шатающийся, неуверенный. Второй был не многим лучше. Но третий и четвертый сказали ему, что он еще не разучился ходить, и он прошел через коридор в комнату с высоким потолком, где солнечный свет окрасил стропила в оранжевое и голуби нежно ворковали над головой.

Справа от Михаила на полу в полумраке что-то шевельнулось. Он услышал шум шелестевших листьев. Там лежали два тела, сцепившиеся и тяжело дышащие. Трудно было разобрать, где начиналось одно и заканчивалось другое. Михаил моргнул, сбрасывая с глаз последние остатки сна. Одна из фигур на полу застонала - женский стон - и Михаил увидел человеческую кожу, обрамленную густыми волосами, как у животного, которая появлялась и исчезала, потом снова появлялась снаружи и снова скрывалась в мокрой плоти.

Из мрака на него уставились пара льдисто-голубых глаз. Олеся вцепилась в плечо, на котором, как волны на реке, поднимались и опадали светло-каштановые волосы. Голова Франко повернулась, и он увидел мальчика, стоявшего на пересечении солнца и темноты.

- Боже мой! - прошептал Франко, голос его дрогнул. - Он смог пройти через это! - он оторвался от Олеси, с хлюпающим звуком разъединения, и вскочил на ноги. - Виктор! - закричал он. - Рената! - Крики его эхом отдавались в коридорах и помещениях белого дворца. - Кто-нибудь! Быстро идите сюда!

Михаил уставился на обнаженное тело Олеси. Она не шевельнулась, чтобы прикрыть себя. На ее коже блестела тонкая пелена пота. - Виктор! Рената! - продолжал кричать Франко. - Он выжил! Он выжил!

 

* * *

 

Глава 20

- Следуй за мной, - сказал в конце сентября Виктор, и Михаил тенью пошел за ним. Оставив позади залитые солнцем помещения, они спустились к месту, где воздух был прохладен. На Михаиле была одежда из оленьей шкуры, которую сшила для него Рената, и, прдолжая спускаться с Виктором, он натянул ее на плечи. За прошедшие несколько недель Михаил познал, что его глаза быстро привыкают к темноте, а при дневном свете он мог видеть с поразительной остротой, мог даже пересчитать желтые листья на дубе на расстоянии в сто ярдов. И все же Виктор хотел, чтобы мальчик что-то увидел там внизу, в темноте. Он остановился, чтобы зажечь факел из кабаньего сала и тряпок от углей маленького костра, который он предварительно разжег. Факел засветился, и от запаха горящего сала у Михаила потекли слюнки.

Они спустились к месту, где изображения монахов в рясах и с капюшонами на головах все еще сохраняли свою одухотворенность. Узкий проход вел под арку через открытые железные двери в огромный зал. Михаил поглядел наверх, но потолка не увидел. Виктор сказал - Вот оно. Стой там, где стоишь. - Михаил подчинился, а Виктор стал ходить по залу. Свет от факела высветил каменные полки, забитые толстыми, в кожаных переплетах, книгами: их были сотни. Нет, пожалуй, даже тысячи, подумал Михаил. Книги заполняли каждый подходящий уголок, много их лежало на полу стопками.

- Это, - сказал тихо Виктор, - то, над чем работали монахи, жившие сотни лет назад: собирали и переписывали рукописи. Здесь три тысячи четыреста тридцать девять томов. - Он сказал это с гордостью, будто хвастающийся ребенок. - Теология, история, архитектура, техника, математика, языки, философия... все тут. - Он повел факелом вокруг себя. Слегка улыбнулся. - Монахи, как ты можешь понять, не много познали мирской жизни. Покажи мне свои ладони.

- Мои... ладони?

- Да. Ты не знаешь? Плоские окончания твоих рук. Покажи мне их.

Михаил поднял ладони к факелу.

Виктор рассмотрел их. Затем фыркнул и кивнул. - У тебя руки изнеженного человека, - сказал он. - Ты жил привилегированной жизнью, да?

Михаил пожал плечами, не понимая.

- За тобой хорошо ухаживали, - продолжал Виктор. - Родился в аристократической семье. - Он же видел, как были одеты мать, отец и сестра Михаила: по высшему разряду. Тряпки от их одежды пошли на факелы. Он поднял вверх свою руку с тонкими пальцами и повертел ею на свету.Я был профессором Киевского Университета, очень давно, - сказал он. В его голосе была не тоска, а просто сожаление. - Я преподавал языки: немецкий, английский, французский. - В его глазах промелькнул жесткий блик. - Я изучил три разных языка - для того, чтобы жить подаяниями вместе с женой и сыном. В России человеческая жизнь не поощрялась.

Виктор прошелся, освещая факелом книги. - Если только, конечно, тебе не удалось изобрести более эффективный способ убивать, - добавил он. - Но мне представляется, что все правительства примерно одинаковы: все жадны, все близоруки. Это проклятие человечества - иметь разум и не иметь ума им воспользоваться. - Он остановился, чтобы аккуратно снять с полки том. Задняя часть обложки отсутствовала, а кожаные страницы отрывались от переплета. - "Республика" Платона - сказал Виктор. - Слава Богу, на русском. Я греческого не знаю. - Он обнюхал переплет, как будто вдыхая удивительный аромат, потом вернул книгу на место. - "Хроника Юлия Цезаря", теория Коперника, "Ад" Данте, "Путешествия Марко Поло"... все вокруг нас, двери в различные миры. - Он провел факелом и приставил палец к губам. - Ш-ш-ш, - прошептал он. - Замри, и ты услышишь звуки поворачиваемых ключей, здесь, в темноте.

Михаил прислушался. Он услышал размеренные скребущие звуки - не ключа в двери, а крысы где-то в этом огромном зале.

- Ну, да. - Виктор пожал плечами и продолжил обозревать книги.Теперь они принадлежат мне.

Опять намек на усмешку.

- Я могу откровенно признать, что у меня самая большая библиотека, какая только есть у какой-либо ликантропа в мире.

- Ваша жена и сын, - сказал Михаил. - Где они?

- Мертва. Мертв. - Виктор остановился, чтобы снять паутину с нескольких томов. - Они оба умерли с голода, после того, как я потерял свое положение. Такая была политическая ситуация, понимаешь. Мои идеи кого-то раздражали. Некоторое время мы скитались. И побирались тоже.

Он уставился на свет факела, и Михаил увидел, что в его янтарных глазах зажглись огоньки.

- Я был не очень умелым нищим, - спокойно сказал он. - После того, как они умерли, я поставил крест на своей жизни. Я решил уехать из России, может быть в Англию. В Англии много образованных людей. Я пошел по дороге, которая завела меня в этот лес... и меня покусал волк. Его звали Густав... это был мой учитель.

Он посветил так, чтобы видеть Михаила.

- У моего сына были темные волосы, как у тебя. Хотя он был постарше. Одиннадцать лет. Он был очень хороший мальчик.

Факел поднялся, и Виктор повел им кругом по залу.

- Ты прошел дальний путь, Михаил. Но тебе предстоит идти еще дальше. Ты слышал легенды о человеках-волках, да? Каждого ребенка хотя бы раз пугали перед сном такими сказками.

- Да, сударь, - ответил Михаил. Его отец рассказывал ему и Лизе сказки о всеми проклятых людях, которые превратились в волков и растерзывали овец на куски.

- Все это вранье, - сказал Виктор. - Ни при чем тут полнолуние. Да и ночь тоже. Мы можем пройти превращение, когда только захотим... но научившись его контролировать, и на это тоже нужно время и терпение. Первое у тебя было, второму ты научишься. Некоторые из нас умеют превращаться избирательно. Знаешь, что это значит?

- Нет, сударь.

- Мы можем управлять тем, с какой части начать превращение. Руки, например, в лапы. Или лицо и зубы. Задача заключается в полном контроле над умом и телом, Михаил. Отвратительно для волка - или человека - утратить контроль над собой. Как я сказал, тут тебе есть чему поучиться. Это не простая задача, ни в коем случае; пройдут годы, прежде чем ты сможешь это освоить, если вообще сможешь.

Михаил ощутил, что внимание его рассеивалось; он наполовину слушал, о чем говорил Виктор, наполовину прислушивался к скребущейся в темноте крысе.

- Ты что-нибудь знаешь об анатомии? - Виктор взял с полки толстую книгу. Михаил тупо посмотрел на него.

- "Анатомия: изучение человеческого тела", - перевел Виктор. - Она написана по-немецки, в ней даны изображения мозга. Я много думал о тех микробах, которые в нашем теле, и о том, почему мы можем совершить превращение, в то время как обычные люди не могут. Я думаю, что микроб поражает что-то в глубине мозга. Что-то давно захороненное, предназначенное забвению.

Голос его становился возбужденным, как будто он опять был на университетской кафедре.

- Вот эта книга, - он вернул на место книгу по анатомии и вынул другую, соседнюю, - о философии разума, из средневековой рукописи. В ней представляется, что мозг человека многослоен. В центре мозга заложены инстинкты животного мира; природа зверя, если...

Михаил отвлекся. Крыса: скребет, скребет. В животе у него пробудился позыв голода, как будто звякнуло в колокол.

- ...эта часть мозга и является той, которую пробуждает микроб. Как мало мы, Михаил, знаем про этот волшебный двигатель в наших головах! Понимаешь, что я имею в виду?

Михаил, по правде говоря, не понимал. Весь этот разговор про зверей и мозг не произвел на него впечатления. Он оглядывался, все его ощущения были настроены на поиски: скребет, скребет.

- Ты можешь овладеть тремя тысячами различных миров, если хочешь этого, - сказал Виктор. - Я буду твоим ключом к ним, если ты изберешь изучение.

- Изучение? - он отвлекся от чувства голода. - Изучение чего?

Виктор потерял терпение.

- Ты и в половину не соображаешь! Прекрати вести себя так! Слушай то, о чем я тебе говорю: я хочу научить тебя всему, что есть в этих книгах! А также тому, что я знаю о мире! Языкам - французскому, английскому, немецкому. Плюс история, математика и...

- Зачем? - прервал его Михаил.

Рената говорила ему, что белый дворец и этот лес будут его домом до конца жизни, так же как и для других членов стаи.

- Какая будет мне польза от всех этих книг, если мне придется остаться навсегда здесь?

- Какая польза! - насмешливо передразнил его Виктор и сердито фыркнул. - Какая польза, говорит он!

Он шагнул вперед, размахивая факелом, и остановился вплотную перед Михаилом.

- Быть волком чудесно. Волшебно. Но мы родились людьми и мы не можем отбросить нашу человеческую суть - даже если слово "человек" иногда страшно позорит нас. Знаешь, почему я не все время волк? Почему я не бегаю просто по лесу день и ночь?

Михаил покачал головой.

- Потому что когда мы принимаем обличье волка, мы и старимся поволчьи. Когда мы проживаем год в волчьем обличье, человеческое наше обличье старится на семь лет. А насколько я люблю свободу, ее аромат и... ее великое чудо. Но больше я люблю жизнь. Я хочу прожить как можно дольше, и я хочу познавать. Мой мозг стонет по знаниям. Я говорю: учись бегать, как волк, да; но: учись думать, как человек, тоже.

Он постучал по своему голому черепу.

- Если не можешь этого, то зря промотаешь волшебство.

Михаил посмотрел на книги, освещаемые мерцанием факела. Они казались очень толстыми и очень пыльными. Как можно прочитать хотя бы одну такую толстую книгу, не говоря уже обо всех?

- Я - учитель, - сказал Виктор. - Предоставь мне возможность учить.

Михаил размышлял над этим. Книги по-своему пугали его, они были массивные и непривлекательные. У его отца тоже была библиотека, но книги в ней были потоньше, а на их корешках были оттиснены позолоченные названия. Он вспомнил свою и Лизы воспитательницу, Магду, крупную седоволосую женщину, приезжавшую, бывало, на повозке. Важно изучать мир, всегда говорила Магда, так, чтобы можно было определить свое место в нем, если когда-нибудь потеряешься. Михаил никогда не ощущал себя в большей мере потерянным в своей жизни. Он пожал плечами, все еще неуверенный; ему никогда не нравились домашние задания.

- Ну, хорошо, - согласился он после недолгого раздумья.

- Прекрасно! О, если бы члены университетского совета в накрахмаленных рубашках могли бы видеть сейчас своего профессора! - проговорил Виктор. - Я бы вырвал им сердца и показал им, как они колотятся!

Он прислушался к поскребыванию твари, вторгшемуся в их разговор.

- Первый урок - не в книге. В желудке у тебя урчит, и я тоже голоден. Найди крысу, и мы поедим.

Он затушил факел, ударяя его об пол, чтобы огонь исчез.

Зал погрузился в темноту. Михаил старался услышать, но его сильно отвлекали удары собственного сердца. Крыса могла быть хорошей, аппетитной едой, если достаточно велика; этой, судя по звукам, должно было хватить на двоих. Он ел крыс, которых приносила Рената. На вкус они были как жесткие цыплята, и мозг у них был сладким. Он медленно глядел в темноту направо и налево, уши настороже, чтобы уловить шум. Крыса продолжала скрести, но было трудно распознать ее местоположение.

- Спустись на крысиный уровень, - посоветовал Виктор. - Думай по крысиному.

Михаил уселся на четвереньки. Потом лег на живот. Ага, теперь скребущие звуки шли справа.

У дальней стены, - подумал он. - Наверное, в углу.

Он пополз на звук. Крыса вдруг перестала скрестись.

- Она услышала тебя, - сказал Виктор. - Она читает твои мысли.

Михаил пополз вперед. Плечом наткнулся на что-то: груда книг. Они осыпались на пол, и он услышал, как коготки крысы простучали по камню, когда она удирала к дальней стене.

Перебежала справа налево, - подумал Михаил.

Он рыгнул. В желудке забурчало, тревожащий громкий звук, и он услыхал, что Виктор засмеялся. Крыса остановилась и затихла. Михаил лег на живот, держа уши настороже. Резкий, кислый дух донесся до него. Крыса напугана, она обмочилась. Запах был такой же ясной дорожкой, как луч от фонаря, но почему это так, Михаил точно понять не мог. Глазами он определил другие кучи книг вокруг себя, все они имели смутно-серые очертания. Но все же он не мог увидеть крысу, хотя и различал тома и полки у дальней стены. "Если бы я был крысой, я бы забился в угол. В какое-нибудь место, где моя спина была бы защищена". Михаил полз вперед, медленно... медленно...

Он слышал приглушенный, мерный глухой стук в тридцати футах за собой; пульс Виктора, дошло до него. Собственный пульс оглушал его, и он застыл на месте, чтобы пульс не успокоился. Он водил головой из стороны в сторону, вслушиваясь.

Вот. Частое "тик... тик... тик", как маленькие часики. Справа от Михаила, наверное, в футах двадцати или около того. Конечно, в углу. За неряшливой кучей книг, светлых с краев. Михаил пополз к углу, движения бесшумны и извилисты.

Он услышал, что пульс крысы участился. У крысы было шестое чувство; она могла понимать его намерения по его запаху, и в следующее мгновение Михаил тоже учуял запах ее пыльной шкурки. Он точно знал, где она. Крыса была неподвижна, но биение ее сердца показывало, что она вот-вот выскочит из своего угла и рванется вдоль стены. Михаил продолжал двигаться, дюйм за дюймом. Он услышал, как крысиные коготки стукнули, а затем она смазанным голубоватым свечением бросилась из своего угла, стараясь прорваться через помещение в дальний угол.

Все, что Михаил знал, это то, что он голоден и хочет поймать эту крысу, но мозг его действовал инстинктивно, рассчитывая направление и скорость крысы с холодной логикой зверя. Михаил метнулся влево. Крыса взвизгнула и кинулась от его руки. В тот момент, когда крыса уклонилась и полоской серого цвета проскользнула мимо него, Михаил мгновенно повернулся вправо, выбросил руку и цапнул грызунью за ушами.

Крыса выворачивалась, пытаясь достать зубами руку Михаила. Это была крупная крыса, и она была сильной. Еще несколько мгновений, и она вырвется. Михаил нашел решение.

Он открыл рот, всунул голову крысы между зубами и сдавил ими жесткую шейку.

Зубы его пришли в действие, в этом не было ни злобы, ни бешенства, просто голод. Он услышал, как хрустнули позвонки, и рот наполнился теплой кровью. Крысиное тельце сразу обмякло. Лапки несколько раз дернулись с убывающей силой. Голова крысы осталась у Михаила во рту. На этом и закончилась весьма неравная схватка.

- Браво, - сказал Виктор. Но в голосе его вновь послышалась суровость. - Еще бы пара дюймов - и ты бы ее упустил. Эта крыса и так еле двигалась, как объевшаяся лепешек бабка.

Михаил выплюнул откушенную голову себе в ладонь. Он смотрел, как Виктор приближался к нему, очерченный свечением. Правила хорошего тона требовали предложить лучший кусок Виктору, и Михаил поднял ладонь с головой.

- Это - твое, - сказал ему Виктор и взял теплое мертвое тело.

Михаил обчистил зубами голову, а затем раскусил ее. Мозги напоминали ему сладкие пирожки с картошкой, которые он ел в другом мире.

Виктор разорвал тело от обрубка шеи до хвоста. Он втянул в себя крепкий аромат свежей крови и мяса, а затем вырвал пальцем внутренности и ободрал с костей мясо и жир. Он предложил часть Михаилу, который благодарно взял свою долю.

Мужчина и мальчик ели свою крысу в темном зале, окруженные полками, полными отголосков цивилизованного разума.

 

* * *

 

Глава 21

В золотой ткани дней стали появляться серебряные нити. В лесу поблескивали заморозки, и лиственные деревья стояли обнаженные на обжигающем холодом ветру. Зима обещала быть суровой, сказала Рената, наблюдая, как на деревьях утолщается кора. Первый снег выпал в начале октября, и белый дворец укрылся белым покрывалом.

Когда завыли ноябрьские ветры и снежная пурга застлала обзор, стая грудилась в подвале дворца возле костра, которому не давали ни сильно разгореться, ни погаснуть. В теле Михаила ощущалась вялость, ему хотелось больше спать, однако Виктор заполнял его мозг вопросами из книг; Михаил никогда бы не подумал, что существует так много вопросов, и даже по ночам ему снились вопросительные знаки. Прошло немного времени, и он стал видеть сны на других языках: немецком и английском, которыми Виктор безжалостно пичкал его, повторяя и повторяя. Но ум Михаила оттачивался, так же, как и его инстинкты, и он учился.

Живот у Олеси раздувался. Она много лежала свернувшись, и другие всегда давали ей побольше от своей добычи. Они никогда не меняли обличья на глазах у Михаила; они всегда уходили наверх по лестнице и по коридору на двух ногах, прежде чем покидали белый дворец для охоты на четырех лапах. Иногда они возвращались со свежим, капающим кровью мясом, иногда мрачные, с пустыми руками. Но вокруг было полно крыс, привлекаемых теплом костра, и их было легко поймать. Михаил знал, что он теперь член стаи, и признавал это, но все еще ощущал себя тем, кем был во плоти: замерзшим, часто безутешно несчастным мальчиком. Иногда тело его и ум пронизывало такое жестокое отчаяние, что он был готов расплакаться. Несколько раз он даже начинал всхлипывать от отчаяния, но взгляды, которые кидали на него Виктор и Рената, говорили ему, что тому, кто не страдает от кишечных червей, плакать недопустимо.

Однако изменение обличья по-прежнему оставалось для него тайной. Одно дело было жить со стаей, и совершенно другое - полностью войти в нее. Как они меняют обличье? - изумлялся Михаил, отягчая бремя своих вопросов. Затаивают ли они дыхание, как перед прыжком в темную ледяную воду? Удлиняют ли они свое тело до тех пор, пока не лопнет человеческая кожа и оттуда не вырвется на свободу волк? Как они это делают? Никто не собирался ему рассказывать, а Михаил - пасынок стаи был слишком пуглив, чтобы спрашивать. Он знал только, что когда он слышал, как они завывали после удачной охоты и голоса их отдавались эхом в заснеженном лесу, в крови у него начинало гореть.

С севера налетела снежная буря. Пока она свирепствовала за стенами, Поля высоким несильным голоском пела народную песенку про птичку, летавшую среди звезд, в то время как ее брат Белый выстукивал палочкой ритм. Буря не утихала и день за днем ревела свою мелодию. Костер потух, пища была съедена без остатка. В желудках опустело. Пришлось Виктору, Никите и Белому выйти в пургу на охоту. Их не было целых трое суток, а когда Виктор с Никитой вернулись, они принесли полузамерзший кусок оленины. Белый не вернулся; он погнался за оленем, и последнее, что увидели Виктор с Никитой, это то, как он зигзагами гнался сквозь бурю за своей жертвой.

Поля стала плакать, остальные оставили ее одну. Однако плакала она недолго, потому что нужно было есть. Она принялась за кровившее мясо с той же жадностью, что и остальные, включая Михаила. И Михаил получил еще один урок: какая бы трагедия ни случилась, какая бы ни постигла беда - жизнь продолжалась.

Однажды утром Михаил проснулся и прислушался к тишине. Пурга стихла. Он пошел за всеми наверх по лестнице и через комнаты, где на камнях лежал наметенный снег и заснеженные ветви деревьев простирались вверх. Снаружи сияло солнце, над миром ослепительной белизны раскинулось лазурное небо. Виктор, Никита и Франко расчистили от снега дорожки во дворе, и Михаил вместе с остальными вышел туда прогуляться на свежем морозном воздухе.

Он дышал глубоко, пока в легких у него не закололо. Солнце светило нещадно, но на гладком снегу не оставалось ни следа. Михаил стоял, охваченный восторгом при виде красоты зимнего леса, пока его не ударил в ухо снежок.

- Меткий удар, - крикнул Виктор. - Дай ему еще разок!

Никита улыбался, уже скатывая второй снежок. Он уже отвел руку назад, чтобы бросить его, но в последнюю секунду повернулся и швырнул его в лицо Франко, стоявшего от него в двадцати футах.

- Ты, задница! - завопил Франко, хватая снег, чтобы скатать снежок. Рената кинула и задела по голове Никите, а Поля с неумолимой точностью залепила снежком в лицо Олеси. Беременная Олеся, хохоча и расшвыривая снег, убежала подальше от всех, прижимая руками свой живот.

- Хочешь повоевать? - заорал Никита, оскалясь на Ренату. - Я тебе покажу! - он швырнул снежок, который припечатался к плечу Ренаты, и тогда Михаил, стоявший в тени Ренаты, кинул снежок, и попал Франко прямо в лоб, отчего Франко свалился на спину.

- Ты... маленький... звереныш! - заорал Франко, а Виктор засмеялся и спокойно увернулся от снежка, прошелестевшего у него над головой. Ренате попало сразу от двоих, от Франко и Поли. Михаил сунул свои онемевшие руки в снег, готовясь к следующей атаки. Никита пригнулся от залпа Ренаты и забрался в место, где снег был свеж и незапятнан. Он глубоко зарылся в него руками, чтобы сделать два снежка разом.

А вынул он нечто совершенно другое. Нечто замерзшее, красное и искалеченное.

Смех Ренаты оборвался словно придушенный. Последний снежок, брошенный Франко, брызнул на ее плече, но она уставилась на то, что держал Никита. Из руки Михаила снег осыпался обратно на землю. Поля раскрыла рот, с лица и волос ее капало.

Никита показал оторванную изувеченную руку, вынутую из снега. Она была цвета мрамора, два пальца у нее отсутствовали. Большой и указательный пальцы были морщинистыми и ушедшими внутрь - последние следы лапы - и ярко-рыжая шерсть покрывала тыльную часть кисти.

Поля шагнула вперед. Со следующим шагом снег дошел ей до колен. Она моргнула, изумленная, а затем простонала:

- Белый...

- Уведи ее, - сказал Виктор Ренате.

Она в то же мгновение взяла Полю за руку и попыталась увести ее во дворец, но Поля вырвалась.

- Иди домой, - сказал ей Виктор, вставая перед ней, чтобы ей не было видно, что откапывают Никита и Франко. - Ну!

Поля зашаталась. Олеся подхватила ее за другую руку, и вместе с Ренатой повела Полю внутрь дворца, та шла с пустыми глазами, как во сне.

Михаил тронулся было идти за ними, но голос Виктора хлестнул по нему:

- Ты куда собираешься идти? Иди сюда и помоги нам!

Виктор встал на колени, чтобы отбрасывать снег вместе с Никитой и Франко, и Михаил приблизился, чтобы помочь своими хлипкими силенками.

Это была куча розовых, покрытых кровавой коркой костей. Большая часть мякоти была содрана, но кое-где остались куски мышц. Некоторые кости были человеческими, а другие волчьими; Виктор быстро это заметил. В момент смерти тело Белого разрывалось на обе противоположности.

- Посмотрите на это, - сказал Франко и поднял часть лопатки. На ней были глубокие царапины.

Виктор кивнул:

- Клыки.

Были и другие доказательства действия мощных челюстей: борозды на лучевой кости, иззубренные края сломанного позвоночника.

И тут, наконец, Никита раскидал смерзший в корку снег и нашел голову.

Скальп отсутствовал, череп был раздавлен, мозг выскоблен, но лицо Белого сохранилось, не считая нижней вырванной челюсти. Язык тоже был вырван из своего основания. Глаза Белого были открыты, и рыжие волосы прикрывали его щеки и лоб. Глаза несколько секунд были направлены на Михаила, пока Никита опять не повернул голову, и в них Михаил увидел страшный стеклянный блеск. Он отвернулся, дрожа теперь уже не от холода, и отступил на несколько шагов. Франко поднял кость от ноги, на которой еще оставались куски замерзших красных мышц, и осмотрел раздробленные края кости.

- Челюсти огромной силы, - тихо сказал Франко. - Нога была перекушена с одного раза.

- А также обе руки, - сказал Никита.

Он сел на корточки, глядя на кости, разложенные на снегу, и лед на единственном целом веке начал подтаивать. Михаил в страшном оцепенении смотрел, как капелька воды стекает по щеке Белого, похожая на слезу.

Виктор стоял, глаза его блестели, и он медленно блуждал взглядом по сторонам. Кулаки по его бокам сжимались. Михаил знал, о чем он должен был думать: в лесу они не единственные охотники. Кто-то наблюдал за ними и знал, где их убежище. Он переломал Белому кости, вырвал ему язык и выскоблил из его черепа мозг. Потом притащил размолоченный скелет сюда, как насмешку. Или как вызов.

- Заверните его, - Виктор снял свою одежду из оленьей шкуры и дал ее Франко.

- Не давайте Поле его увидеть.

Он пошел голый, целеустремленным шагом, прочь от дворца.

- Куда ты идешь? - спросил Никита.

- Выследить, - ответил Виктор, хрустя ногами по снегу. Потом побежал, отбрасывая длинную тень. Михаил смотрел, как он петлял среди наклонных и пересекавшихся стволов деревьев; он увидел, как серая шерсть побежала по широкой белой спине Виктора, увидел, как его позвоночник начал перестраиваться, а затем Виктор скрылся в лесу.

Никита и Франко уложили кости в шкуру. Голова, с ее безмолвным криком, без челюсти, попала туда последней. Франко встал, сжимая в руках свернутую шкуру, лицо у него было мрачным и серым. Он взглянул на Михаила и покривил губы.

- На, неси их, заяц, - сказал он насмешливым тоном и вложил узел с останками в руку Михаила. От его тяжести у мальчика тут же подогнулись колени.

Никита хотел помочь ему, но Франко поймал руку монгола:

- Пусть заяц донесет сам, если уж он так хочет стать одним из нас!

Михаил вгляделся в глаза Франко; они смеялись над ним и хотели, чтобы он упал. Он почувствовал, как внутри у него вспыхнула искорка. Она вспыхнула ярко-белым огнем, и жар злобы заставил Михаила напрячься и распрямиться с узлом с костями в своих руках. Он прошел половину пути наверх, прежде чем его ноги стали сдавать. Франко прошел еще несколько шагов.

- Пошли! - нетерпеливо сказал он, и Никита неохотно пошел за ним.

Михаил крепился, стиснув зубы, руки у него заболели. Но он уже знал боль, а эта была ничто. Он не позволит Франко увидеть себя побитым; он никому не позволит видеть себя битым, никогда. Он преодолел дорогу наверх, а затем неустойчивым шагом пошел, держа в руках то, что прежде было Белым.

- Хороший заяц всегда делает то, что ему велят, - сказал Франко.

Никита приблизился, чтобы донести кости остаток пути, но Михаил сказал:

- Нет, - и понес свою ношу ко дворцу. Он ощущал медянистый запах от разморозившейся крови на останках Белого. Оленья шкура пахла посвоему, резче и слаще, а пот Виктора на ней пах солью и мускусом. Но в морозном воздухе был еще один дух, и он ударил в ноздри Михаила, когда тот дошел до дверей, этот запах был диким и острым, запах жестокости и коварства. Это был запах зверя, и он так же отличался от запаха стаи, как черное от красного. Он шел, понял Михаил, от костей Белого: дух зверя, который убил его. Тот самый, который сейчас вынюхивал Виктор по гладкому, отлитому пургой в причудливые формы снегу.

В воздухе зависло ощущение предстоящего столкновения, Михаил чувствовал, будто по его спине скользили когти. Никита и Франко тоже чувствовали это и оглядывались на лес, их чувства искали, вбирали, сразу же оценивали, и это было их второй натурой. Белый не был сильнейшим в стае, но он был весьма скор и ловок. А тот, кто разорвал его на части, был более скор и ловок. Поблизости его не было, но он был где-то в лесу, выжидая, что же будет ответом на его способность приносить смерть.

Михаил запнулся о порог у входа во дворец и увидел Полю, стоявшую с Ренатой и Олесей, рот ее беззвучно открывался, когда она глядела на узел из одежды в его руках. Рената быстро шагнула вперед, взяла у него узел и унесла его прочь.

Солнце опустилось. Выступили звезды, мерцавшие во тьме. Маленький костер потрескивал в подвале белого дворца, когда Михаил и остальная стая сгрудилась вокруг его огня. Они ждали, пока снаружи не поднялся ветер и не завыл в коридорах. И ждали дальше. Но Виктор домой не пришел.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 5
Ловушка для мышонка

Глава 22

В шесть часов утра 29 марта Майкл Галатин был одет в серую полевую немецкую форму, в короткие до икр сапоги, в фуражку со знаками различия подразделения связи и с соответствующими медалями - за Норвегию, Ленинградский фронт и Сталинград - на груди. Он влез в серый полевой форменный плащ. У него были документы - профессиональная работа по искусственному старению была выполнена с помощью кислоты, новенького фотоснимка и специальной бумаги для документов. Майкл запомнил, что по ним он был полковником, ответственным за линии связи и узлы между Парижем и войсками, разбросанными по побережью Нормандии. Он родился в деревне в южной Австрии с названием Браухдонау. У него была жена по имени Лана и два сына. Его политические симпатии были крайне про-гитлеровские, и он был лоялен к властям Рейха, если не было необходимости благоговеть перед нацистами. Один раз был ранен осколком гранаты русского партизана в 1942 году, и в доказательство этому у него был шрам под глазом. Под плащом у него была кожаная кобура с весьма не новым, но отлично вычищенным "Люгером", а в кармане, рядом с сердцем, две запасных обоймы с патронами к нему. Он носил серебряные швейцарские карманные часы с выгравированными на них фигурами охотников, стреляющих в оленей, и нигде, даже в носках, у него не было ни одной нитки из британской шерсти. Все остальное, что ему надо было знать, было у него в голове: квартира и здание, в котором работал Адам, и незапоминающееся бухгалтерское лицо Адама. Он плотно позавтракал ветчиной и яйцами с Пирлом Мак-Карреном, прополоскал горло крепким французским черным кофе, и настала пора ехать.

Мак-Каррен, узловатая гора в юбочке полка Ночной Дозор, и молодой черноволосый француз, к которому Пирл обращался как к Андре, повели Майкла по длинному сырому коридору. Его сапоги, обувь с убитого немецкого офицера, постукивали по камням. Мак-Каррен спокойно говорил, пока они шли по коридору, насчет последних подробностей; голос шотландца был нервозен, и Майкл внимательно слушал, но ничего не говорил. Подробности были уже у него в голове, и он был удовлетворен тем, что все предусмотрено. Начиная отсюда, дальше шел путь по лезвию бритвы.

Серебряные карманные часы были весьма интересным механизмом. Двумя щелчками заводной головки откладывалась ложная задняя крышка, где внутри было маленькое отделение, содержавшее одну-единственную серую капсулу. Капсула была слишком мала, чтобы казаться смертельно опасной, но цианид был сильно и быстро действовавшим ядом. Майкл согласился носить капсулу с ядом только потому, что это было неписаным правилом разведки, но он никогда не собирался дать гестапо взять его живым. Однако ее ношение, казалось, позволяло Мак-Каррену чувствовать себя спокойнее. Майкл и Мак-Каррен за последние два дня стали хорошими партнерами; Мак-Каррен был хорошим игроком в покер и, терзая по ходу дела Майкла подробностями его новой биографии, выигрывал ставку за ставкой по раскладу из пяти карт. Однако одно досаждало Майклу: он не видел Габи, а поскольку Мак-Каррен не упоминал о ней, он решил, что она вернулась выполнять свое задание. О'ревуар, подумал он. И удачи тебе.

Шотландец и молодой француз-партизан провели Майкла по каменным ступенькам наверх, в небольшую пещеру, освещенную лампами под зелеными абажурами. Свет отражался на черном, блестящем, с жестким верхом, прогулочном автомобиле "Мерседес-Бенц". Это была красивая машина, и Майкл даже не мог определить, где у нее были заделаны и закрашены дырки от пуль.

- Красивая машина, а? - спросил Мак-Каррен, читая мысли Майкла, когда тот провел рукой в перчатке по бамперу. - Немцы уж точно хорошо умеют их делать. Да, как бы то ни было, у этих подлецов в головах винты и шестеренки вместо мозгов, что еще от них ожидать? - Он движением руки указал на сиденье водителя, где за рулем сидела фигура в форме. - Андре - хороший водитель. Он знает Париж не хуже любого, кто в нем родился. - Он постучал по стеклу, водитель кивнул и запустил мотор; машина ответила низким горловым ревом. Мак-Каррен открыл Майклу заднюю дверцу, пока молодой француз отмыкал две половинки ворот, закрывавших вход в пещеру. Ворота распахнулись, впустив свет утреннего солнца, а затем молодой француз стал быстро расчищать от маскировки дорогу перед "Мерседеса".

Мак-Каррен протянул руку, и Майкл пожал ее.

- Будь осторожнее парень, - сказал шотландец. - Устрой им ад за Ночной Дозор, а?

- Яволь. - Майкл уселся на заднее сиденье, роскошное, из черной кожи, водитель отпустил ручной тормоз и выехал из пещеры. Как только автомобиль выехал, все вернули в исходное состояние, замаскированные в зеленые и коричневые цвета ворота были запечатаны и снова стали похожи на неровную поверхность холма. "Мерседес" завилял по участку безжизненного склона, выехал на колею проселочной дороги и свернул влево.

Майкл понюхал воздух: кожа и свежая краска, легкая примесь пороха, машинного масла и благоухания яблочной наливки. Ах, да, подумал он и слабо улыбнулся. Он посмотрел через стекло, рассматривая голубое небо с плывущими по нему ажурными курчавыми облаками. - А Мак-Каррен знает? - спросил он Габи.

Она глянула на него в зеркало заднего обзора. Ее черные волосы были заколоты под немецкую штабную фуражку, а поверх формы на ней был бесформенный плащ. Его взгляд, пронзительное зеленое свечение, встретился с ее взглядом. - Нет, - сказала она, - он думает, что я прошлой ночью вернулась на задание.

- А почему ты не вернулась?

Она некоторое время думала об этом, пока вела автомобиль по ухабистой части дороги.

- Моим заданием было доставить тебя туда, куда тебе нужно, - ответила она.

- Твое задание завершилось, когда ты доставила меня к Мак-Каррену.

- Это твое понимание. Но не мое.

- У Мак-Каррена был водитель для меня. Что с ним случилось?

Габи пожала плечами.

- Он решил... что эта работа слишком опасна.

- Ты знаешь Париж?

- Достаточно хорошо. Чего не знаю, найду по карте. - Она снова глянула в зеркало заднего обзора, его глаза все еще смотрели на нее.

- Я не всю жизнь жила в деревне.

- А что подумают немцы, если мы нарвемся на дорожный контрольный пункт? - спросил он ее. - Не думаю, что красивая девушка, ведущая штабной автомобиль, это обычное дело.

- Многие офицеры имеют женщин-водителей. - Она опять сосредоточилась на дороге. - Или секретарш, или хозяек. Французских девушек тоже. У вас будет больше представительности с женщиной-водителем.

Ему было интересно, когда именно она решила поступить так? Для нее, конечно, необходимости в этом не было, ее часть задания завершилась. Было ли это ночью в той холодной ванне? Или позже, когда Майкл и Габи делили пополам буханку черного хлеба и немного терпкого красного вина? Ну, она ведь профессионал, ей известно, какие предстоят опасности и что с ней случится, если ее схватят. Он посмотрел через стекло на зеленевшую вокруг местность и подумал о том, где же спрятана ее капсула с цианидом.

Габи подъезжала к перекрестку, где проселочная колейная дорога соединялась с дорогой из гравия, залитого местами асфальтом: дорогой к Городу Света. Она свернула направо, проехала поле, где работали крестьяне, сгребавшие сено. Французы перестали работать, опираясь на вилы, и смотрели на черный немецкий автомобиль, скользивший мимо. Габи была отличным водителем. Она держала постоянную скорость, ее взгляд прыгал к зеркалу заднего обзора и опять возвращался к дороге. Она вела так, будто у полковника на заднем сиденье было место назначения, хотя ему не было нужды торопиться.

- Вовсе я не красивая, - тихо сказала она спустя шесть-семь минут.

Они продолжали молча ехать, мотор "Мерседеса", хорошо смазанный, вежливо пофыркивал. Габи время от времени поглядывала на него, пытаясь понять, что в нем было такого, почему она захотела - нет, нет, ощутила необходимость - ехать с ним. Да, в этом надо бы признаться. Конечно, не ему, а своему хранилищу секретов. Наиболее вероятно, решила она, что действия против танка нацистов разожгли в ней кровь и страсть так, как ее давно не зажигало. О, бывали еще угольки, но то был настоящий костер. Или это было просто из-за близости к человеку, который жаждал действия, думала она. К человеку, который был умельцем в такой работе. К человеку... который был хорош. Она не столько прожила на свете, чтобы не уметь судить о характерах; человек на заднем сиденье был особенный. Что-то было в нем жестокое... возможно, даже звериное. Хотя это - часть характера его работы. Но она видела в его глазах доброту, там, в бассейне с холодной водой. Чувство изящного, цель. Он джентльмен, подумала она, если вообще таковые еще остались на свете. И, тем не менее, ему нужна ее помощь. Она доставит его в Париж и выведет из него, потому что это важно. Разве не так?

Она глянула в зеркало заднего обзора, и сердце у нее екнуло.

Догоняя их, за ними на большой скорости следовал мотоцикл БМВ с коляской.

Ее руки вцепились в руль, и от этого "Мерседес" слегка вильнул.

Майкл от толчка автомобиля распрямился и услышал высокий рокот мотора мотоцикла; знакомый звук, последний раз слышал его в Северной Африке.

- Сзади, - напряженно сказала Габи, но Майкл уже поглядел назад и видел догонявший их транспорт. Рука его потянулась к "Люгеру". Еще рано, решил он. Сохраняй спокойствие.

Габи не сбавила скорости, но и не прибавила ходу. Она ровно держала скорость - поразительное достижение, когда ее пульс так быстро скакал. Она видела затененные защитные очки мотоциклиста и пассажира в коляске. Они, казалось, убийственно уставились на нее. На полу у ее ног лежал заряженный "Люгер". Она могла при необходимости схватить его и через мгновение выстрелить из окна.

Майкл сказал:

- Продолжай вести машину. - Он откинулся в ожидании на заднем сиденье.

Мотоцикл с коляской вынырнул всего в шести футах за их задним бампером. Габи глянула в зеркало заднего обзора и увидела, что пассажир в коляске махал в сторону обочины.

- Они показывают нам остановиться, - сказала она. - Мне сделать это?

Майкл был в нерешительности только секунду.

- Да.

Если решение его неправильно, он скоро это узнает.

Габи снизила скорость "Мерседеса". Мотоцикл с коляской тоже сбавил ход. Потом Габи свела тяжелый автомобиль с дороги, и мотоцикл поравнялся с ними, прежде чем его водитель выключил мотор. Майкл сказал:

- Ничего не говори, - и со злостью стал опускать стекло.

Пассажир в коляске, лейтенант, судя по нашивкам на его пыльной форме, уже вытаскивал свои длинные ноги из коляски и вставал. Майкл выставил голову из окна и по-немецки закричал:

- Что, черт побери, вы собираетесь делать, идиот? Загнать нас в кювет?

Лейтенант похолодел.

- Нет, господин. Извините, господин, - бормотал он, распознав полковничьи погоны.

- Ну, чего вы там стоите! Что вам нужно? - Рука Майкла была на рукояти "Люгера".

- Прошу прощения, господин. Хайль Гитлер. - Он отдал вялый нацистский салют, на который Майкл даже не потрудился ответить. - Куда вы направляетесь, господин?

- Кому это нужно знать? Лейтенант, вы что, хотите проехаться со штрафным батальоном на рытье траншей?

- Нет, господин! - Лицо маленького лейтенанта было мрачно и белое как мел, под слоем пыли. Темные очки делали его глаза выпуклыми, как у насекомого. - Извините, что я остановил вас, господин, но я счел своим долгом...

- Вашим долгом? Сделать что? Действовать, как жопа? - Майкл взглядом искал у него оружие. На молоденьком лейтенанте кобуры не было. Его оружие, вероятно, было в коляске. У мотоциклиста тоже оружия видно не было. Это вполне устраивало.

- Нет, господин. - Молоденький паренек слегка дрожал, и Майкл почувствовал к нему легкую жалость. - Предупредить вас, что перед восходом солнца здесь бывают воздушные налеты на дорогу к Амьену. Я не знал, слышали вы об этом или нет.

- Я слышал, - сказал Майкл, решив воспользоваться случаем.

- Им пока попались только несколько грузовиков. Ничего особенно важного, - продолжал лейтенант. - Но есть еще инструкция: при такой ясной погоде предполагаются дополнительные воздушные налеты. Ваш автомобиль... ну, так сверкает, господин. Очень хорошая мишень.

- Мне что, грязью ее обмазать? Или поросячьим дерьмом? - Он сохранял ледяной тон.

- Нет, господин. Я не имел в виду такую крайность, господин, но... эти американские истребители... они очень резко пикируют.

Майкл мгновение рассматривал его. Молодой человек стоял навытяжку, как член палаты общин перед королевой. Парню было не больше двадцати лет, прикинул Майкл. Проклятые сволочи обирают теперь и колыбели на пушечное мясо. Он снял руку с "Люгера".

- Да, конечно, вы правы. Ценю ваше беспокойство, лейтенант?.. - он оставил конец фразы в воздухе.

- Крабель, господин! - гордо сказал молодой человек, бывший на волоске от смерти, не подозревая об этом.

- Благодарю вас, лейтенант Крабель. Я запомню ваше имя. - Оно будет выбито вязью на деревянном кресте, вколоченном в могилу на французской земле, когда вторжение сметет все, подумал он.

- Да, господин. Доброго дня вам, господин. - Молодой человек отсалютовал, салютом марионетки, затем вернулся в свою коляску. Мотоцикл взвыл мотором и помчался прочь.

- Подожди, - сказал Майкл Габи. Он дал мотоциклу скрыться из виду, потом коснулся плеча Габи. - Все в порядке, поехали.

Она опять тронула, ведя машину с той же ровной скоростью, часто поглядывая не только в зеркала, но и на небо в поисках любого намека на серебристый блеск, который мог бы пикировать на них, сверкая пулеметами. Союзные истребители обычно поливали огнем дороги, интендантские склады и любых военных, каких находили; в ясный день, вроде этого, было разумным верить, что истребители охотятся за любыми целями, включая блестящие черные немецкие штабные автомобили. От напряжения у нее в животе образовался комок и она чувствовала себя немного разбитой. Они проехали мимо нескольких фур с сеном, крестьян за работой, и увидели первый указатель, дававший направление на Париж. В четырех милях на восток от этого указателя они подъехали к повороту и оказались прямо перед дорожным контрольным пунктом.

- Не суетись, - спокойно сказал Майкл. - Не слишком рано сбрасывай скорость. - Он увидел около восьми - девяти солдат с винтовками и парочку офицеров контрразведки с пулеметами. Его рука опять легла на "Люгер". Он еще раз опустил стекло и приготовился притворяться негодующим.

Его действия оказались ненужными. Оба офицера контрразведки посмотрели на его знаки различия и гладкий черный автомобиль и получили удовлетворяющее впечатление, еще более усилившееся, когда посмотрели на Габи за рулем. Формальность, с извиняющимся пожатием плеч сказал старший. Конечно, полковник знает о партизанской деятельности в этом секторе? Что можно с этим поделать, если не истреблять этих крыс? Если нам окажется возможным посмотреть ваши документы, сказал человек из контрразведки, мы пропустим вас через контрольный пункт как можно скорее. Майкл пожаловался на то, что его вызывают на совещание в Париже, и передал свои документы. Оба человека из контрразведки просмотрели их, скорее чтобы показать, что они что-то делают, чем с истинным вниманием. Если бы точно так же работали на союзников, подумал Майкл, я бы засадил их в тюрьму. Вероятно, не прошло и тридцати секунд, как его документы были возвращены с четкими салютами, и ему с его хорошенькой "фройлейн" пожелали счастливого пути в Париж. Габи тронула машину, когда солдаты развели в стороны деревянные заслоны, и Майкл услышал, как она перевела дыхание, которое до этого затаила.

- Они кого-то ищут, - сказал Майкл, когда они отъехали от контрольного дорожного пункта, - но не знают, кого. Они рассчитывают, что тот, кто спрыгнул с парашютом, имеет огромное желание попасть в Париж, поэтому выставили повсюду своих ищеек. Если они все такие, как эти двое, то могли бы и сами эскортировать нас до двери к Адаму.

- Я бы на это не полагалась. - Габи регулярно поглядывала на небо; ни следа серебра. Пока. Дорога была тоже свободна, сельская местность слегка изменялась, становилось больше яблоневых садов и участков леса. Страна Наполеона, лениво подумала она. Сейчас ее сердце билось не так сильно; проезд через дорожный контрольный пункт оказался более легким, чем она ожидала. - Так что насчет Адама? - спросила она. - Что, вы думаете, есть там такого, из-за чего он пытается отсюда выбраться?

- Я ничего не думаю.

- О, да, вы думаете. - Их взгляды встретились в зеркале. - Я уверена, что вы думали об этом порядочно, также, как и я. Да?

Такое ведение разговора было чересчур откровенным, и оба они это понимали. Разделенное знание - разделенные муки, если они окажутся в руках гестапо. Но Габи ждала ответа, и Майкл сказал: - Да. - Но только одно это ее устраивало; Габи молчала, все еще в ожидании. Он сложил руки в перчатках. - Я думаю, Адам обнаружил что-то такое, что он посчитал достаточно важным, чтобы рискнуть многими жизнями и пробиться наружу. Мое руководство тоже так думает, иначе меня бы тут не было. И нет необходимости говорить, что ваш дядя не был бы мертв. - Он увидел, как она слегка вздрогнула; она была крепкой, но не железной.Адам - профессионал. Он знает свое дело. Он также знает, что некоторая информация стоит того, чтобы из-за нее погибнуть, если важна для победы в этой войне. Или чтобы избежать поражения. Перемещения войск или конвоев с грузами мы можем получать в любое время с помощью зашифрованных радиопередач от дюжины других агентов по всей Франции. Это же - что-то такое, о чем знает только Адам, и на что гестапо наложило колпак. Что означает, что это чертовски более важно, чем обычные сведения, которые мы получаем. Или, по крайней мере, так об этом думает Адам, иначе он бы не запросил помощь.

- А как насчет вас? - спросила Габи. Он поднял брови, не понимая. - За что бы вы умерли? - Габи глянула на него в зеркало, потом отвела взгляд.

- Надеюсь, что мне не придется это выяснять. - Он слегка улыбнулся ей, но вопрос застрял у него внутри, как заноза. Он был готов умереть для выполнения задания, да; это и так понятно. Но это - реакция обученной машины, а не человека. За что как человек - или получеловек-полузверь - был он готов положить свою жизнь? За сплетаемую людьми ткань политики? За какое-то ограниченное понимание свободы? За любовь? За триумф? Он размышлял над вопросом и не находил простого ответа.

Внезапно его нервы дрожью дали сигнал тревоги, и он услышал, как Габи тихо сказала "О-о", потому что перед ними, перекрывая широкую прямую дорогу к Парижу, стоял контрольный дорожный пункт с дюжиной вооруженных солдат, броневиком с короткоствольной пушкой и черным "Ситроеном", который мог принадлежать только гестапо.

Солдат с пулеметом, помахивая рукой, приказывал им остановиться. Все лица обернулись в их сторону. На дорогу вышел, ожидая, человек в темной шляпе и длинном бежевом плаще. Габи нажала на тормоз, немного резко.

- Спокойно, - сказал Майкл и, когда "Мерседес" остановился, снял перчатки.

 

* * *

 

Глава 23

У человека, который разглядывал сквозь окошко с опущенным стеклом Майкла Галатина, были голубые глаза, настолько светлые, что были почти бесцветными, точеное красивое лицо, как у нордического атлеталыжника, подумал Майкл. Может быть, метатель копья или бегун на длинные дистанции. Около его глаз были тоненькие морщинки, а в светлых висках проглядывала седина. На нем была темная кожаная шляпа с игривым красным пером за лентой.

- Доброе утро, полковник, - сказал он. - Боюсь, причиняю вам маленькое неудобство. Могу я видеть ваши бумаги?

- Надеюсь, что неудобство будет действительно маленьким, - холодно ответил Майкл. На лице другого человека держалась тонкая вежливая улыбка. Когда Майкл полез в карман плаща за пакетом с бумагами, он увидел, что с противоположной стороны солдат занял позицию для стрельбы. Направление ствола ручного пулемета у солдата колебалось рядом с окном, и Майкл ощутил, как напряжение сдавило ему горло. Солдат этот встал в стороне от линии его огня; для Майкла не было ни малейшей возможности вытащить свой "Люгер" из кобуры, не будучи расстрелянным в клочья.

Габи не убирала руки с руля. Сотрудник гестапо взял бумаги Майкла и глянул на Габи.

- Ваши бумаги тоже, будьте любезны?

- Она - мой секретарь, - сказал Майкл.

- Конечно. Но я должен посмотреть ее бумаги. - Он пожал плечами.Инструкция, вы же понимаете.

Габи полезла в свой плащ и вынула пакет с бумагами, которые изготовили для нее вчера, когда она решила ехать с ним в Париж. Она подала их с четким кивком.

- Спасибо. - Сотрудник гестапо начал изучать фотоснимки и документы. Майкл наблюдал за лицом этого человека. Холодное лицо, отмеченное печатью ума и интеллигентности; этот человек дураком не был и видывал разные уловки. Майкл глянул на обочину и увидел там лейтенанта Крабеля с его водителем. Водитель возился с мотором, в то время как бумаги Крабеля добросовестно просматривал другой сотрудник гестапо.

- В чем дело? - спросил Майкл.

- Разве вы не слышали? - белокурый человек глянул, оторвавшись от чтения, глаза у него были насмешливы.

- Если бы слышал, разве спрашивал бы?

- Для офицера связи вы явно слишком не в курсе. - Короткая улыбка, едва показавшая квадратные хищные зубы. - Но, конечно, вам известно, что три дня назад в этом секторе "три" был сброшен парашютист. Партизаны в деревне с названием Безанкур помогли ему скрыться. Там была к тому же замешана женщина. - Его взгляд скользнул по Габи. - Говорите по-немецки, моя дорогая? - спросил он ее по-французски.

- Немного, - ответила она. Голос ее был холоден, и Майкл восхитился ее мужеством. Она глядела человеку прямо в глаза и не отводила своего взгляда. - Что вы хотите, чтобы я сказала?

- За вас говорят ваши бумаги. - Он продолжал рассматривать их, полностью отдавшись этому занятию.

- Как ваше имя? - Майкл решил оскорбиться. - Я бы хотел знать, на кого я должен направить жалобу, когда мы прибудем в Париж.

- Хольманн. Хайнц. Второй инициал "Р" - Рихтер. - Человек продолжал чтение, нисколько не испугавшись. - Полковник, кто ваш высший начальник?

- Адольф Гитлер, - сказал Майкл.

- Ах, да. Конечно. - Опять короткий оскал зубов. Они выглядели так, что ими хорошо рвать мясо. - Я имею в виду вашего непосредственного начальника на фронте.

Ладони у Майкла покрылись потом, но сердце его стало биться спокойно. Он овладел собой, его на пушку не возьмешь. Он быстро глянул на солдата по другую сторону автомобиля, все еще державшего на взводе ручной пулемет, придерживая палец на спусковом крючке.

- Я подчиняюсь генерал-майору Фридриху Бому, четырнадцатый сектор связи, штаб в Аббевилле. Позывные - "Цилиндр".

- Спасибо. Я смогу связаться с генерал-майором Бомом по нашей радиостанции минут через десять. - Он показал рукой на броневик.Будьте моим гостем. Уверен, что ему захочется услышать, почему я запрашиваю. - Майкл уставился на Хольманна. Взгляды их встретились и впились друг в друга. Момент затягивался, и Габи почувствовала, как из горла у нее вот-вот вырвется крик.

Хольманн улыбнулся и отвел взгляд. Он изучал фотоснимки полковника и его секретаря. - А! - сказал он, обращаясь к Майклу, глаза у него прояснились. - Вы - австриец! Из Браухдонау, да?

- Верно.

- Ну, это изумительно! Я знаю Браухдонау!

Габи почувствовала себя так, будто ее ударили в живот. Ее "Люгер" так близко. Сможет ли она схватить его раньше, чем солдат прошьет ее очередью? Она боялась, что не сможет, и не шевельнулась.

- У меня в Эссене есть кузен! - сказал Хольманн, продолжая улыбаться. - Прямо на запад от вашего родного города. Я несколько раз проезжал через Браухдонау. Там у них бывают прекрасные зимние карнавалы.

- Верно, бывают. - Лыжник, решил он.

- В тех горах хороший снег. Плотный. Не приходится очень опасаться лавин. Спасибо, моя дорогая. - Он вернул Габи ее бумаги. Она взяла их и убрала, заметив, что парочка солдат подвинулась поближе, чтобы поглядеть на нее. Хольманн аккуратно сложил бумаги Майкла. - Я помню фонтан в Браухдонау. Знаете ли - где стоят статуи ледяного короля и королевы. - Зубы у него блеснули. - Да?

- Боюсь, что вы ошибаетесь. - Майкл протянул руку за бумагами. - В Браухдонау нет фонтана, герр Хольманн. Я полагаю, нам можно все-таки двигаться.

- Ну, - сказал, пожимая плечами, Хольманн, - я допускаю, что, в конце концов, я мог и ошибиться. - Он опустил документы в руки Майкла, и Майкл порадовался, что выслушивал от Мак-Каррена все подробности, которые он излагал по архитектуре и истории Браухдонау. Пальцы Майкла сомкнулись на документах, но Хольманн не отпускал их. - У меня нет кузена в Эссене, полковник, - сказал он. - Невинная ложь, и я надеюсь, что вы извините мне мою самонадеянность. Но знаете ли, я раньше ходил в тех местах на лыжах. Прекрасные места. Эта знаменитая лыжня в двадцати километрах к северу от Эссена. - Улыбка вернулась на его лицо, в ней было отвратительное удовольствие. - Наверняка вы знаете про нее. "Дедушка", да?

Он знает, подумал Майкл. Он чует британское по моей коже. Майкл почувствовал себя на краю пропасти, а под ним разинуты истекающие слюной челюсти. Проклятье, почему я не положил "Люгер" рядом с собой на сиденье? Хольманн ждал его ответа, голова настороженно склонилась набок, красное перо шевелилось на ветру.

- Герр Хольманн? - сказал солдат с ручным пулеметом. В голосе его слышалась нервозность. - Герр Хольманн, вам бы лучше...

- Да, - сказал Майкл. В животе у него схватило. - "Дедушка".

Улыбка у Хольманна исчезла. - О, нет. Боюсь, я имел в виду "Бабушку".

- Герр Хольманн! - закричал солдат. Двое других завопили и бросились к деревьям. С ревом заработал мотор броневика. Хольманн глянул наверх. - Что за черт? - И тут услышал пронзительный вой, так же, как и Майкл, повернулся назад и увидел блеск серебра, пикирующего на контрольный дорожный пункт.

Истребитель, понял Майкл. Быстро снижается. Солдат с ручным пулеметом заорал:

- В укрытие! - и побежал по обочине.

Хольманн, плюясь от злобы, позвал:

- Стойте! Стойте, вы!..

Но солдаты удирали к деревьям, и броневик, как железная черепаха, карабкался к укрытию, а Хольманн выругался и полез в свой плащ за пистолетом, когда повернулся к фальшивому полковнику.

Но в руке Майкла вырос "Люгер". Пока Хольманн поднимал пистолет, Майкл сунул "Люгер" Хольманну в лицо и нажал на курок.

Послышался грохот, будто надвигалась лавина, и из крыльев истребителя застрекотали пулеметные очереди, звук выстрела из "Люгера" был заглушен более мощным оружием. Две пулевые завесы прошлись вдоль дороги, беря "Мерседес" в вилку и осыпая искрами, а Хайнц Рихтер Хольманн, только что бывший гестаповец, завалился на спину с единственной дымящейся дырочкой в центре лба, как раз под его игривой шляпой. Бумаги Майкла были уже в его собственной руке, а когда тень истребителя промелькнула по земле, Хольманн упал на колени, кровь текла по его застывшему от удивления лицу. Голова поникла на грудь. Шляпа, прикрывавшая мозг, слетела, и свирепый горячий порыв ветра от истребителя расправил на ней красное перо, как кровавый восклицательный знак.

- Крабель! - закричал Майкл. Молоденький лейтенант собрался удирать к деревьям, а его водитель не мог завести мотор мотоцикла. Он повернулся к "Мерседесу". - Этого человека ранило! - сказал Майкл.Добудьте врача, но прежде уберите эту чертову баррикаду!

Крабель и его водитель колебались, желая убежать в укрытие, прежде чем истребитель вернется на следующий заход ураганного огня.Делайте, что я сказал! - приказал Майкл, и два немца отодвинули деревянную баррикаду. Они поставили ее в сторону, Крабель обыскивал небо своими защитными очками, и тут Майкл услышал предвещающее смерть завывание истребителя, заходившего на вторую атаку. - Езжай! - сказал он Габи. Она вдавила ногой газ до упора, и автомобиль дернулся вперед, мимо Крабеля и мотоциклиста, и проревел через открытый заслон. Тогда два немца тоже побежали к деревьям, под которыми остальные попадали на землю. Пока Габи разгонялась по дороге, Майкл оглянулся и увидел отражавшееся в крыльях самолета яркое солнце. Это был американский самолет P-47 "Тандерболт", и казалось, что он летит прямо в "Мерседес". Он увидел вспышки очередей из пулеметов, пули били по дороге, разметывая гравий. Габи круто бросила автомобиль влево, его шины сошли с дороги на траву. Раздался звук "бумм", который, как показалось Майклу, раздался у самого его крестца, а Габи пыталась справиться с рулем. В нас попали! подумала она, но мотор продолжал реветь, поэтому она прибавила скорость. Автомобиль попал в облако пыли, ослепившей их на несколько секунд. Когда прояснилось, Майкл увидел два луча солнца, бьющих сквозь дыры в крыше, и был вырван кусок заднего стекла величиной с кулак. Стеклянные осколки рассыпались по сиденью рядом с ним и блестели в складках его плаща. Габи увидела отблеск солнца на крыльях "Тандерболта", когда самолет делал крутой разворот. - Опять возвращается! - закричала она.

Не за тем проделал он такой дальний путь, чтобы быть убитым американским летчиком-истребителем.

- Туда! - сказал он, хватая Габи за плечо и показывая на яблоневый сад справа.

Габи крутила руль, веером разворачивая "Мерседес" через дорогу и направляя его на непрочную деревянную ограду, в которую она ударилась бампером и пробила брешь, достаточную для их проезда. Она пролетела мимо заброшенной фуры с сеном в тень от деревьев сада, а через три секунды "Тандерболт" зазудел над головой, срубая очередями ветви и белые бутоны с деревьев, но ни одна пуля не попала в "Мерседес". Габи остановила автомобиль и поставила на ручной тормоз. Сердце у нее колотилось, в горле першило от пыли. Она глянула на дыры в крыше: места выхода пуль были отмечены отверстиями в сиденье рядом с водителем и в полу. Она ощутила себя в смутном полусонном состоянии, которое, подумала она, могло быть первым признаком того, что к ней по-кошачьи подкрадывается обморок. Она закрыла глаза и уткнулась лбом в рулевое колесо.

Самолет над ними снова взвыл. На этот раз пулеметы молчали, и мышцы у Майкла расслабились. Он увидел, как "Тандерболт" развернулся к западу и ринулся за другой мишенью, вероятно, за бегущими солдатами или броневиком. "Тандерболт" нырнул, строча пулеметами, потом быстро набрал высоту и, завывая, двинулся прочь, направляясь на запад, к побережью.

 

* * *

 

Глава 24

- Улетел, - сказал наконец Майкл, когда убедился в этом. Он сделал несколько глубоких вздохов, чтобы привести себя в спокойствие, и почувствовал запахи пыли, собственного пота и сладкий аромат яблоневых бутонов. Все вокруг автомобиля было усеяно белыми лепестками, и много их все еще оставалось на деревьях. Габи кашлянула, и Майкл нагнулся к ней, взял ее за плечи и оттянул от руля. - С тобой все в порядке? - В его голосе почувствовалось напряжение. Габи кивнула, глаза у нее заблестели и увлажнились, и Майкл с облегчением вздохнул - он боялся, что ее зацепила пуля, и если бы это случилось, задание было бы в ужасной опасности.

- Да, - сказала она, найдя в себе силы. - Я в полном порядке. Просто наглоталась пыли. - Она несколько раз прокашлялась, чтобы прочистить горло. Что больше всего пугало ее в этом происшествии, так это то, что она была полностью в руках Божьих и не могла отвечать стрельбой.

- Нам лучше двигаться. У них не займет много времени установить, что Хольманн был застрелен из "Люгера", а не из пулемета.

Габи собралась с силами, только усилием воли усмирив взвинченные нервы. Она отпустила тормоз и задом вывела "Мерседес" по колее в примятой траве снова на дорогу. Она въехала на булыжник и повела автомобиль к востоку. В радиаторе слегка шумело, но приборы показывали, что бензин, масло и вода были в норме. Майкл посматривал на небо с волчьим неослабным вниманием, но больше никакие самолеты оттуда не выскакивали. И никто за ними не ехал, и из этого он заключил, откровенно говоря, понадеялся, что солдаты и второй гестаповец все еще пребывают в шоке. Дорога вилась под колесами "Мерседеса", и булыжник очень скоро перешел в асфальт, а указатель пояснил, что до Парижа осталось восемь километров. Контрольных дорожных пунктов больше не было, отчего им обоим полегчало, но они миновали нескольких грузовиков с солдатами, ехавших из города и в город.

Внезапно по обеим сторонам дороги появились высокие стройные деревья, и она перешла в широкое шоссе. Они проехали последний деревянный сельский домик и увидели первый из множества кирпичных и каменных домов, потом пошли большие серые каменные здания, украшенные белыми статуями, как торты, украшенные кремом. Перед ними в солнечном свете сверкал Париж, башни его соборов и знаменитых архитектурных сооружений светились как золотые иглы. Его вычурные здания грудились вместе, очень похожие на подобные во многих столицах, но на этих лежала печать столетий. На фоне плывущих облаков стояла Эйфелева башня, такая же изящная, как французские кружева, а сводчатые крыши Монмартра сияли разнообразными, отблескивающими красным и коричневым, оттенками палитры художника. По мосту, украшенному каменными херувимами, "Мерседес" пересек светло-зеленые воды Сены, и Майкл уловил запахи мха и томившейся в тине рыбы. Поток автомашин увеличился, как только они пересекли бульвар Бертье, одно из широких шоссе, опоясывавших Город Света, которое было названо по имени наполеоновского маршала. Габи смело ринулась в гонку с "Ситроенами", телегами с лошадьми, велосипедистами и прохожими, и большинство из них уступало дорогу внушительному черному штабному автомобилю.

Пока Габи вела машину по улицам Парижа, одну руку держа на руле, а другой - жестикулируя другим видам транспорта или людям освобождать ей дорогу, Майкл внюхивался в ароматы города: крепкий бодрящий настой из тысяч запахов, от струи дымного выдоха через круассан и кофе из кафе на тротуаре до травянистого навоза, подбираемого уличным уборщиком. Майкла эти ароматы слегка ошеломили, как бывало с ним в любом городе. Здешние запахи жизни, человеческой деятельности были резкими и изумляющими, ничего общего не имевшими с влажным туманным духом, ассоциировавшимся у него с Лондоном. Он видел многих людей беседовавшими на улицах, но немногие из них улыбались. Еще меньше смеялись. И было так потому, что на улицах повсюду встречались немецкие солдаты, носившие винтовки, и немецкие офицеры, пившие в кафе кофе "эспрессо". Они сидели, откинувшись на стульях в расслабленных позах завоевателей. Со многих зданий свисали нацистские флаги, трепещущие по ветру над мраморными поднятыми руками и умоляющими лицами высеченных французами статуй. Немецкие солдаты регулировали движение, а некоторые улицы были перекрыты шлагбаумами с надписями: "АХТУНГ! ЭЙНТРИТТ ФЕРБОТТЕН!" <<Внимание! Проезд запрещен! - нем.>> Дополнительное оскорбление к обиде - неупотребление родного языка, подумал Майкл. Не удивительно, что многие лица хмурились на "Мерседес", когда он проезжал мимо.

Осложняли движение многочисленные едва ползущие грузовики, оглушавшие окружавших велосипедистов звуками выхлопов, как взрывами бомб. Майкл видел несколько военных грузовиков, набитых солдатами, даже пару танков, стоявших на обочине, их экипажи загорали и покуривали сигареты. Общее впечатление было таким, что немцы уверены, что останутся здесь навсегда, и потому позволяют французам заниматься повседневными делами, уверены, это они - завоеватели, которые крепко держат в руках бразды правления. Он видел группу молодых солдат, флиртовавших с девушками, офицера навытяжку, которому мальчишка начищал сапоги, другого офицера, кричавшего по-немецки на официанта, испуганно вытиравшего расплескавшееся из графина белое вино. Майкл сидел на заднем сиденье, поглощая все ароматы, картины и звуки, и ощущал тяжелую тень на Городе Света. "Мерседес" притормозил, и Габи нажала сигнал, чтобы поторопить нескольких горожан на велосипедах освободить ей дорогу. Майкл почуял конский запах и глянул влево, на военного полицейского, сидевшего на лошади, у которой на глазах были шоры с нацистской эмблемой. Человек отдал ему честь.

Майкл рассеянно кивнул и пожелал, чтобы этот подлец повстречался ему в лесу один на один.

Габи повела на восток, к бульвару Батиньоль, через район особняков и домов в стиле "рококо". Они достигли этого бульвара, свернули на шоссе Клиши, а затем направились к северу. Габи повернула вправо на улицу Кентон, и они въехали в район, где улицы были вымощены щербатыми коричневыми каменными плитами и перед окнами на веревках висело белье. Здания были выкрашены в выцветшие пастельные тона, у некоторых фасады треснули и старые глиняные кирпичи проглядывали наружу, как желтые ребра. Здесь было меньше велосипедистов, не было кафе на тротуарах или углах улиц. Строения, казалось, как пьяные опирались друг на друга, будто лишившись опоры, и даже воздух казался Майклу пропахшим кислым вином. Фигуры, словно тени, наблюдали, как скользил мимо них черный автомобиль, глаза у них были безжизненными, словно фальшивые монеты. Порывы ветра от "Мерседеса" вздымали старые газеты в сточных канавах, и их пожелтевшие листы летели по неметенным тротуарам.

Габи быстро проскочила эти улицы, едва притормаживая на нерегулируемых перекрестках. Она свернула влево, потом вправо, потом, через несколько кварталов, еще раз налево. Майкл увидел загнутый указатель: "Улица Лафарж".

- Прибыли, - объявила Габи и, притормозив, мигнула фарами.

Двое мужчин, оба среднего возраста, отомкнули ворота и распахнули их. За воротами шла мощеная булыжником дорожка, лишь несколькими дюймами шире "Мерседеса", и Майкл сжался в ожидании, что машина сейчас поцарапается, но Габи въехала, не зацепившись ни с одной стороны. Двое мужчин заперли за ними ворота. Габи проехала дальше и въехала в зеленый гараж с просевшей крышей. Потом сказала: - Выходите, - и выключила мотор.

Майкл вышел. Мужчина с коричневым от загара, в шрамах лицом и седыми волосами вошел в гараж.

- Следуйте, пожалуйста, за мной, - сказал он по-французски и быстро пошел прочь. Майкл вышел следом, оглянувшись на Габи, которая открыла багажник "Мерседеса" и вынимала коричневый чемодан. Она закрыла багажник, потом дверь гаража, и один из тех двух мужчин, которые открывали ворота, запер гараж на висячий замок и спрятал ключ в карман.

- Пожалуйста, побыстрее, - поторопил мужчина Майкла, голос у него был приятный, но твердый. Сапоги Майкла стучали по булыжнику, звуки эхом отдавались в тишине. Вокруг него окна неряшливо выглядевших домов почти все были закрыты ставнями. Седоволосый мужчина, широкоплечий, с руками рабочего, отпер железную калитку с острыми пиками наверху, и Майкл прошел за ним через розарий к черному ходу в здание, светло-голубое, как голубиное яйцо. Перед ними открылся узкий коридор и пролет шатких ступенек. Они поднялись на второй этаж. Открылась еще одна дверь, и седоволосый человек жестом пригласил его войти внутрь. Майкл вошел в комнату, в которой был ковер, составленный из разноцветных лоскутков, и сильно пахло свежевыпеченным хлебом и вареным луком.

- Приветствуем вас в нашем доме, - сказал кто-то, и Майкл обнаружил, что смотрит на маленькую хрупкую старушку с снежно-белыми волосами, заплетенными на затылке в длинную косу. Она была одета в выцветшее синее платье, поверх которого был фартук в красную клетку. Под круглыми очками у нее были темно-карие глаза, которые видели все и не выдавали ничего. Она улыбнулась, лицо в форме сердечка собралось в многочисленные морщинки и обнажились зубы цвета слабого чая. - Раздевайтесь, пожалуйста.

- Раздеваться?

- Да. Это отвратительная форма. Пожалуйста, снимите ее.

Вошла Габи, сопровождаемая мужчиной, закрывавшим гараж. Старушка глянула на нее, и Майкл увидел, как ее лицо напряглось.

- Нам сказали ожидать двух мужчин.

- С ней все в порядке, - сказал Майкл. - Мак-Каррен...

- Никаких имен, - резко прервала его старушка. - Нам сказали ожидать двух мужчин. Водителя и пассажира. Почему не так? - Ее глаза, черные, как стволы пистолета, вернулись к Габи.

- Изменение в планах, - сказала Габи. - Я так решила.

- Измененный план - это план с изъяном. Кто вы такая, чтобы решать подобные вещи?

- Я сказал, что с ней все в порядке, - сказал старушке Майкл, на этот раз принимая на себя всю силу ее взгляда. Двое мужчин встали позади него, и Майкл почувствовал, что у них наверняка были пистолеты. Один слева, другой справа, у каждого рука за пазухой. - Я за нее ручаюсь, - сказал Майкл.

- А кто тогда поручится за вас, зеленоглазый? - спросила старушка. - Профессионалы так не поступают. - Она перевела взгляд с Майкла на Габи и обратно, и ее взгляд остановился на Габи. - А! - решила она, кивнув. - Вы любите его, а?

- Конечно, нет, - лицо Габи залилось румянцем.

- Ну, может теперь это называется по-другому. - Она опять улыбнулась, но легонько. - Любовь всегда была словом из шести букв. Зеленоглазый, я сказала вам снять эту форму.

- Если меня собираются убить, я бы предпочел, чтобы это было проделано, пока на мне есть штаны.

Старушка хрипло рассмеялась.

- Мне кажется, что вы относитесь к тому типу мужчин, которые участвуют в перестрелках большей частью без штанов. - Она помахала ему рукой. - Давайте, не тяните. Здесь никто никого не собирается убивать. По крайней мере, сегодня.

Майкл снял плащ, и один из мужчин принял его и стал отпарывать подкладку. Другой взял у Габи чемодан, положил его на стол и открыл. Он стал рыться в одежде, которую она везла. Старушка сорвала медаль "За Сталинград" с груди Майкла, осмотрела ее под лампой. - Этот хлам не одурачит и слепого жестянщика.

- Это - настоящая медаль, - холодно ответила Габи.

- О? А откуда вы это знаете, моя маленькая влюбленная?

- Знаю, - сказала Габи, - потому что сама сняла ее с трупа, после того как перерезала ему глотку.

- Для тебя это здорово. - Старушка отложила медаль. - Хотя для него было плохо. Ты тоже снимай форму, влюбленная. Поскорее, пока я не умерла от старости, ожидая.

Майкл стал раздеваться. Он снял все до нижнего белья, и Габи тоже разделась.

- Вы, однако, волосатый паршивец, - обозрела его старушка. - Каким же животным был ваш отец? - Одному из мужчин она сказала: - Принесите ему его новую одежду и обувь. - Он вышел в другую комнату, а старушка взяла "Люгер" Майкла и обнюхала ствол. Затем сморщила нос, почуяв запах недавнего выстрела. - У вас были какие-то происшествия по дороге?

- Одно маленькое неудобство, - сказал Майкл.

- Ладно, не думаю, что мне хочется слушать. - Она взяла серебряные карманные часы, дважды щелкнула заводной головкой и посмотрела на капсулу с цианидом, когда открылась задняя крышка. Тихо проворчала, закрыла часы и вернула их ему. - Это вам тоже может понадобиться. Знать правильное время сейчас очень важно.

Седоволосый человек вернулся с охапкой одежды и парой поношенных ботинок. - Нам сообщили ваши размеры по радио, - сказала женщина. - Но мы ожидали двух мужчин. - Она указала на содержимое чемодана Габи.Значит, вы привезли свою одежду с собой? Это хорошо. У нас нет для вас хороших гражданских документов. А сейчас в городе слишком легко оказаться выслеженным. Если кто-то из вас попадется... - Она глянула на Майкла, глаза ее были жесткими. - Думаю, вы хорошо понимаете, какое сейчас время? - Она дождалась, чтобы Майкл понимающе кивнул. - Теперь вы больше никогда не увидите ни своей прежней формы, ни автомобиля. Вам дадут велосипеды. Если вам покажется, что вам нужен автомобиль, мы об этом поговорим отдельно. Денег у нас тут не много, но, к счастью, много друзей. Зовите меня Камилла, и разговаривать будете только со мной. Вам не нужно иметь дело с вот этими двумя господами. - Она показала на двух французов, которые аккуратно складывали немецкую форму и укладывали ее в корзину с крышкой. - Оставьте себе свой пистолет, - сказала она Майклу. - Такой достать трудно. - Она несколько секунд разглядывала Габи, как бы оценивая ее, потом глянула на Майкла.Уверена, оба вы имеете опыт в таких делах. Мне нет дела до того, кто вы или что вы делали; важно то, что от вашей ловкости - и осторожности - зависят многие жизни. Пока вы в Париже, мы поможем вам, чем сможем, но если вас схватят, мы вас не знаем. Это ясно?

- Абсолютно, - ответил Майкл.

- Хорошо. Если хотите пока отдохнуть, ваша комната там. - Камилла кивнула в сторону коридора и выхода. - Я как раз только что приготовила луковый суп, если хотите перекусить.

Майкл подхватил пару ботинок и охапку одежды со стола, на котором они лежали, а Габи закрыла свой чемодан и подняла его. Камилла сказала: - Вы, ребятки, ведите себя прилично, - а затем вышла и пошла в маленькую кухню, где на чугунной печке кипела кастрюля.

- После вас, - сказал Майкл и пошел по коридору за Габи к их новой квартире. Дверь скрипнула петлями, когда Габи толкнула ее. Внутри была кровать на четырех столбиках, с белым покрывалом и весьма скромная раскладушка с зеленым одеялом. Комната была маленькая, но опрятная, хорошо освещенная солнцем, с окном, выходившим на пьяные пастельные строения.

Габи положила свой чемодан на кровать с четырьмя столбиками с безапелляционной уверенностью. Майкл глянул на раскладушку, и ему показалось, что он услышал, как застонала его спина. Он подошел к окну и раскрыл его, вдохнув полные легкие парижского воздуха. Он был все еще только в нижнем белье, как и Габи, но, как казалось, не было нужды куда-то торопиться, включая одевание - или раздевание, как получится. Габи легла на кровать и накрылась чистой хлопчатобумажной простыней. Она смотрела на него, рисовавшегося в окне, и позволила себе задержаться взглядом на его мышцах, гладкой спине и длинных, покрытых темными волосами ногах.

- Я собираюсь пока отдохнуть, - объявила она, натянув простыню до подбородка. - А в этой постели для двоих места не хватит.

- Конечно, нет. - Он быстро глянул на нее, увидел длинные черные волосы, распущенные теперь, когда на ней не было фуражки, по набитой гусиным пухом подушке как узорчатый веер.

- Не хватит, если даже я ужмусь, - продолжала Габи. - Так что вам придется спать на раскладушке.

- Ладно, придется на раскладушке.

Она улеглась, нежась на матрасе с гусиным пухом. Простыни были прохладные и слегка пахли гвоздикой: ароматом, который Майкл почуял сразу же, как только они вошли в комнату. Габи не сознавала, как она устала; она поднялась в пять часов, и сон ее тогда был беспокойным, если не сказать тревожным. Зачем она поехала с этим человеком? спрашивала она себя. Она его едва знала. В сущности, и вовсе не знала его. Кто он был для нее? Ее глаза слипались; она открыла их и увидела, что он стоит над ней, уставившись, так близко, что у нее мурашки пошли по коже.

Ее голая нога вылезла из-под простыни. Майкл провел пальцами по ее лодыжке, отчего у нее пошла гусиная кожа. Потом нежно взял ее за лодыжку и подсунул ногу под ароматную простыню. На мгновение ей показалось, что на ее ноге осталось жгучее ощущение от его пальцев.

- Спи спокойно, - сказал он и надел коричневые брюки с заплатами на коленях. Затем двинулся прочь из комнаты, и Габи села, придерживая на груди простыню.

- Куда вы?

- За миской супа, - ответил Майкл. - Я голоден. - Потом повернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Габи опять легла, но заснуть не могла. Внутри у нее горело, нервы были расстроены. Это от налета истребителя, решила она. Кто бы смог спокойно отдыхать после чего-нибудь подобного? Им просто повезло, что они остались в живых, а завтра...

Ну, завтра будет завтра. Как всегда и бывает.

Она слезла с кровати и подвинула раскладушку на несколько дюймов ближе. Он не узнает. Затем, успокоившись и задремывая с подушкой в объятиях, Габи закрыла глаза. Через несколько минут в мозгу ее закрутились картины с самолетом и строчащими пулеметами. Они стали путаться, как дневная дрема.

Она спала.

 

* * *

 

Глава 25

Майкл слез, и пружины мягко заскрипели. Он приставил поржавелый велосипед марки "Пежо" к фонарному столбу на пересечении улицы Бельвиль с улицей Пиренеев и посмотрел на желтом свету свои карманные часы. 9:43. Камилла сказала, что время заступления полиции на дежурство - одиннадцать часов ровно. После этого часа немецкая военная полиция, грубые крепконосые подлецы, шляются по улицам. Он держал голову опущенной, глядя на часы, пока Габи медленно проезжала мимо него, направляясь к юго-востоку, по улице Пиренеев. Темнота скрыла ее.

Доходные дома, большинство из которых когда-то были элегантными строениями, украшенными статуями, стояли вокруг, в некоторых окнах мелькали замаскированные огни. Улица была пустой, не считая нескольких велотакси и одной-двух телег, запряженных лошадьми. Во время поездки от Монмартра по запутанным улицам Майкл и Габи видели много немецких солдат, фланировавших по бульварам буйными группами или сидевших в кафе на тротуарах, как подвыпившие лорды. Они видели также несколько военных транспортных грузовиков и бронемашин, деловито, неторопливо двигавшихся по булыжным мостовым. Но в своем новом облике Майкл и Габи не привлекли ничьего внимания. На Майкле были заплатанные штаны, синяя рубашка, видавший виды темно-коричневый парусиновый плащ; на ногах у него были поношенные черные ботинки, а на голове коричневая кепка. На Габи были черные брюки, желтая блузка и мешковатый серый свитер, под которым прятался "Люгер". У них была внешность обычных заполнявших Париж горожан, главной заботой которых теперь было скорее добыча пропитания, а не установление европейской моды.

Майкл мгновение-другое смотрел на нее, потом сел на велосипед и поехал за ней среди старых и печальных каменных красот. Он видел, что многие статуи разбиты. Кое-какие из них отсутствовали - видимо, были выломаны из своих пьедесталов и украдены, вероятно, чтобы украшать нацистские жилища. Майкл с ровной скоростью крутил педали. Мимо проехал в противоположном направлении экипаж, копыта лошади цокали по мостовой. Майкл подъехал к указателю с надписью "Рю Тоба" и повернул велосипед вправо.

Дома здесь были построены тесно, огней было мало. Этот район, некогда преуспевающий, теперь имел вид разрушающегося и разваливающегося. Некоторые оконные стекла были разбиты и склеены бумажными полосками, и много резной кладки обрушилось или было снято. Майклу пришло на ум сравнение с ногами балерины, распухшими, с проступающими венами. Безголовые статуи стояли в центре фонтана, заполненного вместо воды мусором и старыми газетами. С каменной стены бросалась в глаза нацистская свастика и слова "ДЕЙЧЛАНД ЗИТТ АН АЛЛЕН ФРОНТЕН" - "Германия победоносна на всех фронтах". Скоро увидим, подумал Майкл, проезжая мимо.

Он знал эту улицу, хорошо изучил ее по карте. Справа сейчас приближалось серое здание, некогда величественное, с разбитыми каменными ступенями, поднимавшимися от тротуара. Это здание он тоже теперь хорошо знал. Продолжая крутить педали, он быстро глянул вверх. На втором этаже в угловом окне сквозь занавески пробивался свет. Квартира номер восемь. В этой комнате жил Адам. И Майкл не стал смотреть туда, потому что также помнил про серый дом напротив, где гестапо пристроило своих наблюдателей. Прохожих на улице не было, а Габи замедленно крутила педали впереди, поджидая, когда он ее догонит. Проезжая мимо дома Адама, Майкл ощущал, что за ним наблюдают. Возможно, с крыши дома напротив. Возможно, из темневшего окна. Это была ловушка для мышей, подумал Майкл. Адам здесь был сыром, а коты облизывали свои усы.

Он перестал крутить педали и повел велосипед за руль через растрескавшуюся мостовую. Боковым зрением увидел слева вспышку огня. Кто-то, стоя в дверях, подносил к сигарете зажженную спичку. Спичка погасла, показалась струйка дыма. Мяу, подумал Майкл. Он продолжал идти, опустив голову, и справа увидел приближавшийся переулок. Он направил велосипед в его сторону, свернул в него, проехал на велосипеде футов двадцать и остановился. Он прислонил "Пежо" к стене из серого кирпича и пошел назад по переулку до въезда в него с Рю Тоба, потом, присев на корточки за несколькими мусорными бачками, стал всматриваться через улицу в тот дверной проем, где стоял человек из гестапо, куривший сигарету. Крошечная красная точка вспыхивала и угасала в ночи. Майкл видел мужчину, одетого в темный плащ и шляпу, силуэт которого рисовался слабым голубым мерцанием. Медленно протянулись семь или восемь минут. Внимание Майкла привлекла полоска света, и он глянул в окно на третьем этаже. Кто-то отодвинул черную занавеску дюйма на два-три; занавеска была отодвинута только на несколько секунд, потом опять вернулась на место, и свет исчез.

Майкл сообразил, что несколько людей гестапо держали квартиру Адама под наблюдением круглые сутки. С этого наблюдательного поста на третьем этаже они просматривали насквозь всю Рю Тоба и могли видеть каждого входящего или выходящего из дома Адама. Они наверное имели также в квартире Адама подслушивающие устройства, и все его телефонные разговоры записывались. Итак, связной должен передать записку Адаму где-то на его пути на работу; но как это возможно, если гестапо ходит за ним по пятам?

Майкл привстал и попятился обратно в переулок, по-прежнему наблюдая за курившим сигарету. Человек его не видел; его взгляд прохаживался взад и вперед вдоль улицы с рассеянной, даже скучающей бдительностью. Майкл сделал еще два шага назад и тут почуял "его".

Пот от испуга.

Позади него кто-то был. Кто-то очень тихий, но Майкл расслышал слабое хриплое дыхание.

И вдруг лезвие ножа ткнулось ему в позвоночник.

- Отдавай деньги, - сказал мужской голос по-французски с сильным немецким акцентом.

Вор, подумал Майкл. Подстерегающий по темным углам. У него не было кошелька, чтобы уступить, а при любой драке мусорные бачки обязательно загремят и вызовут интерес у людей гестапо. Он решил, как надо действовать, в течение секунды. Он встал в полный рост и сказал по-немецки: - Хочешь умереть?

Наступила пауза. Затем:

- Я сказал... отдавай... - Голос дрогнул. Вор был перепуган до смерти.

- Убери нож от моей спины, - сказал спокойно Майкл, - или через три секунды я тебя убью.

Прошла секунда. Другая. Майкл напрягся, готовый крутануться назад.

Нажим ножа на позвоночник исчез.

Он услышал, как вор побежал назад по переулку, в сторону Рю де ла Шин. Первой его мыслью было ему дать убежать, но тут в его мозгу сверкнула идея и стала раскаляться добела. Он повернулся и побежал за вором; этот человек бежал быстро, но недостаточно. Прежде чем вор добежал до Рю де ла Шин, Майкл нагнал его, ухватил за развевающийся грязный плащ и почти сбил с ног. Человек, во весь свой пять футов с двумя дюймами ростик, обернулся и с приглушенным проклятьем ударил ножом, не целясь. Кулак Майкла ударил по его запястью, выбил нож из его онемевших пальцев. Затем Майкл схватил человечка и ударил его о стену из серого кирпича.

Глаза у вора вылезли на лоб, светло-голубые под челкой грязнобурых волос. Майкл схватил его за воротник, зажал ему ладонью рот и сдавил подбородок.

- Тихо, - прошептал он. Где-то за переулком противно вякнул кот и смылся в укрытие. - Не дергайся, - все еще по-немецки проговорил Майкл. - Тебя еще никуда не ведут. Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы ты ответил на них честно. Понял?

Вор, испуганный и дрожащий, кивнул.

- Хорошо, сейчас я уберу руку, но если ты крикнешь, в одно мгновение сломаю тебе шею.

Он крепко встряхнул этого человека, для пущей убежденности, затем опустил руку. Вор издал слабый стон.

- Ты - немец? - спросил Майкл. Вор кивнул. - Дезертир? - Пауза, затем кивок. - Сколько времени ты в Париже?

- Шесть месяцев. Пожалуйста... отпустите меня. Я ведь не тронул вас, верно?

Ему удавалось скрываться в Париже, оккупированном немцами, шесть месяцев. Хороший знак, подумал Майкл.

- Не ной. Чем ты еще занимался, кроме попыток резать людей? Воровал хлеб на рынке, может овощи то тут, то там, пирог-другой с лотка?

- Да, да. Примерно так. Пожалуйста... Я не гожусь в солдаты. У меня слабые нервы. Пожалуйста, отпустите. Ладно?

- Нет. Ты карманничал?

- Немного. Когда приходилось. - Глаза вора сощурились. - Погодитека. А кто вы? Ведь не военная полиция. В чем ваша игра, а?

Майкл этот вопрос проигнорировал.

- Ты - хороший карманник?

Вор ухмыльнулся, блефуя умело. Под серостью и уличной грязью ему было наверно около сорока пяти. Немцы действительно скребли по сусекам, выискивая солдат.

- Я еще жив, разве нет? Теперь, вы-то кто, черт возьми? - В глазах его появилась мысль. - Ага, конечно. Подпольщик, да?

- Вопросы задаю я? Ты - нацист?

Человек грубо рассмеялся. Отхаркнулся на мостовую.

- Я что, похож на некрофила?

Майкл слегка улыбнулся. Может, он и вор не по одну сторону баррикады, но симпатичны друг другу. Он придавил человека, чтобы тот присел, но не снял руку с грязного ворота. Со стороны Рю де ла Шин в переулок заворачивала Габи.

- Эй! - в тревоге прошептала она. - Что случилось?

- Встретил кое-кого, - сказал Майкл. - Того, кто может нам пригодиться.

- Я? Пригодиться подполью? Ха! - человек оттолкнул руку Майкла, и пальцы Майкла разжались. - Да оба вы можете сгнить в аду, и я не буду о вас беспокоиться!

- На твоем месте я бы вякал потише. - Майкл показал в сторону Рю Тоба. - Там через улицу стоит гестаповец. В том доме их может быть целое гнездо. Не думаю, что ты хочешь, чтобы они заинтересовались, правда?

- Пожалуй, не хочу, - ответил тот. - Итак, на чем мы остановились?

- У меня есть работа для карманника, - сказал Майкл.

- Что? - Габи соскочила с велосипеда. - О чем вы говорите?

- Мне нужны ловкие руки, - продолжал Майкл. Он жестко посмотрел на вора. - Но не для того, чтобы стащить из кармана, а чтобы в карман кое-что положить.

- Вы совсем очумели! - проговорил вор с усмешкой, от которой его мрачное, с нависшими бровями лицо стало еще мрачнее. - Может, мне все же стоит позвать гестапо, чтобы они разобрались с вами?

- Прошу, - предложил Майкл.

Вор съежился, посмотрел на Майкла, на Габи и опять на Майкла. Плечи его обвисли.

- Ох, ладно, черт с ними, - сказал он.

- Когда ты в последний раз ел?

- Не знаю. Кажется, вчера. А что? Обслужите пивом с сосисками?

- Нет. Луковым супом. - Майкл почти услышал, как Габи раскрыла рот, когда поняла, что он собирается делать. - Ты на своих двоих?

- Мой велосипед за углом. - Он показал большим пальцем за угол, на Рю де ла Шин. - Я шарю по переулкам в этом районе.

- Ты совершишь с нами маленькое путешествие. Мы будем ехать у тебя по бокам, и если ты позовешь солдат или доставишь какие-либо другие неприятности, мы тебя прикончим.

- Зачем мне куда-то ехать с вами? Вы же, наверно, все равно меня убьете?

- Может, убьем, - сказал Майкл, - а может, нет. По крайней мере, умрешь ты с полным желудком. А кроме того... мы, может, сумеем выработать некое финансовое соглашение. - Он увидел, что во впалых глазах человека появилась искра интереса, и понял, что нажал на правильную кнопку. - Как тебя зовут?

Вор замялся, все еще осторожничая. Он посмотрел вперед и назад вдоль переулка, как будто боясь, что ослышался. Потом: - Маусенфельд. Просто Маусенфельд. Бывший повар полевой кухни.

Мышь, подумал Майкл. Немецкое название мыши... - Я буду звать тебя Мышонок, - решил он. - Поехали, пока не наступил комендантский час.

 

* * *

 

Глава 26

Разозленная Камилла совсем не походила на приятную пожилую даму. Глаза ее покраснели, лицо стало бордовым от кончиков седых волос до подбородка.

- Привести немца ко мне в дом! - вопила она в припадке злобы.Не я буду, если казнят за это вас, как предателя! - она сверкнула глазами на Майкла и поглядела на Арно Маусенфельда, как будто тот был чем-то таким, что она только что соскребла вместе с грязью с ее подошв. - Ты! Убирайся! Я не обеспечиваю кровом нацистских бродяг!

- Мадам, я не нацист, - ответил Мышонок со строгим достоинством. Он вытянулся, как только мог, но в нем было на три дюйма меньше, чем в Камилле. - И я не бродяга.

- Убирайся! Убирайся, а не то я... - Камилла резко развернулась, подскочила к шкафу и распахнула его. Рука ее вытащила старый громоздкий револьвер "Лыбель". - Я выбью твои грязные мозги! - истерично кричала она, все ее галльское изящество исчезло, она прицелилась пистолетом в голову Мышонка.

Майкл схватил ее за запястье, направил ствол вверх и вытащил оружие из кулака. - Ни в коем случае, особенно сейчас, - выругался он.Эта реликвия может оторвать вам руку.

- Вы сознательно притащили в мой дом этого нациста! - рассвирепела Камилла, оскалив зубы. - Вы решили рискнуть нашей безопасностью! Зачем?

- Потому что он может помочь мне в моем деле, - сказал ей Майкл. Мышонок вошел в кухню, при свете его одежда казалась еще более рваной и грязной. - Мне нужно, чтобы кто-нибудь доставил записку нужному мне человеку. Это нужно сделать быстро и не привлекая внимания. Мне нужен карманник - и вот он здесь. - Он кивнул на немца.

- Да вы не в своем уме! - сказала Камилла. - Он явно совсем ненормальный! О, Боже, у меня под крышей сумасшедший!

- Я не сумасшедший! - ответил Мышонок. Он уставил на Камиллу свое лицо с глубокими морщинами, серое от грязи. - Врачи говорят, что я определенно не сумасшедший. - Он поднял крышку с кастрюли и вдохнул запах. - Чудесно, - сказал он. - Но пресноват. Если у вас есть паприка, я могу сделать его вам поострее.

- Врачи? - сказала нахмурясь, Габи. - Какие врачи?

- Врачи из психушки, - продолжал Мышонок. Он откинул волосы с глаз грязными пальцами и затем сунул эти же пальцы в кастрюлю. Затем попробовал на вкус. - О, да, - сказал он. - Сюда можно положить немного паприки. Возможно, также чуточку чесночку.

- Какой психушки?! - в голосе Камиллы послышались визгливые ноты, он завибрировал, как расстроенная флейта.

- Да той, из которой я сбежал шесть месяцев назад, - сказал Мышонок. Он взял поварешку и набрал немного супа, потом шумно отхлебнул. Остальные молчали, продолжая глядеть на него. Рот у Камиллы открылся так, будто она вот-вот испустит вопль, от которого задребезжит посуда. - Она расположена где-то в западной части города, - сказал Мышонок. - Для чокнутых и тех, кто стрелялся в ногу. Я сказал им, когда меня туда привезли, что у меня слабые нервы. Да разве они слушают? Еще один шумный глоток, и по подбородку на грудь пролился суп. - Нет, они не слушали. Они сказали, что я - на полевой кухне, и мне не придется видеть каких-нибудь боевых действий. Но разве эти гады упомянули что-нибудь о воздушных налетах? Нет! Ни словечка! - Он набрал полный рот супа и жевал, надувая щеки. - Знаете, Гитлер подрисовывает себе усики, ведь правда? - спросил он. - Это правда! У этого бесполого гада не могут расти усы. А на ночь он надевает женскую одежду. Спросите любого.

- О, Боже нас храни! Нацистский псих! - тихо простонала Камилла, теперь ее лицо цветом подходило к волосам. Она опустилась назад, и Габи подхватила ее, не дав ей упасть.

- Сюда не помешало бы положить целый зубок чеснока, - сказал Мышонок и облизнулся. - Был бы настоящий шедевр!

- Ну, что вы собираетесь делать? - спросила Габи Майкла. - Вам надо от него отделаться. - Она быстро глянула на револьвер, который тот держал в руке.

Редкий случай в его жизни, когда Майкл чувствовал себя дураком. Он ухватился за соломину, а вытащил целый прутик. Мышонок, довольный, пил суп из поварешки и оглядывал кухню, для него место привычное. Контуженный бомбой немецкий беглец из дома умалишенных был весьма хрупкой лесенкой, чтобы подобраться ближе к Адаму; но что у него есть другое? Проклятье! подумал Майкл. Почему я не отпустил этого психа? Трудно сказать, что может случиться, если...

- Вы говорили что-то о финансовом соглашении, мне кажется, - сказал Мышонок и положил поварешку на кастрюлю. - Так что вы хотите мне предложить?

- Монеты на глаза, после того как спустим тебя в Сену! - закричала Камилла, но Габи ее утихомирила.

Майкл колебался. Бесполезен этот человек или нет? Возможно, никто кроме психа не рискнет попытаться сделать то, что он собирался предложить. Но у них есть только один шанс, и, если Мышонок промахнется, все они могут поплатиться своими жизнями. - Я работаю на британскую разведку, - спокойно сказал он. Мышонок продолжал шарить по кухне, но Камилла раскрыла рот и опять чуть не упала в обморок. - Гестапо следит за нашим агентом. У меня есть для него записка.

- Гестапо, - повторил Мышонок. - Грязные сволочи. Они же повсюду, вы знаете.

- Да, знаю. Вот поэтому мне и нужна твоя помощь.

Мышонок глянул на него и моргнул. - Я же немец.

- Мне это известно. Но ты - не нацист, и ты не хочешь попасть обратно в больницу, так ведь?

- Нет. Конечно, нет. - Он осмотрел сковородку и побарабанил по ее дну. - Пища у вас здесь ужасная.

- И я также не думаю, что тебе хочется продолжать жизнь вора,добавил Майкл. - То, что я хочу от тебя, что должно быть тобой сделано, займет, быть может, пару секунд - если, конечно, ты и в правду хороший карманник. Если же ты не сумеешь, гестапо сцапает тебя прямо на улице. И если это произойдет, я тебя в тот же момент убью.

Мышонок уставился на Майкла, глаза его были изумительно голубыми на грязном морщинистом лице. Он отложил сковороду.

- Я дам тебе сложенный лист бумаги, - сказал Майкл. - Этот лист нужно положить в карман плаща человека, которого я тебе опишу и покажу на улице. Это нужно проделать быстро, и все это должно выглядеть так, будто ты просто наскочил на него. Две секунды, не больше. Там будет куча гестаповцев, идущих за нашим человеком по пятам, следящих, вероятно, за ним по всему пути, которым он ходит. Любое, даже малейшее, подозрение привлечет их внимание к тебе. Мой друг, - он кивнул на Габи, - и я будем поблизости. Если дело пойдет плохо, мы постараемся тебе помочь. Но моей первой заботой будет наш человек. Если случится, что мне придется вместе с гестаповцами убить и тебя, я не задумаюсь.

- В этом я не сомневаюсь, - сказал Мышонок и подцепил из керамической вазы яблоко. Он осмотрел, нет ли в нем червей, и откусил. - Вы из Британии, ага? - спросил он жуя. - Мои поздравления. Немецкий выговор у вас отличный. - Он оглядел чистенькую кухню. - Это совсем не похоже на то, как я себе представлял подполье. Я предполагал, что это кучка французов, скрывающихся в канализации.

- Канализацию мы оставили таким, как вы! - огрызнулась Камилла, все еще не успокоившаяся.

- Таким, как я! - повторил Мышонок и покачал головой. - О, мы жили в канализации с 1938 года, мадам. Нас так долго насильно кормили дерьмом, что мы стали получать от его вкуса удовольствие. Я был в армии два года, четыре месяца и одиннадцать дней. Великий патриотический долг, говорили они! Шанс расширить границы Рейха и создать новую жизнь для правильно мыслящих немцев! Только чистых сердцем и безупречной крови... ну, остальное вам известно. - Он сделал гримасу: ему наступили на мозоль. - Не все немцы - нацисты, - тихо сказал он. - Но у нацистов голоса громче других и самые большие дубинки, и им удалось выбить разум из моей страны. Итак, да, мне действительно знакома канализация, мадам. Я действительно очень хорошо ее знаю. - Глаза его казались горящими от внутреннего жара, и он бросил огрызок яблока в корзинку. Его взгляд вновь обратился к Майклу. - Но я все еще немец, сударь. Может, я сумасшедший, но я люблю мою родину, - возможно, скорее я люблю память о моей родине, чем ее реальность. И потому - зачем я должен помогать вам делать что-то такое, что поможет убивать моих соотечественников?

- Я прошу вас помочь мне предотвратить гибель многих моих соотечественников. Вероятно, тысяч, если я не смогу добраться до нужного мне человека.

- О, да, - кивнул Мышонок. - И это, конечно же, связано с вторжением?

- Господи, порази нас всех! - простонала Камилла. - Мы погибли!

- Каждый солдат знает, что вторжение грядет, - сказал Мышонок.Это не тайна. Никто просто пока не знает, когда оно начнется и где. Но оно неизбежно, и даже мы, тупые повара полевых кухонь, знаем о нем. Одно уж будет наверняка: как только бритты и американцы начнут двигаться на побережье, никакая паршивая "Атлантическая стена" их не удержит. Они будут двигаться до самого Берлина; я просто молю Бога, чтобы они дошли туда раньше, чем дойдут туда проклятые русские!

Майкл дал этой ремарке пройти. Русские, конечно, с 1943 года яростно пробиваются на запад.

- В Берлине у меня жена с двумя детьми. - Мышонок тихо вздохнул и провел рукой по лицу. - Моему сыну было девятнадцать лет, когда его забрали на войну. На Восточный фронт, не иначе. Они даже не смогли наскрести от него достаточно, чтобы прислать назад в ящике. Они прислали мне его медаль. Я повесил ее на стенку, где она очень красиво блестит. - Его глаза увлажнились, потом опять стали жесткими. - Если русские придут в Берлин, моя жена и дети... Ну, этого не случится. Русских остановят задолго до того, как они войдут в Германию. - Тон, каким он это сказал, давал понять, что сам он в это не очень-то верит.

- Вы могли бы уменьшить эту угрозу, сделав то, о чем я попрошу,сказал ему Майкл. - Между здешним побережьем и Берлином большое пространство.

Мышонок ничего не сказал, он просто стоял, уставившись в никуда, руки его висели по бокам.

- Сколько вы хотите денег, - подтолкнул его Майкл.

Мышонок молчал. Потом тихо сказал:

- Я хочу домой.

- Хорошо. Сколько для этого нужно денег?

- Нет. Деньги - нет. - Он посмотрел на Майкла. - Я хочу, чтобы вы доставили меня в Берлин. К жене и детям. Я пытался найти способ выбраться из Парижа с того самого момента, как удрал из госпиталя. Но я не уйду и двух миль за окраину Парижа, как патруль меня схватит. Вам нужен карманник, а мне нужно сопровождение. Вот в таком случае я согласен.

- Невозможно, - высказалась Габи. - Об этом не может быть и речи.

- Погодите. - Голос Майкла стал твердым. Как бы то ни было, он все равно планировал найти возможность попасть в Берлин, связаться с агентом Эхо и разыскать охотника на крупную дичь, который был причиной смерти графини Маргерит. Фотоснимок Гарри Сэндлера, стоявшего ногой на теле льва, всегда был в памяти Майкла. - И как же я смогу доставить вас туда?

- Это - ваши заботы, - сказал Мышонок. - Мои заботы - положить кусок бумаги в карман нужного человека. Я это сделаю, я без сомнения сделаю это, но я хочу попасть в Берлин.

Теперь наступила очередь Майкла безмолвно поразмышлять. Пробраться в Берлин самому - одно дело, но захватить при этом беглеца из приюта для психов - совсем другое. Инстинкт подсказывал ему сказать "нет", и он редко ошибался. Но здесь подворачивался редкий случай, и у Майкла выбора не было. - Согласен, - сказал он.

- Вы тоже безумны! - закричала Камилла. - Так же безумны, как и он. - Но в голосе ее было меньше истерики, чем раньше, потому что она признала, что в его безумии была определенная система.

- Мы займемся этим завтра утром, - сказал Майкл. - Наш агент выходит из своего дома в восемь тридцать две. Чтобы пройти по своему пути, ему нужно около десяти минут. Я укажу на карте, где я хочу, чтобы это было сделано; а пока что, на сегодня, вы останетесь здесь.

Камилла опять начала было ругаться, но в этом уже не было смысла.

- Спать он будет на полу! - огрызнулась она. - Нечего ему пачкать мое белье!

- Я буду спать прямо здесь. - Мышонок показал на пол в кухне.Ведь ночью я могу проголодаться.

Камилла забрала обратно у Майкла револьвер. - Если только услышу тут хоть малейший шум, стреляю без предупреждения!

- В таком случае, мадам, - сказал Мышонок, - мне следует заранее предупредить вас, что я во сне я громко храплю.

Пора было хоть сколько-нибудь поспать. Завтра всем предстоял занятой день. Майкл направился в спальню, но Мышонок окликнул его:

- Эй! Постойте! В какой карман плаща вы хотите, чтобы я положил бумагу? Наружный или внутренний?

- Наружный подойдет. Но лучше внутренний.

- Тогда будет внутренний. - Мышонок взял еще одно яблоко из вазы и хрустнул им. Затем глянул на Камиллу. - Кто-нибудь предложит мне суп, или мне предстоит до утра умирать с голоду?

Она издала звук, который можно было принять за ворчанье, распахнула шкафчик с посудой и достала ему миску.

В спальне Майкл сбросил кепку и рубашку и сел на край кровати, изучая при свете свечи карту Парижа. Другая свеча горела на другой стороне кровати, и Майкл смотрел на тень Габи, когда она раздевалась. Он чуял винно-яблочный аромат от ее волос, пока она их расчесывала. Это должно произойти на равном расстоянии от дома Адама и от его конторы, решил он, вторично изучив карту. Он нашел место, которое ему приглянулось, и отметил его ногтем. Потом еще раз глянул выше, на женскую тень.

Он ощутил, как на шее ниже затылка зашевелились волоски. Завтра будет прогулка по лезвию бритвы; возможно, схватка со смертью. Сердце его забилось сильнее. Он наблюдал по тени Габи, как она стаскивает брюки. Завтрашний день может принести смерть и уничтожение, но сегодняшним вечером они живы и...

Он почувствовал слабый аромат гвоздики, когда Габи откинула простыню и легла в постель. Он свернул карту Парижа и отложил ее в сторону.

Майкл обернулся и посмотрел на Габи. В ее сапфировых глазах блеснул свет, черные волосы раскинулись по подушке, простыня прикрывала груди. Она ответила ему взглядом и почувствовала, как сердце у нее затрепетало; тогда она на долю дюйма приспустила простыню, и Майкл увидел и оценил приглашение.

Он наклонился к ней и поцеловал ее. Сначала легонько, в уголки губ. А затем губы ее раскрылись, и он поцеловал ее крепче, один огонь сливался с другим. Когда поцелуи повторились, влажные и горячие, он чуть ли не слышал, как из всех их пор идет пар. Ее губы пытались удержать его, но он отстранился и посмотрел ей в лицо. - Ты ведь обо мне ничего не знаешь, - сказал он нежно. - Послезавтра может получиться так, что мы расстанемся и никогда больше не увидимся.

- Я знаю... Я хочу сегодня быть твоей, - сказала Габи. - И хочу, чтобы сегодня ты был моим.

Она притянула его к себе, и он сбросил простыню. Она была обнажена, тело - в полной готовности к совместным ощущениям. Ее руки обвились вокруг его шеи, и они целовались, пока он расстегивал ремень и раздевался. Свет свечей порождал на стенах огромные тени, их тела прижались друг к другу, слившись на матрасе. Она почувствовала, как его язык ласкал ей горло, прикосновение было таким нежным, но таким настойчивым, что рот ее широко раскрылся, потом его голова спустилась ниже, и язык стал гладить между грудями. Она вцепилась в его волосы, пока язык кружил медленно и нежно. Внутри у нее яростно бился пульс, становясь горячее и сильнее. Майкл чувствовал, как ее бьет дрожь, во рту у него был сладкий вкус ее плоти, и он провел губами по низу живота, вниз, к темным кудряшкам между ее бедрами.

Когда язык стал ласкать сокровенное место, двигаясь так же нежно, Габи выгнула тело и стиснула зубы, чтобы сдержать стон. Он словно бы раскрыл ее, как бутон розы, пальцы его были нежны, язык плавно проходил по влажной плоти, так, что о лучшем Габи не могла и мечтать. Она раскрыла губы, когда он ласкал ее, и хотела назвать его имя, но поняла, что не знает его и не узнает никогда. Но самого этого момента, этих ощущений, этой радости - этого было достаточно. Глаза у нее увлажнились, как и томящееся сокровенное место. Майкл горящими губами поцеловал эту щель, переменил положение и мягко вошел в нее.

Он был большой, но в ее теле для него было достаточно места. Он наполнил ее бархатным теплом, и под своими пальцами, впившимися ему в плечи, она ощущала, как под кожей перекатывались мышцы. Майкл на пальцах рук и ног удерживался над ней и глубоко проникал внутрь, его бедра двигались плавно, медленно, отчего Габи раскрыла рот и застонала. Их тела обвивали и стискивали друг друга, расходились и опять прижимались. Волнообразные сильные движения Майкла воздействовали на Габи как на свежую глину, и она поддавалась его усилиям. Его нервы, его плоть, его кровь исполняли танец ощущений, запахов и прикосновений. Запах гвоздики, исходящий от смятой простыни, тело Габи, источавшее густой резкий дух страсти. Волосы у нее увлажнились, между грудями сверкали бисеринки пота. Глаза подернулись дымкой, сосредоточившись на чем-то внутреннем, а ноги ее сомкнулись на его бедрах, чтобы удерживать его глубоко внутри себя, в то время как он плавно покачивал ее. Потом он лег на спину, а она была над ним, тело насажено на его твердую плоть, глаза закрыты, черные волосы каскадом рассыпались по плечам. Он оторвал от кровати бедра, а с ними ее тело, и она наклонилась вперед ему на грудь и прошептала три нежных слова, которые не несли никакого смысла, а были просто выражением экстаза.

Майкл прильнул к ее телу, обвил ее руками, а она отвела руки назад, чтобы ухватиться за железную раму кровати, пока они сначала прилаживались друг к другу, потом стали двигаться в нежном унисоне. Это стало танцем страсти, балетом нежности, и в его апогее Габи вскрикнула, уже не думая о том, что ее услышат, а Майкл дал волю своим чувствам. Его позвоночник выгнулся, тело было обхвачено ее пульсирующей хваткой, то крепкой, то ослабевавшей, в соответствии с их движениями, и напряженность его разрядилась несколькими выплесками, после которых он словно бы обессилел.

Габи плыла белым кораблем с полными ветра парусами и твердой рукой на рулевом колесе. Она расслабилась в его объятии, и они улеглись рядом, дыша единым дыханием, в то время как в далеком соборе отзвонили полночный звон.

Незадолго перед рассветом Майкл отвел волосы с ее лица и поцеловал ее в лоб. Он встал, стараясь ее не разбудить, и прошел к окну, оглядел открывавшийся вид на Париж, освещенный едва показавшимся розовым краем солнца, чуть видимым на темно-синем фоне ночи. Над землей Сталина уже рассвело, и горящий солнечный глаз поднялся над территорией Гитлера. Это было начало дня, ради которого он прибыл сюда из Уэльса; в течение ближайших суток он или добудет информацию, или погибнет. Он наполнил легкие утренним воздухом и почуял на себе запах плоти Габи.

"Живи свободным", подумал он. Последний приказ мертвого короля.

Резкая прохлада воздуха напомнила ему про лес и белый дворец, оставшиеся в давнем прошлом. Воспоминания эти всколыхнули ту горячность, которой не суждено когда-либо быть охлажденной, ни женщиной, ни любовью, ни чем-то иным, созданным руками человека.

Кожу у него закололо будто бы сотнями иголок. Он внезапно начал переходить в звериное обличье, быстро и мощно. Черная шерсть пошла по тыльной стороне рук, побежала по задней части бедер и пробилась на ляжках. От него стал исходить волчий дух, источаемый плотью. Полоски черной шерсти, некоторые с седыми прожилками, покрыли его руки, пробились на кистях и стали шевелиться, гладкие и живые. Он поднял правую руку и смотрел, как она меняется, палец за пальцем, по ней побежала черная шерсть, охватывая запястье. Шерстяной покров побежал по предплечью, рука меняла форму, пальцы втягивались внутрь с легким потрескиванием костей и хрящей, которые пронизывали болью нервы и вызвали пот на лице. Два пальца почти исчезли, а на их месте показались крючковатые темные когти. Позвоночник у него стал выгибаться, как лук, издавая легкие трескучие звуки от стиснутости.

- Что это?

Майкл опустил руку и прижал ее к боку, вцепившись в него пальцами. Сердце у него ёкнуло. Он обернулся к ней. Габи сидела на постели, глаза опухли от сна и следов страсти. - Что случилось? - спросила она, голос у нее со сна охрип, но в нем была нотка напряженности.

- Ничего, - сказал он. Его голос был хриплым шепотом. - Все в порядке. Спи. - Она заморгала и улеглась опять, обернув ноги простыней. Полосы черной шерсти уползли со спины и бедер Майкла, обратившись в мягкую податливую мякоть. Габи сказала: - Пожалуйста, обними меня. Хорошо?

Он подождал еще несколько секунд. Потом поднял правую руку. Пальцы снова были человеческими, остатки волчьей шерсти сбегали с запястья и предплечья, переходя в кожу с редкими волосками. Он сделал один глубокий вздох, и почувствовал, как позвоночник его распрямился. Он опять стал в полный рост, и тяга к смене облика исчезла. - Ну конечно, - сказал он ей, ложась на кровать и кладя правую руку - опять совершенно человеческую - на плечи Габи. Она угнездилась головой на его плече и сонно сказала:

- Чувствую, что откуда-то пахнет мокрой псиной.

Он слабо улыбался, пока Габи не задышала глубоко и не уснула снова.

Прокричал петух. Ночь уходила, наступал день, на который он сделал ставку.

 

* * *

 

Глава 27

- Ты уверен, что ему можно доверять? - спросила Габи, когда они крутили педали велосипедов к югу по улице Пиренеев. Они наблюдали за Мышонком, маленьким человеком в заношенном плаще, ехавшим позади них на помятом велосипеде, направляясь к пересечению с улицей Де Менилмонтан, где он должен был свернуть к востоку, к шоссе Гамбетта.

- Нет, - ответил Майкл. - Но скоро мы это выясним.

Он потрогал "Люгер" у себя под плащом и свернул в переулок, а вслед за ним и Габи. Рассвет был только формальным; на солнце надвигались тучи свинцового цвета, по улицам гулял прохладный ветер. Майкл проверил время по своим часам с ядом: восемь двадцать девять. Адам должен появиться из дома, следуя ежедневному распорядку, через три минуты. Он должен пойти от Рю Тоба к шоссе Гамбетта, где должен повернуть к северо-востоку по пути к серому зданию, над которым развевались флаги нацистов на Рю де Бельвилль. К тому времени, когда Адам дойдет до перекрестка шоссе Гамбетта с Рю Сен-Фарж, Мышонок должен быть на своем месте.

Майкл разбудил Мышонка в пять тридцать, Камилла раздраженно накормила их всех завтраком, и Майкл описал ему Адама и муштровал его до тех пор, пока не убедился, насколько мог, что Мышонок сможет опознать Адама на улице. В такой ранний час улицы были еще сонными. Только несколько других велосипедистов и пешеходов двигались на работу. В кармане Мышонка была сложенная записка со словами: "В твоей ложе. В Опере. Третий акт, сегодня вечером".

Они въехали в переулок Рю де ла Шин, и Майкл едва не наскочил на двух идущих рядом немецких солдат. Габи успела вывернуть позади них, и один из солдат заорал и засвистел на нее. У нее были еще свежи сладкие воспоминания от ощущений прошлой ночи, и она беззаботно привстала с сиденья и пошлепала себя по заду, приглашая немцев поцеловать ее туда. Оба солдата захохотали и зачмокали от удовольствия. Она ехала за Майклом по улице, покрышки колес прыгали по булыжнику, а затем Майкл свернул в переулок, где прошлой ночью столкнулся с Мышонком. Габи в соответствии с их планом поехала по Рю де ла Шин дальше к югу.

Майкл остановил свой велосипед и подождал. Он смотрел в начало переулка, выходящего на Рю Тоба футах в тридцати пяти от него. Мимо прошел человек, темноволосый, сутулый, направлявшийся в другую сторону. Явно не Адам. Он посмотрел на часы: восемь тридцать одна. Мимо начала переулка, оживленно беседуя, прошли мужчина с женщиной. Любовники, подумал Майкл. У мужчины была темная борода. Не Адам. Проехала телега, цоканье лошадиных подков эхом отдавалось в переулке. Несколько велосипедистов неторопливо прокрутили педали. Молочный фургон, здоровый возница зазывал покупателей.

И тут мимо переулка в сторону шоссе Гамбетта прошел мужчина в длинном темно-коричневом плаще, держа руки в карманах. Силуэт мужчины выделялся четко, нос его был как клюв ястреба. Это не был Адам, но на нем была черная кожаная шляпа, на которой за ленточку было заткнуто перо, как у того сотрудника гестапо, на дороге, вспомнил Майкл. Мужчина внезапно остановился, прямо у входа в переулок. Майкл прижался спиной к стене, прячась за кучей ломаных ящиков. Мужчина огляделся, спиной к Майклу; в переулок он бросил беглый взгляд, который сказал Майклу, что он много раз это проделывал. Тогда мужчина снял шляпу и сбил с ее полей воображаемую пыль. Затем вернул шляпу на голову и продолжил идти в сторону шоссе Гамбетта. Сигнал, догадался Майкл. Наверно, кому-то дальше по улице.

Времени на размышления у него не оставалось. В следующее мгновение худощавый светловолосый мужчина в сером плаще, с черным чемоданчиком в руке и в очках в проволочной оправе, прошел мимо переулка. Сердце у Майкла возбужденно забилось. Адам проследовал вовремя.

Он ждал. Примерно через тридцать секунд после того, как прошел Адам, вход в переулок пересекли двое мужчин, один в восьми-девяти шагах впереди другого. На первом был коричневый костюм и мягкая шляпа с блестящим верхом, на втором бежевая куртка, парусиновые брюки и темный берет. Он нес газету, и Майкл понял, что в ней пистолет. Он переждал еще несколько секунд, потом глубоко вдохнул и поехал по переулку на Рю Тоба. Он свернул направо, двигаясь в сторону шоссе Гамбетта, и увидел всю картину целиком: человек в кожаной шляпе, быстрым шагом идущий далеко впереди по левой стороне улицы, Адам на правой стороне, а за ним через промежуток человек в костюме и читатель газеты.

Красивый и эффектный скромный парад, подумал Майкл. Наверно, были и другие люди гестапо, ожидающие впереди на шоссе Гамбетта. Они выполняли этот ритуал по меньшей мере дважды в день, с тех пор, как навели на Адама мушку, и возможно, что однообразие ритуала притупляло их реакцию. Возможно. Майклу не следовало на это полагаться. Он поехал за читателем газеты, держа ровную скорость. Еще один велосипедист круто обошел его, сердито позвякав звоночком. Майкл крутил педали за человеком в костюме. Габи сейчас должна была быть в сотне ярдов позади Майкла, занимая тыловую позицию на случай, если дело примет плохой оборот. Адам приближался к перекрестку Рю Тоба и шоссе Гамбетта; он посмотрел влево и вправо, пропустил фырчащий грузовик, потом перешел через улицу и пошел на северо-восток. Майкл следовал за ним, и тут он увидел, как человек в кожаной шляпе вошел в подъезд, а другой сотрудник гестапо в сером костюме и двуцветных ботинках вышел из того же подъезда. Этот новый человек пошел вперед, глаза его медленно рыскали впереди по улице. Вдалеке по ходу, на перекрестке Рю де Бельвилль и шоссе Гамбетта, хлопали на ветру нацистские флаги.

Майкл слегка прибавил скорость и догнал Адама. Впереди показалась фигура на старом потрепанном велосипеде, переднее колесо которого виляло из стороны в сторону. Майкл обогнал этот велосипед и, минуя Мышонка, коротко кивнул. Он увидел глаза Мышонка, блестящие и влажные от страха, но времени сворачивать план не было: теперь - или никогда. Майкл проехал мимо Мышонка и оставил все на него.

Заметив кивок, Мышонок ощутил, как живот у него от страха свело. Он сейчас не понимал, зачем согласился на все это. Нет, не так: он отчетливо сознавал, почему согласился. Он хотел попасть домой, и если другого способа добиться этого не было...

Он увидел, как человек в двуцветных ботинках остро посмотрел на него, потом отвел взгляд. Где-то в двадцати футах позади двуцветного был тот светловолосый мужчина в круглых очках, описание которого крепко сидело у него в голове. Он увидел приближавшуюся темноволосую женщину, которая медленно крутила педали велосипеда. Этой ночью она сладостно стонала так, что и у мертвых бы встали... Боже, как ему не хватает жены! Блондин в сером плаще и с черным чемоданчиком приближался к пересечению с улицей Сен-Фарж. Мышонок слегка прибавил ходу, пытаясь подоспеть к нужному месту. Сердце у него колотилось, а от порыва ветра он чуть не потерял равновесие. Блондин остановился у бордюра, стал переходить улицу Сен-Фраж. Боже помоги! - подумал Мышонок, его лицо от страха перекосилось. Мимо проехало велотакси - помеха для его задачи. Переднее колесо у него безбожно восьмерило, и Мышонок подумал с ужасом о том моменте, когда у колеса поломаются спицы, но тут блондин собрался ступить на противоположный бордюр, и именно в этот момент Мышонок стиснул зубы и крутанул вправо. Его выбило из седла, колесо ушло из-под него, ударившись о бордюр. Падая, он плечом задел блондина по руке. Но при этом он простер обе руки, пытаясь, по-видимости, за что-то ухватиться. Правая его рука углубилась в складки плаща, он ощутил заплатанную шерстяную изнанку и рамку кармана. Пальцы его разжались. Затем велосипед и его тело грохнулись о бордюр, от удара он едва удержал дыхание. Правая его рука, ладонь вся потная, была пуста.

Блондин прошел три шага. Он повернулся, глянул на свалившуюся ободранную фигуру и остановился.

- С вами все в порядке? - спросил он по-французски, и Мышонок глупо ухмыльнулся и закивал головой.

Но когда блондин опять повернулся уходить, Мышонок увидел, как порыв ветра взметнул полы его плаща - и из них выпал маленький листок бумаги и полетел вниз.

Мышонок от ужаса раскрыл рот. Бумажка крутилась в воздухе, как предательская бабочка, и Мышонок потянулся за ней, но она увернулась, пролетела мимо. Она опустилась на тротуар и проскользнула по нему несколько дюймов. Мышонок опять потянулся к ней, шея у него вспотела. Темно-коричневый начищенный ботинок наступил на его пальцы, костяшки хрустнули.

Мышонок глянул вверх, все еще глупо ухмыляясь. Человек, стоявший над ним, был одет в коричневый костюм и мягкую шляпу с блестящим верхом. Он тоже ухмыльнулся, только при этом лицо у него оставалось мрачным, а глаза холодными - его тонкогубый рот был не создан для улыбок. Человек подобрал с тротуара листок бумаги и развернул его.

Менее чем в тридцати футах от этого места Габи снизила ход до минимума, она еле ползла, рука ее полезла под свитер за "Люгером".

Человек в коричневом костюме посмотрел на то, что было написано на листке бумаги. Габи начала вытаскивать из-за пояса "Люгер", видя, что второй гестаповец направился к своему напарнику и взял газету в обе руки.

- Дайте мне сколько-нибудь денег, сударь, - сказал Мышонок, как можно чище по-французски. Голос у него дрогнул.

- Ты, грязная скотина. - Человек в коричневом смял в кулаке бумажку. - Сейчас вмажу тебе по... Смотри, когда ездишь на таком ломе.

Он швырнул бумажку в кювет, отрицательно покачал головой своему напарнику, и оба они зашагали за блондином. Мышонок почувствовал тошноту. Габи была изумлена, она убрала руку с "Люгера" и повернула велосипед к улице Сен-Фарж.

Мышонок левой рукой подобрал смятую бумажку из кювета и раскрыл ее, пальцы у него дрожали. Он моргнул и прочитал то, что в ней было написано по-французски:

"Голубая рубашка, средняя пуговица оторвана. Белые рубашки, недокрахмалены. Цветные рубашки не накрахмалены. Не получен запасной воротничок".

Это была записка из прачечной. До Мышонка дошло, что она, должно быть, лежала во внутреннем кармане плаща блондина, была зацеплена и вылезла наружу, когда пальцы Мышонка положили записку.

Он засмеялся, смех был придушенным. Гибкость в правой руке подсказала, что пальцы не были сломаны, хотя два ногтя на ней уже почернели.

Я сделал это! - подумал Мышонок, и почувствовал, как слезы выступают на глазах. Благодарение Богу, я сделал это!

- Садитесь на велосипед. Скорее! - Майкл сделал круг и теперь остановился, расставив ноги и не слезая с седла, в нескольких футах от Мышонка. - Поехали, вставайте! - Он посмотрел вдаль шоссе Гамбетта, наблюдая, как Адам и гестаповские охранники приближались к улице де Бельвилль и зданию нацистов.

- Я сделал это! - возбужденно сказал Мышонок. - Я и в правду сделал...

- Садитесь на велосипед и езжайте за мной. Ну. - Майкл отъехал в сторону, направляясь к месту встречи, нацарапанной надписи, объявлявшей "Германия победоносна на всех фронтах". Мышонок вылез из кювета, сел на велосипед с восьмерившим колесом и поехал за ним. Его трясло, и, наверное, он был предателем и заслужил виселицу, но в его воображении расцветал образ дома, подобный весеннему цветку, и внезапно он действительно почувствовал себя одержавшим победу.

 

* * *

 

Глава 28

"Тоска" - легенда про обреченных любовников - была этим вечером в Опере. Неимоверно огромное, словно бы в расчете на Гаргантюа, сооружение, казалось, выросло перед Майклом и Габи подобно высеченному из камня монолиту, когда они на помятом голубом "Ситроене" приблизились к нему по Проспекту Оперы. За рулем был Мышонок, основательно отчищенный, так как хорошенько отмылся в ванной и чисто побрился. И все-таки глаза у него были запавшие, а лицо в глубоких морщинах, и хотя волосы он с помощью помады зализал назад и одет был в чистую заботами Камиллы - одежду, его нельзя было по ошибке принять за чистокровного джентльмена. Майкл в сером костюме сидел на заднем сиденье рядом с Габи, которая была одета в темно-синее платье, купленное ею днем на бульваре де ла Шанелль. Цвет его гармонировал с ее глазами, и Майкл подумал, что она так же красива, как и другие женщины, которых он знал.

Небо очистилось, выступили звезды. В мягком свете шеренги уличных фонарей вдоль Проспекта Оперы стоял, бросая вызов временам и обстоятельствам, великолепие колонн, куполов и замысловатой лепки, каменный фронтон, расцвеченный от светло-серого до морской волны цветов. Под его куполообразной крышей, на которой возвышались статуи Пегаса с каждого угла и огромная фигура Аполлона с лирой - на вершине, царила музыка, а не Гитлер. Автомобили и экипажи останавливались у чашеобразного главного подъезда и высаживали своих пассажиров. Майкл сказал:

- Остановите здесь, - и Мышонок подвел "Ситроен" к бордюру, почти не гремя шестернями. - Вы знаете, в какое время забрать нас. - Он поглядел на часы и не мог удержаться от мысли о капсуле внутри их.

- Да, - сказал Мышонок.

Габи уточнила в кассе, в какое точно время должен начаться третий акт. В это время Мышонок должен будет ждать их с автомобилем перед Оперой.

Обоим, Майклу и Габи, пришло в голову, что Мышонок может взять автомобиль и уехать, куда ему заблагорассудится, и Габи пережила несколько неприятных минут, но Майкл ее успокоил. Мышонок будет на месте вовремя, сказал он ей, потому что ему хочется попасть в Берлин, а того, что он сделал для них, достаточно, чтобы приговорить его к пыткам в гестапо. Поэтому, немец он или нет, с этого момента Мышонок с ними в одной упряжке. С другой стороны, если Мышонок действительно не совсем нормальный, трудно сказать, как и когда это может проявиться.

Майкл вышел, обошел автомобиль и открыл Габи дверцу. Он сказал:

- Будь здесь.

Мышонок кивнул и отъехал. Затем Майкл предложил Габи руку, и они прошли мимо немецкого солдата на лошади точно так же, как и любая другая парочка французов вечером на представление в Опере. За исключением того, что у Майкла слева под мышкой был "Люгер" в кобуре, предоставленной Камиллой, а у Габи в блестящей черной театральной сумочке был небольшой, очень острый нож. Под руку они пересекли Проспект Оперы и подошли к самому ее зданию.

В громадном фойе, где золоченые лампы отбрасывали золотистый свет на бюсты Генделя, Люлли, Глюка и Рамо, Майкл в толпе заметил несколько офицеров-нацистов с подружками. Он провел Габи через скопление народа, по десяти ступеням из зеленого шведского мрамора ко второму фойе, где продавались билеты.

Они купили билеты, два места возле центрального прохода в заднем ряду, и пошли по зданию. Майкл никогда в жизни не видел такого обилия статуй, многоцветных мраморных колонн, зеркал в резных рамах и канделябров; в зал вела парадная лестница, одновременно изящная и массивная, с мраморными перилами. Куда бы он ни глянул, всюду были еще лестницы, переходы, статуи и канделябры. Он надеялся, что Габи знает расположение, потому что в таком доме искусства поспешный уход даже при его волчьем чувстве ориентации вызвал бы у него некоторые затруднения. Наконец они вошли в быстро заполняющийся зал, еще одно чудо пространства и пропорций, и пожилой служитель показал им их места.

Самые различные ароматы хлынули Майклу в нос. Он заметил, что в громадном зале было прохладно: в целях экономии топлива обогреватели выключали. Габи бегло огляделась вокруг, примечая места, где сидело около дюжины немецких офицеров с подружками. Ее взгляд прошелся по трем-четырем ярусам лож, возвышавшихся одна на другой и соединенных в золоченые башенки с помощью резных колонн, подобно прослойкам огромного и довольно претенциозного торта. Она нашла ложу Адама. В ней было пусто.

Майкл это уже знал.

- Терпение, - спокойно сказал он. - Если Адам получил записку, он здесь будет. Если нет... то нет. - Он взял руку Габи и стиснул ее.

- Ты прекрасно выглядишь, - сказал он ей.

Она пожала плечами, не успокоенная комплиментом.

- Мне не очень привычно одеваться подобным образом.

- Мне тоже.

Он был в безукоризненной белой рубашке под серым костюмом, с галстуком приглушенных серо-розовых тонов, с жемчужной булавкой, которую Камилла дала ему "на счастье". Он глянул на третий ярус; оркестр уже настраивался, а Адама все не было. Сотня причин могла помешать этому делу, подумал он. Гестаповцы могли обыскать его плащ, когда он пришел на работу. Записка могла выпасть. Адам мог просто повесить плащ и даже не заглянуть в карман. Нет, нет, сказал он себе. Просто жди и смотри.

Свет начал угасать. Тяжелый красный занавес раздвинулся, и началось сказание Пуччини о Флории Тоске.

Когда в конце второго акта Тоска в отчаянии убивала кинжалом своего жестокого мучителя, Майкл ощутил, как Габи стиснула его руку. Он опять глянул на третий ярус. Адама не было. Проклятье, подумал он. Хорошо, Адам знает, что за ним следят. Может, он решил, по какой-то причине, сегодня не появляться. Начался третий акт, сцена в тюрьме. Текли минуты. Габи бросила быстрый взгляд на ложу Адама, и Майкл ощутил, как ее пальцы впились в его руку.

Он понял. Адам появился.

- В ложе стоит человек, - зашептала она, приблизив к нему лицо. Он ощутил тончайший винно-яблочный аромат ее волос. - Не могу разобрать, как он выглядит.

Майкл выждал мгновение. Потом глянул наверх и увидел сидевшую фигуру. Свет рампы, приглушенный до печального полумрака, когда Тоска навещала своего заключенного в тюрьму любовника Каварадосси, блеснул на стеклах очков.

- Я иду наверх, - прошептал Майкл. - Жди здесь.

- Нет. Я пойду с тобой.

- Ш-ш-ш, - прошипел человек справа от них.

- Жди здесь, - повторил Майкл. - Я вернусь как можно скорее. Если что-нибудь случиться, я хочу, чтобы ты ушла.

Прежде чем Габи успела запротестовать, он наклонился и поцеловал ее в губы. Между ними прошел импульс, ударив по нервам, словно бы их соединение было прикосновением оголенных проводов. Затем Майкл встал, озабоченно пошел по проходу и покинул зал. Габи уставилась на сцену, ничего не видя и не слыша, все ее внимание было приковано к другой смертельной драме, которой еще только предстояло разыграться.

Майкл поднялся по нескольким широким лестницам. На третьем ярусе стоял на дежурстве молодой театральный служитель в белой куртке, черных брюках и белых перчатках.

- Могу вам чем-нибудь помочь? - спросил он, когда Майкл проходил мимо.

- Нет, благодарю вас. Я встречаюсь с приятелем. - Майкл прошел мимо него, нашел дверь розового дерева с номером "шесть" и негромко постучал. Он ждал. Замок щелкнул. Дверь на бронзовых петлях открылась.

А вот и человек по имени Адам, глаза за стеклами очков широко раскрыты от страха.

- За мной все время следят, - сказал он, голосом визгливым и дрожащим. - Они повсюду.

Майкл вошел в ложу, закрыл за собой дверь. Защелкнулся замок.

- У нас мало времени. Какое у вас сообщение?

- Подождите. Подождите немного. - Он поднял бледную длиннопалую руку. - Как я могу узнать... что вы не один из них? Как я могу быть уверен... что вы не пытаетесь меня перехитрить?

- Я могу назвать имена людей, которых вы знали по Лондону, если это поможет. Но не думаю, что поможет. Вы должны доверять мне. Если нет, мы можем все позабыть, и я уплыву домой через пролив.

- Я прошу прощения. Но это так... Я никому не доверяю. Ни одному.

- Вам придется начать это делать сейчас же, - сказал Майкл.

Адам вжался в мягкое красное кресло. Затем нагнулся вперед и провел трясущейся рукой по лицу. Он выглядел изнуренным, готовым вотвот отдать Богу душу. На сцене Каварадосси вели из камеры к команде стрелков.

- О, Боже, - прошептал Адам. Потом моргнул, в очках отразился слабый серый свет. Он глянул на Майкла и сделал глубокий вдох. - Тео фон Франкевиц, - начал Адам. - Вам известен такой человек?

- Один из посредственных берлинских художников.

- Да... Он - мой друг. Давно, в феврале... его задействовали для особой работы. Полковник СС Эрих Блок, который раньше был комендантом...

- Концлагеря Фалькенхаузен, с мая по декабрь 1943 года, - встрял Майкл. - Я читал досье на Блока.

То малое, что в этом досье было. Мэллори достал ему досье на Блока, в нем говорилось только, что ему сорок семь лет, он родился в аристократической военной немецкой семье и что он был фанатиком нацистской партии. Фотографии в нем не было. Но сейчас Майкл почувствовал себя оголенным нервом: Блока в Берлине видели с Гарри Сэндлером. Какая между ними связь и каким образом в этом деле стал фигурировать охотник на крупную дичь?

- Продолжайте.

- Тео... привезли на аэродром с повязкой на глазах и посадили в самолет, полетевший на запад. Он думает, что направление было такое, потому что определил его по солнцу, падавшему ему на лицо. Вероятно, художник может запомнить такую вещь. Как бы то ни было, с ним был Блок, а также еще двое эсэсовцев. Когда они приземлились, Тео почувствовал запах моря. Его отвели в помещение склада. Они держали там Тео две недели, пока он рисовал.

- Рисовал? - Майкл стоял в глубине ложи, так, чтобы его нельзя было видеть из зала. - Что рисовал?

- Дырки от пуль. - Руки Адама выделялись белыми костяшками на подлокотниках кресла. - Больше двух недель он рисовал дырки от пуль на металлических обломках. Обломки явно принадлежали большой конструкции; в них еще остались заклепки. И кто-то уже выкрасил металл в оливково-зеленый цвет. - Он быстро глянул на Майкла, потом вернулся глазами на сцену. Оркестр играл похоронный марш, когда Каварадосси отказался от повязки на глаза. - Они также дали Тео разрисовать обломки стекла. Они хотели, чтобы дырки от пуль выглядели точно так, как в реальности, и чтобы на стекле были нарисованы трещины. Результат Блоку не понравился, и он заставлял Тео переделывать стекло снова и снова. Потом они доставили его самолетом обратно в Берлин, заплатили ему гонорар, и на этом все закончилось.

- Ладно. Итак, ваш приятель разрисовал какой-то металл и стекло. Что все это значит?

- Я не знаю, но меня это тревожит. - Он провел тыльной стороной руки по губам. - Немцы знают, что вторжение скоро грядет. Зачем бы им тратить время на рисование дырок от пуль на зеленом металле? И вот еще что: на склад приезжал некий человек, которому Блок показывал работу, сделанную Тео. Блок называл того человека "доктор Гильдебранд". Вам известно это имя?

Майкл покачал головой. Стрелки на сцене заряжали свои мушкеты.

- Отец Гильдебранда создал отравляющие газы, применявшиеся немцами в первой мировой войне, - сказал Адам. - Каков отец, таков и сын: Гильдебранд владеет компанией по производству химикатов и является самым яростным поборником химического и бактериологического оружия. Если Гильдебранд над чем-то работает... оно может быть применено против вторжения.

- Я понимаю. - В животе у Майкла заныло. Если войска союзников во время вторжения будут обстреляны снарядами с отравляющими газами, погибнут тысячи солдат. А если прибавить тот факт, что однажды отраженное вторжение в Европу может задержаться на год, то есть на время, достаточное для того, чтобы Гитлер укрепил "Атлантическую стену" и создал новое оружие. - Но я не понимаю, к чему клонит Франкевиц.

- И я не понимаю. С того момента, как гестапо нашло у меня радио и уничтожило его, я отрезан от всякой информации. Но это нечто такое, что обязательно должно быть прояснено. Если же нет... - Он оставил предложение висеть в воздухе, поскольку Майкл абсолютно все понял.Тео подслушал, как разговаривали Блок с Гильдебрандом. Они дважды упоминали какой-то "Айзен Фауст".

- Стальной кулак, - перевел Майкл.

В дверь ложи постучали тяжелым кулаком. Адам подскочил в своем кресле. На сцене стрелки подняли свои мушкеты, а оркестр играл траурную музыку, пока Каварадосси готовился умирать.

- Месье? - тихий вкрадчивый голос театрального служителя. - Вам тут записка.

Майкл услышал в голосе молодого человека напряжение; тот явно был не один. Майкл понял, какая это могла быть записка: приглашение от гестапо поупражняться в криках.

- Вставайте, - сказал Майкл Адаму.

Адам поднялся, и в этот момент дверь была выбита мощным плечом, в тот же самый миг мушкеты на сцене выпалили. Каварадосси осел на пол. Громкий залп заглушил звук разлетевшейся двери. Двое мужчин в темных кожаных гестаповских плащах вломились в ложу. У первого в руке был "маузер", и к нему первым делом и бросился Майкл.

Майкл вскинул красное мягкое кресло и с силой опустил его на голову человека. Кресло разлетелось, а лицо человека сразу побелело, и из его сломанного носа хлынула кровь. Он отпрянул, держа пистолет кверху, палец дрожал на курке. Пуля взвизгнула над плечом Майкла, звук заглушили стенания Тоски - Нинон Валлэн, упавшей на труп Каварадосси. Майкл кинулся вперед, ухватил человека за запястье и за полу плаща, резко скрутил их вместе и поднял человека над головой. Затем сделал выпад вперед, в сторону золоченого балкона, и швырнул этого стрелка в зал.

Человек завизжал, громче, чем когда-либо удавалось Тоске, падая с пятидесяти двух футов на пол зала; послышались вскрики, и вопли, словно расходящиеся от всплеска волны, распространялись по залу. На сцене храбрая Нинон Валлэн отчаянно пыталась продолжать игру, уже столь близкую к драматическому финалу.

Но Майкл не собирался позволить, чтобы для него прозвучала сейчас лебединая песня. Второй человек полез под плащ, но прежде, чем показалось оружие, Майкл врезал ему кулаком в лицо, а вслед за этим ударил в горло. Хрипя поврежденной глоткой, человек завалился назад и грохнулся о стену. Но в разбитой двери ложи показалась еще одна фигура: третий человек в костюме в мелкую полоску, с "Люгером" в правой руке. За ним был виден спешащий сюда же солдат с винтовкой. Майкл крикнул Адаму:

- Залезайте мне на спину.

Адам так и сделал, уцепившись руками за плечи Майкла и сцепив пальцы. Адам был легким, фунтов сто тридцать, а то и меньше; Майкл увидел, как глаза третьего человека расширились, и понял, что сейчас произойдет. "Люгер" поднялся для выстрела.

Майкл прыгнул вправо и перелез через балкон с приникшим к спине Адамом.

 

* * *

 

Глава 29

Он не собирался попадать в руки сбегавшим вниз в зал сотрудникам гестапо, пальцы его вцепились в резной венчик золоченной колонки, поднимавшейся от ложи Адама, и, напрягши мышцы, он подтянулся вместе с Адамом к верхнему ярусу. В публике поднялся новый хор визгов и криков. Кричала даже Нинон Валлин, в страхе за человеческую жизнь или в ярости за испорченную игру - Майкл не понял. Он поднимался кверху, цепляясь за любую опору, какая попадалась. Сердце его колотилось, в венах шумела кровь, но мозг оставался холодным; что бы ни обещало будущее, все решится очень быстро.

Так и было. Он услышал зловещий треск пистолетного выстрела "Люгер" стрелял под углом вверх. Он почувствовал, как тело Адама дернулось и распрямилось. Его руки, крепко вцепившиеся в него, в одно мгновение стали негнущимися, как стальные прутья. По волосам Майкла на затылке и шее поползла теплая жидкость, пропитывая его пиджак; он понял, что пуля снесла большую часть черепа Адама и мышцы трупа застыли от внезапного паралича омертвевших нервов. Он карабкался вверх по колонке, с мертвым телом, вцепившимся в его спину, и кровь стекала по резным украшениям колонки. Он перевалился через барьерчик балкона ложи самого верхнего яруса, в то время как вторая пуля обдала его брызгами золотой краски, попав в четырех дюймах от его правого локтя.

- Вверх по лестнице! - услышал он выкрик сотрудника гестапо. - Скорее!

Ложа, в которой оказался Майкл, была свободной. Он потерял несколько секунд, пытаясь расцепить пальцы Адама на своей груди, где они переплетались; два из них сломались, как сухие прутики, но другие не поддавались. Времени возиться с хваткой мертвого не было. Майкл, наклонившись, пролез через дверь в застеленый розовыми коврами проход и очутился в залитом светом лабиринте переходов и лестниц. - Сюда,услышал он выкрик откуда-то слева. Майкл рванулся вправо и пробежал, шатаясь, по переходу, украшенному средневековыми охотничьими сценами. Труп висел у него на спине, носки его ботинок бороздили ковер. За ними, дошло до Майкла, тянулся кровавый след. Он остановился, чтобы отцепить тело, но все что он делал, было тратой бесценного времени, а труп оставался пришитым к нему, как безжизненный сиамский близнец.

Прозвучал выстрел. Прямо над плечом Майкла взорвалась лампа, которую держала статуя Дианы. Он увидел бегущих к нему двух солдат, вооруженных винтовками. Он попытался выхватить "Люгер", но не смог изза обхватившего его трупа. Он свернул и побежал по другому проходу, который поворачивал влево. Преследователи криками подсказывали друг другу направление, их отрывистые выкрики по-немецки напоминали лай гончих. Теперь труп в сто тридцать фунтов весом казался ему вечным бременем. Он с трудом тащился с трупом, оставлявшим кровавые следы посреди всей этой красоты.

Перед ним была лестница, ведущая вверх, на перилах стояли херувимы с лирами. Майкл двинулся к ней и... почувствовал запах пота незнакомого человека. Слева из темного прохода показался солдат с пистолетом.

- Руки, - сказал солдат. - Руки вверх.

И слегка махнул, указывая, пистолетом.

В ту же секунду, как ствол пистолета оказался смотрящим не на него, Майкл пнул солдата по колену и услышал, как колено сломалось. Пистолет выстрелил, пуля ударила в потолок. Немец, с лицом, перекосившимся от боли, отшатнулся к стене, но оружие не выпустил. Он стал целиться, и Майкл с телом Адама, все еще не отпускавшим его, прыгнул на этого солдата. Он поймал немца за запястье. Пистолет опять выстрелил, но пуля прошла у щеки Майкла и ударила во что-то на другой стороне прохода. Немец вцепился Майклу в лицо скрюченными пальцами и заорал:

- Я взял его! Помогите! Я взял его!

Даже с разбитым коленом, этот немец был силен. Они дрались в проходе, борясь за оружие. Солдат ударил Майкла так, что оглушил его, и несколько секунд у Галатина в глазах двоилось, но он удержал рукоять пистолета. Майкл нанес удар немцу в зубы, а затем крепко вдарил ему в грудь, отчего его крик о помощи прервался и перешел в задыхающееся хрипенье. Немец ударил Майкла коленом в живот, отчего у него перехватило дыхание, и от тяжести трупа тот потерял равновесие. Он упал назад, ударившись о стену с такой силой, что пробитый пулей череп Адама раскололся о мраморную стену. Солдат, отчаянно пытаясь передвигаться на одной ноге, поднял свой "Люгер", чтобы в упор выстрелить в Майкла.

Позади немца Майкл увидел вдруг темно-синее быстрое движение, словно бы несущийся вихрь. В свете канделябра сверкнул нож. Его острие вошло в основание шеи солдата. Человек захрипел и зашатался, выронил пистолет и схватился за шею. Габи пыталась выдернуть нож, но тот вошел слишком глубоко. Она оставила его, и солдат со страшным стоном рухнул лицом вниз.

Габи моргала, ошеломленная картиной, представшей перед ней: Майкла с окровавленными волосами и запекшейся кровью на лице, и уцепившийся за его спину с разверстым ртом труп, у которого на месте висков была жидкая каша. Ее замутило. Она подобрала пистолет, ее рука, держащая нож, была запачкана розовым. Майкл тем временем вновь обрел равновесие.

- Гейсен! - закричал человек из прохода внизу. - Где ты, черт побери?

Габи помогала Майклу расцепить пальцы трупа, но был уже слышен шум голосов других солдат, приближавшихся к ним. Единственным доступным путем оставалась лестница, ведущая вверх. Они двинулись по ней, ноги Майкла стали подкашиваться под весом Адама. Лестница повернула и привела их к запертой двери. Когда Габи рывком отодвинула засов и распахнула дверь, им в лицо ударил ветер ночного Парижа. Они вышли на крышу здания Оперы.

Носки начищенных ботинок Адама волочились по просмоленным плитам, когда Майкл шел за Габи по громадной крыше Оперы. Габи оглянулась и увидела фигуры, появлялвшиеся из проема, через который они вылезли. Она знала, что здесь должны быть другие ходы вниз, но сколько времени понадобится немцам, чтобы перекрыть все выходы? Она торопилась, но была вынуждена поджидать Майкла, силы его убывали, спина его начинала гнуться.

- Иди отсюда быстрее! - рявкнул он. - Не жди меня!

Она ждала, сердце у нее колотилось, когда она увидела фигуры, двигавшиеся по их следам. Лишь когда Майкл опять поравнялся с ней, она повернулась и двинулась дальше. Они приблизились к переднему краю крыши, откуда был хорошо виден простиравшийся вдаль светящийся огнями город. Посередине этого края крыши поднималась массивная статуя Аполлона, и когда Майкл и Габи приблизились к ней, с нее слетели голуби. Он остановился, опершись спиной с вцепившимся Адамом на основание фигуры Аполлона.

- Ну, иди же! - сказал он Габи, когда она опять остановилась.Ищи, где спуск, и уходи.

- Я от тебя не уйду, - сказала она, уставившись на него своими сапфировыми глазами.

- Не глупи! Здесь не место и не время спорить.

Он слышал, как тут и там окликают друг друга приближавшиеся люди. Он сунул руку в плащ и коснулся не "Люгера", уложенного в кобуру, а часов с ядом. Пальцы его стиснули их, но он не мог заставить себя их вытащить.

- Иди - сказал он ей.

- Я не уйду, - сказала Габи. - Я люблю тебя.

- Нет, не любишь. Ты любишь лишь воспоминания о тех моментах. Обо мне ты не знаешь ничего - и никогда не узнаешь. - Он глянул на приближавшиеся фигуры - их разделяло тридцать футов. Они еще не видели за статуями его и Габи. Карманные часы тикали, время уходило. - Не трать понапрасну такую ценность, как собственная жизнь, - сказал он.Ни из-за меня, ни из-за кого-то другого.

Она колебалась, Майкл видел на ее лице следы внутренней борьбы. Она взглянула на приближавшихся немцев, затем опять на Майкла. Может, она действительно любит только воспоминания о тех моментах?

Он вытащил часы и открыл их. Капсула с цианидом безучастно ждала его.

- Что ты могла, ты уже сделала, - сказал он ей. - Теперь иди.

И вытряс капсулу себе в рот. Она увидела, как у него кадык двинулся вверх-вниз, когда он глотал капсулу. Лицо его исказила боль.

- Вон там! Вон они! - закричал один из приближавшихся.

Выстрелил пистолет, пуля высекла искры из бедра Аполлона. Майкл Галатин задрожал и рухнул на колени, придавленный тяжестью Адама. Он посмотрел вверх на Габи, лицо его блестело от пота.

Она не могла смотреть на его смерть. Прозвучал еще один выстрел, пуля провизжала совсем близко, так что ноги у нее сами подогнулись. Она отвернулась от Майкла Галатина, слезы потекли по ее щекам, и побежала прочь. В пятидесяти футах от того места, где лежал умирающий Майкл, туфли ее стуком выдали крышку люка. Она открыла его и бросила еще один взгляд на Майкла; его окружали фигуры, победившие в охоте. Все, что смогла сейчас сделать Габи, это удержаться от того, чтобы выстрелить в их сосредоточение, потому что они наверняка бы разнесли ее на куски. Она спустилась на лестницу из перекладинок и закрыла за собой люк.

Шестеро немецких солдат и двое гестаповцев стояли вокруг Майкла. Человек, отстреливший голову Адаму, ухмылялся.

- Ну вот, мы добрались до тебя, сволочь.

Майкл выплюнул капсулу, которую держал во рту. Тело его под трупом Адама била дрожь. По жилам разливались уколы боли. Сотрудник гестапо потянулся к нему, и Майкл отдался во власть превращения.

Он словно бы вышел из безопасного укрытия на бешеный ураган сознательно принятое решение, окончательное и бесповоротное. Он ощутил ноющее жжение костей, когда прогибался его позвоночник; череп и лицо у него стали менять свою форму, отчего в голове раздавались громы. Он бессознательно дрожал и стонал.

Рука сотрудника гестапо застыла в воздухе. Один из солдат засмеялся.

- Он молит о пощаде! - сказал он.

- Ну, вставай! - гестаповец отступил назад. - Вставай, ты, свинья!

Стон изменялся в тональности. Он переходил с человеческого на звериный.

- Дайте сюда фонарь! - закричал гестаповец. Он не понимал, что происходит с человеком, распростертым перед ним, но не хотел к нему приближаться. - Кто-нибудь, посветите на него...

Раздался треск рвущейся материи, хруст переламываемых костей. Солдаты отступили назад, на лице человека, который смеялся, застыла кривая улыбка. Один из солдат достал ручной фонарик, и сотрудник гестапо неумело пытался включить его. Что-то перед ним пыталось подняться, высвобождаясь из-под застывшего трупа у его ног. Руки у него дрожали, ему не удавалось щелкнуть неподдававшейся кнопкой.

- Ну что за черт! - заорал он - но тут кнопка поддалась, и свет зажегся.

Он увидел, что там было, и дыханье у него сперло.

У черта были зеленые глаза и крепкое мускулистое тело, покрытое черной с седыми подпалинами шерстью. У этого черта были белые клыки, и стоял он на четырех лапах.

Зверь яростно встрепенулся, сильным движением, от которого руки трупа отлетели от него как спички, и отбросил мертвое тело в сторону. С ним отлетели остатки человеческого маскарада, заляпанный кровью серый костюм, белая рубашка с галстуком, все еще охватывавшим разодранный воротник, белье, носки и ботинки. Среди хлама осталась и кобура с "Люгером": у зверя было более смертельное оружие.

- О... мой... - гестаповец никогда не взывал к Богу, но Гитлера тут не было, а Бог знал, что такое справедливость.

Зверь метнулся, раскрыв пасть; когда он достиг гестаповца, его зубы тут же вонзились в его глотку и вырвали мякоть и артерии. Покрытие крыши вокруг тут же окрасилось красным.

Двое солдат и второй гестаповец заорали и бросились прочь, спасая жизни. Еще один солдат побежал не в ту сторону, - не к чердаку, а в сторону улицы. Далеко уйти ему не удалось - он скончался, как оборванная нота. Второй гестаповец, герой-дурак, поднял пистолет, чтобы застрелить зверя, обернувшись к нему всего лишь на долю секунды, но свирепое зеленое свечение глаз зверя заворожило его, и этой краткой заминки оказалось более чем достаточно. Зверь прыжком метнулся к нему, раздирая когтями лицо в кровавые клочья, и его безгубый придушенный хрип вывел двоих оставшихся солдат из состояния транса. Они тоже бросились прочь, один из них упал, запутавшись у второго в ногах.

Майкл Галатин рассвирепел. Он скрипел зубами, челюсти его щелкали. С его морды капала кровь, горячий запах ее побуждал к дальнейшим зверствам. Человеческий разум работал в волчьем черепе, глаза его видели не ночную тьму, а сероватое мерцание, в котором очерченные голубизной фигуры бежали к двери, визжа словно крысы, за которыми гонятся. Майкл мог слышать паническое биение их сердец, военный барабан, в который колотят с безумной скоростью. В запахе их пота ощущался запах сосисок и шнапса. Он двинулся вперед, его мышцы и сухожилия работали как безупречный механизм машины для убийств, и он повернул в сторону солдата, пытавшегося встать на ноги. Майкл глянул немцу в лицо и в долю секунды определил в нем юношу, не старше семнадцати лет. Невинность, испорченная оружием и книгой под названием "Майн Кампф". Майкл вцепился челюстями в правую руку юнца и сломал косточки, не повредив кожи, лишив его возможности и дальше портиться оружием. Затем, когда юнец вскрикнул и стал отбиваться от него руками, Майкл отпустил его и двинулся по крыше за остальными.

Один из солдат остановился, чтобы выстрелить из пистолета; пуля отскочила рикошетом слева от Майкла, но он не замедлил хода. В тот момент, когда солдат повернулся, чтобы бежать дальше, Майкл метнулся и ударил его в спину, свалив словно пугало. Затем Майкл проворно соскочил с него и продолжил бег, сливаясь в смазанные линии. Он видел, как другие протискивались в дверь, ведущую к лестнице, и еще через несколько секунд они бы накинули на нее изнутри запор. На крыше оставался последний человек, который пролезал через дверь, которая уже закрывалась, и немцы в истерике пытались поскорее втащить его. Майкл пригнул голову и рванулся вперед.

Он взлетел в прыжке, и, изогнувшись в воздухе, всем телом ударил в дверь. Она от удара отлетела, сбив немцев на лестницу клубком рук и ног. Он приземлился в середине клубка, яростно раздирая его клыками и когтями без разбора, затем бросил их, окровавленных и изувеченных, и понесся вниз по лестнице и переходам, все еще помеченным следам носков ботинок Адама.

Когда он сбежал по широкой лестнице, ведущей в зал, ему встретилась толпа, возмущенно толкавшаяся и громко требовавшая возмещения убытков за сорванное представление. Когда Майкл появился на лестнице, крики прекратились; однако тишина длилась недолго. Новая волна визга ударилась о мраморные стены Оперы, и мужчины и женщины в элегантных нарядах перепрыгивали через перила, как матросы с торпедированного линкора. Майкл прыжком одолел последние шесть ступенек, лапы его при приземлении заскользили по зеленому мрамору, и бородатый аристократ с тросточкой слоновой кости побледнел и завалился назад, на его брюках спереди стало расплываться мокрое пятно.

Майкл понесся дальше, мощь и возбуждение пели в его крови. Сердце у него ровно качало кровь, легкие вздымались как мехи, мышцы работали как стальные пружины. Он щелкал челюстями справа и слева, распугивая тех, кто остолбенел и не мог двинуться. Затем пролетел через последнее фойе, расчистив тропу среди визга, и выскочил наружу. Он проскользнул под брюхом у лошади, везшей экипаж, она встала на дыбы и, обезумев, затанцевала. Майкл оглянулся через плечо; за ним бежало несколько человек, но напуганная лошадь кинулась прямо на них, и они рассеялись, спасаясь от ее лягающих копыт.

Раздался новый визг: изношенных тормозов и покрышек, трущихся о камень. Майкл глянул перед собой и увидел пару огней, летевших на него. Не мешкая, он оттолкнулся от земли и взмыл над бампером и капотом автомобиля. В то же мгновение он увидел за стеклом два изумленных лица и, тут же оттолкнувшись от верха, приземлился на другой стороне и помчался прочь через Проспект Оперы.

- Боже мой! - разинул рот Мышонок, когда "Ситроен" задрожал от резкого останова. Он посмотрел на Габи. - Что это?

- Не знаю.

Она была ошеломлена, и ее голова, казалось, была полна ржавых шестеренок. Она увидела людей, высыпавших из здания Оперы, среди них несколько немецких офицеров, и сказала:

- Едем!

Мышонок нажал на акселератор, рывком развернул автомобиль и рванул прочь от Оперы, оставив после себя хлопок и облако голубого дыма, как последний салют.

 

* * *

 

Глава 30

Шел третий час ночи, когда Камилла услышала стук в дверь. Она села в постели, мгновенно проснувшись, полезла под подушку и вытащила смертоносный пистолет "Вальтер". Затем прислушалась; стук повторился, более настойчиво. Не гестапо, рассудила она; те стучат топором, а не костяшками пальцев. Но взяла пистолет с собой, когда зажгла керосиновую лампу и пошла в длинной белой ночной сорочке к двери. Она чуть не столкнулась с Мышонком; маленький человечек стоял в проходе, испуганно глядя широко раскрытыми глазами. Она приложила палец к губам, когда он хотел было что-то сказать, а затем прошла мимо него к двери. Что за безумная пошла жизнь! - сердито подумала она. Ей с трудом удалось двадцать минут назад уложить спать потрясенную горем девицу дурной бритт позволил убить себя и Адама, - а теперь она наталкивается на этого нацистского психа! Из такого можно выкрутиться только чудом, но Жанна д'Арк давно уже обратилась в прах.

- Кто это? - спросила Камилла, притворяясь, что охрипла спросонья. Сердце у нее колотилось, а палец держался на курке.

- Зеленые глаза, - сказал человек с другой стороны.

Ни одна рука в Париже не отпирала дверь так скоро.

Майкл стоял с запавшими глазами, на щеках и подбородке темная щетина. На нем были коричневые парусиновые штаны, на пару размеров меньше, чем требовалось, и белая рубашка, рассчитанная на полного мужчину. На ногах были темно-синие носки, но ботинок не было. Он шагнул в помещение, мимо Камиллы, стоявшей с открытым ртом. Мышонок словно бы подавился. Майкл тихо закрыл за собой дверь и запер ее.

- Задание, - сказал он, - выполнено.

- О, - сказал кто-то, задыхаясь от спешки. В проеме двери в спальню стояла Габи, с бледным лицом и красными кругами вокруг глаза. На ней все еще было новое голубое платье, теперь бесформенное и сильно смятое.

- Ты... умер. Я видела, как ты... принял яд.

- Он не подействовал, - сказал Майкл.

Он прошел мимо них, мышцы его были как у избитого и болели, а голову ломило от тупой боли: все это - последствия превращения. Он подошел в кухне к тазу с водой и ополоснул лицо, потом взял яблоко и стал его грызть. Камилла, Габи и Мышонок, как три тени, проследовали за ним.

- Я получил сведения, - сказал он, когда зубы его сгрызли яблоко до сердцевины; это сыграло роль чистки зубов и удалило остатки запекшийся крови. - Но их недостаточно. - Он взглянул на Камиллу, его зеленые глаза блеснули в свете лампы. - Я обещал Мышонку, что доставлю его в Берлин. У меня тоже есть причины попасть туда. Вы нам поможете?

- Девушка сказала, что видела, как вас окружили нацисты, - сказала ему Камилла. - Если даже цианид не подействовал, от них-то вы как избавились? - Глаза у нее сузились: невозможно, чтобы этот человек сейчас стоял здесь. Невозможно!

Он, не мигая, уставился на нее.

- Я был проворнее, чем они. - Она хотела продолжить расспросы, но не знала, о чем. Куда подевалась та одежда, в которой он ушел отсюда? Она посмотрела на его украденные штаны и рубашку. - Мне пришлось переодеться, - сказал он спокойным и внушающим доверие голосом. - Немцы гнались за мной. Я взял одежду, висевшую на веревке.

- Я не... - Она посмотрела на его босые ноги. Он покончил с яблоком, бросил огрызок в мусорное ведро и достал другое. - Я не понимаю! - Габи просто смотрела на него, ее чувства были все еще в смятении. Мышонок сказал:

- Эй! Мы слышали про это по радио! Говорили, что в здание Оперы попала собака и устроила сущий ад! Мы тоже видели ее! Прямо над нашим автомобилем! Разве не так? - подтолкнул он Габи.

- Да. Я видела.

- Сведения, которые я получил этим вечером, - сказал Майкл Камилле, - нужно проверить. Для нас крайне важно как можно скорее попасть в Берлин. Вы можете помочь нам в этом?

- Это... слишком сложно. Я не уверена, что могу...

- Можете, - сказал он. - Нам понадобится новая одежда. Удостоверения личности, если сможете достать. И следует согласовать с Эхо, чтобы она встретила меня в Берлине.

- Я не имею полномочий, чтобы...

- Я даю вам полномочия. Мы с Мышонком направляемся в Берлин как можно скорее. Согласовывайте с кем угодно. Делайте все, что ни придется. Но доставьте нас туда. Поняли?

Он слегка улыбнулся, показывая зубы. От его улыбки ей стало не по себе. - Да, - сказала она. - Поняла.

- Постойте. А как насчет меня? - Габи наконец стряхнула с себя оцепенение. Она ступила вперед и тронула за плечо Майкла, желая удостовериться, что это действительно он. Так оно и было; ее рука сжала его за локоть. - Я поеду в Берлин с тобой.

Он посмотрел в ее красивые глаза, и его улыбка смягчилась.

- Нет, - мягко сказал он. - Ты едешь на запад, обратно туда, где у тебя хорошо знакомая работа, которую ты делаешь отлично.

Она хотела было протестовать, но Майкл приложил палец к ее губам.

- Ты сделала для меня все, что могла. Но сама ты к востоку от Парижа не выживешь, а я не могу все время быть тебе охраной.

Он заметил, что под ногтем пальца, прижатого ко рту Габи, запеклась кровь, и быстро убрал его.

- Единственная причина, почему я беру с собой его, в том, что я заключил с ним сделку.

- Да уж, точно заключил, - пропищал Мышонок.

- И я ее выполню. Но в одиночку я всегда действую лучше. Ты понимаешь? - спросил он Габи.

Конечно, она не понимала. Пока. Но со временем она должна понять; когда война окончится, и она прозрослеет, станет матерью, а там, где землю когда-то давили гусеницы немецкого танка, у нее будет виноградник, на обязательно поймет. И будет рада тому, что Майкл Галатин дал ей будущее.

- Когда мы сможем уехать? - Майкл переключился на Камиллу, чей мозг лихорадочно прорабатывал варианты путешествия из Парижа к больному сердцу Рейха.

- Через неделю. Это самое ранее, когда я смогу вывезти вас отсюда.

- Четыре дня, - сказал он ей и подождал, пока она не кивнула со вздохом.

Домой! - подумал Мышонок, у которого от возбуждения закружилась голова. - Я еду домой!

Это самая распроклятая кутерьма, в какую я когда-либо попадала в своей жизни, подумала Камилла. Габи потонула в противоречиях; ее тянуло к чудом избежавшему смерти мужчине, который был перед ней, но она любила свою страну. А у Майкла было две заботы. Одна была о Берлине, а другой была фраза, ключ к тайне: "Стальной Кулак".

В спальне, когда свечи догорали, Габи легла на постель из гусиного пуха. Майкл склонился над ней и поцеловал в губы. Они на время прильнули друг к другу горячими губами, а потом Майкл предпочел раскладушку и лег поразмыслить о дальнейшем.

Ночь продолжалась, рассвет начал окрашивать небо розовыми отблесками пламени.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 6
Берсеркер

Глава 31

"Моя рука!", - испуганно подумал Михаил, садясь на своей постели из сена. - "Что с моей рукой?"

Во мраке подвала белого дворца он чувствовал, как его правую руку дергает и жжет, будто вместо крови по ее артериям течет жидкий огонь. Боль, разбудившая его, усиливалась, распространяясь от предплечья на плечо. Пальцы его скручивало, выворачивало, и Михаил стиснул зубы, чтобы сдержать крик. Он схватил себя за запястье, потому что пальцы у него судорожно дергались, и собрал их в кулак; ему были слышны тихие слабые потрескивания, с каждым из них в него будто бы вонзался еще один болезненный укол. Лицо у него покрылось потом. Он не осмеливался плакать, потому что его бы высмеяли. В следующие мучительные секунды кисть руки у него стала искривляться и менять форму, превращаясь в причудливую темную штуку на его запястье, белом и дергавшемся. Боль доводила его до крика, но все, что могло выдавить его горло, был всхлип. Из мякоти на его руке образовались полоски черной шерсти, они обволокли запястье и предплечье Михаила подобно ленточкам. Пальцы с хрустящими звуками уходили внутрь суставов, костяшки меняли форму. Михаил раскрыл рот, готовый заорать, рука его была покрыта черной шерстью, а там, где у него были пальцы, появились кривые когти и мягкие розовые подушечки. Волна черной шерсти поднялась вверх по предплечью, охватила локоть, и Михаил понял, что в следующий момент ему надо бы вскочить и бежать с криком к Ренате.

Но момент прошел, а он не шевельнулся. Черная шерсть заструилась, стала уходить назад в мякоть, отдавая саднящей колющей болью, а пальцы опять затрещали и удлинились. Кривые когти убрались под кожу, оставляя человеческие ногти. Поверхность руки изменилась, стала белой, как луна, и пальцы повисли странными мясистыми отростками. Боль уменьшилась, потом исчезла. Все это продолжалось, наверное, секунд пятнадцать.

Михаил вобрал в себя воздух и едва всхлипнул.

- Превращение, - сказал Виктор, сидевший на корточках в футах семи от мальчика. - Оно к тебе приближается.

Два больших истекающих кровью зайца лежали на камнях возле него.

Михаил вскочил, ошеломленный. Голос Виктора сразу же разбудил Никиту, Франко и Олесю, которые спали, свернувшись калачиками, поблизости. Поля, ум которой все еще был слаб после смерти Белого, зашевелилась на подстилке из сена и открыла глаза. Позади Виктора стояла Рената, которая бдительно следила за всеми эти три дня, с той самой поры, когда он ушел выслеживать того, кто убил брата Поли. Виктор встал, величественный в своих покрытых снежной коркой одеждах, высеченные погодой морщины и складки на его бородатом лице блестели от таявшего снега. Огонь едва теплился, дожирая остатки сосновых веток.

- Пока вы спите, - сказал он им, - по лесу гуляет смерть.

Виктор собрал их в кружок, дыхание его было заметно в холодном воздухе. Кровь зайцев уже замерзла.

- Берсеркер, - сказал он.

- Что? - Франко встал, неохотно отделяясь от теплой беременной Олеси.

- Берсеркер, - говорил Виктор. - Волк, который убивает из-за любви к убийству. Тот, который зарезал Белого. - Он посмотрел на Полю своими янтарными глазами; она все еще была отравлена печалью и оставалась совершенно безучастной ко всему. - Волк, который убивает из-за любви к убийству, - сказал он. - Я нашел его след примерно в двух верстах к северу отсюда. Он - огромный, весит, наверное, пудов пять. Он двигался к северу ровным скоком, поэтому я смог проследить его следы.

Виктор сел на колени у слабого огонька и стал греть руки. Лицо его омывали трепетавшие розовые огоньки.

- Он очень ловкий. Каким-то образом он учуял меня, и мне пришлось быть все время внимательным, стараться, чтобы ветер всегда дул мне в лицо. Он не собирался позволить мне обнаружить его логово; он повел меня через болото, и я чуть не провалился в том месте, где он подломил лед, чтобы тот не устоял подо мной. - Он слабо улыбнулся, наблюдая за огнем. - Если бы я не учуял его мочу на льду, я бы уже был мертв. Я знаю, что он рыжий: я нашел клочки его шерсти, зацепившиеся за колючки. Вот что я узнал о нем. - Он потер руки, массируя побитые костяшки пальцев, и встал. - Его охотничья территория скудеет. Он хочет завладеть нашей. Он знает, что для этого ему нужно перебить всех нас. - Он обвел взглядом сидящую кружком стаю. - С этого момента никто не выходит в одиночку. Даже за пригоршней снега. Будем охотиться парами и всегда следить до рези в глазах, чтобы не терять друг друга из виду. Понятно? - Он дождался, чтобы Никита, Рената, Франко и Олеся кивнули. Поля по-прежнему сидела с отсутствующим взглядом, в ее длинных каштановых волосах торчали соломинки. Виктор глянул на Михаила.Понятно? - повторил он.

- Да, сударь, - быстро ответил Михаил.

Время кошмарных дней и ночей миновало. В то время как тело Олеси полнело, Виктор учил Михаила по пыльным книгам в огромном зале. У Михаила не было трудностей с латинским и немецким, но английский застревал у него в горле. Он был и в самом деле совсем иностранным языком.

- Произношение! - гремел Виктор. - Это надо произносить как "ин"! Говори!

Английский язык был джунглями терний, но мало-помалу Михаил пробивал в них тропу.

- Мы будем читать вот из этой книги, - сказал однажды Виктор, открывая огромный иллюстрированный рукописный фолиант, написанный поанглийски, страницы которого были оформлены как свитки. - Слушай,сказал Виктор и стал читать: " Я, вдохновленный свыше, как пророк,

В мой смертный час его судьбу провижу.

Огонь его беспутств угаснет скоро:

Пожар ведь истощает сам себя.

Дождь мелкий каплет долго, ливень - краток;

Все время шпоря, утомишь коня;

Глотая быстро, можешь подавиться.

Тщеславие - обжора ненасытный,

И, снедь пожрав, начнет глодать себя".

Он поднял взгляд.

- Ты знаешь, кто это написал?

Михаил покачал головой, и Виктор назвал имя.

- Теперь повтори его, - сказал он.

- Шэк... Шэки... Шэкиспер.

- Шекспир, - поправил Виктор.

Он прочитал еще несколько строк голосом, в котором чувствовалось благоговение: " Счастливейшего племени отчизна,

Сей мир особый, дивный сей алмаз

В серебряной оправе океана,

Который словно замковой стеной

Иль рвом защитным ограждает остров

От зависти не столь счастливых стран;

То Англия, священная земля,

Взрастившая великих венценосцев."

Он посмотрел Михаилу в лицо.

- Так что есть страна, где не казнят учителей, - сказал он. - Пока еще, по крайней мере. Я всегда хотел увидать Англию - там человек может жить свободно. - В глазах его отразился яркий отблеск далеких огней. - В Англии не сжигают книг и не убивают за любовь к ним. - Он резко вернулся к теме. - Но, впрочем, я никогда ее не видел. А ты - можешь. Если когда-нибудь уйдешь отсюда, езжай в Англию. Сам тогда и узнаешь, такой ли это благословенный край. Правильно?

- Да, сударь, - согласился Михаил, не совсем понимая то, с чем соглашался.

А после того, как по лесу прошла помелом серая мгла одной из последних вьюг, в Россию пришла весна; сначала проливными дождями, а затем повсеместной зеленью. Сны Михаила стали фантастическими: он бежит на четырех лапах, тело его со свистом рассекает воздух над темной местностью. Когда он просыпался от них, то дрожал и был в поту. Иногда он успевал мельком заметить вид черной шерсти, покрывавшей руки, грудь и ноги. Кости у него ломило, как будто их регулярно ломали и опять сращивали. Когда он слышал завывающие, отдающиеся эхом голоса перекликавшихся между собой Виктора, Никиты или Ренаты во время охоты, горло его сжималось и сердце болело. Превращение надвигалось на него, медленно и неотступно, превращение начинало его захватывать.

В одну из ночей раннего мая Олеся стала корчиться и вскрикивать. Тогда Поля и Никита стали держать ее, свет, казалось, прыгал, а окровавленные руки Ренаты извлекли двух новорожденных. Михаил видел их, пока Рената не пошепталась с Виктором и не завернула тела в тряпки; одна из слабых крошек, миниатюрное подобие человека, была без левой руки и ноги и словно бы искусана. У второго трупика, задохнувшегося от пуповины, были когти и клыки. Рената туго спеленала тряпками мертвые тельца, прежде чем Олеся и Франко их увидели. Олеся подняла голову, пот блестел на ее лице, и прошептала:

- Они - мальчики? Они - мальчики?

Михаил ушел прочь раньше, чем Рената ей ответила. Позади него раздался вопль Олеси, в коридоре он чуть не налетел на Франко; тот грубо отшвырнул его в сторону, спеша мимо.

Когда взошло солнце, они отнесли спеленатых малышей к местечку в полуверсте на юг от белого дворца: в сад, сказала Рената Михаилу, когда он спросил ее. В сад, сказала она, где лежат все малыши.

Это было место, окруженное высокими березами, и на мягкой, покрытой опавшими листьями земле лежали выложенные из камней прямоугольники, отмечавшие захороненные тела. Франко и Олеся опустились на колени и вдвоем стали выкапывать руками могилки, в то время как Виктор держал трупики. Вначале Михаил думал, как это жестоко, потому что Олеся всхлипывала и слезы катились по ее лицу, когда она копала, но через некоторое время ее плач прекратился и она заработала быстрее. Он понял, в чем суть обычая стаи хоронить мертвых: слезы уступали работе мышц, пальцы разрывали землю все решительнее. Франко и Олесе было позволено выкопать так глубоко, как им хотелось, а потом Виктор уложил тельца в могилки, и их засыпали сверху землей и листьями.

Михаил окинул взглядом все выложенные из камней маленькие квадратики. В этой части сада были только дети; подальше, в тени высоких деревьев, могилы были побольше.

Он понял, что где-то там лежал Андрей, так же как и те члены стаи, которые умерли до того, как был укушен Михаил. Он видел, как много уже умерло детей: их было больше тридцати. Ему пришло в голову, что стая продолжает попытки обзавестись детьми, но младенцы всегда умирают. Может ли быть новорожденный получеловеком-полуволком? - думал он, когда теплый ветерок шевелил ветви. Он не мог представить, как бы тело младенца могло вынести подобную боль; если какой-то младенец действительно выжил бы после такой муки, он должен был бы оказаться очень крепок духом.

Франко и Олеся разыскали камни и обложили ими могилки. Виктор не произнес ни слова, ни к ним, ни к Богу; когда работа была завершена, он повернулся и зашагал прочь, его сандалии хрустели по корке палой листвы. Михаил видел, как Олеся взяла Франко за руку, но он оттолкнул ее руку прочь и зашагал один. Она мгновение постояла, глядя ему вслед, солнечные лучи отблескивали в ее длинных золотистых волосах. Михаил увидел, как губы у нее дрогнули, и подумал, что сейчас она опять заплачет. Но она встала, распрямилась, глаза ее сузились от холодного презрения. Он видел, что между ней и Франко любви уже не было: вместе с погребенными детьми ушла и вся страсть. Или, вероятно, Франко о ней думал теперь гораздо меньше. Михаил смотрел на нее, как она, казалось, росла перед его глазами. Затем голова ее повернулась, льдисто-голубые глаза уставились на него. Он, не шевелясь, смотрел прямо на нее.

Олеся сказала:

- У меня будет мальчик. Будет.

- Твое тело устало, - сказала ей Рената, стоя позади Михаила. Он понял, что взор Олеси был устремлен на Ренату. - Подожди следующего года.

- У меня будет мальчик, - твердо повторила она.

Ее взор перешел на Михаила и задержался. Он ощутил собственное волнение и напряженность в потайном месте. А потом она резко повернулась и покинула сад, следуя за Никитой и Полей.

Рената стояла над свежими могилками. Она покачала головой.

- Малышечки, - нежно сказала она. - Ох, мальчишечки. Надеюсь, у вас будут хорошие братишки на небесах. - Она оглянулась на Михаила.Ты меня ненавидишь? - спросила она.

- Ненавижу тебя? - Вопрос изумил его. - Нет.

- Я бы тебя вполне поняла, если бы ты ненавидел, - сказала она.В конце концов, именно я ввела тебя в эту жизнь. Я ненавидела ту, что покусала меня. Она лежит там, с самого края. - Рената кивнула в сторону тени. - Я была замужем за сапожником. Мы ехали на свадьбу моей сестры. Я сказала Темке, что он перепутал поворот, но разве он слушал меня? Конечно, нет. - Она жестом показала в сторону больших камней.Темка умер при превращении. Это было... двенадцать весен назад, мне кажется. Он все-таки не был здоровым мужиком; из него получился бы жалкий волк. Но я его любила. - Она улыбнулась, но улыбка не задержалась. - У каждой могилы своя история, но некоторые из них появились даже раньше, чем здесь оказался Виктор. И потому кажется, что они немые загадки, а?

- Сколько уже... стая живет здесь? - спросил Михаил.

- О, я не знаю. Виктор говорит, что старик, умерший за год до моего появления, жил здесь двадцать лет, и старик тот знал других, которые пробыли здесь еще дольше. Кто знает? - она пожала плечами.

- А хоть кто-нибудь здесь родился? И выжил?

- Виктор говорит, что слышал о семерых-восьмерых, которые родились и выжили. Конечно, со временем и они умерли. Но большинство детей или рождались мертвыми, или умирали через несколько недель. Поля уже прекратила свои попытки. И я тоже. Олеся пока еще достаточно молода, чтобы поупрямиться, да и стольких детей она уже похоронила, что теперь сердце у нее должно быть, как один из этих камней. Что же, я сочувствую ей. - Рената оглядела сад кругом и посмотрела вверх, на высившиеся березы, сквозь которые пробивалось солнце. - Я знаю твой следующий вопрос, - сказала она, прежде чем Михаил смог его задать. - Ответ - нет. Никто из стаи никогда не покидал этого леса. Это - наш дом, и всегда будет нашим домом...

Михаил, все еще одетый в лохмотья прошлогодней одежды, кивнул. Сейчас мир, который когда-то был его миром, человеческий мир, - казался ему смутным, похожим на давнее воспоминание. Он слышал, как в ветвях пели птицы, и видел, как некоторые из них порхали с ветки на ветку. Это были красивые птички, и Михаил заинтересовался, будут ли они хороши на вкус.

- Пойдем назад.

Своеобразная церемония окончилась. Рената пошла в сторону белого дворца, а вслед за ней и Михаил. Они еще не ушли далеко, когда Михаил услыхал далекий, высокий звук свистка. Вероятно, где-то в версте на юго-восток, прикинул он. Он остановился, вслушиваясь в этот звук. Не птица, а...

- А-а, - сказала Рената. - Это примета лета. Идет поезд. Пути проходят через лес не так далеко отсюда.

Она продолжала шагать, потом остановилась, заметив, что Михаил не двинулся. Свисток прозвучал вновь, короткая и визгливая нота.

- Должно быть, на пути вышел олень, - решила Рената. - Иногда там можно найти убитого. Это бывает совсем не плохо, если только солнце и хищники не поработают над ним. - Свист поезда затих. - Михаил? - подстегнула она.

Он все еще прислушивался; свисток заставил что-то внутри его затосковать, но о чем - он не совсем понимал. Рената ждала его, а берсеркер крался где-то по лесу. Пора было идти. Михаил еще раз оглянулся на сад, с его выложенными из камня прямоугольниками, и пошел за Ренатой домой.

 

* * *

 

Глава 32

В полдень второго дня после того, как похоронили детей, Франко схватил Михаила за руку, когда тот сидел на коленях снаружи белого дворца, выискивая в мягкой земле съедобные корешки. Франко подтянул его за руку вверх.

- Пойдем со мной, - сказал он. - Нам надо бы кое-куда сходить.

Они двинулись, направляясь через лес на юг. Франко оглянулся назад. Никто за ними не следил, это хорошо.

- Куда мы идем? - спросил его Михаил, потому что Франко тащил его за собой.

- В сад, - ответил он. - Я хочу увидеть своих детей.

Михаил попытался выдернуть руку из ладони Франко, но Франко стиснул ее сильнее. Он хотел заплакать, не иначе как потому, что ему не нравился Франко, но стая бы этого не одобрила, Виктор бы этого не одобрил; ему самому следует разбираться с собственными отношениями.

- Зачем я вам нужен?

- Чтобы копать, - сказал Франко. - А теперь закрой рот и шагай быстрее.

Когда белый дворец остался позади и лес закрыл за ними свои зеленые ворота, Михаил понял, что Франко не полагалось этого делать. Возможно, законы стаи не позволяли вскрывать могилы после того, как хоронили детей; возможно, отцам запрещалось видеть мертвых детей. Он не был уверен, но знал, что Франко пользуется им, чтобы делать что-то такое, чего Виктору бы не понравилось. Он попытался идти помедленнее, но Франко стал тянуть его, вывихивая руку.

Успевать за Франко было тяжело; у этого человека был такой шаг, что у Михаила в легких скоро закололо.

- Ты дохлый, как цыпленок, - ворчал на него Франко. - Иди скорее, ну же.

Михаил споткнулся о корень и упал на колени. Франко дернул его за собой, и они продолжили идти. На болезненном кареглазом лице Франко светилась жестокость; даже сквозь человеческую маску проглядывала волчья морда. Может быть, раскапывание могил - это к несчастью, думал Михаил. Потому-то сад и был так далеко от белого дворца. Но человеческая натура Франко отвергла все ограничения; как любой отец-человек, он сгорал от нетерпения увидеть результаты своего семени.

- Идем, идем! - говорил он Михаилу, оба они спешили через лес.

Еще несколько минут - и они вырвались на прогалину, где были прямоугольники из камней. Франко резко остановился. Михаил наскочил на него, но это столкновение на Франко никак не отразилось. Он только бессильно раскрыл рот.

- Боже праведный, - прошептал Франко.

Михаил тоже увидел это: могилы в саду были разворочены, повсюду были раскиданы кости. Черепа, маленькие и большие, некоторые человеческие, некоторые звериные, а некоторые смесь того и другого, лежали, расколотые, перед Михаилом. Франко прошел дальше в сад, ладони у него скрючились по бокам, как когти. Почти все могилы были раскопаны, их содержимое вырыто, разломано на кусочки и безобразно раскидано вокруг. Михаил уставился на лежавший ухмыляющийся череп, с острыми клыками и клочком серой шерсти. Неподалеку валялись кость предплечья, а дальше кости кисти руки. Маленький изогнутый позвоночник приковал взгляд Михаила, потом детский череп, раздавленный с неистовством. Франко шел дальше, влекомый к тому месту, где были захоронены свежие трупы. Он переступал через старые кости и наступил на череп, нижняя челюсть которого была отломана, словно кусок перегнившего дерева. Он остановился, шатаясь, и уставился на выскобленные ямы, куда два дня назад были положены новорожденные. На земле лежала разодранная тряпка. Франко поднял ее, и что-то изорванное и красное, кишевшее мухами, упало на листья.

Ребенок бы разорван пополам, Франко видел следы огромных клыков. Верхняя половина, голова и мозг, исчезла. Мухи вились вокруг лица Франко, а с ними медянистый аромат крови и гниения. Он посмотрел направо, на другое красное пятно на земле. Маленькая ножка, покрытая блестящей бурой шерсткой. Он издал слабый ужасный стон, и старые кости хрустнули под его ногой, когда он отшатнулся от розовых останков.

- Берсеркер, - услышал Михаил его шепот.

На верхушках деревьев пели птицы, счастливые и беззаботные. Вокруг повсюду были разрытые могилы и части скелетов, детей и взрослых, человеческих и волчьих. Франко повернулся к Михаилу, и мальчик увидел его лицо - кожа обтянула кости, глаза остекленевшие и выпученные. Резко запахло гнилью.

- Берсеркер, - повторил Франко, голос у него был слабый и дрожащий. Он огляделся вокруг, ноздри у него раздулись, и на лице заблестел пот.

- Где ты? - закричал Франко, и пение птиц сразу же оборвалось.Где ты, подлец? - Он шагнул в одну сторону, потом в другую, ноги его, казалось, хотели растащить его на две половины. - Ну, выходи! - завопил он, зубы его оскалились, грудь вздымалась. - Я сражусь с тобой! Он схватил волчий череп и запустил им в ствол дерева, ударившись о который, тот разлетелся с звуком пистолетного выстрела. - Боже, низвергни его в ад. Выходи же!

Мухи налетели на лицо Михаила и закружили прочь, вспугнутые яростью Франко. Тот вскипел, на его впалых щеках показались розовые пятна, тело напряглось, как туго скрученная опасная пружина. Он вопил:

- Выходи же, давай сразимся! - и от его голоса птицы слетели со своих веток.

На вызов Франко никто не отозвался. Скалящиеся черепа лежали как немые свидетели бойни, а красную мякоть малышей покрывали тучи мух. Прежде чем Михаил успел шевельнуться для защиты, Франко накинулся на него. Он оторвал его от земли и швырнул спиной о дерево так сильно, что из легких Михаила с резким звуком "хук" вырвался воздух.

- Ты - ничтожество! - свирепел Франко. - Ты меня слышишь? - Он затряс Михаила. - Ты - ничтожество!

В глазах Михаила стояли слезы боли, но он не дал им пролиться. Франко испытывал необходимость что-нибудь уничтожить, также как берсеркер уничтожил тела его детей. Он еще раз швырнул Михаила о дерево, теперь сильнее.

- Ты нам не нужен! - орал он. - Ты - кусочек слабовольного гов...

Это произошло стремительно. Михаил не понял, когда это произошло, потому это было как взрыв. Внутри его будто бы открылся огненный колодец и опалил его изнутри; в долю секунды его ослепила боль, а затем правая рука Михаила - волчья лапа, покрытая гладкой черной шерстью, которая обвила ее до локтя - взметнулась и цапнула Франко за щеку. Голова Франко резко отдернулась назад, там, где прошлись ногти, остались кровавые полосы. Франко остолбенел, и в глазах у него промелькнул страх. Он выпустил Михаила и отскочил от него, на его лице набухали кровью красные полосы. Михаил выпрямился на ногах, сердце его стучало; он был столь же изумлен, как и Франко, и уставился на свои волчьи когти: под их белыми кончиками была ярко-красная кровь и кусочки кожи Франко. Черная шерсть поползла дальше, за локоть, и он ощутил ломоту в костях, когда они стали меняться в форме. Раздался гулкий звук "оп", когда изменился локтевой сустав, ладонь укоротилась, кости утолщились под склизской плотью с черной шерстью. Шерсть распространилась на плечо и отливала иссиня-черным там, где ее коснулось солнце. Михаил почувствовал дергающую боль в челюстях и на лбу, как будто стальные тиски стали сжимать его череп. Из глаз брызнули слезы и потекли по щекам. Теперь изменялась его левая рука, пальцы втягивались и укорачивались, обрастая шерстью и выставляя молодые белые коготки. Что-то происходило с его зубами, а в деснах было такое ощущение, будто их резали. Во рту ощущался вкус крови. Перепуганный Михаил беспомощно смотрел на Франко; Франко лишь пялил на него остекленевшие глаза, кровь капала с его подбородка. Она напомнила Михаилу своим запахом красное вино, которое, вспомнилось ему, пили его отец и мать из бокалов в какой-то другой жизни. Мышцы у него сводило, они дрожали, утолщаясь на плечах и спине. Черная шерсть неудержимо пробивалась у него в паху, под грязной одежонкой.

- Нет, - услышал Михаил собственный стон, хрип испуганного животного. - Пожалуйста... Нет! - Он этого не хотел. Он не в силах вынести это, пока не в силах вынести; он упал на колени в листья, потому что гнущиеся кости и растягивающиеся мышцы были нестерпимо давящим бременем.

Мгновение спустя черная шерсть, охватившая его плечо, стала убираться назад, спустилась вниз по руке, пальцы лапы удлиннились и снова стали обычными человеческими пальцами. Кости вытянулись, а мышцы снова стали тонкими, мальчишескими. Челюсть и лицевые кости при перестройке издавали легкие потрескивающие звуки. Он ощутил, как зубы вошли назад в свои гнезда, и это вероятно было самой худшей болью. Менее чем через сорок секунд после того, как превращение началось, оно полностью завершилось в обратном направлении; Михаил моргал сквозь слезы, которые жгли его глаза, и смотрел на свои человечьи безволосые руки. Из-под ногтей сочилась кровь. Непривычная напряженность новых мышц пропала. Он языком пощупал человеческие зубы и ощутил вкус крови.

Совершилось.

- Ты, говнюк, - сказал Франко, но большая часть его злобы уже испарилась. Из него будто выпустили пар. - Не мог такое сделать, да? Он приложил руку к своей процарапанной щеке и посмотрел на испачканную красным ладонь. - Мне надо бы убить тебя, - сказал он. - Ты поднял на меня руку. Мне надо бы разорвать тебя на куски, ты, говнюк.

Михаил попытался встать. Ноги у него ослабли и не подчинялись.

- Но ты даже не стоишь того, чтобы тебя убивать, - решил Франко.Ты еще слишком человек. Мне надо бы оставить тебя тут, ведь ты никогда не найдешь дорогу назад, верно? - Он стер кровь с кровоточащих царапин и опять посмотрел на ладонь. - Говно! - сказал он со злобой.

- За что... вы так меня ненавидите? - удалось спросить Михаилу.Я ничего такого вам не сделал.

Какое-то время Франко не отвечал, и Михаил решил, что он и не собирается. Потом Франко заговорил, голос его был кислым.

- Виктор считает, что ты какой-то особенный. - Он пробурчал слово "особенный" так, будто оно было ему ненавистно. - Он говорит, что никогда не видел, чтобы кто-нибудь так боролся за жизнь, как ты. О, у него на тебя большие виды. - Он горестно фыркнул. - Послушай меня: ты жалкий щенок, но должен признать, что тебе повезло. Виктор прежде ни для кого не охотился. Он делает теперь это для тебя, потому что, как он говорит, ты еще не готов к превращению. Послушай, ты или станешь одним из стаи, как все, или мы тебя сожрем. И тогда именно я размозжу твой череп и высосу твои мозги. Как тебе это нравится?

- Я... думаю... - Михаил опять попытался встать. Пот заливал ему лицо. Он поднялся только усилием воли, совершая насилие над измученными мышцами. Ноги его чуть было опять не подкосились, но он все-таки стоял, тяжело дыша, и смотрел в лицо Франко. - Я думаю... однажды... мне придется убить вас! - сказал он.

Франко воззрился на него. Молчание затягивалось; вороны вдалеке перекликались друг с другом. И тут Франко засмеялся - на самом деле, скорее даже зарычал - и часто заморгал от смеха, прижимая пальцы к разодранной щеке.

- Ты? Убить меня? - он снова засмеялся, снова заморгал. Глаза у него были ледяными и грозили жестокостью. - Я думаю, сегодня стоит оставить тебя в живых, - сказал он, будто бы из милосердия. Михаил догадался, что на самом деле причина заключается в страхе, который Франко испытывал перед Виктором. - Как я уже сказал, тебе повезло.

Он огляделся, глаза его сузились, чувства были настороже. Признаков берсеркера не было, если не считать развороченных могил и переломанных костей; вскопаная земля и кучи листьев не сохранили никаких следов, не было и клочьев шерсти, зацепившихся за колючки в траве; берсеркер к тому же покатался в гниющей плоти, чтобы отбить свой запах. Святотатство против стаи было совершено вероятно часов шестьсемь назад, подумал Франко. Берсеркер уже давно исчез. Франко сделал несколько шагов, нагнулся и согнал мух, подобрал маленькую истерзанную руку, кисть еще держалась на ней, и поднялся в полный рост. Он нежно трогал пальчики, распрямил их, как лепестки странного цветка.

- Это от моего, - услышал Михаил его тихие слова.

Франко опять наклонился, разгреб горстью землю, положил истерзанную ручонку и тщательно засыпал ее землей. Он примял ее и прикрыл опавшими бурыми листьями. Затем долго сидел на корточках, а мухи жужжали над его головой в поисках исчезнувшей плоти. Несколько их сели на окровавленную щеку Франко и пировали там, но он не шевелился. Он неподвижно уставился на сочетание цветных пятен земли и листьев перед собой.

Затем он резко встал, повернулся спиной к потревоженному саду и быстро зашагал прочь в лес, не оглянувшись на Михаила.

Михаил дал ему уйти, потому что знал дорогу домой. Да даже если бы он и потерялся, то смог бы идти по запаху Франко. Силы возвращались к нему, пульсирующая боль в голове и сердце утихла. Он смотрел на сад с раскиданными скелетами, думая о том, где будут лежать его собственные кости и кто зароет их. Он отвернулся, отгоняя эти мысли прочь, и пошел по следам Франко, чуя их на потревоженной земле.

 

* * *

 

Глава 33

Еще три весны наступили и ушли, и двенадцатое лето жизни Михаила обжигало леса. В течение этого времени Рената чуть не умерла, заразившись от больного кабана. Виктор сам выхаживал ее и охотился для нее, доказывая, что и гранит может размягчиться. Поля родила девочку, которую произвел Франко; той же ночью дитя умерло, тельце ее было исковеркано и покрыто светло-бурой шерсткой; ей было всего лишь два месяца от роду. Никита осеменил чрево Олеси, но росточек вышел наружу кровью и плотью, когда не прошло еще и четырех месяцев.

Михаил ходил в одежде из оленьей шкуры и в сандалиях, которые сшила ему Рената, его старая одежда совсем на него не лезла и изорвалась в клочья. Он рос, становился неуклюжим, на предплечьях и ногах стали расти густые черные волосы. Разум его тоже рос на пище из книг Виктора: математике, русской истории, языках, классической литературе - всех тех яствах, которыми потчевал его Виктор. Иногда учение шло легко, в другое время Михаил только и делал, что спотыкался на чемто, но громовой голос Виктора в большом зале руководил его вниманием. Михаил даже полюбил Шекспира, в особенности тревоги и волнения Гамлета.

Чувства его тоже развивались. Теперь для него не существовало абсолютной тьмы; самая черная ночь была как сероватое свечение с существами из плоти и крови, очерченными чудным светло-голубым светом. Когда он действительно сосредотачивался, отбрасывая все, что могло отвлекать, он мог найти в белом дворце любого из стаи, определяя его по особому ритму сердцебиения: например, у Олеси оно всегда было частым, как от маленького оркестрового барабана, в то время как у Виктора - размеренное, с четкостью великолепно настроенного инструмента. Цвета, звуки, ароматы стали более насыщенными. При дневном свете он мог видеть бегущего через густую чащу оленя на расстоянии в сотню саженей. Михаил познал преимущества скорости и ловкости: он с легкостью ловил крыс, белок и зайцев, чем немного способствовал пищевому снабжению стаи, но дичь покрупнее от него ускользала. Он часто просыпался и обнаруживал, что его рука или нога покрылась черной шерстью и приняла волчью форму, но полноценное превращение его все еще ужасало. Хотя тело его, возможно, было к этому готово, сознание его готово еще не было. Он почитал за чудо, что другие могут переходить туда и обратно между мирами, почти будто бы одним только желанием. Конечно, самым скорым был Виктор; ему требовалось не более сорока секунд, чтобы завершить переход от человеческого облика к серой волчьей шкуре. Следующим по быстроте был Никита, который выполнял превращение чуть дольше сорока пяти секунд. У Олеси была самая красивая шкура, а у Франко самый громкий вой. Поля была самая робкая, а Рената самая добрая: она часто позволяла мелкой, самой беззащитной жертве спастись, даже если загоняла ее до изнеможения. Виктор бранил ее за такие вольности, и Франко ругал ее, но она делала так, как ей нравилось.

После осквернения сада спокойно-яростный Виктор взял с собой Никиту и Франко в долгие бесплодные розыски логова берсеркера. За прошедшие три года берсеркер выдавал себя оставленными им вокруг белого дворца маленькими кучками помета, а однажды стая услышала, как он выл ночью; низкий хриплый насмешливый вызов, менявшийся по направлению, так как берсеркер искусно менял свое положение. Это был вызов на битву, но Виктор не поддался; он предпочел не попадать в западню берсеркера. Поля клялась, что снежной ночью в начале ноября видела берсеркера, когда бежала рядом с Никитой по следу оленя. Рыжий зверь выскочил к ней из снега, достаточно близко, чтобы почуять его явное безумие, и глаза его были холодными черными пропастями ненависти. Он разинул свою слюнявую пасть, чтобы разорвать ей горло, - но тут Никита прыгнул к ней, и берсеркер исчез в снегопаде. Поля клялась в этом, но она иногда путала ночные кошмары с реальностью, а Никита не помнил, чтобы видел что-нибудь, кроме ночи и летевших снежных хлопьев.

Ночью в середине июля снежных хлопьев не было, были лишь золотистые мушки, поднимавшиеся с лесной подстилки, когда Михаил и Никита в человечьем облике тихо бежали по лесу. Из-за засушливой погоды стада поредели, и в последний месяц охота стала скудной. Виктор приказал Михаилу и Никите что-нибудь принести, что угодно съедобное, и сейчас Михаил бежал за старшим изо всех сил. Никита следовал саженях в двадцати перед ним и был впереди Михаила всю дорогу. Они ровным темпом направлялись к югу, и вскоре Никита перешел на скорую ходьбу.

- Куда мы двигаемся? - шепотом спросил Михаил.

Он вгляделся в ночной сумрак, выглядывая что-нибудь живое. Но даже беличий глаз не сверкнул в свете звезд.

- К железнодорожным путям, - ответил Никита. - Посмотрим, не удастся ли нам там поживиться.

Часто стая находила мертвого оленя, кабаргу или животное поменьше, сбитых поездами, которые с мая по август дважды в день пробегали через лес, направляясь днем на восток, а ночью на запад.

Там, где лес упирался в нагромождение скал и утесов, уходящее к югу, из грубо обтесанного туннеля вырывались рельсы, вились вниз по склону поросшего лесом оврага по меньшей мере саженей шестьсот, а затем вели в другой туннель с западной стороны. Михаил пошел следом за Никитой вниз по откосу, и они перешли на рельсы, глазами выискивая темные очертания тела и ноздрями вынюхивая в теплом воздухе свежую кровь. В эту ночь на рельсах никого не убило. Они дошли до западного туннеля, и тут Никита вдруг сказал:

- Слушай.

Михаил прислушался и тоже услышал мягкий рокот, словно где-то в отдалении непрерывно грохотал гром, только небо было ясным, и звезды мерцали сквозь теплый мутный воздух. Приближался поезд.

Никита наклонился, приложив к железу руку. Он почувствовал, как оно вибрирует, когда поезд набирал ход, начиная длинный спуск по склону. Еще через мгновение он вырвется из туннеля всего лишь в нескольких саженях от них.

- Нам лучше уйти, - сказал ему Михаил.

Никита остался, где стоял, держа руку на рельсе. Он уставился на каменистое отверстие туннеля, а затем Михаил увидел, как он посмотрел в сторону восточного туннеля, до которого было далеко.

- Я, бывало, приходил сюда в одиночку, - спокойно объяснил Никита. - Наблюдал, как поезд с ревом проносится мимо. Это было до берсеркера, чтоб он, сволочь, в ад провалился. Я много раз видел, как поезд проскакивал мимо. В сторону Минска, я думаю. Он выбегает из этого туннеля, - он указал кивком, - и въезжает в тот, который там. В некоторые ночи, если машинист торопится скорее попасть домой, ему нужно меньше тридцати секунд, чтобы пробежать это расстояние. Если он пьян или притормаживает на спуске, то пробежка от одного туннеля до другого занимает около тридцати пяти секунд. Я знаю, я высчитывал.

- Зачем? - спросил Михаил. Грохот поезда - несущийся ураган приближался.

- Потому что однажды я собираюсь перегнать его. - Никита встал.Ты знаешь, что для меня в мире самое главное? - Его миндалевидные монгольские глаза устремились сквозь тьму на Михаила. Мальчик покачал головой. - Быть резвым, - продолжал Никита, в голосе его нарастало возбуждение. - Самым резвым в стае. Резвее любого живущего. Выполнить превращение за время, за которое поезд выходит из первого туннеля и уходит во второй. Понимаешь?

Михаил покачал головой.

- Тогда смотри, - сказал ему Никита.

Западный туннель стал светлеть, рельсы дрожали от мощного биения пульса паровоза. Никита сбросил одежду и предстал обнаженным. И тут из туннеля внезапно вырвался поезд, подобный фырчащему черному бегемоту с единственным желтым глазом циклопа. Михаил отскочил назад от горячего дыхания, обдавшего его. Никита, стоявший у самых путей, не шевельнул и мускулом. Мимо грохотали товарные вагоны, вихрем крутились красные искры. Михаил увидел, что тело Никиты выгнулось, его кости заходили ходуном, руки начали обрастать покровом красивой черной шерсти, а затем Никита побежал вдоль рельсов, спина и ноги у него покрылись волчьей шерстью. Он бежал к восточному туннелю, его позвоночник прогибался, ноги и руки дергались и поджимались к торсу. Михаил увидел, как шерсть покрыла ягодицы Никиты, темная, подобная наросту, штука выросла и повисла на крестце, развернулась в волчий хвост. Хребет Никиты прогнулся, он бежал уже низко над землей, предплечья его утолщались, а руки стали искривляться в лапы. Он поравнялся с паровозом и понесся рядом с ним к зеву восточного туннеля. Машинист включил тормоза, но топка все еще выбрасывала искры. Грохочущие колеса гремели в полусажени от лап Никиты. Во время бега сердце его било молотом, ноги изменили строение, из-за чего он слегка сбился с курса и потерял секунды, пока старался выправить бег. Паровоз обогнал его, черный дым и искры вихрились следом. Ему пришлось вдохнуть копоть, и легкие его теперь ощущали слабое отравление. В черном вихре Михаил потерял Никиту из вида.

Грохоча, поезд влетел в восточный туннель и продолжил свое движение к Минску. Одинокий красный фонарь мотался из стороны в сторону на буфере последнего товарного вагона. Дым, расползавшийся вдоль оврага, отдавал горьковатым запахом гари. Михаил вошел в него, следуя вдоль рельсов, все еще ощущая жар промчавшегося поезда. Пепел еще вихрился у земли ночными умиравшими звездочками.

- Никита! - позвал он. - Где...

На него прыгнула сильная темная фигура. Черный волк придавил лапами плечи Михаила и сбил его на землю. Потом волк поднялся, встал Михаилу на грудь, раскосые глаза уставились на его лицо, пасть раскрылась, показывая блестящие белые клыки.

- Прекрати, - сказал Михаил. Он ухватил морду Никиты и оттолкнул в сторону волчью голову. Волк зарычал, щелкнув челюстями у его носа.Ты перестанешь? - потребовал Михаил. - Ты же сейчас меня раздавишь!

Волк опять обнажил клыки, прямо перед носом у Михаила, а затем из пасти выскочил влажный розовый язык и лизнул его лицо. Михаил взвизгнул и стал сталкивать с себя зверя, но весил Никита немало. Наконец Никита соскочил с груди Михаила, и мальчик уселся, предчувствуя, что на следующее утро найдет у себя на коже оставленные лапами синяки. Никита стал бегать кругами, щелкая челюстями в охоте за собственным хвостом, просто ради веселья, а потом прыгнул в высокую траву на краю оврага и стал кататься по ней.

- Ты ненормальный! - сказал Михаил, вставая на ноги.

Пока Никита катался по траве, тело его стало опять менять облик. Слышалось потрескивание растягивающихся сухожилий, костей изменяющегося скелета. Никита слегка взвизгнул от боли, и Михаил отошел на несколько саженей, чтобы оставить его в одиночестве. Секунд через тридцать или около того Михаил услышал, как Никита спокойно сказал:

- Вот черт.

Монгол прошел мимо Михаила, взбираясь по склону к своей брошенной одежде.

- Я опять сбился в момент изменения этих чертовых ног, - сказал он. - Они всегда мешают.

Михаил пошел вровень с ним. Черный дым сейчас уже вымывало из оврага, а с ним и жженый железный запах цивилизации.

- Я не понимаю, - сказал он. - Чего ты пытаешься добиться?

- Я тебе говорил. Быть быстрым. - Он глянул назад, в ту сторону, куда ушел поезд. - Завтрашней ночью он вернется. И еще через ночь. Я буду пробовать.

Он дошел до своей одежды, поднял ее и накинул на плечи. Михаил бессмысленно наблюдал за ним, все еще не совсем понимая.

- Виктор расскажет тебе, если попросишь, - сказал Никита. - Он говорит, что старик, водивший стаю до того, как в ней появился Виктор, помнил такого, кто мог волевым усилием совершить превращение за двадцать четыре секунды. Можешь себе представить? Из человека в волка за двадцать четыре секунды? Самому Виктору не удавалось сделать это быстрее чем за тридцать секунд! А я... ну, а мне остается только завидовать.

- Ну, что ты. Ты же резвый.

- Недостаточно, - с жаром сказал Никита. - Я не самый быстрый, я не самый сильный, я не самый ловкий. Всю жизнь, даже когда я был мальчишкой твоего возраста и надрывался в угольной шахте, я хотел быть хоть в чем-нибудь особенным. Если слишком долго работать на дне угольного колодца, то мечтаешь стать птицей. Может быть, у меня так и сохранилась эта мечта, потому что иногда я хочу, чтобы мои ноги превратились в крылья.

- Какая разница, самый ли ты быстрый или...

- Для меня разница есть, - перебил он. - Это дает мне цель. Понимаешь? - Он продолжил, не дожидаясь, отзовется ли Михаил. - Я часто хожу сюда летом, но только по ночам. Я не хочу, чтобы машинист меня увидел. Я становлюсь быстрее, но только ноги у меня так и не научились летать. - Он показал жестом вдоль рельсов в сторону дальнего восточного туннеля. - Я рассчитываю однажды, в одну из ночей, обогнать поезд. Я начну отсюда как человек, и до того, как поезд достигнет другого туннеля, я хочу пересечь пути перед паровозом как волк.

- Пересечь пути?

- Да. На четырех лапах, - сказал Никита. - Теперь нам надо бы поскорее найти какую-нибудь еду для стаи, иначе придется искать ее всю ночь.

Он двинулся вдоль путей, вниз по склону на восток, и Михаил пошел следом. Не далее полуверсты от того места, где Никита начал гнаться за поездом, они нашли сбитого кролика, лежавшего на рельсах. Он был еще свежим, его глаза вылезли из орбит, как будто все еще загипнотизированные светящимся желтым шаром чудовища, прошедшего над ним. Кролик был мелкой находкой, но все же это была еда. Никита подцепил его за уши и так и понес, помахивая им как поломанной куклой, когда они продолжали поиск.

От запаха кроличьей крови у Михаила потекли слюнки. Он с трудом сдерживал звериное рычание, подступившее к горлу. С каждым днем он все более соответствовал стае. Превращение поджидало его как стоявший в сумраке друг. Все, что ему нужно было сделать, это дотянуться до него, обнять, потому что он был близко и горел нетерпением. Но он не знал, как держать все это под контролем. Он не имел ни малейшего представления, как ему волевым усилием сменить облик, сделать то, что умели другие. Управлялось ли все это сознанием или происходило как во сне? При этом он боялся потерять последнюю каплю человеческого; полная смена облика привела бы его туда, куда он не осмеливался попасть. Но нет, все еще нет...

Слюна пошла обильнее. Послышалось урчание; не в горле, а в животе. В конце концов, он скорее все же был мальчиком, а не волком.

В то долгое, засушливое лето Михаил много раз охотился ночью вместе с Никитой у железнодорожных путей. Однажды в начале августа они нашли страдавшего маленького олененка, две ножки которому отрезало колесами поезда. Никита наклонился и поглядел в посеребрившиеся от боли глаза олененка, и Михаил смотрел, как он протянул свои нежные руки, чтобы погладить животное по спине. Никита тихо наговаривал чтото олененку, пытаясь его успокоить, а потом положил руки ему на голову и резким сильным движением крутанул ее. Олененок обмяк - свернутая шея положила конец всем его страданиям. И в этом, сказал Никита, была не жестокость, а милосердие.

Поезд ходил по расписанию. Днем он пыхтел вверх по склону, от туннеля к туннелю, а ночью у него скрипели тормоза и от колес взметались искры. Михаил сидел под откосом, под прикрытием сосен, и смотрел, как Никита мчался вдоль путей, тело у него скручивалось, пытаясь сохранять ровность бега, когда совершалось превращение. Каждый раз казалось, что его ноги - это привязанные к земле крылья, на которых ему никак не удавалось взлететь. Никита становился все резвее, но так и не стал достаточно резвым; поезд неизменно обгонял его и обдавал напоследок дымом, когда, гремя, въезжал в туннель.

Август окончился, и последний летний поезд прогрохотал прочь к Минску, красный фонарь колыхался на последнем вагоне, как розовая ухмылка. Никита, с опущенной головой и поникшими плечами, плелся назад, к месту, где оставил одежду, и Михаил смотрел, как его тело теряло блестящую черную шерсть. Никита, опять в человечьем облике, оделся и вдохнул горький запах дыма, как будто нюхал пот свирепого и уважаемого врага.

- Что ж, - сказал он наконец, - лето придет опять.

Они двинулись домой, шагая навстречу осени.

 

* * *

 

Глава 34

Зима, жестокая дама в белом, забрала лес в свои кулаки и заковала его в лед. Деревья трещали от мороза, лужи превратились в белые льдышки, а небеса редко просвечивали сквозь низкие тучи и мглу. Иногда солнце не показывалось многие дни, и весь мир состоял из снежного моря и черных безлистых деревьев. Даже вороны, эти чернофрачные дипломаты, мерзли, сидя на ветках, или пытались пробиться к солнцу на обмерзающих крыльях. Только белые зайцы суетились в тишине опустевшего леса, но когда из Сибири мели вьюги, даже зайцы дрожали в своих норах.

Точно так же в подвале белого дворца дрожала стая. Они сгрудились вместе, едва дыша, вокруг костра из сосновых сучьев. Образование Михаила, однако, продолжалось; Виктор был жестким наставником, и когда он и мальчик жались друг к другу, Михаил декламировал Шекспира, сочинения Данте, штудировал математические теоремы и европейскую историю.

Однажды в январе Поля и Никита вылезли наружу, чтобы собрать немного хвороста. Виктор велел им держаться поближе к белому дворцу и не терять друг друга из виду. Опускалась мгла, затрудняя видение, но поддерживать огонь было необходимо. Прошло с полчаса, пока в логово не вернулся Никита, двигаясь, как оцепеневший придурок, его брови и волосы посеребрил иней. Он внес охапку веток, которая свалилась к его ногам, а он продолжал идти в круг, освещаемый огнем. Глаза у него были круглыми, изумленными. Виктор встал и спросил:

- Где Поля?

Она была в двадцати саженях от него, сказал Никита. В двадцати саженях. Они шли переговариваясь, стараясь согреть друг друга словами. И вдруг, совершенно неожиданно, Поля просто не ответила. Не было слышно ни крика о помощи, ни борьбы в полумраке. Только что Поля была тут, и вот...

Никита повел Виктора и Франко показать им. Они обнаружили на снегу яркие пятна крови, менее чем в сорока саженях от снежных куполов дворца. Одежда Поли была неподалеку, тоже испятнанная кровью. На земле лежало несколько веточек, похожих на обглоданные кости. Отпечатки ног Поли заканчивались там, где следы лап берсеркера выходили из терновой чащи. Далее шла борозда от тела, которое волокли через холмик в густые заросли. Они нашли что-то от внутренностей Поли, буро-красных, как синяки, на снегу. Следы берсеркера и борозды от волочившегося тела Поли шли дальше через лес. Виктор, Франко и Никита сбросили свои одежды и, дрожа, сменили облик в наступавшей темноте. Три волка, серый, светло-бурый и черный, запрыгали по сугробам по следу берсеркера. В версте к востоку они нашли руку Поли, голубую, как мрамор, застрявшую между двух камней. Она была вырвана из плеча. Они пришли к скалистому месту, где ветер начисто сдувал с иззубренных глыб и снег, и запахи; там следы берсеркера заканчивались, так же как и следы от трупа Поли.

Несколько следующих часов волчье трио рыскало расширявшимися кругами, которые уводили их все дальше и дальше от белого дворца. Один раз Франко показалось, что он увидел огромную рыжую фигуру, стоявшую на выступавшей над ними скале, но падавший снег на несколько секунд затуманил обзор, а когда он снова смог ясно видеть, фигура исчезла. Никита на стыке ветров уловил запах Поли, острый летний аромат сена, и они пробежали еще с полверсты к северу, прежде чем обнаружили на дне расщелины ее голову. Череп был размозжен, мозг выскоблен.

Следы берсеркера привели их на край скалистого ущелья, где они пропадали на камнях. Края ущелья были изрыты пещерами и спуск здесь был весьма коварным, но спуститься было можно. Любая из этих пещер могла быть логовом берсеркера. Но если это было не так, Виктор, Никита и Франко рисковали свернуть себе шеи ни за что, ни про что. Снег пошел гуще, в воздухе было предвестие крепкой серой пурги. Виктор высказал свое мнение фырканьем и кивком головы, и они повернули назад, в долгое путешествие домой.

Обо всем этом Виктор доложил стае, собравшейся у костра. Когда он закончил, Никита отошел в сторону и одиноко уселся в углу. Он грыз кабанью кость и смотрел на пустую подстилку, где прежде лежала Поля, глаза его горели холодным блеском.

- Говорю вам, нужно идти и устроить на проклятого зверя охоту,шумел Франко, в то время как за стенами ревела пурга. - Мы не можем просто сидеть тут, как... как...

- Как люди? - спокойно спросил Виктор. Он вытащил из огня маленький прутик и смотрел, как тот горит.

- Как трусы! - сказал Франко. - Сначала Белый, потом оскверненный сад, теперь не стало Поли! Он не уймется, пока не убьет нас всех!

- Мы не можем идти в такую бурю, - заметил Никита, сидевший на корточках. - И берсеркер тоже не выйдет из своего логова.

- Мы должны найти его и убить! - Франко вышагивал перед костром и чуть не наступил на Михаила. - Если бы я только мог вонзить свои когти в его проклятую глотку, я бы...

Рената насмешливо фыркнула:

- Скорее, он мог бы позавтракать тобой.

- Заткнись, ты, старая карга. Тебя кто просил говорить?

Рената мгновенно вскочила. Она шагнула к нему, и он повернулся к ней. На руках Ренаты выступила русая шерсть, пальцы стали загибаться в лапы с когтями.

- Перестаньте, - сказал Виктор. Рената глянула на него, лицевые кости у нее начинали изменяться. - Рената, пожалуйста, перестань, - повторил он.

- Пусть она убьет его, - сказала Олеся, ее льдисто-голубые глаза холодно сверкали на красивом лице. - Он заслуживает смерти.

- Рената? - Виктор встал. Хребет у Ренаты начал выгибаться.

- Давай, давай! - насмехался Франко. Он поднял кверху правую руку, покрывавшуюся светло-бурой шерстью, на ней уже появились когти.Я тоже готов!

- Прекратите! - заорал Виктор, и от звука его голоса Михаил подскочил; это был громовой рык вожака. Голос эхом отозвался между стен. - Если мы поубиваем друг друга, берсеркер точно выиграет. Он сможет просто прийти сюда и занять наше логово, если мы будем лежать мертвыми. Так что перестаньте, вы оба. Сейчас нам следует думать почеловечьи, а не поступать по-звериному.

Рената часто заморгала, ее пасть и челюсть уже изменились на волчьи. Небольшая капля сочившейся слюны стекла с нижней челюсти вниз по подбородку с русой шерсткой и секунду повисела, прежде чем упасть. А затем ее морда стала возвращаться к прежнему человеческому лицу, мышцы под кожей утончались, клыки с влажными щелчками уходили в челюсть. Волчья шерсть превратилась в щетину и пропала. Рената стала чесать руки, потому что остатки шерсти раздражали кожу.

- Ты, мелкая сволочь, - сказала она, гневно глядя на Франко. - Ты будешь меня уважать, понял?

Франко заворчал и ухмыльнулся. Он презрительно махнул на нее правой рукой, теперь опять человечьей и бледной, и отошел от тепла костра. В помещении остались острые запахи разъярившихся зверей.

Виктор стоял между Ренатой и Франко; он ждал, пока их возбуждение не остынет, а потом сказал:

- Мы - одна семья, а не враги. Берсеркеру хотелось бы, чтобы мы сцепились друг с другом; это облегчило бы его задачу. - Он бросил горящий прутик в костер. - Но Франко прав. Мы должны разыскать берсеркера и убить его. Если не мы, то он убьет нас, поодиночке.

- Поняла? - сказал Франко Ренате. - Он согласен со мной!

- Я согласен с законами логики, - поправил его Виктор, - которым, к несчастью, вы не всегда подчиняетесь. - Он на мгновение смолк, вслушиваясь в пронзительные завывания бури, доносившиеся через разбитые окна этажом выше. - Я думаю, что берсеркер живет в одной из тех пещер, которые мы обнаружили, - продолжал он. - Никита прав: в такую бурю берсеркер не выйдет наружу. Но мы - можем.

- Там, снаружи, и руки не увидишь перед своим носом, - сказала Рената. - Послушайте этот ветер!

- Я слышу. - Виктор обошел вокруг костра, потирая руки. - Когда буря стихнет, берсеркер снова выйдет на охоту. Мы не знаем его маршрутов, а как только он почует, что мы побывали неподалеку от его пещеры, он найдет себе другое логово. Но... что если мы найдем его пещеру, в которой будет и он сам, пока буря еще не стихла?

- Это сделать невозможно! - затряс головой Никита. - Ты видел то ущелье. Мы убьемся, пытаясь спуститься туда.

- Берсеркер же может! Если может он, то можем и мы. - Виктор замолк, давая всем время усвоить эту мысль. - Самая трудная задача найти его пещеру. На его месте я бы пометил каждую из пещер своим запахом. Но возможно, что он не сделал этого; не исключено, что сразу же, как только мы спустимся в ущелье, мы сможем уловить его запах и по нему добраться прямо до него. Он, возможно, будет при этом спать; я и сам бы так сделал, если бы у меня был полный желудок и я думал, что нахожусь в безопасности.

- Да, именно так! - возбужденно сказал Франко. - Убить гада во сне!

- Нет. Берсеркер большой и очень сильный, и никто из нас не сделает этого, если будет с ним один на один. Сначала мы найдем пещеру берсеркера, а потом запечатаем ее камнями. Мы сделаем это накрепко и плотно, так чтобы он не мог выбраться. Если будем действовать быстро, мы сможем запечатать ее до того, как он поймет, что происходит.

- Это при условии, что у него нет запасного выхода, - сказала Рената.

- Я не говорю, что план безупречен. Таких не бывает. Но берсеркер ненормален; он думает не так, как обычный волк. Зачем ему беспокоиться о бегстве, если он считает, что может уничтожить любого двуногого или четвероногого? Я бы предположил, что он сейчас выбрал хорошую теплую пещеру без запасного лаза, где он может свернуться, глодая кости и размышляя, как убить следующего из нас. Мне кажется, что рискнуть стоит.

- А мне - нет, - сказала ему Рената, наморшив лоб. - Буря слишком сильна. Дойти отсюда туда и то достаточно трудно, но намного легче, чем найти нужную пещеру. Нет. Риск слишком велик.

- А какой тогда выбор? - спросил Виктор. - Ждать, когда закончится буря и берсеркер опять выйдет охотиться на нас? Мы должны воспользоваться тем преимуществом, что он только что пировал; он будет вялый от всего того мяса, которое сейчас в его животе. Говорю вам: или идем сейчас, или может погибнуть вся стая.

- Да! - согласился Франко. - Надо напасть на него сейчас, когда он думает, что находится в безопасности.

- Я уже решил. Я иду. - Виктор оглядел остальных. Его взгляд задержался на несколько секунд на Михаиле, потом ушел в сторону. - Франко, ты идешь со мной?

- С тобой? - глаза у него расширились. - Да. Конечно, иду. - Голос у него был неуверенный. - Я только надеюсь, что я... не буду тебе обузой.

- Обузой? Почему?

- Ну... я об этом раньше не упоминал. Это чепуха, конечно, но... У меня на ноге кровоподтек от камня. Видишь? - Он сбросил сандалию из оленьей кожи и показал синий кровоподтек. - Лодыжку у меня тоже слегка раздуло. Я не знаю, когда это точно случилось. - Он нажал на кровоподтек и скривился, чуточку сильнее, чем должно. - Но я все же могу ходить, - сказал он. - Я не могу бегать так резво, как обычно, но ты можешь рассчитывать, что я буду...

- Круглым дураком, - закончила за него Рената. - Забудь про Франко и его несчастную ногу. Я пойду с тобой.

- Нет, нужно, чтобы ты оставалась здесь. Позаботиться об Олесе и Михаиле.

- Они могут о себе позаботиться сами!

Но Виктор уже исключил ее. Он посмотрел на Никиту.

- У тебя на ногах есть какие-нибудь кровоподтеки от камней?

- Десятки, - сказал Никита и встал. - Когда выходим?

- Это у меня от лодыжки неприятности, - запротестовал Франко.Видите? Ее раздуло! Должно быть я оступился, когда мы были...

- Я понял, - сказал Виктор, и Франко умолк. - Никита и я идем. Ты можешь оставаться, если это то, чего ты хочешь.

Франко было начал опять говорить, но решил, что не стоит, и закрыл рот.

- Чем скорее мы пойдем, тем скорее возвратимся, - сказал Никите Виктор. - Я готов идти прямо сейчас.

Никита кивнул, и Виктор повернулся к Ренате.

- Если мы сумеем найти пещеру берсеркера и закрыть его в ней, нам придется оставаться возле нее достаточно долго, чтобы убедиться, что он не выберется. Мы постараемся вернуться назад в течение двух суток. Если буря станет слишком сильной, мы найдем, где переспать. Ты за всех отвечаешь, хорошо?

- Да, - угрюмо ответила Рената.

- Вы с Франко будете держаться подальше от глоток друг друга.Это был приказ. Виктор посмотрел на Михаила. - Ты будешь сдерживать их, чтобы они не убили друг друга, понял?

- Да, сударь, - ответил Михаил, хотя не знал, что он мог бы сделать, если бы Рената и Франко сцепились.

- Когда я возвращусь, я хочу, чтобы ты закончил чтение книги, которую мы сегодня начали. - Это была книга о падении Римской империи. - Я буду задавать по ней вопросы.

Михаил кивнул. Виктор снял одежду и сбросил сандалии, Никита сделал то же. Оба мужчины стояли обнаженными, выдыхая клубы пара. Никита первым начал менять облик, черная шерсть стала быстро обвивать его тело, как странная лоза. Глаза Виктора мерцали в слабом свете, когда он всматривался в Ренату.

- Послушай, - сказал он. - Если почему-либо мы не вернемся через три дня, ты будешь в стае за старшего.

- Женщина? - завопил Франко. - Будет старшей надо мной?

- Старшей в стае, - повторил Виктор.

Волна серой волчьей шерсти охватила его плечи и сползла на руки. Тело его стало блестящим, маслянистым, пот выступил на лице, в то время как его брови исчезали. Пар обволок все его тело.

- У тебя есть какие-нибудь основания возражать? - голос его становился хриплым, лицевые кости начинали изменяться, между губ выдвинулись клыки.

- Нет, - поспешно ответил Франко. - Никаких.

- Пожелайте нам удачи. - Голос его стал утробным хрипом.

Тело Виктора вздрагивало, обрастая густой серой шерстью. Большая часть головы и лица Никиты уже изменилась, из морды вырвалась струя пара, в то время как она удлинялась с щелкающими звуками, которые когда-то казались Михаилу ужасными. Сейчас звуки превращения были такими прекрасными, будто это была музыка, исполнявшаяся на экзотических инструментах. Два тела корчились, кожа уступала место волчьей шерсти, пальцы рук и ног - лапам, зубы - клыкам, лица - узким мордам; все это сопровождалось музыкой костей, сухожилий и мышц, изменявших строение, переплавлявшихся в волчьи формы, и непроизвольным рычанием то Виктора, то Никиты. Затем Виктор издал грубо прозвучавшее "уафф" и скачками двинулся к лестнице, Никита следовал в нескольких прыжках позади. Через пару секунд оба волка исчезли.

- У меня лодыжку раздуло! - Франко опять показал ее Ренате. - Видишь? Я не мог бы далеко ускакать на ней, так ведь?

Она проигнорировала его.

- Кажется, у нас закончилась вода. - Она взяла глиняный сосуд, оставшийся от монахов; вода, покрывшаяся грязным ледком, лишь слегка прикрывала донышко. - Михаил и Олеся, не сходите ли вы за снегом?

Она передала сосуд Михаилу. Все, что им нужно было сделать, это подняться по лестнице и нагрести снега, который нанесло через окна.

- Франко, ты заступишь в первую смену для наблюдения или я?

- Ты за старшего, - сказал он. - Делай, как хочешь.

- Ладно. Ты заступишь в первую смену. Когда подойдет время, я тебя сменю. - Рената села у огня - новый правитель.

Франко шепотом выругался; ему не доставляло удовольствия подолгу сидеть в башне, с окнами без стекол и холодными вихрями, но держать наблюдение было важной обязанностью, и все исполняли ее по очереди. Он гордо прошествовал прочь, Михаил с Олесей пошли набрать снега, а Рената оперлась подбородком на руку, с беспокойством думая о мужчине, которого любила.

 

* * *

 

Глава 35

Посреди ночи буря как-то разом стихла. Она ушла, оставив лес покрытым сугробами высотой аршина в два, деревья согнулись под ледяным покрывалом. За ней пришла пронизывающая до костей стужа. День начался с ослепительной белизны, солнце было скрыто за облаками цвета мокрой ваты.

Наступило время завтрака.

- Боже, какой холод! - сказал Франко, когда они с Михаилом пробирались через белую пустыню, где прежде была зеленая чаща.

Михаил не ответил; на разговоры уходило слишком много энергии, скулы его свело от мороза. Он оглянулся назад, метров на пятьдесят, на белый дворец; его на белом фоне уже почти не было видно.

- Проклятое место! - сказал Франко. - Вся эта страна сволочная! Сволочь Виктор, и сволочь Никита, сволочь Олеся и суперсволочь Рената! Что она о себе думает, приказывая мне рыскать по округе, как мальчишке на посылках?

- Мы никогда ничего не найдем, - спокойно сказал Михаил, - если вы будете так шуметь.

- Черт, здесь ничего живого нет! Как это мы должны найти еду? Сотворить ее? Я не Господь Бог, это уж точно! - Он остановился, нюхая воздух, в носу у него щипало от холода, и его обоняние ухудшилось.Если Рената за старшего, почему она не найдет еду? Ответь мне на это!

Отвечать нужды не было. Они тянули жребий, обломки прутиков от костра, кому идти на поиски еды. Михаил действительно вытянул самый короткий, а Франко следующий, едва ли длиннее.

- Все, что здесь есть живого, - продолжал Франко, - зарылось в свои норы, сберегая тепло. Так и нам надо бы делать. Понюхай воздух? Видишь? Ничего.

Как будто в доказательство того, что Франко ошибался, из снега у них под носом выскочил заяц с чуть сероватым мехом, рванул в сторону полузанесенных деревьев.

- Вон! - сказал Михаил. - Смотри!

- У меня глаза застыли.

Михаил остановился и обернулся к Франко.

- Ты, что, не собираешься превращаться? Его можно поймать, если превратишься.

- К черту! - Щеки у Франко пошли красными пятнами. - Слишком холодно для превращения. Мои яички замерзнут, если уже не замерзли.

Он сунул туда руку и проверил.

- Если ты не превратишься, мы ничего не поймаем, - напомнил ему Михаил. - Трудно, однако, тебе будет поймать этого зайца, если...

- Ага, теперь ты мне приказываешь, да? - возмутился Франко.Слушай меня, говнюк: ты вытянул самый короткий прут. Ты вот давай и превращайся, и лови что-нибудь для нас. Пора бы уже перестать быть обузой!

Эта фраза уязвила Михаила, потому что он знал, что в этом есть правда. Он пошел дальше, обняв себя руками для тепла, его сандалии скрипели по покрытому настом снегу.

- Ну, что же ты не превращаешься? - язвил Франко, источая злобу. Он пошел за мальчиком. - Что же ты не превращаешься, чтобы научиться догонять зайцев и выть на сволочную луну как маньяк?

Михаил не отвечал. Он не знал, что сказать в ответ. Он поискал глазами зайца, но тот скрылся в белизне. Он глянул назад на белый дворец, который, казалось, мерцал как далекий мираж; между небом и землей все было одного оттенка. Опять крупными хлопьями повалил снег, и если бы Михаил не чувствовал себя сейчас замерзшим, несчастным и никому не нужным, он бы подумал, какие эти хлопья красивые.

Франко в нескольких саженях от него остановился и стал дуть себе в ладони. Снежные хлопья сыпались на его волосы и ресницы.

- Может, Виктору нравится такая жизнь, - угрюмо сказал он, - и, может, Никите тоже, но кем они были до этого? Мой отец был богатым, и я был сыном богатого человека. - Он покачал головой, снег сыпался на его раскрасневшееся лицо. - Мы ехали в повозке навестить родителей отца. Нас застала пурга, очень похожая на вчерашнюю. Моя мать замерзла насмерть. А затем мой отец, мой младший брат и я нашли избушку, недалеко отсюда. Ну, теперь ее уже нет: много лет назад она от снега обвалилась. - Франко поглядел вверх, ища солнце. И не нашел его. - Мой младший брат все плакал и плакал, а затем умер, - сказал он. - Под конец он уже не мог даже открыть глаза - веки смерзлись. Мой отец знал, что нам там было не выжить. Чтобы выжить, нужно было найти деревню. Поэтому мы пешком тронулись в путь. Я помню... на нас обоих были меховые шубы и дорогая обувь. На моей рубашке была монограмма. У отца кашемировый шарф. Но ничего из этого нас не согревало, ничего, потому что в лицо дул пронизывающий воющий ветер. Мы нашли овраг, в котором не было ветра, и пытались разжечь костер, но хворост был покрыт льдом. - Он посмотрел на Михаила. - Ты знаешь, чем мы пытались разжечь огонь? Деньгами из отцовского бумажника. Они горели очень ярко, но тепла не давали. Чего бы мы только ни отдали за ведерко угля! Мой отец, сидя, замерз насмерть. Я стал в семнадцать лет сиротой и знал, что умру, если не найду хоть какой-то кров. И тогда я пошел, надев на себя обе шубы. Далеко я уйти не успел, на меня напали волки. - Он опять подул на руки и пошевелил пальцами. - Один из них укусил меня за руку. Я с такой силой ударил его по морде, что вышиб ему три зуба. Этот гад, его звали Иосиф, после этого повредился в уме. Они разорвали на куски моего отца и сожрали его. Они, наверно, сожрали точно так же и мать, и младшего брата. Я никогда не спрашивал. - Франко еще раз оглядел однообразное небо и стал смотреть, как падает снег. - Они взяли меня в стаю как производителя. Потому же, почему взяли и тебя.

- Производителя?

- Делать детей, - пояснил Франко. - Стае нужны волчата, иначе она вымрет. Но дети почему-то не выживают. - Он пожал плечами. - Может быть, Господь Бог знает, в конце концов, что делает. - Он глянул в сторону дерева, где скрылся заяц. - Послушаешь Виктора, так получается, что наша жизнь благородна и мы должны гордиться тем, какие мы есть. Я не нахожу ничего благородного в том, чтобы иметь шерсть на заднице и обгладывать окровавленные кости. Будь проклята такая жизнь. - Он набрал слюны и плюнул на снег. - Ты давай, превращайся,сказал он Михаилу. - Бегай на четырех лапах и писай на деревья. Бог родил меня человеком, и я не хочу быть другим.

Он повернул назад и поплелся к стенам белого дворца, что были в семидесяти аршинах от них.

- Погоди! - позвал Михаил. - Франко, погоди!

Но Франко не остановился. Он глянул на Михаила через плечо.

- Принеси нам хорошего сочного зайца, - ядовито сказал он. - Или, если тебе повезет, может, накопаешь нам жирных корешков. Я возвращаюсь и постараюсь добыть...

Франко не закончил предложения, потому что в этот миг то, что казалось снежным бугорком в нескольких аршинах справа от него, разом рассыпалось и оказалось уже прыгнувшим огромным рыжим волком, который сомкнул челюсти на ноге Франко. Кости со звуком револьверного выстрела треснули, когда берсеркер свалил Франко с ног, а клыки его провели по телу красные полоски. Франко раскрыл рот, чтобы кричать, но оттуда вышел только хрип.

Михаил стоял ошеломленный, пытаясь лихорадочно сообразить. Берсеркер либо лежал под снегом в ожидании, и просто выставил ноздри, чтобы подышать воздухом, либо он специально закопался под сугробом, чтобы подловить их. Времени подумать о том, что же случилось с Виктором и Никитой, не было; была только реальность, то, что берсеркер раздирал ногу Франко и на снег брызгала дымящаяся кровь.

Михаил хотел было криком позвать на помощь, но к тому времени, когда Рената с Олесей доберутся к ним - в том случае, если услышат его - Франко будет мертв. Берсеркер оставил размолоченную ногу Франко и вцепился челюстями Франко в плечо, пока тот отчаянно старался не дать клыкам добраться до горла. Лицо у Франко страшно побледнело, глаза от ужаса выкатились из орбит.

Михаил глянул вверх. В половине аршина над его головой была оледеневшая ветка дерева. Он подпрыгнул, уцепился за ветку, и она сломалась под его руками. Берсеркер не обратил на него никакого внимания, его зубы глубоко увязли в мышцах плеча Франко. И тогда Михаил рванулся вперед, уперся пятками в снег и вонзил острый конец ветки в один из серых глаз берсеркера. Палка выбила ему глаз, и волк отпустил плечо Франко с ревом боли и ярости. Пока берсеркер, осев назад, тряс головой, стараясь прийти в себя от боли, Франко попытался отползти. Он одолел аршина полтора, потом его охватила судорога и он свалился без сознания, его нога и плечо были изувечены. Берсеркер тщетно щелкал по воздуху клыками, а его оставшийся глаз поймал Михаила Галатинова.

Что-то передавалось между ними: Михаил это почувствовал так же отчетливо, как биение сердца и толчки крови, струившейся по кровеносным сосудам. Может, это был обмен ненавистью или сила угрозы первобытного сознания; чем бы это ни было, Михаил понял, что оно предвещает, и, как копье, крепко стиснул в руке острую палку, в то время как берсеркер метнулся к нему через снег.

Пасть рыжего волка раскрылась, его мощные ноги приготовились к прыжку. Михаил стоял на месте, нервы его напряглись, все человечьи инстинкты побуждали его бежать, но волк внутри него ждал с холодным расчетом. Берсеркер сделал обманное движение влево, но Михаил сразу же понял, что оно ложное, а затем тот оторвался от земли и завис над ним.

Михаил припал на колени под огромным телом и страшными челюстями, и что было сил ударил палкой вверх. Она вонзилась в покрытое белой шерстью брюхо берсеркера, когда зверь проскакивал над ним, переломилась надвое; ее острие глубоко вошло в брюхо, и волк скорчился посреди прыжка. Одна из задних лап зацепила Михаила за спину и два когтя вырвали клок шкуры из его одежды. Михаил почувствовал, будто бы его ударили молотком, он свалился в снег и услышал, как зарычал берсеркер, ударившись брюхом о землю в трех аршинах от него. Михаил обернулся, легкие его вобрали морозный воздух, и стал лицом к берсеркеру, чтобы тот не имел возможности прыгнуть на него сзади. Одноглазый зверь был на ногах, копье так глубоко вошло ему в кишки, что почти скрылось в них. Михаил стоял, грудь у него вздымалась, он чувствовал, как по спине у него течет горячая кровь. Берсеркер двинулся вправо, заняв позицию между Михаилом и белым дворцом. Остаток палки, зажатый в правом кулаке Михаила, был длиной около двух вершков, как кухонный нож. Берсеркер выдохнул пар, дернулся к нему и сразу же отпрыгнул, по-прежнему преграждая Михаилу путь к бегству домой.

- Помогите! - крикнул он в сторону белого дворца. Его голос на расстоянии заглушался шелестом падавшего снега. - Рената! Помоги...

Зверь дернулся вперед, и Михаил нацелился палкой ударить его в другой глаз. Но берсеркер в последний момент рванул в сторону, выбрасывая из-под лап комья снега, и палка ударила по воздуху. Берсеркер извернулся, кинувшись в обход к незащищенному боку Михаила, и прыгнул на него, прежде чем тот снова успел ударить палкой.

Берсеркер ударил его. Михаилу тут же вспомнился товарный поезд с одним светившимся глазом, который, громыхая по рельсам, спускался по откосу с холма. Он сшиб его с ног, как тряпичную куклу, и сломал бы позвоночник, если бы не снег. Воздух вышел из него с резким звуком "у-уш", и сознание от удара помутилось. Он ощутил запах крови и слюны зверя. Страшная тяжесть обрушилась на его плечо, придавив руку с палкой. Он моргнул и мутным от боли взором увидел над собой пасть берсеркера, клыки были готовы вцепиться в его лицо и стянуть его с черепа, как гнилую тряпку. Плечо его было словно в капкане, кости вот-вот вырвет из суставов. Берсеркер пригнулся вперед, мышцы его боков были напряжены, и Михаил учуял в запахе его дыхания кровь Франко. Челюсти раскрылись, чтобы расколоть ему череп.

Две человечьи руки, слегка поросшие бурой шерстью, схватились за челюсти берсеркера. Франко поднялся и прыгнул на рыжего зверя сверху. Его покрытое коричневой щетиной лицо было сплошной гримасой боли. Он прохрипел: - Беги, - изо всех сил выкручивая голову берсеркера.

Берсеркер попытался пригнуться за счет собственного веса, но Франко держал его цепко. Челюсти сжались, зубы прокусили ладони Франко. Тяжесть сдвинулась с плеча Михаила, он поднял руку, кости которой ломило от боли, и вогнал конец палки в горло берсеркера. Она на полвершка вошла внутрь, прежде чем наткнулась на что-то твердое и сломалась. Берсеркер взвыл и задергался от боли, фыркая на снег красным, а Михаил выскочил из-под волка, в то время как тот подался назад, пытаясь сбросить со своей спины Франко.

- Беги, - заорал Франко, повиснув на окровавленных пальцах.

Михаил вскочил, весь в снегу. Он побежал, обломок палки выпал из его руки. Снежные хлопья кружились вокруг, как танцующие ангелы. Плечо у него болело, мышцы были сильно растянуты. Он оглянулся, увидел, как берсеркер яростно встряхнулся всем телом. Франко не удержался и был отброшен. Берсеркер напрягся, приготовившись прыгнуть на Франко и покончить с ним, и Михаил остановился.

- Эй! - закричал он, и голова берсеркера повернулась к нему, сверкнув единственным глазом.

Внутри Михаила тоже что-то сверкнуло. Он ощутил это как огонь, который вспыхнул у него внутри, и чтобы спасти жизнь Франко и свою собственную, он должен был дотянуться до этого опаляющего огня и схватить то, что было в нем выковано.

"Я хочу этого", подумал он, и сосредоточил свое воображение на образе руки, изменяющейся в лапу. Этот образ засиял в его мозгу. Ему почудилось, что он услышал внутренний вой, будто взвыли сорвавшиеся с привязи дикие ветры. Колющая боль хлынула по его позвоночнику. "Я хочу этого". Из пор его кожи пошел пар. Он дрожал, его внутренние органы стиснуло.

Сердце стало колотиться еще чаще. Он почувствовал в мышцах ног и рук боль, страшное давление на череп. Что-то треснуло у него в челюсти, и он услышал собственный стон.

Берсеркер смотрел на него, ошеломленный этим зрелищем, челюсти его все еще были раскрыты и готовы сломать Франко шею.

Михаил поднял правую руку. Она покрылась гладкой черной шерстью, а пальцы переплавлялись в лапы. "Я хочу этого". Черная шерсть побежала дальше. Левая рука у него изменялась. Он чувствовал, будто ее сжимают в железных тисках, и челюсти у него стали удлиняться со слабым потрескиванием. "Я хочу этого". Теперь обратного хода не было, не было возможности отказаться от превращения. Михаил скинул оленью шкуру, и она сникла на снегу. Он содрал сандалии, и едва успел снять их, как ноги его начали корчиться. Он упал, потеряв равновесие, и крестцом сел в снег.

Берсеркер понюхал воздух, издал рык, продолжая смотреть, как существо меняет облик.

Черная шерсть пробилась на плечах и груди Михаила. Она обвила его шею и покрыла лицо. Челюсти и нос его, удлинившись, превратились в морду, а клыки вырвались с такой силой, что прорезали десны, и слюна изо рта окровавилась. Хребет у него изогнулся, боль была ужасной. Ноги и руки укорачивались, обрастая буграми мышц. Хрустели и потрескивали сухожилия и хрящи. Михаила трясло, будто бы поторапливая отделаться от последних человечьих черт. Его хвост, скользкий от пота, высвободился из темного нароста в основании позвоночника и теперь шевелился в воздухе, в то время как Михаил вставал на четыре лапы. Мускулы его еще продолжали дрожать, как струны арфы, нервные окончания жгло. Шкура была влажной от остро пахнувшей жидкости. Яички стали твердыми, как камни, и покрылись шерстью. Сквозь правое ухо пробилась шерсть, и оно стало принимать треугольную форму, но левое ухо не поддавалось: оно просто оставалось ухом человечьего мальчика. Боль усилилась, дойдя до грани терпимого, а затем быстро унялась. Михаил хотел было окликнуть Франко, сказать ему отползти подальше, он открыл для этого рот, но звонкий лай, вырвавшийся из него, привел его самого в замешательство.

Он благодарил Бога, что сам не видел себя, но оцепеневший глаз берсеркера сказал ему достаточно много. Он сделал волевое усилие к превращению, и оно свершилось.

Мочевой пузырь Михаила потребовал опорожнения, и он окропил белое желтым. Он увидел, что берсеркер отвернулся от него и снова стал наклоняться к Франко. Франко был без чувств и не был способен защищаться. Михаил рванулся вперед, передние и задние лапы у него заплелись, и он упал на брюхо. Он еще раз поднялся, пошатываясь, как новорожденный, рявкнул на берсеркера: вышло слабое тявканье, которое даже не привлекло внимания рыжего волка. Михаил неуклюже запрыгал по снегу, потерял устойчивость и опять упал, но теперь он оказался совсем рядом с волком и дальше действовал без раздумья: открыл пасть и вцепился клыками в ухо берсеркера. Когда зверь взревел и мотнул головой, Михаил почти полностью оторвал это ухо.

Берсеркер склонился набок, ошеломленный новой болью. Михаил сильнее сжал ухо зубами, шея у него дернулась, кровь наполнила рот, и он проглотил ухо волка. Берсеркер сделал безумный оборот, щелкнул зубами по воздуху. Михаил едва успел отвернуть, болтавшийся сзади хвост чуть опять не лишил его равновесия, и побежал.

Ноги его предали. Земля оказалась у него прямо под носом, и весь обзор перевернулся. Он упал, проскользил на брюхе по снегу, поднялся, пытаясь бежать, но скоординировать движение четырех лап казалось волшебством. Он услышал прямо за собой хриплое дыхание берсеркера, понял, что тот вот-вот прыгнет, и сделал ложный выпад влево, затем рванулся вправо и еще раз потерял равновесие. Берсеркер приземлился позади него, взметнув брызги снега, пытаясь исправить направление. Михаил с усилием вставал, шерсть на его спине вздыбилась. Он опять яростно рванул в сторону, его хребет стал поразительно гибким. Он снова услышал клацанье клыков, когда челюсти берсеркера едва не цапнули его за бок. И тут Михаил, ноги которого дрожали, повернулся к рыжему волку лицом. Снег крутился в воздухе между ними. Берсеркер кинулся на него, фыркая паром и кровью. Михаил уперся лапами, ноги его подкашивались, а сердце было готово вот-вот лопнуть. Берсеркер, ожидавший, что его враг увернется в какую-нибудь сторону, внезапно затормозил, упершись лапами в снег, а Михаил встал по-человечьи на задние лапы и сделал выпад вперед.

Челюсти у него раскрылись, и инстинктивным движением, которое сознательно Михаил сделать не смог бы, он сомкнул их на морде берсеркера, запустив клыки сквозь шерсть, через мякоть в хрящ и кость. Крепко и глубоко куснув, он дикарским вывертом запустил левую лапу в морду, и когти его впились в оставшийся глаз берсеркера.

Ослепший зверь взвыл и тряхнул всем телом, пытаясь сбросить волчонка, но Михаил держался цепко. Берсеркер вскинулся, всего лишь на мгновенье замешкавшись, а затем навалился на Михаила. Он почувствовал, как лопнуло ребро, пронзив всего его нестерпимой болью, но снег опять спас его позвоночник. Берсеркер вскинулся опять и, когда зверь поднялся в полный рост, Михаил выпустил истекавшую кровью морду и отпрыгнул в сторону, дыхание у него от боли в боку перехватило.

Берсеркер в слепой ярости цапнул когтями по воздуху. Он стал бегать кругами, пытаясь найти и схватить Михаила, и врезался рыжей башкой в ствол дуба. Потрясенный, зверь вертелся вокруг, щелкая клыками в воздухе. Михаил отползал от него, давая ему все больший простор, и остановился рядом с Франко, расслабив плечи, чтобы ослабить боль в ребрах. Берсеркер издал несколько свирепых рыков, отфыркивая кровь, а затем крутнулся вправо и влево, внюхиваясь в запахи расцарапанным носом.

Русая тень метнулась по снегу и врезалась раскрытой пастью в бок берсеркера. Когти Ренаты рвали в клочья шерсть и плоть, и берсеркер был отброшен в кусты терновника. Прежде чем берсеркер успел цапнуть ее, Рената опять отскочила, без вреда для себя отвернула от его удара. Другой волк - светлый с льдисто-голубыми глазами - подскочил к берсеркеру с другого бока, и Олеся рванула когтями по боку рыжего волка. Когда он повернулся, чтобы цапнуть ее, Олеся отпрыгнула в сторону, а Рената метнулась к нему и ухватила зубами за заднюю лапу. Голова у нее крутнулась, и лапа берсеркера сломалась. Потом Рената отползла в сторону, а рыжий волк зашипел и пополз на трех лапах. Олеся подскочила к уцелевшему уху зверя и располосовала его. Она отпрыгнула назад, когда берсеркер взмахнул когтями, но движения его становились уже вялыми. Он сделал несколько шагов в одну сторону, остановился, повернул в другую, после него на снегу оставались яркие розовые пятна.

Но он был крепким волком. Михаил стоял в стороне и смотрел, как Рената с Олесей изнуряли его до смерти тысячей укусов и порезов. Наконец берсеркер попытался бежать, волоча сломанную ногу. Рената с разбега врезалась ему в бок, сбив на землю, и с хрустом прокусила его переднюю ногу, пока Олеся держала его за хвост. Берсеркер бился, стараясь подняться, но Рената запустила когти в его брюхо и распорола его с почти изящной легкостью. Берсеркер дернулся и лег, корчась на окровавленном снегу. Рената нагнулась, ухватив клыками его незащищенное горло. Берсеркер не сделал попытки отбиваться. Михаил увидел, как мышцы Ренаты напряглись - и тут она выпустила глотку и отступила в сторону. Они с Олесей обе посмотрели на Михаила.

Сначала он не понял. Почему Рената не перегрызла ему глотку? Но тут его осенило, почему два волка нетерпеливо уставились на него: они предлагали ему убить его.

- Давай, - сказал хриплым шепотом Франко. Он сидел, зажимая прокушенными руками плечо. Михаила изумило это открытие: он был способен, как и раньше, понимать человеческий голос. - Забери у него жизнь, - сказал ему Франко. - Он твой.

Рената и Олеся ждали, а снежинки сыпались на землю. Михаил видел по их глазам: от него ждали этого. Он прошел вперед, лапы его скользили и спотыкались, и встал над поверженным рыжим волком.

Берсеркер был по размерам вдвое больше его. Это был матерый волк, часть его шкуры поседела. Мышцы были крупными, натренированные многими битвами. Рыжая голова приподнята, будто бы прислушиваясь к сердцебиению Михаила. Из отверстий, где были глаза, сочилась кровь, а изувеченная лапа слабо царапала снег.

Он просит смерти, догадался Михаил. Он лежит тут и умоляет о ней.

Берсеркер издал глубокий стон, звук томящейся души. Михаил ощутил, как что-то в нем дрогнуло: " Не жестокость, а милосердие."

Он нагнул голову, схватил клыками глотку и сильно сдавил. Берсеркер не шевельнулся. И тогда Михаил уперся лапами в тело берсеркера и рванул пасть кверху. Он не знал собственной силы; горло вспоролось, как рождественский сверток с подарком, и его яркое содержимое исторглось наружу. Берсеркер забился и лапами ударил по воздуху, вероятно, борясь не со смертью, а с жизнью. С остекленелыми от напряжения глазами Михаил отпрянул назад, стискивая в зубах кусок плоть. Он видел, как другие рвали у добычи глотку, но никогда до этого момента не понимал этого ощущения высшей власти.

Рената подняла голову и завыла. Олеся слаженно присоединила свой более высокий и молодой голос, и волчье пение воспарило над снегами. Михаил подумал, что знает, о чем эта песня: о поверженном враге, об одержавшей победу стае и о только что родившемся волке. Он выпустил изо рта плоть берсеркера, но вкус крови воспалил его чувства. Все стало гораздо четче: все краски, все звуки, все запахи усилились до такой степени, что возбуждали и в то же время воспринимались им болезненно. Он осознал, что вся его жизнь, протекавшая до момента этого превращения, была лишь тенью жизни: сейчас он чувствовал себя по-настоящему пышущим жизнью, в расцвете сил, и этот облик, в черной шерсти, должен быть его истинным обликом, а не та слабая бледная оболочка мальчика-человека.

Ослепленный лихорадкой, бушевавшей в крови, Михаил пританцовывал и дурашливо подпрыгивал, пока два волка выли свои арии. Затем он тоже поднял голову и раскрыл пасть, но то, что вышло из нее, было скорее карканьем, чем музыкой, однако у него все было еще впереди, ему еще предстояло научиться петь. Вся жизнь была перед ним. И тут песня стихла, ее последние звуки унесло эхом прочь, и Рената стала меняться, вновь обретая человеческий облик. Ей потребовалось наверно секунд сорок пять, чтобы обернуться из гладкой волчицы обнаженной женщиной с отвислыми грудями, а затем она присела на колени рядом с Франко. Олеся тоже обернулась, и Михаил, зачарованный, смотрел на нее. Ее суставы удлинились, светлая шерсть преобразилась в светлые длинные волосы на голове и золотистый пушок между ногами, на предплечьях и бедрах, а когда она поднялась, обнаженная и великолепная, соски у нее затвердели от холода. Она тоже присела возле Франко, а Михаил стоял на четырех лапах, сознавая, что что-то твердеет у него в паху.

Рената осмотрела изуродованную ногу Франко и нахмурилась.

- Плохо, да? - спросил ее Франко, голос у него охрип, а Рената сказала:

- Успокойся. - Она дрожала, ее голое тело покрылось гусиной кожей, им нужно было быстрее доставить Франко в дом, пока они все не замерзли. Она глянула на Михаила, волчонка. - Превращайся обратно,сказала она ему. - Сейчас нам руки нужны больше, чем зубы.

"Превращаться обратно?" - подумал он. Теперь, когда он наконец был самим собой, он должен вернуться туда?

- Помоги мне поднять его, - сказала Рената Олесе, и они попытались поставить Франко на ноги. - Давай, помогай! - сказала она Михаилу.

Он не хотел превращаться. Он боялся вернуться назад, в свое слабое безволосое тело. Он знал, что это нужно сделать, и от того, что эта мысль впиталась в него, он почувствовал, что превращение его пошло в обратную сторону, от волка опять в мальчика. Превращение, он понял это, сначала происходило в сознании. Он увидел свою кожу, гладкую и белую, свои руки, оканчивающиеся пальцами, а не лапами, свое тело, стоявшее прямо на длинных стеблях ног. И все это стало исполняться точно так же, как и представлялось ему в сознании, и его черная шерсть, когти и клыки исчезли. Был момент опаляющей боли, от которой он упал на колени, его сломанное ребро перешло в ребро мальчика, но осталось при этом сломанным, и одно мгновение края излома терлись друг о друга. Михаил охватил свой белый бок человеческими пальцами, а когда боль отошла, встал. Ноги у него дрожали, угрожая подогнуться. Его челюсти щелкнули, вставая в гнезда, остатки черной шерсти вызывали неприятную чесотку, пока не вернулись под кожу через поры, и Михаил стоял в пелене пара от тела.

Он услышал, как засмеялась Олеся.

Он глянул вниз и увидел, что ни боль, ни холод не смягчили его пенис. Он прикрылся руками, лицо его покраснело. Рената сказала: Сейчас не время для этого. Помоги нам! - Они с Олесей пытались тащить Франко на руках, и Михаил, спотыкаясь, стал стараться дополнять их усилия своей убывающей силой.

Они потащили Франко к белому дворцу, и по пути Михаил подобрал свою одежду и поспешно накинул ее на себя. Одежды Ренаты и Олеси лежали на снегу прямо возле стены дворца. Они оставили их лежать там, пока не доставили Франко вниз, что было сложным предприятием, и не уложили его у костра. Потом Рената поднялась за своей одеждой, и пока ее не было, Франко открыл покрасневшие глаза и взялся за подол одежды Михаила. Он подтянул мальчика поближе к своему лицу.

- Спасибо тебе, - сказал Франко. Рука у него упала, и он опять потерял сознание. К счастью, потому что ему нужно было отрезать ногу.

Михаил почувствовал позади себя чье-то присутствие. Он узнал ее по запаху, свежему, как утро. Он оглянулся через плечо и оказался почти прижатым лицом к золотистым волосам между бедрами Олеси.

Она рассматривала его сверху, глаза у нее блестели в красноватом свете. - Тебе нравится то, на что ты смотришь? - тихо спросила она.

- Я... - у него в паху опять напряглось. - Я... не знаю.

Она кивнула, на ее лице появилась тень улыбки. - Узнаешь, очень скоро. Когда поймешь. Я подожду.

- О, не дразни этим мальчика, Олеся! - Рената вошла в помещение. - Он еще ребенок. - Она бросила Олесе ее одежду.

- Нет, - ответила Олеся, по-прежнему глядя на него сверху. - Нет, он не ребенок. - Она чувственным движением влезла в свою одежду, но не застегнулась. Михаил поглядел ей в глаза, лицо у него горело, и перевел взгляд обратно на другое место.

- В то время, когда я была молодой, тебя бы за то, о чем ты думаешь, сожгли бы на костре, - сказала Рената девушке. Потом отпихнула Михаила и опять склонилась над Франко, приложив горсть снега к месту, где были раздробленны кости. Олеся проворно стянула одежду ловкими пальцами, а потом потрогала две кровоточащие царапины на спине Михаила; она внимательно осмотрела красные пятна на своих пальцах, прежде чем слизать их.

Почти через четыре часа домой вернулись Виктор с Никитой. Они собирались рассказать всем, как их поиски провалились, потому что берсеркер пометил все пещеры, которые были известны Виктору и Никите. Они собирались рассказать обо всем этом, пока не увидели огромного рыжего волка, лежавшего мертвым на снегу неподалеку от белого дворца, а вокруг него кровавые следы бойни. Виктор напряженно слушал, когда Рената рассказывала ему, как она и Олеся услышали вой берсеркера, вышли и увидели, что Михаил участвует в схватке и у него отрезан путь для бегства. Виктор не сказал ничего, но глаза его сияли гордостью, и с этого дня, глядя на Михаила, он больше никогда не видел в нем беспомощного мальчика.

При свете костра Франко отдал свою правую ногу острому осколку кремня. Кости уже были отломаны, оставалось только перерезать порванные сухожилия и несколько обрывков мышц. Тело у него источало пот, Франко вцепился в руку Ренаты и закусил зубами палку, когда Виктор проделывал это. Михаил помогал удерживать Франко. Нога отпала и легла на камни. Стая сидела вокруг, обсуждая это, в то время как запах крови заполнил помещение.

Снаружи опять начал завывать ветер. Еще одна пурга начиналась над Россией, страной зимы. Виктор подтянул колени к подбородку и тихо сказал:

- Что же есть ликантроп в глазах Божьих?

Никто не ответил. Никто не мог ответить.

Через некоторое время Михаил поднялся и, прижимая к раненому боку ладонь, пошел наверх. Он вошел в большое помещение и подставил лицо ветру, свистевшему в разбитых окнах. Снег белил ему волосы и ложился на плечи, заставляя на несколько секунд казаться старше. Он поглядел наверх, на потолок, где обитали потускневшие от времени ангелы, и вытер с губ кровь.

 

* * *

 

ЧАСТЬ 7
Бримстонский клуб

Глава 36

Германия была страной Сатаны, в этом Майкл Галатин был совершенно уверен.

Когда они с Мышонком ехали в фургоне с сеном, истрепанная одежда со столь же истрепанным содержимым, с заметно изменившимися за две недели лицами, по причине отрастания бородок, Майкл рассматривал военнопленных, вырубавших деревья по обеим сторонам дороги. Большинство из них были измождены, и выглядели они стариками, но война умела делать так, что и юнцы выглядели древними. На них были мешковатые серые поношенные робы, и они махали топорами, как изработавшиеся машины. Охраняли их гревшиеся, набившись в грузовик, нацистские солдаты, вооруженные до зубов автоматами и винтовками. Солдаты курили и болтали, в то время как пленные работали; вдалеке что-то горело, завеса черного дыма застилала серый горизонт на востоке. Упала бомба, решил Майкл. Союзники участили воздушные налеты по мере приближения даты вторжения.

- Стой! - перед ними на дороге встал военный, и возница, опытный участник Сопротивления, немец по имени Гюнтер, натянул вожжи. - Ссаживай этих бездельников! - заорал военный, это был свежеиспеченый лейтенант, с красными полными щеками, как пышки. - Мы им тут найдем работу!

- Это добровольцы, - объяснил Гюнтер с чувством некоторого достоинства, несмотря на свою потертую крестьянскую одежду. - Я везу их в Берлин по поручению.

- Я поручаю им здесь дорожные работы, - отпарировал лейтенант.Ну, давайте, слезайте! Живо!

- У-ух, дерьмо, - прошептал Мышонок в нечесанную нечистую бородку. Рядом с ним на сене полулежал Майкл, а дальше Дитц с Фридрихом, еще два бойца Сопротивления, которые эскортировали их с того момента, как четыре дня назад они добрались до золингенской деревни. Под сеном были спрятаны три автомата, два "Люгера", с полдюжины гранат и противотанковые фаустпатроны с прицельным устройством.

Гюнтер начал было протестовать, но лейтенант прошествовал вокруг фургона и заорал:

- Выходи! Всем выходить! Давайте, пошевеливайте ленивыми задницами!

Фридрих и Дитц, понимая, что лучше подчиниться, чем спорить с юным Гитлером, спустились из фургона. Майкл последовал за ними, последним вылез Мышонок. Лейтенант сказал Гюнтеру: - И ты тоже! Убери этот вонючий фургон с дороги и следуй за мной! - Гюнтер хлопнул вожжами по лошадиному боку и подогнал фургон к сосенкам. Лейтенант погнал Майкла, Мышонка, Гюнтера и двух других человек к грузовику, где им выдали топоры.

Майкл огляделся, оценил взглядом, что немецких солдат было тринадцать. Военнопленных было человек тридцать, они валили сосны. - Соблюдайте порядок! - рявкнул лейтенант, выглядевший как чисто выбритый шнауцер. - Вы, двое, туда! - Он жестом указал Майклу и Мышонку направо. - Остальные сюда! - указал налево Гюнтеру, Дитцу и Фридриху.

- Э... извините, сударь? - робко спросил Мышонок. - Э... что нам предстоит делать?

- Рубить деревья, конечно! - Лейтенант сузил глаза и глянул сверху вниз на бородатого и грязного Мышонка. - Ты также слеп, как и глух?

- Нет, сударь. Я только поинтересовался, почему...

- Ты должен просто подчиняться приказу. Иди работать!

- Да, сударь. - Мышонок, держа топор под мышкой, поплелся, куда указал офицер, а Майкл последовал за ним. Остальные перешли на противоположную сторону дороги. - Эй! - заорал лейтенант. - Недомерок! - Мышонок остановился и чуть согнулся, испуганный. - Единственный способ извлечь из тебя пользу для немецкой армии заключается в том, чтобы зарядить тобой пушку и выстрелить! - Несколько солдат рассмеялись, будто сочли это хорошей шуткой. - Да, сударь, - ответил Мышонок и пошел в поредевшие деревья.

Майкл выбрал место между двумя пленными и стал тоже рубить топором. Пленные не прекратили работу и никак не отреагировали на него. Щепки летели в холодном утреннем воздухе, запах сосновой смолы смешивался с запахами пота и изнурения. Майкл заметил, что у многих пленных к робам была пришита желтая звезда Давида. Все пленные были мужчинами, все были грязны и у всех было одинаковое выражение лица, изможденное, с остекленелыми глазами. Они спрятались, по крайней мере на время, в свои воспоминания, и топоры у них мелькали в механическом ритме. Майкл свалил тонкое деревце и отступил назад, утирая лицо рукавом. - Эй, там, не расслабляться! - сказал один из солдат, став позади него.

- Я не пленный, - сказал ему Майкл. - Я - гражданин Рейха. И заслужил, чтобы ко мне относились с уважением... мальчик! - добавил он, поскольку солдату было самое большее девятнадцать.

Солдат зло глянул на него, с минуту было тихо, слышались только стуки топоров, потом солдат прорычал что-то про себя и пошел дальше вдоль шеренги работающих, неся в руках автомат "Шмайсер".

Майкл вернулся к работе, острие топора серебристо засверкало. Под бородкой у него скрежетали зубы. Было двадцать первое апреля, восемнадцатый день с тех пор, как они с Мышонком покинули Париж и отправились в путь по маршруту, разработанному для них Камиллой и французским Сопротивлением. Эти восемнадцать дней они ехали в фурах, бычьих повозках, товарных поездах, шли пешком и гребли на лодке по империи Гитлера. Они ночевали в подвалах, на чердаках, в ямах, в лесу и потайных нишах в стенах и держались на той диете, которой могли их снабдить помогавшие им. Иногда они бы и вовсе голодали, не найди Майкл способ ускользнуть, сняв одежду, чтобы поохотиться на мелкую дичь. И тем не менее оба, и Майкл, и Мышонок, похудели, каждый из них потерял по десятку фунтов веса, они выглядели голодными, глаза запали. Но, опять-таки, такими же были большинство гражданских, которых видел Майкл: пайки уходили к солдатам в Норвегию, Голландию, Францию, Польшу, Грецию, Италию и, конечно, сражавшимся за их жизненные интересы в России, а люди в Германии, числом чуть меньшим, ежедневно умирали. Гитлер мог бы гордиться своей стальной волей, но из-за его стального сердца страна бедствовала.

Так что же насчет Стального Кулака? - думал Майкл в то время, когда острие его топора взметало в воздух щепки. Он упоминал это сочетание слов нескольким агентам от Парижа до Золингена, но никто из них не имел ни малейшего представления о том, что они могли бы значить. Все они, однако, были единодушны в том, что это - кодовое название в стиле Гитлера, идеально подходившее к его воле и сердцу, и мозгу, который, должно быть, тоже был из стали.

Чем бы ни был Стальной Кулак, Майкл должен был это выяснить, и необходимость этого росла с приближением июня и дня неизбежного вторжения союзников - штурм побережья без полного знания того, с чем им предстояло иметь дело, был бы самоубийством. Он повалил еще одно дерево. Берлин был менее чем в тридцати милях на востоке. Они дошли из такой дали по изрытой воронками и освещаемой по ночам бомбовыми взрывами земле, уклоняясь от эсэсовских патрулей, броневиков и подозрительных селян, для того, чтобы их зацапал желторотый лейтенантик, все интересы которого ограничивались рубкой сосен? Предполагалось, что Эхо в Берлине свяжется с Майклом - это было устроено Камиллой. На этом этапе любая задержка была чревата осложнениями. Отсюда - меньше чем тридцать миль, но топоры продолжают махать.

Мышонок срубил свое первое дерево и смотрел, как оно валилось. По обеим сторонам от него размеренно трудились пленные. В воздухе во все стороны густо летели щепки. Мышонок отдыхал, опираясь на топор, плечи у него уже ныли. Где-то дальше, в глубине рощи, застучал дятел, передразнивая топоры. - Давай, продолжай работать! - Солдат с винтовкой встал рядом с Мышонком.

- Я на минуточку отдохнуть. Я...

Солдат пнул его в икру правой ноги, не настолько сильно, чтобы сбить с ног, но достаточно, чтобы оставить синяк. Мышонок скривился и увидел, как его друг, человек, которого он знал только как зеленоглазого, прекратил работу и стал наблюдать за ними.

- Я сказал продолжать работу! - приказал солдат, казалось, не заботясь о том, немец Мышонок или нет.

- Ладно, ладно. - Мышонок опять поднял свой топор и прохромал чуть глубже в деревья. Солдат шел за ним по пятам, стараясь найти еще причину, чтобы пнуть маленького человечка. Сосновые иголки царапали лицо Мышонка, и он отводил ветки в сторону, чтобы подобраться к стволу.

И тут он увидел прямо перед собой две свисавших темно-серых мертвых ноги.

Он глянул вверх, потрясенный. Сердце у него тревожно забилось.

На ветке висел мертвый человек, серый, с бородой как у Иова, вокруг свернутой шеи обвилась веревка, рот был раскрыт. Руки у него были в запястьях связаны за спиной, одежда выцвела до оттенка апрельской грязи. Сколько лет было этому человеку, когда он умер, сказать было трудно, хотя у него были волнистые рыжие волосы, волосы молодого человека. Глаза вытекли, выклеванные воронами, и куски щек тоже были вырваны. Это была худющая, иссохшая оболочка, шею которой обхватывала проволочка, на которой висела табличка с поблекшими буквами: "Я дезертировал из своего взвода". Под этими словами кто-то нацарапал черным: "И ушел домой к Дьяволу".

Мышонок услышал чей-то придушенный вскрик. Это из его собственной глотки, дошло до него. Он будто бы почувствовал на себе эту петлю.

- Ну? Что стоишь тут, раззявив рот? Сними его.

Мышонок оглянулся на солдата. - Я... нет... пожалуйста... я не могу...

- Давай, недомерок. Принеси хоть какую-то пользу.

- Пожалуйста... Меня вырвет...

Солдат напряг мышцы, вожделея следующий пинок. - Я сказал снять его. Повторять не буду, ты, малявка...

Его швырнуло в сторону, и он, споткнувшись о сосновый пенек, уселся на заднее место. Майкл потянулся, ухватился за ноги трупа и сильно дернул вниз. Гнилая веревка подалась, к счастью обрываясь раньше, чем у трупа оторвалась голова. Майкл еще раз дернул, и веревка лопнула. Труп свалился и упал у ног Мышонка мешком с костями.

- Проклятье! - солдат с раскрасневшимся вскочил лицом, сдернул с карабина предохранитель и сунул ствол в грудь Майклу. Палец его держался на курке.

Майкл не пошевелился. Он уставился в глаза человека, глаза обиженного ребенка, и сказал: - Сохрани пулю для русских, - на чистейшем баварском диалекте, поскольку его новые документы удостоверяли, что он баварский фермер, разводивший свиней.

Солдат сморгнул, но палец его оставался на курке.

- Маннергейм! - крикнул лейтенант, шагая к ним. - Опусти винтовку, дурак! Они немцы, а не славяне.

Солдат тут же подчинился. Он снова накинул предохранитель, но все еще молча упрямо глядел на Майкла. Лейтенант встал между ними.Иди, смотри за теми, - сказал он Маннергейму, показывая на группу пленных. Маннергейм поплелся туда, а офицер со щеками-пышками повернулся к Майклу. - Не трогай моих людей. Понял? Я мог бы позволить ему застрелить тебя, и был бы прав.

- Мы оба на одной стороне, - напомнил ему Майкл, взгляд его был спокоен. - Разве не так?

Лейтенант молчал. Слишком долго. Не заметил ли он какую-то фальш в моем диалекте? - подумал Майкл. Кровь у него застыла. - Дай-ка посмотреть на твои документы, - сказал лейтенант.

Майкл полез в свою покрытую грязью коричневую куртку и вынул документы. Лейтенант раскрыл их и стал изучать отпечатанные данные. Здесь в правом нижнем углу, сразу под подписью чиновника по выдаче разрешений, была официальная печать. - Фермер, разводящий свиней, - тихо пробормотал он и покачал головой. - Боже мой, до чего дошло...

- Я по-своему тоже воюю, - сказал Майкл.

- Наверно. Но если бы все действительно воевали, русские не прорвали бы фронт. Эти сволочи не остановятся, пока не дойдут до Берлина. На какую службу ты пошел добровольцем?

- Мясника.

- Представляю, что у тебя в этом есть опыт, верно? - Лейтенант брезгливо посмотрел на грязную одежду Майкла. - Когда-нибудь стрелял из ружья?

- Нет.

- А почему не записывался добровольцем раньше?

- Растил свиней. - Глаз Майкла уловил движение, через плечо лейтенанта он увидел, как один из солдат шел в сторону фургона с сеном Гюнтера, где было спрятано оружие. Он услышал, как Мышонок кашлянул, и понял, что тот тоже увидел.

- Черт возьми, - сказал лейтенант, - ты почти того же возраста, что мой отец.

Майкл смотрел как солдат подошел к фургону. Кожа у него на затылке напряглась. Солдат влез сзади на фургон и улегся на сене поспать. Несколько других солдат обзывали его и освистывали, но он только посмеялся и, сняв свою каску, положил голову на руки. Майкл видел, что еще три солдата сидели сзади на грузовике, остальные рассредоточились между пленными. Он глянул на Гюнтера через дорогу. Гюнтер перестал рубить дерево и смотрел на солдата, лежавшего, ничего не ведая, на их арсенале.

- Ты выглядишь вполне годным. Не думаю, что мясницкая служба будет возражать, если ты несколько деньков поработаешь на рубке леса, позащищаешь родину моим оружием. - Лейтенант сложил бумаги Майкла и вернул их ему. - Мы должны расширить эту дорогу для танков. Понятно? Ты послужишь во славу Рейха, и при этом даже не замараешь рук кровью.

Несколько дней, мрачно подумал Майкл. Нет, это совсем не подходит.

- Вы, оба, идите работайте, - приказал лейтенант. - Когда закончим работу, поедете дальше своей дорогой.

Майкл увидел, как солдат в фургоне сменил положение, пристраиваясь поудобнее. Он слегка подровнял сено, и если он нащупает под собой какое-нибудь оружие...

Просто ждать и смотреть, обнаружит он оружие или нет, было смертельно опасно. Лейтенант уже шел обратно к грузовику, уверенный в своих способностях убеждать. Майкл ухватил Мышонка за локоть и потянул рядом с собой в сторону дороги. - Ты молчи, - предупредил его Майкл.

- Эй, ты! - крикнул один из солдат. - Кто тебе сказал бросить работу?

- Нам хочется пить, - объяснил Майкл, обращаясь скорее к обернувшемуся лейтенанту. - У нас в фургоне ящик с едой. Вы ведь разрешите нам напиться, прежде чем продолжить работу?

Лейтенант махнул им рукой и влез на скамью грузовика, чтобы дать отдохнуть ногам. Майкл и Мышонок пошли через дорогу, в то время как пленные продолжали рубить и сосны с треском валились наземь. Гюнтер посмотрел на Майкла, глаза у него расширились от испуга, и Майкл увидел, что солдат запустил руку в сено, чтобы убрать то, что мешало его расслабленной позе.

Мышонок торопливо прошептал: - Он нашел.

- Ага, - выкрикнул солдат, когда его пальцы нащупали предмет и вытащили его. - Поглядите-ка, лейтенант Зельцер, что эти собаки от нас припрятали! - Он поднял кверху руку, показывая обнаруженную им бутылку, наполовину наполненную шнапсом.

- Доверяешь крестьянам, а они, вот, таят в секрете, - сказал Зельцер. Он встал. Другие солдаты нетерпеливо смотрели туда. - Там есть еще бутылки?

- Подождите, я посмотрю. - Солдат стал шарить по сену.

Майкл подошел к фургону, оставив Мышонка в шести шагах позади. Он выронил топор, залез глубоко в сено, и руки его сжали предмет, который, он знал, там был. - Тут есть кое-что, что утолит твою жажду,сказал он, вытаскивая автомат и снимая предохранитель.

Солдат разинул рот, глаза у молодого парня были синие, как норвежский фьорд.

Майкл, не колеблясь, выстрелил, пули прострочили грудь солдата, отчего тело его заплясало, как марионетка. Едва прозвучала первая очередь, Майкл обернулся, направил ствол на солдат сзади на грузовике и открыл огонь. Топоры перестали стучать, и на мгновение как немецкие солдаты, так и пленные застыли неподвижно, словно раскрашенные статуи.

Но затем смятение чувств прервалось.

Три солдата свалились с грузовика, тела их были прошиты пулями. Лейтенант Зельцер бросился в грузовике на пол, вокруг него визжали пули, он потянулся к пистолету в кобуре. Солдат, стоявший рядом с Гюнтером, поднял винтовку, чтобы выстрелить в Майкла, и Гюнтер вогнал ему топор между лопаток. Другие два бойца Сопротивления бросились с топорами на двух других солдат, топор Дитца начисто снес одному голову, но Фридрих был застрелен в упор прямо в сердце, прежде чем смог нанести удар.

- Ложись, - закричал Майкл Мышонку, оцепенело стоявшему на линии огня. Его выпученные голубые глаза уставились на мертвого солдата на сене. Мышонок не двигался. Майкл шагнул вперед и прикладом автомата ударил его по животу - единственное, что ему оставалось делать, - и Мышонок согнулся пополам и упал на колени. Пистолетная пуля вырвала рядом с Майклом кусок дерева из фургона, чиркнув по пути по боку лошади, отчего лошадь заржала и поднялась на дыбы. Майкл присел на колено и пустил длинную очередь по грузовику, пробив шины и разбив заднее и переднее стекло, однако Зельцер уцелел, спрятавшись за деревянными сиденьями скамеек.

Гюнтер еще раз махнул топором, отрубая руку солдату, собравшемуся застрочить из "Шмайсера". Когда этот солдат свалился, корчась в агонии, Гюнтер схватил его оружие и полил пулями двух других, убегавших под прикрытие сосен. Оба они вскинулись и упали. Пистолетная пуля взвизгнула над головой Майкла, но Зельцер стрелял, не целясь. Майкл сунул руку через борт фургона, шаря в сене. Еще одна пуля выбила пучок щепок прямо ему в лицо, одна из них воткнулась в мякоть возле левого глаза. Но Майкл нащупал, что искал, вынул руку, пригнулся и выдернул чеку гранаты. Зельцер кричал, обращаясь ко всем, кто мог его слышать. - Стреляйте в человека у фургона! Убейте сукина сына.

Майкл швырнул гранату. Она ударилась о землю рядом с грузовиком, отскочила и покатилась под него. Тут он бросился на тело Мышонка и руками прикрыл собственную голову.

Граната взорвалась, гулко бухнув, взрыв приподнял грузовик в воздух с его просевших покрышек. Взревело оранжево-красное пламя, грузовик перевернулся набок, охваченный огнем. Затем он развалился на части от второго взрыва, происшедшего от воспламенения бензина и масла. Столб черного дыма с красной прожилкой в середине взлетел в небо. Больше Зельцер не стрелял. Посыпался дождь горящих тряпок и кусков железа с обгоревшей краской, лошадь фургона сорвала вожжи, которыми Гюнтер привязал ее к дереву, и безумно понеслась по дороге.

Гюнтер и Дитц, подхвативший винтовку убитого солдата, припали на колено посреди сосновых пней, стреляя по четырем солдатам, избежавшим пуль. Один из них в страхе вскочил и побежал, и Дитц пристрелил его в голову, не успел тот сделать и трех шагов. Тут двое пленных ринулись вперед, к оставшимся солдатам, с топорами на изготовку. Оба были застрелены прежде, чем успели применить топоры, но трое следовавших за ними достигли цели. Топоры взлетели и опустились, их острия окрасились в красное. Прозвучал последний выстрел, сделанный в воздух ослабевшей рукой, раздался последний вскрик, и топоры успокоились.

Майкл встал, подобрал отброшенный в сторону автомат. Тот был еще теплым, как остывающая печь. Гюнтер и Дитц поднялись из своих укрытий, поспешно стали осматривать тела. Когда обнаруживались раненые, гремели выстрелы. Майкл нагнулся и тронул Мышонка за плечо.

- С тобой все в порядке?

Мышонок сел, глаза у него были все еще мокрые и ошеломленные.Ты ударил меня, - раскрыл он рот. - За что ты ударил меня?

- Лучше удар прикладом, чем пуля в животе. Стоять можешь?

- Не знаю.

- Можешь, - сказал Майкл и рывком поставил его на ноги. Мышонок все еще держал топор, костяшки его пальцев на топорище побелели. - Нам лучше убраться отсюда, пока не появились другие немцы, - сказал ему Майкл, он огляделся, ожидая, что пленные сбегут в лес, но они в большинстве просто сидели на земле, как будто в ожидании другого грузовика с нацистами. Майкл перешел дорогу, за ним в нескольких шагах следовал Мышонок, и подошел к тощему темнобородому человеку, бывшему среди партии лесорубов. - Что случилось? - спросил Майкл. - Вы теперь свободны. Можете уходить, если хотите.

Мужчина, выступавшие кости лица которого были обтянуты коричневой сморщенной кожей, слабо улыбнулся. - Свободны, - прошептал он с сильным украинским акцентом. - Свободны. Нет. - Он потряс головой. - Я так не думаю.

- Здесь есть лес. Почему бы вам не уйти?

- Уйти? - Еще один, тоще первого, поднялся на ноги. Лицо у него было с длинной челюстью, и он был наголо обрит. У него был акцент жителя севера России. - Куда уйти?

- Не знаю. Просто... Куда-нибудь отсюда.

- Зачем? - спросил темнобородый. Он поднял густые брови. - Здесь нацисты повсюду. Это их страна. Куда нам пойти, где бы нацисты опять нас не выловили?

Майкл не мог этого понять, такие рассуждения не воспринимались им. Как такое могло быть - чтобы у кого-то были сняты оковы, а он бы не прилагал усилий, чтобы не позволить надеть их на себя вновь? Эти люди долго были пленными, понял он. Они забыли смысл свободы. - Разве вы не думаете, что имеете шанс, который могли бы...

- Нет, - прервал его лысый пленный, глаза у него были темные, взгляд рассеянный. - Никаких шансов.

Пока Майкл разговаривал с пленными, Мышонок стоял, опираясь на сосну. Его подташнивало, ему казалось, что от запаха крови он вот-вот упадет в обморок. Он не был бойцом. Боже, помоги мне добраться до дома, молил он. Только помоги мне добраться до...

Один из казавшихся мертвыми немцев внезапно поднялся, футах в восьми от того места, где стоял Мышонок. У этого человек был прострелен бок, лицо его было серым. Мышонок увидел, что это был Маннергейм. И также увидел, что Маннергейм дотянулся до пистолета, лежавшего рядом с ним, поднял его и нацелил в спину зеленоглазого.

Мышонок закричал было, но смог издать только хрип, не имея достаточно сил для крика. Палец Маннергейма лег на курок, рука с пистолетом дрожала, он стал придерживать ее с помощью другой руки, измазанной красным.

Маннергейм был немцем, зеленоглазый был... тем, кем он был. Германия была страной Мышонка. Я дезертировал из своего взвода. Недомерок. И ушел домой к Дьяволу.

Все это в одно мгновение вихрем пронеслось в его сознании. Палец Маннергейма начал нажимать на курок. Зеленоглазый все еще говорил с заключенными. Почему он не поворачивается? Почему он не...

Время шло.

Мышонок услыхал собственный крик, - звериный крик, - шагнул вперед и вонзил острие топора в темноволосый череп Маннергейма.

Рука с пистолетом дрогнула, пистолет выстрелил.

Майкл услышал осиное жужжание над своей головой. Перед ним треснула и упала ветка дерева. Он обернулся и увидел Мышонка, державшего топорище, острие топора зарылось в голове Маннергейма. Тело солдата стало валиться вперед, и Мышонок вытащил топор, как будто ошпаренный. А затем и сам Мышонок свалился коленями в грязь, и так остался, рот его был открыт, по подбородку стекала тонкая струйка слюны, пока Майкл не помог ему встать на ноги.

- Боже мой, - прошептал Мышонок. Он моргал, глаза у него были красные. - Я убил человека. - У него выступили слезы и побежали по щекам.

- Вы пока еще можете уйти, - сказал Майкл темнобородому пленному, поддерживая Мышонка, норовившего упасть.

- Я не чувствую себя сейчас способным бежать, - был получен ответ. Человек посмотрел на свинцовое небо. - Может быть, завтра. Вы езжайте. Мы им скажем... - Он запнулся, его осенило. - Мы скажем, что напал десант союзников, - сказал он, и мечтательно улыбнулся.

Майкл, Мышонок и Гюнтер с Дитцем оставили пленных позади. Они прошли пешком вдоль дороги, держась края леса, и через полмили нашли свой фургон с сеном. Лошадь спокойно щипала траву на росистой лужайке.

Они как можно скорее поехали прочь, и черный дым, как знамена разрушения, теперь застилал горизонт как с запада, так и с востока. Мышонок сидел, уставившись куда-то в пространство. Губы его шевелились, но беззвучно, он упорно пытался избавиться от назойливо не исчезающего в голове образа юного солдатика, который, целясь, стоял перед ним до того, как он убил его. Все хлебнули шнапса из бутылок, не разбившихся при стрельбе, потом спрятали их обратно под сено. В такое время спиртное было бесценной вещью.

Они ехали, и с каждым оборотом колес становились все ближе к Берлину.

 

* * *

 

Глава 37

Париж Майкл видел при солнечном свете, на Берлин он смотрел в сером сумраке.

Это был огромный, расползшийся город. Он пах землей и чем-то острым, как погреб, надолго скрытый от солнечного света. Он тоже был древним, его массивные здания были такого же серого оттенка. Майкл подумал о каменных надгробиях сырого кладбища, где буйно расплодились смертоносные грибы.

В районе Шпандау они переехали реку Хафель, и на другой стороне их тут же вынудила уступить дорогу колонна автофургонов и грузовиков, направляющихся на запад. С реки Хафель дул холодный ветер, хлопавший нацистскими флагами на фонарных столбах. Мостовая растрескалась от гусениц танков. Над городом расползались струйки черного дыма из труб, ветер закручивал их вопросительными знаками. Каменные стены располагавшихся ярусами домов были украшены выцветшими плакатами и лозунгами, вроде: "Помните о героях Сталинграда!" "Вперед на Москву!" "Германия победоносна сегодня, Германия будет победоносна завтра". Эпитафии на надгробиях, подумал Майкл. Берлин был кладбищем, полным призраков. Конечно, были люди на улицах, и в автомобилях, и в цветочных лавках, и в кинотеатрах, и в парикмахерских, но там не было жизни. Берлин не был городом улыбок, и Майкл заметил, что люди здесь постоянно озирались, в страхе перед тем, что надвигалось с востока.

Гюнтер провез их по элегантным улицам района Шарлоттенбург, где здания были такого архитектурного стиля, навеять который могли только пивнушки, мимо замков, в которых жили не менее фантастические герцоги и бароны, по направлению к истощенному войной внутреннему городу. Дома ярусами были нагромождены как попало, кругом были мрачно выглядевшие строения с маскировочными занавесками в окнах; это были улицы, над которыми герцоги и бароны власти не имели. Майкл отметил нечто странное: кругом были только пожилые люди и дети, ни одного молодого лица, не считая солдат, проносившихся мимо в грузовиках и на мотоциклах, и тех людей, у которых были молодые лица, но старые глаза. Берлин был в трауре, потому что его молодость умерла.

- Нам нужно доставить моего друга домой, - сказал Майкл Гюнтеру.Я ему обещал.

- Мне было приказано доставить вас в безопасное место. Именно туда я и направляюсь.

- Пожалуйста, - проговорил Мышонок, голос у него дрожал. - Пожалуйста... мой дом отсюда недалеко. Это в районе Темпельгоф, около аэропорта. Я вам покажу дорогу.

- Сожалею, - сказал Гюнтер. - Мне было приказано...

Майкл положил руку Гюнтеру на шею. Гюнтер был хорошим попутчиком, и Майкл не хотел с ним спорить, но и не собирался менять свои планы. - Я меняю приказ. Мы поедем в безопасное место после того, как мой друг попадет домой. Или делайте так сами, или дайте вожжи мне.

- Вы не знаете, какому подвергаетесь риску! - огрызнулся Дитц.И, к тому же, подвергаете нас! Из-за вас мы потеряли товарища!

- Тогда можете слезать и идти пешком, - сказал ему Майкл. - Давайте, слезьте.

Дитц заколебался. Он тоже не был коренным жителем Берлина. Гюнтер тихо сказал: - Дерьмо, - и хлопнул вожжами. - Ладно. Где в Темпельгофе?

Мышонок с радостью сказал ему адрес, и Майкл убрал руку с шеи Гюнтера.

Почти перед указанным местом им стали попадаться разбомбленные здания. Тяжелые американские бомбардировщики Б-17 и Б-42 сбросили здесь свой груз, развалины иногда почти перекрывали улицы. Некоторые здания теперь уже и вовсе нельзя было узнать - горы камня и дерева. Другие были расколоты или с огромными брешами от взрывов бомб. Дымный туман низко стелился по улицам. Здесь сумрак был еще гуще, в сумерках красное нутро догоравших куч мусора светилось как огни подземного царства мертвых.

Они проехали совсем недавние руины, где местное население с мрачными лицами и в мрачных одеждах копалось в развалинах. Языки пламени лизали упавшие балки, пожилая женщина рыдала, а старик пытался ее успокоить. Под покрывалами вдоль истрескавшейся мостовой были с немецкой аккуратностью ровно уложены тела. - Убийцы! - крикнула пожилая женщина, но смотрела ли она в небо или в сторону канцелярии Гитлера в сердце Берлина, Майкл не мог определить. - Да накажет вас Бог, убийцы! - прокричала она, а потом опять зарыдала, прикрыв лицо ладонями, не в силах вынести вида развалин.

Далее перед фургоном простиралась картина уничтожения. По обеим сторонам улицы дома были взорваны, сожжены или просто разрушены. Слоями висел дым, слишком густой, чтобы ветер мог его рассеять. В небо торчала фабричная труба, но сама фабрика была словно бы раздавлена, как гусеница под кованым башмаком. Развалины здесь совсем перекрыли улицу, так что Гюнтеру пришлось искать другой путь к южной части Темпельгофа. Чуть западнее яростно ревел огромный пожар, к небу вздымались красные языки. Бомбы, должно быть, падали этой ночью, - подумал Майкл. Мышонок сидел, осунувшийся, глаза у него были остекленелыми. Майкл хотел было коснуться плеча маленького человечка, но отвел руку. Сказать для утешения было нечего.

Гюнтер нашел названную Мышонком улицу и вскоре остановил фургон возле дома с указанным номером.

Стоявшие ярусами дома были из красного кирпича. Пожара здесь не было, зола остыла, ветер крутил ее у лица Мышонка, когда он слез с фургона и встал там, где были ступени к входной двери.

- Это не тот! - сказал Мышонок Гюнтеру. Лицо его было гладким от холодного пота. - Это не тот дом.

Гюнтер не отвечал.

Мышонок уставился на то, что прежде было его домом. Две стены и большая часть перекрытий рухнули. Лестница была страшно изуродована и шла по зданию наверх, как сломанный хребет. Возле обгоревшего по краям пролома, где прежде была парадная дверь, располагался предупреждающий знак: "Опасно! Проход запрещен!". На нем стояла печать инспектора по жилым строениям нацистской партии. Мышонку ужасно захотелось рассмеяться. Боже мой! - подумал он. Я прошел такой длинный путь, а мне запрещают войти в собственный дом! Он увидел среди обломков дома осколки разбитой синей вазы и вспомнил, что в ней когда-то стояли розы. Слезы стали жечь ему глаза. - Луиза! - закричал он, и звук этого страшного крика заставил Майкла вздрогнуть. - Луиза! Отзовись!

В поврежденном доме напротив, через улицу, открылось окно, из него высунулся старик. - Эй! - позвал он. - Кого вы ищите?

- Луизу Маусенфельд! Вы знаете, где она и дети?

- Все тела уже увезли, - сказал, пожав плечами, старик. Мышонок никогда его раньше не видел, в той квартире прежде жила молодая пара. - Пожар здесь был ужасный. Видите, как обгорели кирпичи? - Он для выразительности постучал по одному из них.

- Луиза... две маленькие девочки... - Мышонок зашатался, мир, жестокий Ад, закружился вокруг него.

- Муж ее тоже погиб, где-то во Франции, - продолжал старик. - Так мне, по крайней мере, говорили. А вы - родственник?

Мышонок не смог произнести ни слова, но все же ответил: криком муки, эхом отдавшимся между остатками стен. А потом, прежде чем Майкл успел спрыгнуть с фургона и остановить его, Мышонок побежал по идущей зигзагом лестничной клетке, обгоревшие ступени трещали у него под ногами. Майкл тут же бросился за ним, в царство пепла и тьмы, и услышал, как старик закричал: - Туда же нельзя! - а потом захлопнул окно.

Мышонок взбирался по лестнице. Левая нога у него провалилась на гнилой ступеньке, он выдрал ее и продолжил подъем. - Стой! - крикнул Майкл, но Мышонок не остановился. Лестничная клетка раскачивалась, кусок ограждения неожиданно оторвался и слетел вниз в кучу обломков. Мышонок на мгновение удержался, балансируя на краю, потом ухватился за перила с другой стороны и стал подниматься дальше. Он добрался до следующего этажа, примерно в пятнадцати футах над землей, и запнулся о груду обгоревших балок, еле держащиеся доски заскрипели под ним.Луиза! - закричал Мышонок. - Это я! Я пришел домой! - Он вошел в анфиладу комнат, обрезанных обрушением части строения, обнажившим имущество погибшей семьи: покрытую золой печь, побитую посуду и случайно оставшуюся целой чашку, чудом уцелевшую после сотрясения; то, что некогда было столом из сосновых планок, теперь обгорело до ножек; каркас кресла, пружины торчали, как вывалившиеся кишки; остатки обоев на стене, желтые, как пятна проказы, и на них - светлые прямоугольники, где когда-то висели картины. Мышонок прошел по маленьким комнатам, зовя Луизу, Карлу и Люсиль. Майкл не мог остановить его, да и не было смысла пытаться сделать это. Он поднялся вслед за ним и держался к нему поближе, чтобы попытаться успеть схватить его, если он провалится сквозь пол. Мышонок вошел туда, где была гостиная, в досках были прогоревшие места, где сверху падали горевшие обломки и проваливались ниже. Кушетка, на которой любили сидеть Луиза и девочки, теперь представляла собой путаницу обгоревших пружин. А пианино, свадебный подарок от стариков Луизы, было абстракцией из клавиш и струн. Но целым остался камин из белого кирпича, столько холодных вечеров согревавший Мышонка с его семьей. Уцелел и книжный шкаф, хотя в нем осталось лишь несколько книг. И его любимое кресло-качалка тоже выжило, хотя и сильно обгорело. Оно было все там же, где он его оставил. И тут Мышонок глянул на стену рядом с камином, и Майкл услышал, как он захрипел.

Мгновение Мышонок не шевелился, потом медленно прошел по трещавшему полу и подошел к вставленному в остекленную рамку Железному Кресту - награде сына.

Стекло в рамке треснуло. Не считая этого, Железный Крест не пострадал. Мышонок снял рамку со стены, держа ее благоговейно, и прочитал вписанное в удостоверение имя и дату смерти. Тело его задрожало, в глазах мелькнуло безумие. На бледных щеках над грязной бородкой показались два ярко-пунцовых пятна.

Мышонок запустил Железным Крестом в рамке в стену, осколки стекла разлетелись по комнате. Медаль, упав на пол, издала легкий звон. Он тут же кинулся к ней, схватил ее с пола и повернулся, с лицом, пунцовым от ярости, чтобы выбросить ее в разбитое окно.

Рука Майкла поймала кулак Мышонка и крепко сжала его. - Нет,твердо сказал он, - не выбрасывай ее.

Мышонок недоверчиво уставился на него, он медленно моргал, его мозговые шарики проскальзывали по смазке отчаяния. Он застонал, как ветер в развалинах его дома. А потом Мышонок поднял другую руку, сжал ее в кулак и двинул изо всех сил Майклу в челюсть. Голова Майкла метнулась назад, но он не отпустил руку Мышонка, как не пытался и защищаться. Мышонок ударил его второй раз, и третий. Майкл только смотрел на него, его зеленые глаза горели, а из разбитой нижней губы просочилась капелька крови. Мышонок завел кулак назад, чтобы ударить Майкла четвертый раз, но тут маленький человечек заметил, что челюсть Майкла напряглась, готовая принять удар. Все силы внезапно покинули Мышонка, мышцы его обмякли и ладонь раскрылась. Он слабо шлепнул ладонью зеленоглазого по лицу, а потом рука у него упала, глаза стали щипать слезы, колени подгибались. Он стал валиться на землю, но Майкл удержал его.

- Я хочу умереть, - прошептал Мышонок. - Я хочу умереть. Я хочу умереть. О, Боже, пожалуйста, дай мне...

- Вставай, - сказал ему Майкл. - Давай вставай.

Ноги Мышонка были как ватные. Ему хотелось на этот раз упасть и лежать так, пока молот Бога-громовержца не сокрушит землю. Он ощутил запах пороха от одежды другого человека, и этот горький аромат возродил в его памяти каждый страшный миг той схватки в соснах. Мышонок стал вырываться от Майкла и отшатнулся назад. - Не подходи ко мне! закричал он. - Будь ты проклят, не подходи ко мне!

Майкл ничего не сказал. Гроза подошла, и она должна прогреметь, чтобы затем утихнуть.

- Убийца! - взвизгнул Мышонок. - Зверь! Я видел твое лицо там, в деревьях. Я видел его, когда ты убивал тех людей! Немцев! Моих людей! Ты пристрелил того мальчишку и даже глазом не моргнул!

- Не до моргания было! - сказал Майкл.

- Тебе это доставляло удовольствие! - продолжал свирепеть Мышонок. - Тебе ведь нравится убивать, так?

- Нет. Не нравится.

- О, Боже... Иисусе... ты и меня тоже заставил убить. - Лицо Мышонка исказилось. Он чувствовал, будто его выворачивало наизнанку от внутренних позывов. - Тот молодой парень... Я его убил. Я убил его. Убил немца. О, Боже мой! - Он оглядел изуродованную комнату, и ему показалось, что он услышал крики своей жены и двух дочерей, они кричали, в то время как взрыв бомбы возносил их до небес. Где я был, думал он, когда бомбардировщики союзников сбрасывали смерть на самых любимых людей? У него даже не сохранилось их фотографий, все его бумаги, его бумажник и фотокарточки отобрали у него в Париже. Это было так жестоко, что он не удержался на ногах и упал на колени. Он стал рыться в куче обгоревшего мусора, отчаянно пытаясь найти хоть какуюто фотографию Луизы и детей.

Майкл тыльной стороной ладони вытер кровь с губы. Мышонок рылся среди обломков во всех помещениях своей квартиры, но Железный Крест по-прежнему держал в кулаке. - Что ты собираешься делать дальше? спросил Майкл.

- Это все ты сделал. Ты. Твои союзники. Их бомбардировщики. Их ненависть к Германии. Гитлер прав. Мир боится и ненавидит Германию. Я думал, что он сумасшедший, но он оказался прав. - Мышонок копался все глубже в обломках, фотокарточек не было, только пепел. Он обратил свой взор к обгоревшим книгам и стал искать фотографии, которые, бывало, стояли на полках. - Я предам тебя! Вот что я сделаю. Я предам тебя, а потом пойду в церковь и вымолю прощение. Боже мой!.. Я убил немца. Я убил немца своими собственными руками. - Он всхлипнул, и слезы потекли по его лицу. - Где фотографии? Ну где же фотографии?

Майкл опустился на колени в нескольких футах от него. - Тебе нельзя здесь оставаться.

- Здесь мой дом! - закричал Мышонок, с такой силой, что пустые оконные рамы задрожали. Глаза его покраснели и запали в орбиты. - Я здесь жил, - сказал он, на этот раз шепотом, сквозь комок в горле.

- Теперь здесь никто не живет, - Майкл встал. - Гюнтер ждет. Пора ехать.

- Ехать? Куда ехать? - Он был словно тот русский пленный, который не видел смысла в побеге. - Ты - британский шпион, а я - гражданин Германии. Боже мой... зачем я позволил уговорить себя на такое! У меня душа горит. О, Господи, прости меня!

- Именно из-за Гитлера упали те бомбы, которые уничтожили твою семью, - сказал Майкл. - Думаешь, никто не скорбел над мертвыми, когда нацистские самолеты бомбили Лондон? Думаешь, твоя жена и дети - единственные, чьи тела вытащили из развалин взорванного дома? Если думаешь так, то ты дурак. - Он говорил тихо и спокойно, но его зеленый глаз пронзительно смотрел на Мышонка. - Варшава, Нарвик, Роттердам, Седан, Дюнкерк, Крит, Ленинград, Сталинград. Гитлер усеял города трупами так далеко на север, юг, восток и запад, как только мог достать. Сотни тысяч, над кем скорбят. Повсюду многие люди, как и ты, плачут в развалинах. - Он покачал головой, ощущая смешанное чувство жалости и отвращения. - Твоя страна гибнет. Гитлер ее уничтожает. Но прежде, чем с ним будет покончено, он планирует уничтожить как можно больше людей. Твой сын, жена, дочери - кто они для Гитлера? Имели они для него какое-то значение? Не думаю.

- Заткни свой поганый рот! - Слезы блестели в щетине на подбородке Мышонка как фальшивые бриллианты.

- Я сожалею, что бомбы упали сюда, - продолжал Майкл. - Я сожалею, что они падали в Лондоне. Но когда к власти пришли нацисты и Гитлер начал войну, где-то просто обязательно должны были падать бомбы.

Мышонок не отвечал. Он не смог найти в мусоре никакой фотокарточки и сел на обгоревший пол, обхватив себя руками.

- У тебя здесь есть какие-нибудь родственники? - спросил Майкл.

Мышонок поколебался, потом покачал головой.

- Тебе есть куда уехать?

Еще одно покачивание головой. Мышонок шмыгнул носом и вытер влагу.

- Мне нужно завершить свою миссию. Если хочешь, можешь поехать со мной в безопасное место. Оттуда Гюнтер сможет вывезти тебя из страны.

- Мой дом здесь, - сказал Мышонок.

- Разве? - Майкл оставил этот вопрос висеть в воздухе, ответа на него быть не могло. - Если ты хочешь жить на кладбище, это твое дело. Если хочешь встать и поехать со мной, давай вставай. Я уезжаю.

Майкл повернулся к Мышонку спиной, прошел по изуродованным пожаром комнатам к лестнице и спустился на улицу. Гюнтер с Дитцем пили из бутылки шнапс, ветер становился более пронзительным. Майкл ждал рядом с входом в обгоревший дом. Он даст Мышонку две минуты, решил он. Если этот человек не выйдет, тогда Майкл будет решать, что делать дальше. Ему будет очень печально делать это. Но Мышонок знает слишком много.

Прошла минута. Майкл смотрел на детишек, копавшихся в куче почерневших кирпичей. Она нашли пару ботинок, и один из ребятишек погнался за другим. Потом Майкл услышал, как заскрипела лестница, и смог наконец расслабиться. Мышонок вышел из развалин на мрачный серый свет. Он посмотрел на небо, на окружающие дома так, будто увидел все это в первый раз.

- Ладно, - сказал он, голос его был усталым и бесцветным, распухшие глаза обведены красными кругами. - Я поеду с тобой.

Как только Майкл и Мышонок залезли обратно в фургон, Гюнтер хлестнул вожжами, и напрягшая задние ноги крестьянская лошадь тронулась. Дитц предложил Майклу шнапс, и Майкл отпил из бутылки, затем передал ее Мышонку. Маленький человечек покачал головой. Он задумчиво смотрел на свою правую ладонь. В ней лежал Железный Крест.

Майкл не знал, что бы он сделал, если бы Мышонок не вышел. Убил его? Вероятно. Он бы не задумался. Он был специалистом в грязных делах, и первым и самым главным для него была его миссия. Стальной Кулак. Франкевиц. Блок. Доктор Гильдебранд и газовое оружие. И, конечно, Гарри Сэндлер. Как все они взаимосвязаны и какой смысл имели нарисованные на зеленом металле пулевые отверстия?

Он должен выяснить это. Если ему это не удастся, то точно так же может не удаться вторжение союзников в Европе.

Он уселся, прислонившись спиной к борту фургона, и ощутил в сене рядом с собой автомат. Мышонок неотрывно смотрел на Железный Крест, завороженный тем, что такая маленькая холодная вещица должна стать последним, что имело какой-то смысл в его жизни. А потом стиснул награду в кулаке и положил ее в карман.

 

* * *

 

Глава 38

Явка располагалась в берлинском районе Нойкельн, месте с мрачными заводами и выстроенными в шеренги домиками, облепившими железнодорожные пути. Гюнтер постучал в дверь одного из таких домов, и ее открыл худой молодой человек с коротко подстриженными каштановыми волосами и лицом с выдававшейся челюстью, выглядевшим так, как будто оно никогда не знало улыбки. Дитц и Гюнтер последовали за своими подопечными в дом и вверх по лестнице на второй этаж, где Майкла и Мышонка ввели в гостиную и оставили одних. Спустя почти десять минут вошла женщина средних лет с волнистыми седыми волосами и принесла поднос с двумя чашками чая и нарезанным черным хлебом. Она ни о чем не спросила, и Майкл не стал спрашивать у нее. Они с Мышонком жадно уничтожили чай и хлеб.

Окна гостиной были закрыты маскировочными занавесками. Наверно через полчаса после того, как им подали чай с хлебом, Майкл услышал шум автомобиля, остановившегося снаружи. Он подошел у окну, чуть отодвинул занавеску и выглянул. Спускалась ночь, на улице не было ни одного фонаря. Дома были темными на фоне тьмы. Но Майкл разглядел черный "Мерседес", остановившийся у края тротуара, и увидел, как водитель вышел, обошел кругом и открыл дверцу с другой стороны. Сначала показалась красивая женская ножка, потом и она сама. Она глянула вверх, на полоску желтоватого света, пробивавшуюся сквозь край маскировочной занавески. Лица ее видно не было. Затем водитель захлопнул дверцу, и Майкл опустил занавеску на место.

Снизу послышались голоса: Гюнтера и какой-то женщины. Элегантный немецкий выговор, весьма рафинированный. В гласных звуках слышалась аристократичность, но в ней была странность, нечто такое, чему Майкл не мог дать точного определения. Он услышал, как кто-то поднялся по лестнице, услышал, как женщина взялась за ручку закрытой двери в гостиную.

Ручка повернулась, дверь открылась, вошла женщина без лица.

На ней была черная шляпа с вуалью, скрывавшей черты лица. В руках, обтянутых черными перчатками, она держала черный чемоданчик, а поверх темно-серого в полоску платья на ней был черный бархатный плащ. Но из-под шляпы выбивались золотистые кудри, густые белокурые волосы кольцами ниспадали на плечи. Женщина была стройной, высокой, примерно пяти футов десяти дюймов росту, и Майкл видел, как блестели сквозь вуаль ее глаза, когда она остановила свой взгляд на нем, потом перевела его на Мышонка и опять вернула к нему. Она закрыла за собой дверь. Майкл ощутил запах ее духов: нежный аромат корицы и кожи.

- Вы - тот самый человек, - сказала она светским немецким языком. Это была констатация факта, обращенная к Майклу.

Он кивнул. В ее акценте было что-то странное. Что же?

- Я - Эхо, - сказала она. Затем положила черный чемоданчик на стол и раскрыла его застежки. - Ваш попутчик - немецкий солдат. Что делать с ним?

- Я не солдат, - запротестовал Мышонок. - Я - повар. Был поваром, я имею в виду.

Эхо уставилась на Майкла, за вуалью черты ее лица оставались бесстрастными. - Что делать с ним? - повторила она.

Майкл понял, что она имела в виду. - Ему можно доверять.

- Последний человек, веривший, что можно доверять любому, уже мертв. Вы взяли на себя опасную ответственность.

- Мышонок... мой друг... и хочет выбраться из страны. Нельзя ли это устроить?

- Нет, - прервала Эхо. - Я не рискну ни одним из моих друзей, чтобы помочь вашему. Этот... - она быстро глянула на маленького человечка, и Майкл почти почувствовал, как она сжалась. - Этот Мышонок на вашей ответственности. Вы позаботитесь о нем сами, или придется мне?

Это была вежливая форма вопроса, убьет ли Майкл Мышонка сам или эту работу должны сделать ее агенты. - Вы правы, - согласился Майкл.Мышонок - на моей ответственности, и я о нем позабочусь. - Женщина кивнула. - Он едет со мной, - сказал Майкл.

Наступило молчание: ледяное молчание. Потом: - Невозможно.

- Нет, возможно. В Париже я зависел от Мышонка, и сюда он приехал ради меня. Так что лично для меня - он человек проверенный.

- Но не для меня. И уж, в таком случае, вы тоже. Если вы отказываетесь выполнить свою работу в соответствии с правилами, я отказываюсь с вами работать. - Она застегнула чемоданчик и направилась к двери.

- Тогда мне придется действовать без вас, - сказал Майкл. И тут его осенило, в чем загадочность ее акцента. - Как бы то ни было, я не нуждаюсь в том, чтобы мне помогали янки.

Она остановилась, рука в перчатке замерла на ручке двери. - Что?

- Помощь янки. Я в ней не нуждаюсь, - повторил он. - Вы американка, не так ли? Это - в вашем акценте. Немцы, которые работают с вами, должно быть, залили уши свинцом, если не слышат его.

Казалось, это ее задело. Эхо ледяным голосом сказала: - К вашему сведению, братишка, немцы знают, что я родилась в Штатах. Сейчас я гражданка Берлина. Вы этим удовлетворены?

- Это ответ на мой вопрос, но вряд ли он меня удовлетворяет.Майкл слегка улыбнулся. - Думаю, наш общий друг в Лондоне дал вам все сведения обо мне. - За исключением, конечно же, того, что касалось способности бегать на четырех конечностях. - Я хорошо умею делать то, что делаю. Как я уже сказал, если вы отказываетесь мне помогать, мне придется выполнять эту работу самостоятельно...

- Вы погибнете, пытаясь сделать это, - прервала его Эхо.

- Может быть. Но наш общий друг должен был сообщить вам, что моим словам можно верить. Иначе я бы погиб уже в Северной Африке. Если я говорю, что отвечаю за Мышонка, то так оно и есть. Я о нем позабочусь.

- А кто позаботится о вас?

- На этот вопрос у меня ответа спрашивать не нужно, - сказал Майкл.

- Подождите минуточку! - встрял Мышонок, глаза у него все еще были распухшими от слез. - Может, и мне позволите сказать пару слов на этот счет? Может, я вовсе не хочу, чтобы обо мне заботились? Кто, черт побери, просит вас об этом? Клянусь Богом, в психушке мне было гораздо лучше! Тех психов все-таки можно было как-то понимать, когда они о чем-то говорили!

- Сиди спокойно! - огрызнулся Майкл. Мышонок сейчас был на волосок от пули палача. Маленький человечек шепотом выругался, Майкл снова обратил взор к женщине под вуалью. - Мышонок уже помог мне. Он может помочь мне снова. - Эхо презрительно фыркнула. - Не затем я приехал в Берлин, чтобы прикончить здесь человека, который рисковал ради меня жизнью, - взорвался Майкл.

- А... прикончить? - дыхание Мышонка сбилось, когда ему представилась вся картина.

- Мышонок едет со мной, - Майкл уставился на вуаль. - Я о нем позабочусь. А когда моя миссия закончится, вы поможете нам обоим выбраться из Германии.

Эхо не ответила. Пальцы ее постукивали по чемоданчику, в то время как в голове ее прокручивались колесики.

- Ну? - подтолкнул Майкл.

- Если бы наш общий друг был здесь, он бы сказал, что вы ведете себя очень глупо, - сделала она еще одну попытку, но только убедилась, что грязный зеленоглазый мужчина, стоявший перед ней, утвердился в своем решении и его теперь не переубедишь. Она вздохнула, покачала головой и снова положила чемоданчик на стол.

- Что происходит? - испуганно спросил Мышонок. - Меня собираются убить?

- Нет, - сказал ему Майкл. - Ты всего лишь поступил сейчас на работу в британскую разведку. - Эхо раскрыла чемоданчик, полезла в него и вынула папку с досье. Она протянула его Майклу, но после того, как тот взял его, поднесла свою руку к носу. - Боже, ну что за запах?!

Майкл раскрыл папку. Внутри были листы машинописи, подробное описание на немецком биографии барона Фридриха фон Фанге. Майкл не мог сдержать улыбки. - Кто это придумал?

- Наш общий друг.

Конечно, подумал он. В этом явно чувствовалась рука человека, с которым он в последний раз встречался как с шофером по фамилии Мэллори. За один день от фермера, разводящего свиней, в бароны. Из грязи в князи. Не так уж плохо, даже для страны, где титул можно купить за деньги.

- Семья эта достаточно реальная. Она входит в список немецкого высшего общества. Но хотя теперь у вас появился титул, - сказала Эхо,от вас все еще пахнет фермером, разводящем свиней. Здесь вот кое-какая информация, которую вы запрашивали. - Она дала ему другое досье. Майкл просмотрел машинописные странички. Камилла шифром радировала Эхо его запрос, а Эхо проделала великолепную работу, собрав подробные сведения о полковнике СС Эрихе Блоке, докторе Густаве Гильдебранде и заводах Гильдебрандов. Здесь были и, смутные, но различимые черно-белые снимки обоих этих людей. Она приложила еще и машинописную страницу сведений о Гарри Сэндлере с фотографией охотника на крупную дичь, сидящего за столом в окружении нацистских офицеров с темноволосой женщиной на коленях. На плече у него сидел, вцепившись когтями, сокол с глазами, закрытыми клобучком.

- Вы очень хорошо все подготовили, - сделал ей комплимент Майкл. От вида жесткого улыбающегося лица Гарри Сэндлера все в нем напряглось. - Сэндлер сейчас еще в Берлине?

Она кивнула.

- Где?

- Наше первое условие, - напомнила она ему, - не трогать пока Гарри Сэндлера. Вам достаточно знать, что в ближайшее время Гарри из Берлина не уедет.

Конечно, она была права: сначала Стальной Кулак, а потом Сэндлер. - А как насчет Франкевица? - спросил он.

Это тоже было в вопросах, переданных Камиллой. - Я знаю его адрес. Он живет возле парка Виктория, на Катсбахштрассе.

- И вы меня туда отвезете?

- Завтра... даже сегодня вечером, я думаю, вам следует заняться изучением этих сведений и своей биографии. - Она жестом указала на досье на фон Фанге. - И, ради Бога, отмойтесь и побрейтесь. В Рейхе не бывает баронов от свиней.

- А как же я? - Мышонок выглядел оскорбленным. - Мне-то что, черт побери, полагается делать?

- Действительно, что? - спросила Эхо, и Майкл почувствовал, что она внимательно его рассматривает.

Он пробежался по основным сведениям из биографии барона фон Фанге. Земельные владения в Австрии и Италии, фамильный замок на реке Саарбрюкен, конюшня с породистыми лошадьми, гоночные автомобили, дорогая одежда от лучших портных: весьма заурядный набор для привилегированного человека. Майкл оторвался от чтения. - У меня будет камердинер, - сказал он.

- Кто? - пискнул Мышонок.

- Камердинер. Некто, кто будет заботиться о дорогих платьях, которые мне положено иметь. - Он повернулся к Эхо. - Кстати, а где эти самые платья? Надеюсь, вы не предполагаете, что я буду играть роль барона в рубашке, пропитанной свинячим дерьмом?

- Не беспокойтесь, об этом позаботятся. И о вашем камердинере тоже. - Она могла бы сейчас слегка улыбнуться, но из-за вуали судить об этом было трудно. - Мой автомобиль приедет за вами сюда в девять ноль-ноль. Водителя зовут Вильгельм. - Она закрыла чемоданчик и прижала его к бедру. - Надеюсь, на сегодня у нас все? Да? - Не дожидаясь ответа, она пошла к двери, ноги у нее были длинные, элегантные.

- Одну минуту, - сказал Майкл. Она остановилась. - Как долго, повашему, Сэндлер планирует оставаться в Берлине?

- Для того, чтобы знать о подобных вещах, барон фон Фанге, я и нахожусь в Берлине. Эрих Блок тоже в Берлине. И это вовсе не чудесное совпадение: оба, Блок и Сэндлер, являются членами Бримстонского клуба.

- Бримстонский клуб? Что это такое?

- О... - тихо сказала Эхо. - Вы это узнаете. Доброй ночи, джентльмены.

Она открыла дверь, закрыла ее за собой, и Майкл слушал, как она спускалась по лестнице.

- Камердинер, - Мышонок брызгал слюной. - Что, черт побери, я могу знать про то, как быть этим проклятым камердинером? За всю жизнь у меня было только три костюма!

- Камердинер - это человек, которого видят, но не слышат. Будь все время осторожным - и мы сможем убраться из Берлина, не попортив собственной шкуры. Именно это я имел в виду, когда сказал, что ты поступил на службу в разведку. Пока ты со мной, я тебя опекаю, но от тебя требуется делать то, что я скажу. Понял?

- Проклятье, нет. Что мне следует сделать, чтобы выдернуть свою задницу из этой щели?

- Ну, это достаточно просто. - Майкл услышал, как завелся мотор "Мерседеса". Он подошел к окну, слегка отодвинул занавеску и понаблюдал, как автомобиль скрылся в ночи. - Эхо хочет тебя убить. Могу предположить, что на это ей хватит одной пули.

Мышонок притих.

- Ночью у тебя будет время подумать об этом, - сказал Майкл. - Если будешь делать так, как я буду говорить, то сможешь выбраться из этой страны, которая станет трупом, когда сюда ворвутся русские. Если нет... - Он пожал плечами. - Решать тебе.

- Имею выбор: или получить пулю в голову, или мне в гестапо прижгут каленым железом яйца!

- Я сделаю все, чтобы наверняка такого не случилось, - сказал Майкл, зная, что если гестапо их схватит, раскаленное докрасна железо, приложенное к яйцам, будет самой милостивой из пыток.

В гостиную вошла седоволосая женщина и проводила Майкла и Мышонка вниз по лестнице, через дверь сзади дома и еще несколько ступеней в оплетенный паутиной подвал. Керосиновая лампа мигала, освещая крысиные чуланчики, по большей части пустые или забитые ломаной мебелью и другим хламом. Они дошли до винного погреба, где ждали двое мужчин, эти мужчины сдвинули в сторону большую полку с бутылками, открыв квадратный проем в кирпичной стене. Майкл с Мышонком последовали за женщиной по туннелю в подвал другого дома - тут комнаты были светлые и чистые, и в них - ящики с гранатами, автоматами и патронами к пистолетам, взрыватели, чеки и тому подобное. Седовласая женщина ввела Майкла и Мышонка в большое помещение, где за швейными машинками работали несколько мужчин и женщин.

По стенам помещения проходили полки с одеждой - в основном немецкая военная форма. С них сняли мерки, подобрали для них костюмы и рубашки и пометили, где подправить, для барона и его камердинера извлекли корзину с обувью, чтобы перемерить ее. Женщины, снявшие размеры с Мышонка, кудахтали и раздражались от того, что им всю ночь придется укорачивать брюки, рубашки и рукава пиджаков. Появился мужчина с ножницами и бритвой. Еще кто-то принес ведра с горячей водой и брусками грубого хозяйственного мыла, от которого сошли бы бородавки и у жабы. Под щелканье ножниц, с помощью бритвы и мыла Майкл Галатин который не был новичком в превращениях - приобрел совершенно новую личину. Но по мере превращения ему вспомнился аромат кожи с корицей, и он обнаружил, что задумался о том, какое же лицо было под вуалью?

 

* * *

 

Глава 39

Черный "Мерседес" прибыл точно в назначенные девять часов утра. Был такой же сумрачный день, солнце спряталось за густыми серыми тучами. Нацистское командование такой погоде радовалось: когда смыкались тучи, бомбардировщики союзников ограничивали свою деятельность.

Двое мужчин, появившиеся из домика возле железнодорожных путей, разительно отличались от тех, которые вошли в него прошлым вечером. Барон фон Фанге был чисто выбрит, черные волосы аккуратно уложены, из глаз исчезла усталость; на нем был серый костюм с жилетом, светло-голубая рубашка с узким в полоску галстуком и серебряной булавкой. На ногах начищенные черные туфли, на плечи накинут бежевый плащ из верблюжьей шерсти. Черные замшевые перчатки довершали его облик. Было вполне очевидно, что его одежда сшита на заказ. Его камердинер, низенький полноватый человек, был также чисто выбрит и аккуратно подстрижен, чего нельзя было сделать с его неприлично большими ушами. На Мышонке был темно-синий костюм и одноцветный черный галстук-бабочка. Он выглядел совершенно несчастным: воротник рубашки у него был накрахмален до состояния ошейника, а новые сиявшие черным туфли сдавливали ступни как кандалы. К тому же ему пришлось освоить одну из обязанностей камердинера: носить чемодан из телячьей кожи, набитый платьями барона и своими. Но когда Мышонок помогал упаковывать чемодан, который подносил сейчас от дома до багажника "Мерседеса", то невольно благодарил портных за их внимательность к мелочам: все рубашки барона были помечены его монограммой, и даже на чемодане был вензель "ФФФ".

Майкл уже распрощался с Гюнтером, Дитцем и другими. Он уселся на заднее сиденье "Мерседеса". Когда Мышонок полез на заднее сиденье, Вильгельм - широкоплечий мужчина с нафабренными седыми усами - сказал: "Слуги ездят на переднем сиденье", - и резко захлопнул заднюю дверцу перед носом Мышонка. Мышонок, ворча себе под нос, занял место спереди. Майкл услышал, как в кармане маленького человека звякнул Железный Крест. Затем Вильгельм запустил мотор, и "Мерседес" мягко отчалил от бордюра.

Передние и задние места разделялись стеклянной перегородкой. Майкл ощущал в автомобиле запах Эхо, которым тот был пропитан. Автомобиль был безупречно вылизан: ни платка, ни клочка бумаги - ничего, что могло бы намекнуть на личность Эхо. Так Майкл думал до тех пор, пока не открыл блестящую металлическую пепельницу позади сиденья водителя. В ней не было ни пылинки пепла, но был обрывок зеленого билета. Майкл получше вгляделся в надпись на нем: "кино электра". Кинотеатр "Электра". Он вернул обрывок на место, закрыл пепельницу. Потом открыл маленькую шторку на петлях между собой и Вильгельмом: - Куда мы едем?

- У нас два пункта назначения, сударь. Первый - посещение художника.

- А второй?

- Ваши апартаменты, пока вы находитесь в Берлине.

- Дама к нам присоединится?

- Вероятно, сударь, - сказал Вильгельм, и больше ничего.

Майкл закрыл шторку. Он посмотрел на Мышонка, занятого попытками пальцами растянуть воротничок. Этой ночью, когда они спали в одной комнате, Майкл слышал, как Мышонок всхлипывал. Среди ночи Мышонок вылез из своей постели и долго стоял в темноте у окна. Майкл слышал тихое позвякивание Железного Креста, который Мышонок крутил в руке. Потом, спустя некоторое время, Мышонок глубоко вздохнул, шмыгнул носом и заполз назад под одеяло. Звяканье Железного Креста прекратилось, Мышонок заснул, сжимая медаль в кулаке. Теперь, по крайней мере на время, его душевный кризис прошел.

Вильгельм был замечательным водителем, и это было хорошо, потому что улицы Берлина представляли собой кошмар из телег, армейских грузовиков, танков и трамваев, приправленный еще и кучами гниющего мусора. Пока они ехали по направлению к дому Тео фон Франкевица, на стекло начал накрапывать слабенький дождик, а Майкл в уме перебирал все то, что узнал из досье.

В отношение Эриха Блока ничего нового там не было; этот человек был фанатично предан Гитлеру, истый член нацистской партии, чья деятельность с тех пор как он покинул концлагерь Фалькенхаузен была покрыта завесой секретности. Доктор Густав Гильдебранд, сын немецкого пионера в области создания газового химического оружия, имел поместье вблизи Бонна, возле которого размещались заводы Гильдебрандов. Но тут было кое-что новое: у Гильдебранда был еще дом и лаборатория на острове Скарпа, примерно в тридцати милях от Бергена в Швеции. Для загородного дома, пожалуй, было слишком далеко ездить из Бонна. А как зимнее жилище... нет, зимы так далеко на севере были слишком долгими и суровыми. Так почему же Гильдебранд работал в столь изолированном месте? Наверняка он мог бы найти себе и более идиллическое место. Это заслуживало пристального внимания.

Вильгельм медленно вел автомобиль вдоль парка Виктория, а дождь поливал деревья с набухшими почками. Они попали в еще один район стоявших рядами домов и мелких лавочек, под зонтиками спешили пешеходы.

Майкл еще раз открыл шторку. - Нас там будут ждать?

- Нет, сударь. В полночь герр фон Франкевиц был дома; мы узнаем, там ли он еще.

Вильгельм повел так, что "Мерседес" едва полз по улице. Высматривает условный знак, подумал Майкл. Он увидел женщину, подрезавшую розы в окне цветочного магазина, и мужчину, который стоял в дверях, пытаясь раскрыть неподдававшийся зонтик. Женщина поставила розы в стеклянную вазу и выставила их в окне, а мужчина раскрыл зонтик и вышел. Вильгельм сказал:

- Герр Франкевиц дома, сударь. Его квартира в этом доме. - Он показал на строение из серого кирпича справа. - Квартира номер пять, на втором этаже. - Он притормозил "Мерседес". - Я проеду еще один квартал. Удачи вам, сударь.

Майкл вылез, поднял воротник, защищаясь от дождя. Мышонок тоже полез было идти с ним, но Вильгельм удержал его за руку. - Барон идет один, - сказал он, Мышонок стал сердито вырываться, но Майкл сказал ему: - Все правильно. Оставайся в автомашине, - а затем зашагал к бордюру и в дом, указанный Вильгельмом. "Мерседес" проехал дальше.

Внутри дома пахло как в сыром склепе. На стенах были нацистские лозунги и призывы. Майкл увидал, что что-то в сумраке проскочило мимо. Был ли это кот или очень крупный грызун, разобрать было трудно. Он поднялся по лестнице и нашел потускневшую цифру "5".

Он постучал в дверь. Где-то ниже в коридоре захныкал ребенок. Голоса, мужской и женский, усилились и смешались в споре. Он опять постучал, нащупывая двухзарядный короткоствольный дамский пистолетик в кармане жилетки: подарок гостеприимных хозяев. Ответа не было. Он забарабанил кулаком в третий раз, начиная думать, не перепутал ли Вильгельм условный знак.

- Уходите, - послышался мужской голос с другой стороны двери. - У меня нет денег.

Это был усталый задыхающийся голос. Голос кого-то, чье дыхание было явно нездоровым. Майкл сказал: - Герр фон Франкевиц. Мне нужно поговорить с вами, пожалуйста.

Молчание. Потом: - Уходите. Я не могу разговаривать.

- Это очень важно.

- Я сказал, у меня нет денег. Пожалуйста... не беспокойте меня. Я болен.

Майкл услышал удалявшиеся шаги. Он сказал: - Я приятель вашего друга в Париже. Любителя оперы.

Шаги смолкли.

Майкл ждал.

- Я не знаю, о ком вы говорите, - прохрипел Франкевиц, стоявший близко к двери.

- Он говорил мне, что вы недавно делали несколько рисунков. Некую работу на металле. Я бы хотел обсудить ее с вами, если можно.

Следующая пауза была продолжительной. Фон Франкевиц был или очень осторожным, или очень запуганным человеком. Потом Майкл услышал звуки отпираемых запоров. Задвижка была отодвинута, дверь открылась на два дюйма. В проеме появился кусок белой мякоти лица, подобно лику призрака, возникшего из подземелья. - Кто вы? - прошептал Франкевиц.

- Я совершил долгий путь, чтобы увидеть вас, - сказал Майкл.Можно войти?

Франкевиц был в нерешит