Ад

Глава 1

Первое, что я понял - это то, что мне невыносимо жарко. Горячий, раскаленный воздух обволакивал меня со всех сторон, казалось, что я горю, горю заживо и, открыв глаза, увижу только собственные обгоревшие кости, но... С трудом, разлепив припухшие веки, я увидел, что не только абсолютно цел, но и что на моей коже не выступило ни капельки пота. Вроде я раньше потел в подобной ситуации, но сомневался, были ли "подобные", к тому же мои воспоминания ловко уворачивались, не давая моим мыслям зацепиться за что-либо.

- Блин, не помню ни фига, - пробормотал я.

- А тебе это и не нужно! - услышал я незамедлительный ответ и премерзкое хихиканье.

Я повертел головой, насколько позволяла режущая боль, и увидел, что нахожусь в огромной пещере, потолок которой утопает во мраке, уходя ввысь на головокружительную высоту, а стены... Ох, на стены лучше не смотреть, они состояли из частей человеческих тел. Куски ног и рук с обломанными пальцами, намотанные на них же кишки, грязные волосы. С некоторых еще стекала струйками до омерзения алая кровь, некоторые гнили, некоторые ссохлись, их почерневшие останки рассыпались под струями горячего воздуха.

Сам я, абсолютно голый, лежал на каменном полу. Надо мной появилась рогатая ухмыляющаяся морда, и я отпрянул, заорав.

Вскочив на ноги, я сунулся в одну сторону, в другую, в третью, но повсюду были только эти ужасные стены. Я повернулся к рогатому чудовищу, прикрывая низ живота. Он хихикал не переставая. Он здорово походил на человека, только из-под грубых, мешковатых штанов торчали копыта, мускулистый торс и клыкастое лицо были сероватого оттенка и рога... Острые и прямые как у козла. На поясе у него висели фляга и нож.

- Т-ты чт-то? Ч-черт?! - от страха я начал заикаться.

- Сам ты черт. Я просто бес. Я должен тебя сопровождать, - он усмехнулся, сверкнули клыки, - Одевайся! - он швырнул мне какую-то тряпку.

Я развернул ее и увидел пижаму с номером ZT994666.

- Давай, пошевеливайся, у меня кроме тебя еще работы полно.

- А ччто это за нномер?

- Ты прибыл таким по счету. Тебе интересный номер достался, на 666 кончается. Хорошее число!

- Это я в аду, да? - я не помнил прошлую жизнь до этого момента, но что такое ад и для чего он я в общих чертах знал. Сама мысль о том, что я здесь, здорово пугала. Меня ждут страшные муки? Да, конечно же! А что еще здесь делают с такими как я?! По головке гладят?

- Ну а где ж, по-твоему? Если в чистилище тебя отрядили сюда, значит грешен! Вот вы все думаете, святоши вы такие что ли? Почему же нас в ад орете, да мы не заслужили, мы покаялись! Много вас таких! Особо меня школьный учитель сразил, тот, которого я до тебя сопровождал. Приходит, значит, на урок, на учеников орет, двойки ни за что ставит, наказывает разно. А то, что ни один из тех, что учился у него, нормальным человеком не стал и знать не хочет! Вырастил, знаешь кого? Тунеядцев, душегубцев, наркоманов, подонков да отморозков, что людей за куски гавна считают. Говорит, они заслужили. Может и так, только не его это дело - карать. А домой приходит - молится. Каждый день молился, в церковь как в сортир ходил. "Я в Бога верю", - говорит, ну я тоже верю, и что? - он захохотал. Смех его был обычным, так сказать, человеческим, только каким-то неуместным среди этих стен.

- Ой, смотрите-ка, он верит, надо же! А сколько он жизней загубил? И ты все туда же. Ты ж сейчас думаешь - почему? Ы-ы-ы, ну почему сюда? - он усмехнулся.

- Да, нет. Я просто не помню...

- Не помнишь чистилище?! Странно. Жизнь свою ты мог забыть, да. Но там бы тебе напомнили. И Приговор тоже... Ох, нет, не мне с тобой возиться, отведу к начальству - пусть сами с тобой разбираются. А мое дело маленькое.

Я подумал, а вдруг они ошиблись и вдруг... Вдруг мне... В РАЙ!

- Ой, вот только не надо мне этой надежды, я же все чувствую, сказал же - если здесь, значит грешен.

Мы шли по каменному полу, туда, откуда шел поток горячего воздуха. Позади, вверху и впереди был непроницаемый мрак, лишь ужасные стены слабо светились, неизвестно отчего. Бес все не умолкал:

- Ты не обращай внимания на стены, - эта фраза заставила меня наоборот, заострить на них внимание, да и взгляду цепляться было просто не за что, - Они специально сделаны, чтобы сразу в дрожь бросало.

По моей спине пробежал холодок.

- Ты погоди, ты еще стонов не слышал! Ближе к Воротам грешники вмурованы, их послушаешь... ммм... Душа прям радуется, как они мучаются! Хотя, какая у меня душа, так, выражение, у вас же и нахватался. Здесь все кто имеет душу - мучается, ну или почти все. Некоторых прощают. На время. Ох, как другим завидно! Умел бы ты чувствовать, как я, сплясал бы!

- А как еще пытают? - мне было очень интересно, какая же кара ждет меня.

- По разному. На этот вопрос я люблю отвечать, потому что вы начинаете, по настоящему, боятся. Некоторые ведь до последнего думают, что они спят, или это происходит не с ними, не хотят верить. Таких пытать даже интересно, они с таким удивлением и недоумением потом смотрят на тебя, что смешно становится до коликов! - он говорил об этом так, будто я не грешник, а турист какой. Может, меня будут варить в котле? Я попытался вспомнить, какую температуру выдерживал, но не смог. Или же классический вариант - вечное пламя?

- Ты думаешь, что тебя там ждет? Да ты не волнуйся заранее - несомненно - самое худшее!

- Спасибо, успокоил, - вздохнул я.

- Да на здоровье, это моя работа! Некоторые, вон, пишут заявления, и сами выбирают себе пытку. Ха, смешно потом смотреть, как они упрашивают поменять наказание. Одному двести восемь раз меняли, достал он всех, только каждое следующее ему хуже предыдущего казалось. Пытать, правда, тебя будут уже другие. Вот те - черти. Но ты им только попробуй, скажи - "Черт", так потом увидишь, с каким усердием они тебя охаживать начнут! Они от тебя потом день и ночь не отойдут, все самые изощренные пытки про тебя будут, - он опять хихикал. Меня это начинало здорово злить, но от этого он улыбался еще шире.

- Хорошо с тобой. Страх, немного зависти, злоба, раздражение... Хотелось бы больше, но и так уже пойдет.

Меня пугала и бесила его откровенность, но я заставил себя успокоиться, я же в аду, здесь так положено обращаться с грешниками. Если, конечно, они не ошиблись. Эх, надежда всегда есть!

- А ошибались часто? В чистилище в этом?

- На моей памяти - никогда, - мое сердце упало, - Была, правда, одна. Чары на нее напустили и душу в ад отправили. Говорят, тело ее живет еще. Ведьмины проделки. Да и у нас еще много чего говорят, и не всему верить можно. Но мы - истинные фанаты своего дела, так же как и других "радушно" приняли и внимания ее даже больше уделяли, фигура-то приметная! Мучилась она, а потом ее перевели - куда, один черт знает! - он хихикнул.

К этому я уже начал привыкать, но вот эта девушка...

- А ты не знаешь, может, я тоже жив там?...

Он захохотал. Воздух слабо загудел под звуками, несущимися из его луженой глотки. Такого дикого, неприятного смеха я не слышал никогда, пусть я не помнил свою жизнь, но такое забыть было б невозможно.

- Да, конечно, мой родной! - его смех раскатами прогрохотал по пещере и глухим эхом возвращался обратно, - Ты че, мужик?! Ты, никак, думаешь от кары избавиться? Думаешь - очнешься и снова жив, а? Грехи замолишь - и в рай?! - он хохотал, не переставая, - Никто из тех, что попадал сюда, не возвращался обратно!

- Но... А Иисус? Он же спускался в ад. В Библии...

- Да с него бы семь шкур спустили бы, пока разобрались бы, кто такой. Он бы сказал: "Я Иисус", а я бы сказал: "А я - папа римский, пошли, выпьем за это!". Библия - туфта, ее ВЫ придумали.

- Но...

- Я же сказал - туфта. Люди столько всего из пальца высосали, что по ней можно писать научные труды на тему: "Как не надо верить в Бога". Ты думаешь, Он все создал? Хе, ну думай, думай. Все равно, боюсь, не поверишь, или даже больше всего боюсь, что как раз-то и поверишь. Вам Библия нужна была, чтобы людей подчинять и властью упиваться. А он просто одинокий старик со своими тараканами...

Я просто опешил. ТАКОГО мнения о Боге я еще ни разу ни слышал! "Одинокий старик"? Как можно говорить так о нем, нет о Нем?! А, впрочем, мне-то какая теперь разница, мне в огонь идти, тем более, здесь об этом знают несравнимо больше моего. Пусть будет одинокий старик. Я даже начал злорадствовать, и все же... мне было обидно. Ведь я верил в него, я молился ему, я правда не помнил как, но вера жила во мне, а он так поступил со мной...

- Он не всегда был справедлив, - сказал бес, будто читая мои мысли, - Не думай, что суд на Чаше беспристрастен. А мы всегда честно выполняли свою работу, - он извлек из штанов кусок мяса и откусил от него.

- Вы... Едите?!...

- Да, а что ты хотел, чтобы я голодным ходил?

- Но у вас же нет души?!

- Но жрать-то все равно охота! Я еще мало ем, вот черти! О, да, те жрут - так жрут! Да и пасти у них побольше будут.

- Как можно есть среди... этого?... пробормотал я.

- Тебе не приходила в голову мысль, как можно жить среди этого? - он улыбался.

У меня в груди похолодело.

- Это еще не самое страшное. Это только начало пути перед Воротами, даже не первый круг.

- А почему круги называют "кругами"?

- А почему чертей называют чертями? Так положено. Сам увидишь, - он с блаженной улыбкой причмокивал, и у меня скрутило желудок.

Он хихикнул:

- Ты мне нравишься! Когда тебя пристроят, я тебя навещу как-нибудь...

И тут меня вырвало. Полупереваренный кусок огурца пролетел добрых два метра, остальное частично осталось на моих полосатых штанах, частично брызнуло на каменный пол. Сделав шаг, я поскользнулся на собственной блевотине и со всего размаху брякнулся на камни. Я больно ушиб локоть я мягкое место.

Вдоволь нахохотавшись, смешно взрыкивая через слово бес говорил, пока я сидел, мотая головой и переводя дух.

- Ох, и насмешил же ты меня! Сегодня уже дважды! В жизни так не смеялся! Нет, ты мне положительно нравишься! Какие у нас тут развлечения-то, посмеяться вдоволь и то некогда! Но ты молодец. Все бы вы такие были, а? Нет, ну надо же так - вырвало! Я о таком только слышал, но не видал никогда, - он немного отдышался, опершись руками на полусогнутые колени и тут, сверкнув глазами, совершенно серьезно произнес, - С тобой явно что-то не то. В первый раз вижу ссадину, которая держалась бы дольше мгновения и не заживала бы.

Я посмотрел на руку. На рукаве пижамы расплывалось алое пятно. Закатав рукав, я и впрямь увидел, что локоть украшает солидная ссадина.

- А что, должно сразу зажить?

- Ну, конечно! Думаешь, как тут души пытают? Когда душа попадает сюда, ей дается телесная оболочка, чувствительность повышенная, зато срок годности неограничен, - он захихикал, - То есть, если черту вздумается сдирать с тебя кожу, у тебя тут же появится новая. Нельзя же, чтобы через, скажем, час пыток остался только обугленный скелет, или пепел. Как пепел мучить-то?

- Нда, пепел не помучаешь..., - кряхтя, как старая бабка, я поднялся, брезгливо отряхивая штаны, тут же вытирая руки о рубашку. Хихиканье беса, сопровождающее этот процесс, я уже почти не замечал.

- Ну, красавчик! В сравнении с тобой - черти - пример чистоплотности.

Я скосил на беса глаза и принялся отряхиваться еще сильнее.

- Скоро Ворота. Уже подходим, - торжественно сказал бес.

* * *

Он был расстроен и напуган. Ах, как же я люблю эти чувства, но больше всего мне нравится ненависть, особенно относящаяся ко мне. Повелитель будет доволен, если мне удастся взбесить и разозлить этого чмырика. Видок у него... Хм... Этакая бабенка с плоской грудью и мужским достоинством. Он похож был на голубого - они были во все времена, что бы ни говорили люди - они сами не знали свою историю. И его длинные волосы, и его тонкие гибкие пальцы толкали меня на эту мысль. Но он не был им, я могу чувствовать душу и видеть в человеке все его чувства.

Почему-то я принялся рассматривать его, хотя раньше меня в них ничего не интересовало. Строгие тонкие черты лица, угловатая фигура... А гриву-то, какую отрастил! О, очнулся, наконец, а как подскочил! Точно уж изогнулся и заметался. А какое возбуждение в серых с зеленью глазах! Пнуть его копытом что ли? Все они так. Захотелось зевать.

Вот лет двести - двести пятьдесят назад, - вот это были люди! Тогда меньше их было, да и грешили поменьше, ловцы наши все расстраивались - греха приличного и то не отыщешь.

Сейчас же каждый второй с кулаками кидается, буйные, нервные пошли какие-то, времена у них тяжелые, бабы озверели вконец!

Эх, помню и тех, что на битву вызывали по всем правилам гладиаторов, думая, что снова на арене, и тех, что на дуэли со мной драться хотели и "борцов со злом", так называемых, церковников этих, что сначала "мерзким козлиным отродьем" обзывались, а потом в ноги кланялись, волосами камни мели. Все они одинаковые. И ведьм помню, что возомнили, будто Повелитель снизойдет до их дурацких просьб и договоров. Это потом он принял их в наши рати, но и то не из милости, а из необходимости. Необходимости поразвлечься. У них же такие проклятия... Ммм... Закачаешься! Для живых, естественно. А те люди, которые говорят: "Я душу Дьяволу бы отдал за то-то и за се-то" гроша ломаного не стоят. Они и так уже Его. И как ни молись они, Чаша не склонится к Свету. Грехи искупаются не молитвами, помолиться и я могу. Поторопился бы Бог со Страшным Судом-то, а то не останется на земле ни грешников, ни вообще никого. Да ну Его. Сидит, молчит и в ус не дует. Плевал Он на все. Надоели Ему люди хуже горькой редьки. Ладно, Повелитель. У Него хоть причина есть душки собирать - Он на них злобу свою срывает, а Богу на кой в принципе и рай-то? Сюсюкаться с ними... Да ну! Пинка, да расплавленным металлом - они большего не заслужили! И не Повелитель, а эти вот мешки с костями и мягкой податливой ножу, огню, и всем классическим пыткам плотью, предали Его. И глубоко насрать Ему, что Повелитель собрал их во множество раз больше, чем ему могло даже привидится. Сюда Он заглянуть не может, недаром это место максимально от Него удалено. На кой лад Он их понаделал? С другой стороны, возможно, не было бы меня... Эх, копаться в этом - башка лопнет ко всем чертям!

А этот - вообще кадр! Чем это его вырвало, интересно, если тело он только что получил? Кстати, люблю их выраженьица - они понавыдумывают такие словечки! А их жаргоны? Вон, все что-то собирают - Алинкотай - проклятия эти самые, Злутила - экзотические болезни, может, мне жаргоны собирать? Да несолидно как-то...

Хотя... В разные времена были разные словечки, разные порядки, разные технологии... А люди все равно всегда были чем-то одинаковы. И думали одинаково.

Мой дергается, нервничает, явно под зад хочет! Да ну его!

* * *

У меня как-то сжалось в груди от неминуемости того, что должно сейчас произойти, оттого, что этого уже никогда не избежать. Колени стали мелко трястись и подгибаться, внезапно резко заныла ссадина, на меня, вместе с горячим воздухом накатывал волнами страх. И тут я услышал стоны, от которых кровь стыла в жилах, слабые, но полные боли и отчаянья, в них было то, что никогда не услышишь на земле, ах, как же далека она отсюда, в них была безысходность, осознание того, что это будет длиться вечность. Мне захотелось сейчас быть где угодно, хоть надетым на вилы Люцифера, или что там у него, но только не здесь. Я встал, не в силах сделать больше ни единого шагу и закрыл руками уши.

- Давай, двигай, еще наслушаешься и не такого, - лицо, нет - морда беса светилась радостью.

Я медленно пошел, преодолевая гибельный страх и дикое желание побежать, мне показалось, что если я не пойду сейчас я умру на месте, а затем буду умирать здесь вечно. Я увидел в своем сознании Его глаза, Его пугающе смеющиеся желтые глаза с огромными, чернее ночи глубокими зрачками. Я подумал, что сделаю все, все что угодно, чтобы больше не видеть их и чтобы Он взглянул на меня хотя бы еще один разочек. Теперь я действительно покрылся холодной испариной, и до меня дошло, как же сильно я испугался.

- Только не беги, успеешь еще, - хихиканье беса было издевательским, но вдруг он внимательно посмотрел на меня и добавил, - Что, самого Начальника увидал что ли? Да, согласен, в первый раз жутковато, но знай, что все это обман. Зрения или чувства ли, но Он совсем не такой. Каким бы ты Его не увидел. Он..., - по лицу беса нельзя было сказать, что больше он испытывает - блаженство или ужас, - Его нельзя не любить, Его нельзя не ненавидеть, ты еще узнаешь о Нем.

Бешено колотившееся сердце начало успокаиваться, это видение было похоже на приступ острой боли: ты переводишь дух, твердо зная, что она вернется в два раза хуже, ждешь ее со страхом, с надеждой, что вдруг она не вернется, но ждешь. И она обычно возвращается.

Мы прошли мимо первого грешника. Он был подвешен на толстенных цепях прямо на кровавой стене. Ноги и руки его гнили, и были черными, будто язвы были обожжены. Я пытался отвернуться, но краем глаза все же увидел, что внутренности его жрут какие-то отвратительные белые черви и огромные зеленые мухи слетаются и садятся на него. Еще я поймал взгляд его налитых кровью глаз, что так и сверлили меня, в них была ненависть. Он знал, что я тоже иду в ад, что, возможно, также буду висеть, как и он, сам, но от этого ненавидел меня не меньше.

Я непроизвольно ускорил шаг.

- Знаешь, кто это придумал? - с едкой улыбочкой спросил бес.

- Это мальчик лет двенадцати, у отца которого нашли глистов. Папуля порол мальчишку почти каждый вечер, когда пьяный приходил домой, и однажды ребеночек изрек: "Да чтоб эти черви твои кишки совсем сожрали!". Видать анатомию в школе им преподавали хорошо, - он расплылся в улыбке, - А домовые подслушали. Думаешь, домовых нет? Еще как есть. И черта с два они помогают по хозяйству, как вещают некоторые ваши легенды и сказки, они слушают. Собирают самую разную информацию, Начальник, видишь ли, коллекционирует пытки - чисто профессиональное увлечение, и они для него их подслушивают. Раньше Он Сам все придумывал, но..., - он снова улыбнулся, - у вас, людей, получается лучше. Вы настолько изобретательны в этом плане, такое навыдумываете друг дружке на головы, что прям ууух! Самому противно иной раз становится. А черти, тем что, тем все равно, они даже рады всякие гадости с людьми проделывать. Я-то выше третьего Круга никогда не бывал, а самому даже на втором находится и то не по себе. Хотя здесь, - он повел рукой, - уже ко всякому привык. Знать бы, что на девятом делается... Но, знаешь, - он как-то по-доброму взглянул на меня, - что-то не особо хочется даже на четвертый заглядывать. На те круги, что выше третьего, грешников уже ифриты сопровождают, ну мятежные души, не слышал разве? Начальник от какого-то араба услыхал и наделал себе кучу таких помощников. Хоть и вера у людей разная, а ад-то все равно один. Странно, только что ифриты сами по себе не размножаются, ни демонши, ни грешницы, ни суккубы их не интересуют...

Я не прерывал его монолога вопросами, я впитывал информацию, как губка, благо - было куда. Моя память по-прежнему оставалась девственно чиста. Надо же, сколько разных обитателей здесь водится - суккубы, ифриты какие-то...

Стоны внезапно стали еще громче, как будто кто-то повернул колесико звука, теперь они раздавались со всех сторон. Коридор слегка петлял из стороны в сторону, но общее направление не менялось. Я старался не смотреть по сторонам и заставить себя думать о чем-то другом, кроме того, что будет со мной. Но иную тему для размышлений подобрать было практически невозможно.

Мимо уха просвистел комок слизи, я резко присел.

- Не обращай внимания - это ведьмы развлекаются, новеньких всякой дрянью забрасывают.

- Новеньких? Поди, у вас тут еще и дедовщина имеется?!

Естественно! И коррупция! И бюрократы подлые и мафия и вообще чего только нет! И врут тут все напропалую, и я тоже ох как вру! - он опять злобно хохотал. У него это превращалось в привычку, или какое-нибудь слово-сорняк.

- Так все, что ты сказал - неправда?!

- Ну, вот этого я точно не говорил! Я уже так заврался, что самому не разобраться. Что вообще есть правда или ложь? - философски начал он.

- Правду можно преподать как угодно и это не будет правдой, но и ложью это не назовешь.

- Слушай, а ведь верно! Для беспамятного ты слишком прозорливый. И Начальник на тебя особое внимание обратил, значит можно рассчитывать на пятый Круг, а то и выше! Он редко кого отмечает своим вниманием.

- Уж лучше бы не отмечал...

* * *

И за что они так Бога любят? Думают, что Он любит их, заботится! Они же все для Него делали! Животину резали, своих же сжигали - да не дай ты боже, они ж сатане страшному и ужасному служили, видите ли, а про их войны и говорить нечего! Зато Бога аж раздувало от гордости - люди идут друг на дружку, сдвинув копья или подняв автоматы, идут, потому что верят в Него и хотят и других заставить верить. Из-за Него кровь лилась, аж земля стонала, зверства такие устраивались, что Повелителю аж плохо становилось! Из-за Него все - из-за Бога! С Его именем на устах они глотки друг другу резали, грех во Имя Господа для них уже и не грех даже. А Повелитель хохотал, собирая души, Чашу, как заклинило на темной стороне - мало осталось чистых и безгрешных людей, если уже не перевелись.

Моего аж затрясло, когда он Его увидел, впрочем, он не из особо пугливых, которые в обморок чуть что хлопаются, и в пижамные штанишки лужицы делают. Смиряется он, постепенно все это происходит, все они смиряются. Время разное нужно, но пустеют все. Прикольный мужик, подольше бы не пустел. Про девушку спросил. На Чаше не взвешена, а также в аду мучается. Но когда раскрылась перед Рекой ее сущность! Во баба, блин. Иных и слов не подберешь... Бедняжка... Да что ж я их жалею то! Никогда не было со мной такого! Мучается вон, да так ей и надо! А все парень этот... Странный он, не помнит ни фига еще. Рядом с ним со мной что-то происходит - рутинная работа, которой я занимался веками мне вдруг обрыдла. Как будто не я в его душу гляжу, а он в мою. Впрочем, бред какой-то! Всего лишь умерший грешник, такой же, как и все. Все интересуются пытками, все спрашивают про выходы отсюда, все начинают бога вспоминать - кто молитвами, кто матом. Мой злорадствует, оттого, что получил, наконец, свободу от веры.

Вера обременяет. Страшно обременяет. Я бы не смог так - в один день ешь то, в другой день ешь се, молись каждый день раз по двадцать, не делай то, не делай се, не возомни, не возжелай, прям рабство какое-то! Добровольно-принудительное. Не хочешь так жить - тогда к нам.

Жаль, язычники до рождества Христова существовавшие пусты. А то они показали бы место, куда веру засовывали. От того, что ты лишний раз помолишься, пшеницы в амбарах не прибавится.

А мораль! Многие, очень многие платили благополучием и жизнью оттого, что у кого-то другие жизненные устои и моральные принципы. Ад даже не казался им наказанием, с его извращенным социальным строем и политикой. Ну, это поначалу, конечно.

Ну что за идиотизм - танцевать весь вечер с дамой, неустанно ей слюнявить ручку, ломать себе голову над мудреными комплиментами, когда загнуть, всадить и слушать, как она орет - гораздо быстрее и в чем-то намного приятнее! Пещерный народ точно так бы и сказал. Если б говорить еще умел бы. После это бы сочли просто дикостью, а теперь люди снова деградируют, хоть и соображают быстрее и думают, что умнее. Эх, рассуждал я на эти темы десятилетиями, может, даже впал в маразм, болтая сам с собой, но здесь все какие-то психованные, особенно когда Сам Начальник с проверкой заглядывает. Ведь знает же, что мы творим в его отсутствие, видит же все, но... Любит Он это дело.

С миром же происходит что-то, и я не могу этого не замечать. Мораль для людей отступает на задний план, стало много разврата, секса, убийств, грешить народ нормально, черт возьми, научился! А то слушать фразы типа: "Да не будет ли столь любезен благородный, высокочтимый мсье, растолковать мне, сделать милость...", выдаваемые людьми почти до конца сохранявшими благородство, уже просто до тошноты противно! Все мясо наружу просится, блин.

* * *

Мы выходили из коридора, стены внезапно раздвинулись в стороны, пещера потонула во мраке, лишь далеко впереди прорезаемым слабым и каким-то размытым свечением.

В подбородок мне врезался кусок вонючей тряпки. Я с омерзением подхватил его двумя пальцами, уже намереваясь бросить, как еще что-то мягкое съездило по моей макушке. Вверху замелькали серые фигуры, восседающие на длинных лохматых метлах, раздавался мелодичный женский смех и хриплый старческий хохот.

Они веселились, как будто не взрослые тети, а молоденькие девчонки, я уже нарисовал в своем воображении смешно торчавшие косички с бантиками, и россыпи веснушек на курносых лицах. Но на самом деле они носились так быстро, что разглядеть что-то было невозможно.

И вдруг мне вспомнилось, как я однажды засветил снежком прямо в раскрашенную физиономию модной дамочке, и как мы с другом, скользя на замерзшем тротуаре, дали деру... Стоп! Я вспомнил! Я вспомнил? Ни фига я не вспомнил, воспоминания опять как отрезало, тем более я видел это как-то со стороны, будто это не я а какой-то другой, незнакомый мне мальчик.

Очнулся я от смеха беса, который толкал меня в плечо кулаком с трехсантиметровыми желтыми когтями и ржал, что называется, от души:

- Ну, ты даешь! Бежим отсюда скорее, а то и мне может за компанию достаться!

Я понял, что попал тряпкой, которую держал в руках, попал прямо "в яблочко" - смех женщин сменился на визг и обиженные вопли.

Гогоча, мы припустили так же, как и те мальчишки на снегу. Будь у меня больше времени на раздумья, я бы незамедлительно начал бы копаться в своей памяти, выкапывая, знакомые моменты, как я звал друга, что было потом, погналась ли за нами дамочка, главное найти, за что зацепиться, а там... Но думать было некогда - куда более страшные женщины догоняли нас, время от времени пикируя вниз, заставляя сгибать спины. Использовалось все, чему можно было задать ускорение в направлении наших голов - яблоко, кисть руки, деревянный обломок метлы, тряпки.

Мы же бежали во Мрак, да, именно с большой буквы, потому что конца - краю ему видать не было. Тусклый свет нисколько не приблизился, и я подумал, что бежать еще целую вечность. Легкие начали сдавать, я не на шутку испугался, что когда нибудь буду вынужден остановиться. Бес на бегу хохотал, и как бы быстро я не бежал, видно было, что он не особо напрягается, и нисколько не устал. Он еще находил время приплясывать от восторга и радостно подпрыгивать, когда в меня попадало что-нибудь весомое.

- Держись, у них кончаются снаряды, тогда они обычно пускают в ход простые камни, - его, казалось, забавляло все.

- Мы еще далеко от Ворот, а вот там как раз по-настоящему жарко. Думаешь, мы одни такие к Воротам идем? Мы правее прошли, другим ох как там достается! Они изобретают немыслимые снаряды, и они дьявольски меткие. Специальные взрывающиеся пакеты с мелким стеклом и настоящей кровью, начинающей после попадания на тело гореть, или прожигать плоть, как кислота, еще цветочки. А вот стекло, текущее по вашим жилам причиняет невыносимую боль, и не думай, что от него можно как-то избавиться. Гниющие тряпки это так..., - он презрительно усмехнулся.

Я тяжело дышал, колики начались уже в обоих боках, бес же все бормотал:

- Ворота, Ворота, никогда не знаешь, когда же оно...

Я начал окончательно сдавать, наконец, я упал и тогда на меня обрушился настоящий град камней. Я заорал, закрывая голову руками, съежился, пытаясь как можно более уменьшить площадь своего несчастного тела. Подбежавший бес выдернул меня из-под каменного дождя и мощным пинком, приложенным к моей пятой точке, задал такое ускорение, что меня хватило еще метров на триста. Вскоре, я опять упал, и мгновенно надо мной появилась его морда. Он, будто и не бежал вовсе, свеженький, совсем не запыхавшийся, просто сел на корточки и презрительно смотрел на меня.

- Больше не могу..., - дыхание давалось с трудом, и слова причиняли боль, - Брось... Иди один, ты должен..., - попытался отшутиться я фразой из американских фильмов.

- Ладно, приятель, - ощерился он, - Только смотри, не лежи и, прошу, не оставайся подолгу на одном месте, Они приходят тогда.

- Кто это они? - я моментально оказался на ногах, несмотря на смертельную усталость.

- Да, так, ничего особенного, - он опять улыбался, но что-то было не так. Что-то изменилось, и я никак не мог понять что. Я растеряно оглянулся, сделал робкий шаг и понял! Ведьмы исчезли! Мрак стал расступаться, как занавес в театре, или как море перед Моисеем и я увидел реку. Грязно-синие воды ее, где неслись сломя голову, где спокойно, лениво перекатывались. Над ней поднимался багровый туман, от вида которого бросало в дрожь.

Горячий ветер взвыл с небывалой силой, и кончики моих волос на голове и руках начали тлеть. А волосы у меня всегда были красивые, ухоженные, как у красоток, я всегда отращивал их по плечи, чтобы все мне завидовали. Это место как-то обнажало душу, я узнавал, что у каждого поступка, есть другая подоплека. Раньше ведь я считал, и убеждал в этом других, что отращиваю волосы, потому что мне лень стричься. Светло-русые, с рыжеватым оттенком сейчас могли превратиться в горстку пепла, и я неистово хлопал по ним, сбивая искры. Но чем больше я старался, тем сильнее они разгорались, к тому же начали с треском дымить и жутко при этом вонять, поскольку все были заляпаны всякой дрянью, что летела в нас. И когда от них повалил густой черный дым я, не раздумывая больше ни мгновения, бросился к реке, надеясь добраться до нее раньше, чем моя шевелюра обратится в обгоревшую лысину.

- Стой! - заорал бес и в два прыжка, нагнав меня, повалил на камни. Прижав меня, извивающегося от боли и жара, коленом к земле, сорвал с бедра фляжку, набрал в рот воды и... О! Лучше бы мне остаться без волос.

- Ты случаем гавно с утра не ел? - я упал опять на тот же локоть и он ныл не переставая.

Бес злобно посмотрел на меня.

- Я его спасаю тут, понимаешь, а он насмехаться вздумал. Я гавном не питаюсь, да будет тебе известно. Кстати, если хочешь, чтобы не только от твоих замечательнейших волос, - он не хвалил, он издевался, - Но и от тебя самого, впрямь ничего не осталось, иди, - смешок, - Искупайся в адовой речке.

Я посмотрел на нее уже с подозрением. Она была все еще далеко, но отсюда вполне можно было понять, что глядеть на то, что там плавает мне не очень то и хочется. Бес ткнул меня копытом в бок.

- Вставай.

- Ты извини, насчет гавна, я погорячился...

- Ладно тебе, - видно было, что он здорово на меня разозлился.

И я решил оставить его в покое, чтобы окончательно не поссориться.

Некоторое время мы шли вдоль реки в полном молчании, был слышен только шум бушующей воды, хм... а воды ли, и противный клекот мелких ручейков, что попадались на пути. Бес старательно перешагивал через них, слишком демонстративно, чтобы я этого не заметил, и я старался делать то же самое. У меня, наконец, появилось время, чтобы подумать. Я так и не переставал цепляться за мысль, что я здесь по ошибке, хотя давно уже знал, что это не так. Я понял, что человеку обязательно надо на что-то надеяться, чтобы жизнь, даже после смерти не потеряла всякий смысл. Те немногие люди, которых я видел, были обречены вечно принимать свою ужасную судьбу, в их стонах было отчаяние, конец конца, гибель надежды, когда плоть, душа еще жива. Я с ужасом подумал, что скоро, возможно очень скоро буду точно таким же, точно также обречен на вечную смерть души и плоти, я даже похолодел, хотя мне было очень жарко, и меня впервые пробил холодный пот страха. Что же я сделал такого, что попал сюда? Может, кого-то убил? Или большинство здесь находящихся действительно осуждены за то, что просто желали зла другим? Или из-за зависти? Я вспомнил, что зависть является одним из смертных грехов, и постарался вспомнить их все. Но, кроме "не убей" и "не укради", в голову ничего другого не приходило. Так-то я верил в Бога, я даже не помнил основные Его заповеди, которые Он наказал соблюдать людям. Я, наверное, был плохим человеком, и мало бы нашлось людей, которые... А что это там такое мелькает?!

Какие-то тени выныривали из Мрака, снова стремительно бросаясь обратно, сверкая на меня желтыми глазищами. По очертаниям их тел нельзя было понять ни их размеров, ни вообще какую либо схожесть с чем-либо на земле. В этом мире расстояние определить было невозможно, из-за однообразности картины ли или оптического обмана, я не знал. Может до них километры, тогда они очень велики, что, кстати, не мешало им передвигаться грациозно и бесшумно, или они в какой-нибудь сотне метров и с меня ростом. Но по сравнению с ними гибкий гимнаст-человек - неуклюжий бегемот, пытающийся плясать на кувшинке.

Черт бы их побрал, они шли за мной, как хищные охотники, точно надеясь, что я вот-вот ослабею, сдамся, что я сяду на такие горячие, но манящие камни, чтобы, постепенно сужая круги выматывать меня. Мои ноги внезапно стали ватными, я не мог оторвать глаза от их по настоящему гибких, и, о, да, таких красивых фигур. Их очертания то расплывались, то опять становились резкими, они шли именно за мной, я - вот кто им нужен. Изображение на моих глазах внезапно поплыло, но я во все глаза глядел на них, понимая, что это гибельно опасно, но я смотрел и смотрел, а они шли за мной, по мою душу... Я понял, что теряю сознание.

Что-то сильно ударило меня по щеке, и еще раз...

Меня вдруг как обухом ударили, внезапно, как сдернули с глаз волшебный туман, и я увидел беса.

- Ну, что, приятель, два - ноль. Я сдержу обещание и доставлю тебя нетронутым, и хотя я не люблю ничего обещать, по крайней мере, постараюсь, чтобы это так и получилось. Не смотри на них, я злился на тебя и не заметил, что они на тебя охотятся... Привык уже не замечать. Всегда думал, утащат и ладно, меня-то не тронут. Их можно сравнить с горностаями, которые гипнотизируют кролика своими движениями и прыжками...

Я бросил взгляд в сторону, бес снова занес руку, и я поспешно отвернулся.

- Вот, то-то же.

Я потрогал оцарапанную щеку.

- Спасибо во второй раз... Кто они?

- У инкубов не может быть нормальных детей. Ни от кого, тем более от грешниц.

- Ты хочешь сказать, что грешницы рожали ЭТО?!!!

- Ага, - безразлично ответил бес, - Ни одна женщина не смогла устоять перед инкубом. Они отдаются им, а потом появляется, как ты выразился, это. А затем делают это снова и снова.

- Что, инкубы эти такие красивые что ли?

- Думаешь дело в красоте? Впрочем, увидишь! - раздраженно бросил бес. Похоже, что я его уже достал своими расспросами.

- Тебя, наверное, каждый так достает.

Он чуть улыбнулся:

- Бывало и похуже, гораздо хуже. Некоторые орать начинают: "Да за что же вы меня, сволочи, сюда запихали, да моя бабка ведьмой черной была, да я не буду жить среди этих тошнотворных стен, да вы у меня все получите!", с кулаками кидались, голые, представь, - он хихикнул, - Тогда разговор короткий был, пару раз поддых, да на плечо. Или же молиться истово начинали, а я стоял и смотрел, как уродцы охотятся на них. Весело! - грустно сказал он, - Здесь же все в движении, на одном месте вам оставаться нельзя, если сидишь, стоишь или просто идешь и смотришь на них - ты слаб, ты уже жертва, нужно просто не смотреть. Я знаю, вам это трудно, когда говоришь что-то не делать, у вас замыкает где-то, вам обязательно надо сделать наперекор. Типа: "Ты не сломишь мою гордость, я лучше других, и никто не сможет безнаказанно на меня охотится". Вы же гордые и хвастливые. Почему-то вы думаете, что именно вас пронесет, что именно вы чем-то лучше других. Но это не так, вы все одинаковы. Некоторые в ноги мне бросались, хи, мои копыта вполне натурально целовали, а в лести как изощрялись! Говорили, что я красавиц писаный, не хуже Шварценнеггера. Чего только люди не делали, когда надо, когда действительно прижмет, вы способны практически на все. Хочешь, скажу, что женщины иногда предлагают? Мужчины тоже, кстати, могут что-то подобное завернуть. Противно это. Я вполне понимаю, почему Он вас так ненавидит.

Я сглотнул и прикусил язык. Медленно опустил голову, стараясь теперь не смотреть по сторонам, как ни велико было искушение. И не вспоминать Его глаза.

А тем временем, мы все шли и шли.

Я даже и не упомню, когда я услышал шум, но с каждым шагом он становился все громче. Это были голоса людей, сливающиеся почти в однотонный гул. Бес взял немного правее, я угрюмо тащился следом, и теперь мы шли под углом к реке, которая становилась все ближе и ближе. О, это была не река, это было нечто страшное, и как только я принял мерзкую жижу, плескавшуюся и иногда взлетающую метра на полтора, за реку. Багровый туман казался таким плотным и упругим, будто был сделан из резины. Сумасшедший ветер только едва шевелил его, и он колыхался над рекой, словно единая, цельная субстанция.

Теперь, если напрячь зрение, можно было увидеть кучку людей толкущихся у невысокого каменного здания на берегу "реки". И, опять же, сколько идти до него - час или десять минут, я понять не мог, это место делало с расстоянием все, что угодно, то приближая предметы, то отдаляя их. Те тени все еще шли за нами, не предпринимая ничего, и я почти забыл о них.

Когда же мы подошли еще ближе, и я смог достаточно хорошо разглядеть эту толпу людей и бесов, их сопровождавших, чьи рога там смешно торчали над людской массой, я...

- О, Бббоже...! Боже праведный!!!

Бес хмыкнул.

- Йа-а-а-а-а-а-а не-е хо-о-очу туда-а-а-а-а-а!... - я рванулся, было, назад, но тяжелая рука с желтыми когтями легла мне на плечо, буквально пригвоздив к земле. Мои ноги подкосились, я упал на колени и закрыл лицо руками. Бес не издевался, как в прошлый раз, не советовал не обращать внимания, только руку с плеча не убрал. Думал, что побегу? Все равно догнал бы в два счета. А побежать мне очень хотелось. Сломя голову, куда глаза глядят, лишь бы ОТСЮДА! Передо мной предстала страшная картина - людская "масса" воистину могла именоваться так.

Я отнял руки и взглянул на беса, присевшего рядом со мной на корточки:

- Ты же сказал, что все должно заживать... - пролепетал я срывающимся голосом.

Бес все так же смотрел на меня, я впервые увидел какие у него глаза - синие, надо же, у него синие глаза, выражение их было вроде равнодушное, но на миг в них блеснуло что-то другое.

- Нет, приятель, - теперь он именовал меня так, имя свое я так и не вспомнил, - Только не здесь. Он хочет, чтобы вы мучались как можно больше. Ты... ты даже представить себе не можешь, насколько сильна Его ненависть к вам, сколько столетий она росла и накапливалась в Нем. Идем!

Он впервые предложил мне руку, и я удивился оттого, что сам принял ее. Впервые в бесе мелькнуло что-то человеческое, ведь могут же люди искренне сострадать, или нет, в конце концов, не все же так плохо! И я перестал относиться к нему, как к какому-то неодушевленному предмету, я ведь так и считал сперва.

Он не просил меня не смотреть, не обращать внимания, не говорил ничего, но когда в очередной раз мои ноги подкосились, его рука была рядом. Он мог просто пинками загонять меня к зданию, как это делали многие другие бесы здесь, мог тащить за волосы, за ногу, мог дико хохотать, когда я падал, но он ничего такого не делал.

Я хотел было сказать ему спасибо, поблагодарить за это, и за то, что он протащил меня сюда не испытавшим ничего из того, что досталось этим людям. Но слова застревали в горле, и никакая сила не могла вытолкнуть их наружу. Я был просто в шоке, я был просто раздавлен всем этим зрелищем. Мы уже подходили к каменному строению, мы - песчинка на пляже - тысячи таких же пар шли сюда, хотя шли это слишком общее слово. Мы поравнялись с женщиной, которая костыляла на относительно... ммм... целой ноге, и на собственной кости, поражавшей неестественной белизной, торчавшей из-под обрывков пижамы. Волосы ее полностью сгорели, и почерневшее лицо едва ли можно было назвать человеческим. То, что она - это она я понял исключительно по грудям, прикрытым прожженной рубашкой с номером ZU000632. Бес рядом с ней не веселился, не торопил, не подпинывал ее, он смотрел на нее злорадно и даже с неким интересом. Она же не стонала, не просила пощады, просто шла, как гусыня, при наступании на поврежденную ногу лицо перекашивала гримаса боли, плечо поднималось вверх, дергалась рука, все тело изгибалось. Я невольно проникся к ней уважением, надо же так идти...

Тут мне пришлось отскочить в сторону от катающегося по земле в агонии или истерике человека, глаза его закатились, ослепительно белыми были белки, лицо было под стать им - белее снега, на губах сбивалась кровавая пена.

Я, похоже, единственный не пострадавший среди них. На фоне этого, нытье по поводу нескольких моих синяков и пары царапин было более чем неуместным. Они даже как-то и болеть перестали.

Мы уже были в самой гуще, продолжая продвигаться к каменному дому. Просто квадратное сооружение с плоской крышей, как казарма какая-то.

Я вдруг услышал вопль, который заставил меня обернуться. Тени, уродцы никуда не исчезли, они шли в некотором отдалении, их тела снова выгибались. Я немедленно заставил себя смотреть прямо. Они прижимали людей к будке.

- Еще одного утащили, - вздохнул мой провожатый.

- А что делают потом бесы?

- Что-что! За следующим идут.

- А с теми что? - я испугался, оттого, что сам мог попасть к ним на обед, или что они там с людьми делают.

- Ну... - потянул он, - Раз в неделю организуется поисковая экспедиция, составляется специальная группа, грешник ведь должен мучаться нормально, все бумаги должен оформить, и все такое. Только вот тех, кто побывал в лапах уродцев, до-олго потом никакие пытки не берут. Для того уродцы и нужны - людей получше наказать, да на тех, что становятся этому свидетелем страху побольше нагнать. Здесь же многие километры пройти надо, чтобы, на что нибудь наткнуться. А вообще... А, - он махнул рукой, - Может, и слухи это и нет там никакой Стены. Но уродцы откуда-то берутся, как-то же они выходят с кругов? - он как бы беседовал сам с собой, - По крайней мере, Реку обойти не удавалось никому. Может Он - единственный, кто ТОЧНО знает, где эта Река берет начало, и где заканчивается. Здесь же врут все друг другу, попробуй вон спроси. Еще пошлют на все, что ни есть буквы алфавита. Слухи же растут как на дрожжах...

Люди становились все плотнее друг к другу. Некоторые, да что там некоторые - большинство, начали толкаться и работать локтями я языком. В это бесы вообще не вмешивались, только ржали, как лошади.

- Да ты посмотри на себя, чучело, безкультурщина, тебя свинья хорошим манерам учила, небось!

- Я в аду, тетка, значит тебе известно, каким плохим ма-альчиком я был, - мужчина хрипло засмеялся.

- Да я тоже не из ангелов! Щаз промеж бигудей как засвечу, вон туда вон улетишь!

- Ах ты, бабка базарная, ты не усекла еще, поди, что это там - ты женщина, а здесь и не посмотрю, что у тебя сиськи обугленные торчат, я тебе их мигом кулаком вовнутрь вправлю!

- Ах ты!... Дедок конченый, одноразовый, у тебя, поди, тоже, что вправить найдется...

Раздался глухой удар, затем сдавленный возглас, кажется женщины.

И эта брань была повсюду, это был лишь пример людского поведения здесь. Люди, обычные люди, пихались, орали, как ненормальные, в ход пускались кулаки, ногти и даже зубы, короче, все, что могло нанести какой-то ущерб. Лихой самбист левее изощрялся в боевых ударах, раскидав вокруг с десяток человек, переломав им кости, правда его провожатый его успокоил быстро, как - и говорить не хочется. Над головами вдруг показался черный череп с пустыми глазницами, наверное, голосовые связки не пострадали, так как это дико верещало. Я быстро отвернулся оттуда.

- Бес меня раздери...

- Обязательно, - немедленно откликнулся мой провожатый.

- И это - люди?!

- Здесь, мой грешничек, раскрывается все самое худшее, что только есть в человеке, вся гниль выдавливается наружу и становится видна всем. Им, - он неопределенно мотнул головой, - сейчас все равно. Она в Ад идут.

- Кажется, я понял, - мне вдруг нестерпимо захотелось впечатать кому-нибудь в табло, а просто так! Рука уже дернулась, но я чуть ли не силой заставил ее опуститься, а себя - успокоиться. Я не позволю себе поддаться этому желанию! Бес, наверное, понял это, так как цокнул и покачал головой. Расстроился, наверное, вон, как все остальные его сородичи веселятся.

Крики доносились и сзади, это были другие крики, их сразу можно было отличить от остальных. Это уродцы, работающие быстро и с ужасающей постоянностью, я все время боялся, что следующим могу стать и я, но за нами были другие люди. Ага, правильно, вдруг подумал я, насмехаясь над собой и своей эгоистичностью, пусть лучше их, а не меня. Какое же я чудовище.

Бесы, оставшиеся без работы, уходили. Наверное, за следующим. Или спать. Ведь если они едят, то должны они и спать когда-нибудь? Я зевнул. Мне тоже ужасно захотелось спать, и я к тому же был голоден.

- Ты не знаешь, - спросил я беса, - Тут кормежка предусмотрена?

Он осклабился, и полез в карман с такой улыбкой, что я понял все.

- Нет-нет-нет! - поспешно затараторил я, - Мне есть-то, не хочется, а просто так, на всякий случай спросил...

Бес хихикнул.

- Ладно, как хочешь. Другого долго ждать придется.

Я приуныл.

Толпа сгущалась и, чем ближе мы подходили, тем теснее становилось, кое-где люди уже шли почти вплотную друг к другу.

Вдруг, шедший, то есть кое-как переставлявший ноги, мужчина прямо передо мной, рухнул, как подкошенный. Я споткнулся о его распростертое тело, и, не удержавшись, повалился сверху. Тут же кто-то наступил мне на спину, тяжелые окровавленные ноги вдавили мою голову в камни, десятки ног наступали на мои руки и ноги, не обращая внимания на то, что я человек, я чертов человек, черт возьми, я лежу под ними, и эти чертовы сволочи шагают прямо по мне! Несколько раз я попытался подняться, но у меня ничего не получалось, меня просто втрамбовывали в камни, из меня делали дорогу! На шею капнуло что-то теплое и противное, я весь был в чужой крови. Я кричал, но меня никто не слышал. Все галдели, бранились, орали, как я, или рыдали, вопли и визги сменяли стоны и плач. Мужчина подо мной не шевелился, и я подумал, что этот несчастный умер. "Вставай же, придурок, давай!" Я подтянул левую ногу, подобрал руки, и, изловчившись, резко поднялся. Мужчина подо мной тоже встал и как-то быстро пошел, не оглядываясь. Идущий же за мной, оказался теперь в моем положении - он хотел наступить на меня, но теперь полетел на камни.

Сзади раздался возглас:

- Ну, че встал, козел, давай, шевелись!

Я получил резкий толчок в плечо. Тот, что упал, теперь всхлипывал, а я уходил вперед, постоянно оглядываясь. Я ведь поднялся, и этот сможет! Но я не мог просто так оставить его, ведь из-за меня он упал! Но он хотел наступить на меня, может пройти по спине, наступить на мои волосы! Я боролся со своей совестью, я не хотел вставать на ее сторону. Он грешник, может, он был убийцей, вором...

Я резко развернулся, пропустил двух женщин, просочился между бесами, шедшими за ними, подобрался к лежащему мужику и так злобно взглянул на жирного парня уже занесшего над ним свою ногу, что он передумал. Я подхватил упавшего под мышки, и рванул вверх. На секунду, прежде чем кто-то мертвой хваткой вцепился мне в руку и утянул вперед, я встретился с ним глазами, но увидел лишь изумление и недоверие. Никакой благодарности. Ну и ладно, не больно-то и хотелось. Что же это я из-за благодарности его спасал что ли?

Кто-то зашипел мне в самое ухо:

- Геройствуешь, робин гуд, хренов?!

Мой бес с такой силой поволок меня вперед, что мне и вправду показалось, что Шварценнеггер тут и близко не валялся. Он втолкнул меня в дверной проем, сразу стало легче дышать, хоть и воздух затхлый, а простору все же побольше. Он встал сзади, ему пришлось даже чуть развернуться - настолько узким был темный коридор. Мы шли так, что сопровождавшие людей бесы, шли за нами, и подталкивали, если мы медлили. Здесь гомон, вопли стихли, доносилось лишь размеренное шарканье ног, да тихие стоны и всхлипывания. "Очередь" продвигалась медленно, мы подолгу стояли после каждого пройденного метра. Глаза мои слипались, я начал зевать. Бес слегка подталкивал меня, если мне вздумывалось дремать, ему ведь тоже наступали на пятки. Но еще ни один грешник не тронул наших стражей и пальцем, люди на них даже взглянуть косо боялись. Он вроде говорил, что в драку лезли? Да это полным идиотом быть надо, у них же мышцы из стали!

Мы подошли к небольшой комнате, в которой через спины людей и бесов я разглядел огромный стол и сидевшую за ним, под стать ему - огромную жирную тушу. Это была женщина-бесиха, у нее тоже были рога, но какие-то другие - чуть изогнутые вбок и назад. Огромная грудь колыхалась в такт ее словам, от малейшего ее движения. Остальная масса жира тряслась как фруктовый кисель. Огромные губищи занимали почти половину всей площади лица.

Она спрашивала что-то у людей, давала какую-то бумагу из стопок лежащих на столе или полу, либо, вынимая из шкафа, который я даже не заметил, во все глаза, уставившись на бесиху.

Когда подошла наша очередь, я робко подошел к столу, слева встал бес, и я заметил, что на этот жир трест, он серьезно запал. Вот-вот язык вывалится, и слюни потекут! Мной овладело непреодолимое желание отсюда убраться. И подальше. Ее губы вдруг начали движение, от них волны распространялись по тройному подбородку к безразмерной груди и дальше, и я услышал:

- Тэкс... - Она взяла со стола новый бланк, встряхнула ручку, - Номер видать хорошо, записываю... Год рождения?

Ее черные глазки впились в меня, и мне стало трудно дышать.

- Щас... год,... какой? - я обращался к бесу, преодолевая ком, застрявший в горле.

- Две тысячи второй от рождества Христова.

Бесиха рыкнула, меня аж передернуло.

- Сколько мне лет дашь?

- Шестьдесят, - незамедлительно ответил бес.

- Ну, тогда пишите - тысяча девятьсот восьмидесятый! А если честно - я забыл.

Она что-то написала на листе бумаги.

- Дата смерти.

- Ну, наверное - сегодня... я не помню число...

- Хорошо, умник, - с полуулыбкой ответила она, - Пишу твой бред, весь твой бред пишу.

Она порылась в ящике шкафа, перебрала несколько бумаг, и сунула их мне.

- Будешь писать объяснительную, вспоминать год рождения, имя, дату смерти, а пока через запасной ход - на улицу и в конец очереди. Бумагу и ручку получишь у секретаря, после предоставления справки, что можешь писать. Справка выдается в двадцать девятом кабинете. Затем пойдешь в сорок шестой кабинет, получишь справку о том, что...

- О радость моя! - вдруг изрек бес, и у меня скрутило желудок, - Ты не видишь, на нем Его печать? Он хочет видеть его лично, смотри - он отмечен!

Толстые губы бесихи расплылись в улыбке:

- У тебя всегда были отменные грешнички! Но я должна проверить, ты знаешь порядок.

Бес кивнул. И тут мне показалось, что тонкие, склизкие, черные змеи со всех сторон вползают в мое сознание, ядовито шурша. Они перевернули все мои мысли, старательно облапав каждую, брезгливо, с таким же омерзением, с каким я ощущал их. Я бы упал снова от отвращения и неожиданности, если бы не бес, удержавший меня за плечи. Это было ужасно!

- Ты тоже не красавчик, - сказала вдруг она, - Да у него печать, вам налево. Расскажешь потом, - говорила бесиха, обращаясь к бесу, - Куда его определят? - в ее глазах мелькнуло такое кровожадное любопытство, что мне стало не по себе.

- Конечно, расскажу!

- Какая еще печать, о чем это вы,... - я схватился за стол, когда бес попытался утащить меня, - Какая еще, мать вашу, ПЕЧАТЬ, - орал я, когда вдруг взлетел и оказался вниз головой на плече у этого Рембо. Мой зад унизительно торчал кверху. Бес перехватил мои ноги одной рукой, другой сгреб все мои бумаги и сунул в карман, не обращая внимания на мои вопли.

- Все скоро узнаешь, - сказал он, и это все, что я услышал от него за весь путь по огромному лабиринту здания.

А снаружи и не сказать, что оно такое огромное. Когда мы шли, то есть, когда бес проносил меня по всем этим коридорам, я считал двери, но сбился на пятидесятой. Все они были деревянные, кое-где подгнившие, сделанные из грубых неотесанных досок. На каждой красовался номер, на маленькой табличке были намалеваны циферки. У меня отвисла челюсть, когда я увидел дверь под номером 836. Сколько же здесь этих кабинетов! Людей же все равно было больше, они сновали туда сюда подгоняемые пинками бесов.

Внезапно бес поставил меня, как манекен, перед последней - добротной, дубовой, открыл ее и слегка подпихнул вперед.

- Ходил бы ты здесь, мой беспамятный, до третьего пришествия, если бы не Начальник.

- А что, второго не будет?

- Второе уже было.

- Как? Как же...

- Да заткнись ты, хоть для разнообразия!

Короткий коридор, еще одна дверь и после темных, едва освещенных скудными лампочками, между прочим, электрическими, коридоров, свет этой огромной пещеры резанул по глазам. Прямо перед нами была река, мы же находились на невысоком причале. Здесь был еще один бес, только у этого была соломенная рыбацкая шляпа, которая ему абсолютно не шла, тем более нахлобученная набекрень. Воды реки были относительно спокойны, но так будет не всегда. От вида маленьких, таких легких, что любой ветер подымет в воздух, лодочек, у меня пересохло во рту.

- Мы поедем на этом перышке?! Я не хочу плавать! Мы же не поместимся ни в од...

Я получил сзади такой удар, что чуть не полетел вниз в адскую реку, едва сохранив равновесие. Больше не медля, я моментально сел в лодку и занялся привычным уже делом - заткнулся. Мне было очень горько, я с другой стороны все-таки понимал - это Ад, стиснул зубы и проглотил, протолкнул свою обиду.

Лодку слегка качнуло, когда в нее ступил бес, только слегка, и это обнадеживало, может нам и не придется купаться в этих отвратительных водах.

Затем я нашел весла, деревянные и такие тяжелые, что я сразу понял - грести будет во много раз труднее. Возможно, кара-то уже и началась, и мне предстоит поднять и опустить их раз двести тысяч, наверное.

Но весла у меня тут же отобрал бес, и я вовремя заткнул свой рот.

Я чем-то сильно обидел его и сейчас не хотел, чтобы он злился. Его ударов мне больше получать не хотелось, да и то, что он сам греб, меня очень даже радовало.

Стыд же грыз меня, я чувствовал, что все неправильно, что я должен был бегать по всем этим кабинетам, с разными справками, как остальные. И грести тоже мне нужно было, я чувствовал себя перед ним виноватым. Ничего с этим я сделать не мог, он спасал меня дважды, я ж ругал его, думал о его любимой - о, в этом не было сомнений, как о жирной туше... И все же заставить себя повернуться и попросить весла я тоже не мог.

 

* * *

 

Глава 2

Благородство! Геройство! Этот малый здорово расстроился, когда спасенный им даже спасибо не сказал. И везде, везде это "благо"! "Благо"получие, "благо"дарность, "благо"родство, доброе утро, счастливого пути! Люди уже не замечают, что произносимые ими фразы теряют смысл в их лживых устах. Ни один человек в здравом уме не пожелает добра другому, сам, не будучи обеспечен и "благо"устроен. Человек человеку враг. Человек может говорить своему деду по телефону: "Будь здоров, дедушка", а сам ожидает, когда тот откинет копыта, и оставит ему наследство, уже полтора года. Какое ж он ему здоровье-то желает, когда видел его от силы раза два? Ох, люди!

И чего это я разрассуждался? Расфилософствовался... Даже своего пинать не хочется, тьфу!

О-о-о! Сегодня Венлима дежурит! Каждый раз, входя сюда с новым грешничком, я на мгновение закрываю глаза. Чтобы, открыв их, увидеть ее, а не многочисленных напарниц, чьи формы не так круглы и аппетитны! О, я бы долго облизывал ее похожие на спелые дыньки мягкие груди, тугой, и такой округлый потрясающий животик. Слюни подбери, обормот! А то коллеги потом опять неделю не проржутся! Ух, я бы так и целовал ее соблазнительные, пухлые, как налитые соком вишенки, губки. Сколько я уже самочек познал? С начала моего создания - без счету, но такой пышечки у меня никогда не было. Суккубы на меня не западали, но демонша у меня была. Она настигала меня, где ей хотелось и когда ей хотелось, даже во время работы. Садилась впереди в мою моментально отвердевавшую от ее вида конечность и втыкала в мой живот свои спинные шипы. Раздвоенный хвост во время процесса хлестал меня по спине, выбивая черную кровь, она рычала при этом как вампиры, а горячностью не уступала никакому суккубу. Зацепил я ее чем-то, странно, ведь мы для них, что эти грешнички для всех нас - все одинаковые. А что вытворял ее длинный красный язычок! Пожалуй, единственная часть ее тела лишенная шипов. Ее черную морду поцеловать я решился только один раз, она не понимала, что такое поцелуи и для чего они, она понимала, что такое секс, она любила только секс, и в этом мы с ней сошлись во мнениях. А ее крылья? Хлопающие с глухим лязгом, они оставляли на моей коже подолгу не рассасывающиеся шрамы. Бесы и даже черти воспылали ко мне черной завистью, но она ушла. И я снова стал вроде бы как обычным для всех. Сейчас же я воспылал страстью к Венлиме - самой сексуальной бесихе из всех, что я когда-либо встречал. В ее крови была и чертовская - она крупнее товарок, но это только подстрекало меня на более решительные действия, да и она не была особо против. Эх, если бы не Правила! Стол бы этот огромный вполне бы подошел, да и полы никто не отменял.

А этот! Грешничек мой непутевый, думал, что у кого-то язык в этом месте повернется, чтобы сказать ему спасибо! Ага, потом догонят и еще раз скажут. Он сам хотел меня благодарить, да не смог. Лишь бы шел нормально, не падал больше! Устал я вас, мученички, на горбу своем таскать! Штаны свои от кровищи вашей отстирывать! И каждый ноет и ноет: "Ну, что меня там ждет, дяденька бес, ну не может же быть, что в рай потом совсем нельзя будет, а?". Я злился, здорово злился, так как моя сексуальная энергия не нашла выхода. Впечатать бы пухлые Венлимовы губы прямо в тот здоровенный стол... Злоба... Эта Царица душит здесь всех. Начиная с Повелителя и кончая тараканами, что научились больно кусаться, и омерзительно щелкать на тебя, черт знает чем. Я с силой пнул своего, чтобы не расслаблялся. Достал уже! Он подпрыгнул ажно, быстро сел в лодку, и с какой-то обидой посмотрел на меня, губы даже надул, вот-вот нюни распустит. Давай, давай, терпи. Терпи, мужик, коль жизнь не смог достойно прожить. Он отвернулся и сжался в комочек. И как-то мне не по себе даже стало, как сжалось где-то, как будто я пукнул во время сноше... Не то. Такого я еще не испытывал, даже не знаю названия этому чувству, может, ловцы что присоветуют? Но тогда придется спину еще гнуть. Ничего же бесплатно, просто так тебе никто не даст, да еще каждый надуть норовит. Я вздохнул, и сел в лодку.

Во, герой нашелся, весла сам ухватил, готов спорить, ему и пяти метров не прогрести! С другими по-другому приходилось "разговаривать"... А ну их всех! Я схватил весла и погреб вперед.

* * *

Эта жижа постоянно меняла цвет, становясь то серой, как асфальт, то отвратительно сизой, то синей, но не как вечернее небо, а как покрашенное в синий цвет жидкое гавно. С ленивым стуком об хлипенький деревянный бортик подъехала голова и омерзительно улыбнулась. Опухшие красные губы и покрытая синюшными, начинавшими чернеть, волдырями кожа. Хвала всем свя... Э-э-э...Ну нет уж, хвала хоть самому дьяволу, что ли, что орать оно не может. Что это я о святых-то, нет их в этом забытом Богом месте. Интересно, что это Он на мне за метку такую оставил? И почему я прошел ту таможню так легко? Наверное, по сравнению с тем, что меня ждет не идет ни в какое сравнение беготня по кабинетам, и коридорам залитыми чужой кровью. Но... сколько я бы там ходил?! И что меня теперь ждет? Каждый раз вместе с этой мыслью возвращался страх, он лип к моему сознанию, и чем больше я старался не думать о моем будущем, тем хуже это получалось.

Что интересно на Девятом кругу, и не туда ли меня "определят"? Но на меня напало какое-то равнодушие, что-то вроде защитного экрана, необъяснимый пофигизм, сейчас я не притворялся, мне действительно было все равно, что будет с жизнью моей души. Какая разница КАК меня будут пытать, что теперь скулить. Заслужил, наверное. Но мне было совершенно не все равно, что думает обо мне и отчего злится на меня этот Рембо. Странно.

Я видел, оглядываясь через плечо, что руки его покрывают точно такие же волдыри, почти слышал, как взвывают от натуги стальные мышцы. Кое-где у него даже лопнула сероватая кожа. Кровь его была черной, абсолютно черной, чернее смолы, чернее колодца, дном упиравшегося в центр Земли. Она капала в реку, и там с шипением вспыхивала и растворялась. Башка все еще бортовала нашу хлипкую посудину с двумя низкими скамеечками, но теперь ее закрутило, будто она вертелась на шее. Фу, дрянь, какая, отцепись! Оно все еще ухмылялось.

- Отцепись, мерзость...

Когда позади хихикнул бес, у меня как камень с души свалился. И почему меня так волновало, какое у него обо мне сложилось мнение?

Жалко вдруг стало его руки, он же из-за меня, себя гробит! Это я сейчас должен грести, ожоги получать и орать от боли. А ему все нипочем, Рембо моему, и звука не издал, ни морщинки не пролегло на лице, когда лопнули мышцы на его левом плече. Все греб и греб, руки его поднимались, кажущиеся неказистыми на вид мышцы, вдруг наливались невиданной мощью, два весла со скрежетом уходили назад, и лодочка чуть-чуть продвигалась вперед. Сколько бы я так греб? Да еще ветер и течение, были абсолютно не за нас. Шум реки не заглушал вопли какой-то женщины в лодке за нами, я не видел ее, но догадывался, какую боль причиняли ей эти страдания.

Одолев реку, мы выбрались на берег, покрытый черными матовыми плитами, и я заплясал на них - они обжигали похуже раскаленного песка на пляже. Бес нарочито медленно перешагнул через бортик, и я увидел, что руки его несчастные вдруг стремительно заживают, раны и рубцы затянулись, огненные блики от гигантской стены впереди заиграли на его лоснящейся серой коже.

- Ух, ты! Научишь как-нибудь?

- Непременно, - он кивнул на огромную огненную стену, - Нам - туда.

Как мы шли туда, я помню какими-то отрывками.

Огромная Огненная Стена возвышалась прямо перед нами, как ни напрягай зрение, все равно не увидишь, где она упирается в потолок. На камне, из которого она состояла, были вырезаны какие-то иероглифы, в которых полыхал огонь. Внизу стена ощетинилась кручеными изогнутыми каменными прутьями. Лес этих, похожих на остовы деревьев, прутьев высился над нами и горел. Камень горел, но не сгорал.

Боль, страх.

Я что-то в полузабытьи, опухшими от жара губами, говорил, поминутно теряя сознание. В нас летел пепел и ослепительно желтые языки живого пламени, длинными кнутами хлестали беса, который как мог, прикрывал меня от них своим могучим телом. Мой язык еле ворочался в пересохшем рту, но я все лопотал что-то, помутившийся рассудок извергал через мои уста какой-то свой нелепый бред.

Снова боль.

Что такое сочетание адского пламени с могильным холодом, идущим от черного леса, не знает никто из живых. Тьма клубилась в жутких кривых его спиралях, Великая Тьма питала огонь, добавляя к его могучей разрушительной силе ужас, а к жару - губительный холод.

Чем ближе мы подходили, тем меньше я помнил. Однажды, тысячу лет спустя, я открыл глаза и увидел, что стена - это створки гигантских, воистину исполинских адских Ворот и потерял сознание, на сей раз от страха.

* * *

Еще ни один чертов грешник не дулся на меня! На меня дулась бесиха, бывшая подружка, когда она намекнула на подарок, а я заржал от души. Женщины в аду - это воплощение жадности и порока, они в сто раз более болтливы, жеманны и надменны, чем даже грешницы. На меня обижались бесихи, но не грешник какой-нибудь. Они ненавидели меня, они считали меня злом, даже и неодушевленным предметом, они боялись меня, они крыли меня матом, когда я пинал их и хохотал при этом, они все желали видеть меня зажаренным ко всем чертям, но чтобы хоть один пожалел? Это немыслимо! Невозможно! Он хотел попросить весла обратно, ему было жалко мои чертовы руки! Да кто он такой?! На Иисуса этого, с вечно страдальческим лицом не похож, да и нет ему сюда дороги.

С другой стороны, на чем основаны мои суждения? Почему я так уверен в своих словах? В том, что он не может прийти сюда? Потому что кто-то кому-то сказал, как услышал, что еще кто-то сказал, который тоже услышал от кого-то... и так далее? Сколько звеньев в этих цепях слухов, и сколько из них могут быть лживы? Я не знал. То, что не было здесь Иисуса, я знал, точно, я достаточно долго существую, для этого, я видел, что здесь творилось. Ад менялся, конечно, но гостей никогда не было. Да тут такой переполох бы поднялся! Нет, не он это, просто грешник, который не помнит себя, ну не помнит, ну и что в этом?! В конце-то концов...

Но я чувствовал, что что-то я упустил.

Мир меняется, не тот, и не этот, весь, в общем, медленно, но неотступно. История куда-то поворачивает свое колесо. Да что же это у меня за видения? Я отличался большой чувствительностью, не такой, конечно, как ловцы, что чувствуют грехи живых и заносят их в книги грехопадений. О, они много знают о человеческих чувствах! Они целые праздники закатывают, когда еще в совсем маленьком ребенке просыпается едва осознанная им самим жадность... Но я никогда таким не был! Куда приведет эта новая дорога?

Парень заплясал на камнях, я понял, что без меня он не продержится перед Воротами и десяти минут.

То, что он говорил в бреду, повергало меня в страх. Да, меня, служителя ада, провожатого душ, верного слугу Повелителя, навидавшегося всего, может даже, одного из первых бесов.

Он страдал от давней, страшной, внутренней боли, что брала начало еще в его жизни и перед которой меркли все пытки Третьего Круга, выше я просто не бывал, в этом я не соврал ему. Почему-то смотреть на такие мучения грешничков, меня никогда не тянуло. Дать пинка под зад, страху нагнать, уродцам скормить, или спорить с коллегами доплывет ли свалившийся в реку до берега - это еще ладно. Но такое любопытство - наблюдать за страдающими - свойственно только людям. А у этого парня была цель. Такая, что замыслы Цезаря, Наполеона, Гитлера, казались лишь детскими играми. Эта цель гнала его, он даже и не подозревал о ней, но она грызла его через стену беспамятства. Тот случай, когда душевные муки становятся ощутимой физической болью, что этому парню какой-то Третий круг, ему и Пятый не покажется наказанием. То, что он вспомнит, когда нибудь это должно будет случиться, никакие Круги не перебьют своими пытками. Ничто не покажется ему страшнее этой.

Когда...

Его боль можно было сравнить с болью Люцифера, впервые за много лет я назвал Его по имени, иначе, чем Начальник или просто Повелитель, но другого рода. Если Его болью была ненависть, то у этого...

Внезапно тело его обмякло, и он выскользнул из моих рук, слегка поддерживающих его. Голова моего бредившего грешника с тихим стуком упала назад, руки раскинулись будто для объятий. Я посмотрел на него. Покрасневшая от жара кожа блестела от пота, в ней плясали огненные блики. Глаза окружали припухлости, высохшая дорожка слез на щеках отмечала путь его великой печали, о которой он говорил в бреду. Губы тонкие и даже изящные растрескались, из носа стекала тоненькая струйка крови.

В первый раз я разглядывал так внимательно что-то другое, кроме грудей женщин. Сердце наполнилось странным чувством вроде жалости. Но этот человек не заслужил жалости, той низкой жалости, замешанной на презрении, что испытывает к пьяному бомжу сердобольная, но чересчур чистоплотная барыня. Она сунет ему монетку, но ей невдомек, что она делает не добро, что грехи ее возрастут от этого. Трудно подобрать подобающее определение этой жалости, ее нужно было быть достойным, такую жалость не стыдно было заслужить. Он заслужил ее, я знал.

И я поднял его и понес на руках, как ребенка, сквозь огонь и Мрак к Воротам.

* * *

Во второй раз я очнулся от нестерпимого жара, но на сей раз, к превеликому сожалению, я помнил тот жалкий клочок жизни, с тех пор, как я попал сюда.

Бес, как и в первый раз, склонился надо мной и я невольно вздрогнул. Я обнаружил себя лежащим на холодном, несмотря на общий жар полу. Вторым чувством было ощущение не менее холодного железного кольца, охватывающего мою левую ногу. Приподнявшись, я понял, что я нанизан таким образом на цепь вместе с сотнями других людей. Громадный темный сводчатый коридор, едва освещенный редкими лампочками, заканчивался массивным огромным дверным проемом в три человеческих роста, все же не идущим ни в какое сравнение с огромными Воротами.

Рывком бес поставил меня на ноги, колени резко подогнулись, но я удержался. Все тело болело. Он встряхнул меня так, что как-то нехорошо хрустнула шея.

- Стоять можешь?

Я мог только кивнуть. Бес тут же куда-то ушел. Силы покидали меня вместе с волей, что мне теперь делать, за что цепляться или бороться? Цели не было, а Смысл стал размытым и ускользал все дальше.

Цепь вдруг резко ушла вперед, и я, вместе с другими... назвать их людьми, если честно, язык уже не поворачивался, полетел на пол. Крики, ругань, как обычно. Это стало уже просто невыносимо, захотелось заорать: "Заткнитесь, уррррроды!", но вопли, подобные этому, сотрясали эти стены и так, без моей помощи. Действительно, правы были те, кто говорил, что человек может приспособиться ко всему, пока что мы пережили все виды жизни, что были до нас. Интересно, Бог создал нас до того, как динозавры вымерли? Странно, что существование и того и другого теперь было неоспоримым, тогда это соответствует тому, что сказал бес - библия туфта. А... все теперь туфта... Какое бы ни было животное - быстрое сильное и смертельно опасное для человека, все равно выживали именно люди. А все потому, что могли убивать не для того, чтобы защитить себя, не для того, чтобы прокормится, а потому что были жестоки. Если вы спросите меня, что является главным при выживании, я назову зло. Зло воистину вечно. Ничто не может быть более необходимым расе, чем зло, те племена, что были не согласны с этим, уже мертвы, и представляют интерес только для какой-нибудь палеонтологии. Заработать на жизнь честно? Так везло единицам. Если, конечно, все абсолютно честно, а так не бывает, точно. Крепостные крестьяне работали, как проклятые и что они зарабатывали, кроме порок и долговых ям? Не обманешь, не донесешь на соседа, не украдешь - не поешь досыта. В наше время, как-то по-другому не стало. Есть низы и верхи, так было всегда. Выходит счастье человека - это зло, и на зле построено? Вся цивилизация построена на зле, из-за каких-то двух людей, точнее из-за бабы. Евы, мать ее. Бред какой-то. Ну и выводы я делаю - без зла не будет счастья! В глубине души, я понимал, что я прав. А что если бы мы любили друг друга? Все, абсолютно все? Люди бы делились друг с другом всем, что у них есть, президенты и чиновники враз бы раздали свои коттеджи под приюты, а деньги - малоимущим? Каждый бы стремился поделиться своим счастьем? Может, это и есть рай? Люди на земле не способны на такое. Иначе бы они не выжили там, куда прогнал их из рая Бог. Он, может, и хотел добра, да только наоборот оно все вышло. О, на кой дьявол тебе нужно было то чертово дерево, западло ты святое! Засунул бы ты его себе куда-нибудь, Боже... Поглубже. Я вдруг представил себе саблезубого тигра - шерсть дыбом, плотоядный оскал, и пещерного человека перед ним - ангельский взор, умиротворенное лицо. "Саблезубый тигр, дитя Божие, Бог пребудет с тобой, когда ты съешь меня, я желаю тебе добра и счастья на своем жизненном пути, а также наилучшим образом с пользой для себя переварить меня"... И я чуть не расхохотался. Это же так смешно! Я начал истерично подгогатывать, зажимая рот рукой, из глотки летели то ли всхлипы, то ли смех, на глаза наворачивались крупные слезы. Я в аду! Это, черт возьми, дьявольски смешно! "А ну стоп! Хватит!", - заорал я на себя. "Прекрати истерику сейчас же! Вот... Спокойней... Держи себя в руках. Видишь, дяденька катается и ржет как лошадь, ты хочешь быть похожим на него?"

Подняться я уже не пытался, поняв, что нас просто протащат через ту дверь. И по мере сил я старался уворачиваться от едких капель, срывающихся с черных прогнивших стропил. Стены коридора были каменными, но, несмотря на жар, они отсырели, и по ним ползала всякая мерзость, подбирающаяся к людям. Приходилось отмахиваться и от этих, тараканов и пауков. Пахло сыростью, и еще какой-то дрянью, да что там пахло, просто воняло, будто поблизости гнило с дюжину трупов.

Бес больше не появлялся. В очереди я был почти что последним, его работа, наверное, закончилась. Я с ужасом подумал, что могу больше никогда не увидеть его - единственно знакомое мне лицо! Хотя... Может, где-то здесь жарятся и мои родственники и знакомые, но я их не узнаю. Или узнаю? Знакомых лиц-то можно было много наскрести: гитлеры, цезари, различного рода знаменитости. Но я поймал себя на мысли, что хочу увидеть беса. Я даже не знаю, как его зовут. Все бес и бес, ну еще Рембо. Я вздохнул, вспомнив реку, и тот памятный пинок.

Впереди что-то лязгнуло и один чело... грешник втянулся в черный провал двери. Я проехал пару метров на заднице. Лучше так, чем падать. Но многие удерживались на ногах, перспектива вытирать собою липкий пол для них была отнюдь не впечатляющей. Странно, что все грешники здесь были нормальными, ну то есть не покалеченными, и если бы я не был так занят собой, я заметил бы это раньше. Шишка на лбу упавшего мужчины, что был передо мной, тут же исчезла. Без следа... А что это тогда мой локоть все еще болит? Я задрал рукав, превращающейся в отвратительно пахнущие лохмотья, пижамы. Все на месте, заживать даже и не думает. Я что - особенный? Или это все - пресловутая "метка"? Но... Нет худа без добра - во мне вновь просыпалась надежда. О, Боже, прости, меня за то, что я наговорил тебе, я был не в себе. Я ощутил резкий укол совести, мои щеки запылали.

"Очередь" двигалась медленно и мужчина передо мной начал хищно оглядываться, проверяя, нет ли у меня намерения, скажем, пнуть его под зад. Многие так и поступали, кто-то на кого-то случайно упал, слегка толкнул или наступил на ногу, и начиналось. Люди срывали накапливающуюся злобу или просто наслаждались свободой поведения, иначе не скажешь. Некоторые просто от души лупили друг друга, изощряясь в построении трех-четырех этажного мата и просто брани. Хорошо, ой как хорошо, что женщина сразу за мной была настолько подавлена, что ей ни до чего не было дела, она неустанно утирала слезы и тихо причитала. Меня никто пока не трогал.

Я лег на холодный скользкий камень и попытался уговорить себя спокойно, не впадая в истерику ждать своей участи.

Когда надо мной показался совсем другой потолок - каменный, я получил чьей-то черной когтистой ножищей прямо под ребра. Грубый и неприятный голос прогрохотал:

- Смотри-ка, разлегся! На курорт приехал?

Я лениво пофигистично открыл глаза и увидел черта. Вовремя подавив возглас: "О, черт!", я резко вскочил и попятился назад. Он был в полтора, а то и в два раза выше меня, кожа его была абсолютно черной, но на негра он был похож едва ли. То, что это черт, у меня не было никаких сомнений. На нем не было ничего, кроме массивного металлического пояса и тряпки, торчавшей из-под него, прикрывающей его среднюю часть. Если у беса мускулы были даже красивыми, я бы сказал - идеальными, то эти жгуты мышц, эта гора мышц выглядела просто отвратительно. Рога, кривые и загнутые назад, длиннющие зубищи и красные глазищи завершали картину.

Хвост пару раз со свистом рассек воздух перед моим лицом. А еще вонь. Хуже пахнет только сортир в студенческом общежитии. Первые минуты я не видел ничего, кроме этого чудовища, чьи глаза плотоядно сверлили меня, потом до меня стало доходить остальное. Что в моей памяти мелькнуло еще одно воспоминание из жизни, что на меня с ненавистью смотрят еще одни глаза.

Я находился в огромной длинной зале, напоминавшей туннель, вереницей светлячков уходили в проекцию нескончаемые фонари и ряды стеллажей с карточками. За длинным столом, почти во всю ширину залы, восседала бесиха. На сей раз о ее фигуре я не смог бы сказать ничего плохого: тонкая талия, пышный бюст, едва-едва прикрытый красным сарафаном, поза была более чем вызывающей.

Черт схватил меня одной ручищей с длиннющими когтями прямо за голову, большой палец с перепонкой скользнул под мой подбородок, шея яростно бунтующе захрустела, когда я взлетел в воздух. Он сделал взмах другой, цепь упала к его ногам.

- Я-а..., - в ужасе начал я, отчаянно пытаясь освободится, но его большой палец пришел в движение и рот мой захлопнулся, омерзительно заскрежетали зубы, я чуть было не издал некое подобие собачьего воя, желудок переворачивало вверх тормашками от вони.

- Говорить будешь, когда я тебе скажу.

- Он с меткой, - внезапно раздался мелодичный голос, - Надо же!

Черт разжал жестокие пальцы, и мне стоило огромных усилий приземлиться на ноги.

- Пусть ждет демона, - рявкнул он.

- Меченые - редкие птицы, - прозвенела бесиха, голубые глаза ее смотрели на меня с ненавистью и с некоторым интересом, как бы говоря - чем же ты, мученичек, заинтересовал Его? Она небрежно и изящно закинула точеную ножку на другую, стукнуло о пол копытце.

Следующим движением черт отшвырнул меня в угол, а следующим звуком, исторгнутым из его глотки, было:

- Сиди!

Я стоять бы я все равно не смог.

Позади себя черт крутанул дьявольское колесо и цепь при помощи системы блоков ушла в пол, явив на свет настенных ламп еще одну страдалицу - женщину, что была прицеплена за мной. Она завизжала, и я мысленно попросил черта заткнуть ее глотку - у меня немилосердно разболелась голова. Он и вправду рявкнул ей: "Молчать!", а потом женщина совершила короткий полет, истошный вопль оборвался мерзким хрустом, и горловым булькающим звуком. Я отвернулся.

Все движения черта были какими-то одинаковыми, резкими и жестокими, даже когда он разгибал шипастую спину, крутанув свою конструкцию. Людей он хватал, за что подворачивалось, молниеносным движением освобождал от цепи, затем, дожидаясь пока бесиха заполнит карточку, швырял в одну из трех дверей, которые я заметил позже. Две обычные, в архитектурном стиле здешних мест - деревянные и гнилые, из первой за грешниками являлись черти, из второй какие-то огненные кошки со странным похотливым взглядом, наверное, ифриты, а третья... А третья до сих пор не открывалась ни разу. Оттуда должны были явиться за мной какие-то демоны. Черт просто расшвыривал людей по этим двум дверям, ни мало не заботясь о том, где они завершат падение, как старый дровосек, наколов дров, уверенной, наметанной рукою, не глядя, кидает в поленницу. Третья дверь просто заставляла мурашки бегать туда-сюда по спине, а волосы на голове вышагивать марш, металлическая, массивная, даже украшенная резьбой, она отдавалась низким гулом в моем сознании, даже при беглом взгляде на нее. Я, наверное, уже успел испытать все виды страха, кроме этого сосущего, выпивающего последнюю надежду, страха обреченного человека. Я не хотел смотреть на дверь, но я не мог оторвать от нее взгляда.

Наконец, распахнулась и она.

Невзрачная низкая фигурка в грязном черном плаще с высоким капюшоном, на первый взгляд не была ни жуткой, ни ужасной. И только внезапно упавшая со стула бесиха, раскидавшая по полу свои изумительные ноги и подавившийся очередным словом черт, так и севший на свою конструкцию, заставил меня вглядеться попристальнее и в ужасе заверещать! Сердце бешено заколотило, практически разрывая грудь, ноги и руки мелко задрожали. Аура злобы, витавшая над существом, была просто невыносима - она резала, кромсала душу, попутно перечеркивая все доброе, что когда-то было в ней, являя Зло и сущность его в тебе самом. Зло - это не ад, не Дьявол, - вдруг подумал я, в панике осознавая упругую реальность этой мысли, яростно пытаясь вытолкнуть ее из своей головы. Единственное - чего хочет Зло - множится в душах людей, вот - главная его задача. Тысячи лиц усопших смотрели на меня с фигуры в плаще и каждое исказила боль предсмертных мук, все те страдания, что довелось им испытать на земле, многочисленные отпечатки лиц, все же были едиными, являющими себя в этих налитых кровью умирающих людей глазах. Я увидел смерть в миллионах разных видов: самоубийцы от затертых, проникнутых отвращением к себе шлюх, до преданных делу самураев, совершивших ритуальное харакири, корчившихся в немыслимых муках сейчас, стариков, одиноких и брошенных всеми, включая и Бога, и желающих смерти, богачей умирающих в роскоши и страхе за свою душу, делающих на смертном одре самые щедрые свои пожертвования, люди, погибшие в авариях, по собственной нелепости, которые отдали бы что угодно, только бы на их месте был кто-нибудь другой, неважно посторонний или брат и многие другие.

Передо мной была Смерть. Та царица, что забирает души, разрывая нити, связывающие их с телом, своей косой. Да, коса была. И как я ее не заметил? Тяжелая, позолоченная рукоятка и двойное зазубренное лезвие, в котором отражались все огни настенных ламп в этой комнате.

Черт почему-то нервно засучил ногами и заскулил, а бесиха зажимала рукой рот, зажмурив при этом глаза. Им-то что боятся? Я не понимал. А я? Я же сдох уже! Я давно уже мертв. Я взглянул ей в глаза, я знал, что на это отважились немногие, но то было при жизни.

Смерть зачаровывала, смерть была знакома. Она занесла надо мной свою косу.

Я же заглянул в глубь капюшона, откуда сверкали на меня кровавые глазищи. Ее пищей была боль и агония, меня снедало любопытство. Я перестал бояться. Так уже было со мной однажды, страх отступал, или даже просто полностью перекрывался другим, вытеснившим его чувством. Эта моя способность помогла мне однажды спасти девушку, меня правда успели пырнуть ножом, но я, держась лишь на одной смелости и безразличии к смерти, вырубил троих нападавших хулиганов. Потом, когда я лежал в больнице, она пришла, и я понял, что люблю только ее, и что всю жизнь любил ее образ. Она испытывала то же самое. Воспоминания обжигали такой старой, такой нереальной здесь болью, вспыхнувшей во мне и заполнившей всего меня, что я сжался в комок, собрал в кулак все нервы, все мышцы, всю душу и комнату огласил вопль нечеловеческой, настолько невыносимой боли, что фигурка в черном отступила на шаг. Я рухнул на колени перед своей смертью.

* * *

Мне поручили притащить ZU000632-ю, бес, сопровождавший ее, пропал, и ее местонахождение было неизвестно. Мне часто давали такие поручения, у меня отлично развито чутье, я умел находить людей. Для меня это было обычным делом.

Когда я подцепил своего к распределителю, встряхнул его и сдал все его бумаги, я сразу же отправился на поиски. Чем дольше я буду искать, тем меньше от нее останется, а собирать жалкие останки мне совсем не улыбалось.

Работа, работа и еще раз работа, я создан для нее, я делал ее веками, я находил в ней смысл своего существования, но почему же внутри, вот здесь - слева, такая тоска? Я не знал причины этого тяжелого, тянущего вниз чувства, я знал, что что-то не так. Я делаю сейчас совсем не то. Что со мной вообще происходит?

Я начал меняться, меня одолевают незнакомые эмоции, впервые кто-то отнесся ко мне, как к человеку, как ни абсурдно бы это, ни звучало.

Огонь вокруг разбегался, давая дорогу, и признавая своего. Он терпеливо затаился, поджидая человеческую жертву, чтобы внезапно вспыхнуть, сжигая слабую плоть.

Что-то не так. Ну, давай же, башка, ВАРИ! Я стукнул себя кулаком по лбу, так, что посыпались звезды, в голове немного прояснилось, но, увы, не помогло.

Упустил, упустил... "Упустил...", - раздавался в моей голове настойчивый голос. Мой?

Упустил что?

Я увидел грешницу еще издалека, далеко от реки она не ушла, и ускорил шаг. Огонь пока не добрался до нее, но кожа уже порядком прижарилась к камням. Я подошел ближе и спросил:

- Где провожатый?

Легким движеньем головы она указала на реку.

- Там...

Если бы не ее вытекшие глаза, она бы увидела, как яростно вращаются сейчас мои несчастные, ошалевшие шарики, не получавшие такой работы с самого создания, наверное... Я сунул ее в специальный мешок и закинул через плечо. Беса, плавающего в реке, наверное, кто-нибудь выловит, может это я и буду. Достанется же ему там, того и гляди копыта отбросит. Старушка Смерть почувствует, вот за ним и явится. Я сосредоточился, представив себе ее образ. Мысль ее была смутным злобным бормотанием, я ничего не понимал, но вот чувство предвкушения, я ощутил достаточно ясно. Выбирает косу для новой жертвы... Да как долго! Как парижская модница выбирает себе красивое платье, так старушка - себе косу, также долго и капризно. У нее этих кос там целый арсенал, а выкидывать - ни в какую, плачет, слезами обливается, "Не могу", - говорит, и все тут: "Они все у меня любимые!". Капризная смерть... Что может быть нелепей, а вот... Спасать беса надо... Что-то я в какую-то мать Терезу превращаюсь...

Стоп!

Какой же я дурак!

Это ж надо - столько прожить и...

Это невозможно!

Но это так. Смерть охотилась за МОИМ грешничком, которого я только что сдал.

Бегом, бегом, выжмем все, на сей раз из своих мышц, недаром столько десятилетий качал, добиваясь максимально возможной силы, при совершенной форме, бегом к Воротам! Со свистом мимо ушей проносился воздух.

Ворота... Коридоры... Распределитель... Девушка яростно сопротивлялась когда я цеплял ее за ногу, теперь она восстановилась полностью. Я так торопился, что даже не задал напоследок пинка, снова нырнув в лабиринт коридоров. Поворот, еще один, проход... Я бежал со всей скоростью, на которую был способен, сшибая по дороге асуров - маленьких уродливых злобных карликов, которые занимаются картотекой. Они были настолько верткие, что возжелай ты, приложится копытом к их круглому как мячик телу - ничего не получится. Об них можно было споткнуться только случайно, они улавливали твое желание пнуть их всего за секунды, но этого хватало, чтобы увернуться.

Ну, теперь только бы успеть...

* * *

Откуда-то из кровавой пелены в моих глазах выскочил мой бес. Он подставил руку под снижающуюся косу, и она отлетела, снеся пару стеллажей, и с неприятным металлическим лязгом упала на пол. Смерть взвыла старческим, до глубины души обиженным голосом и принялась плакать. Бес, похоже, ее совсем не боялся, подскочил ко мне и, сгребя в охапку, выскочил со мной в третью дверь.

Мимо мелькнул сгусток каких-то когтей, клыков и колючек, наверное, демон, но мы, то есть Рембо, зарядил с такой скоростью, что мне едва хватало времени замечать повороты узкого красного коридора. Может быть, кишка внутри выглядит именно так, но я там никогда не был, хоть и посылали. Я теперь помнил все. О том, каким я был, кем я был, и, конечно, как сюда попал. И почему, точнее зачем.

Через некоторое время Рембо перешел на шаг.

- Эй, поставь меня, я сам могу идти! Ты меня теперь все время таскать будешь? - я повысил голос, стараясь перекричать нарастающий странный шум.

- Ну, я, наверное, привык...

Когда мои ноги коснулись, пола с отвращением отметил, что он был мягким и слегка пружинил под ногами. Усилием воли я подавил желание убежать. Мы пошли вперед.

Бес, как всегда, начал ворчать:

- Старушка сильно расстроилась, весь день теперь проплачет! Она для тебя косу три часа выбирала из своей коллекции. Ты же уникальный тип, такой смерти - в аду, у нее еще никогда не было. Хоть Начальник и запретил ей, все же она пошла тебя "встречать".

- Это что же - три-ноль?

Бес поглядел на меня как на полного, безнадежного идиота.

- Прости...

- Да ладно... Я уже сбился со счета, спасая твою душонку.

- А я сбился, считая повороты. Куда мне теперь?

- Естественно к Начальнику!

- Кккк-к-как?

- Только Он может сказать, что с тобой теперь делать. Тем более Он хочет тебя увидеть еще живым. Ему интересно. Ни один живой не бывал здесь и случая, подобного этому, не было никогда. Из Людей Люцифера видела только Ева, говорят, Он пришел к ней в облике Самаэля и соблазнил ее. А Адам так и не узнал, что Каин не от него, - бес издал смешок, - Выходит добрая половина человечества - Его дальние родственники, - на беса снова напало хихиканье. Нас тогда еще не было, были демоны - ангелы, ушедшие с Ним и черти. Черти тогда были, да. Они везде просочатся. Но их бесполезно расспрашивать о тех временах, они никогда тебе ничего не скажут.

Мы зашли за очередной поворот, и тут я увидел ад. Впереди зияло отверстие-выход из кишки, в котором открывался подавляющий и угнетающий вид. Мы смотрели с головокружительной высоты на огромное плоское плато мертвой земли и скорчившихся на ней в диких фигурах черных остовов деревьев. Можно было разглядеть бесчисленное количество нор, трещин, каких-то пещер, в которых жили неведомые чудища, по земле струилась песчаная поземка. Плато почти идеальным кругом огибали отвесные серые скалы, вдалеке рвались вулканы, выплевывая из себя огненные потоки лавы и распространяя удушливый пепел. Лава кипела в изломанных горах, кое-где стекая вниз по отвесным склонам, обжигая даже на таком огромном расстоянии. Тысячи таких же дыр, подобной той, из которой смотрели мы, зияли черными провалами вверху, внизу, слева, справа - со всех сторон. Но это все было всего лишь фоном для возвышающейся посреди плато исполинской, уходящей в небо, девятиярусной черной башни. Я бы сказал - Вавилонская и, может, был бы прав. Она была настолько огромна, что ее круговая форма только угадывалась по изгибу оснований гигантских ярусов, которые опоясывала вереница окошечек, я бы даже сказал - бойниц, так они были малы. Камни, из которых она была сделана, ничем не отличались от гранита, просто башня каким-то невероятным образом создавала впечатление черной. Из щелей сочилась кровь, будто башня была залита ей доверху.

Небо было багровым, но на окрашенное земным закатом отнюдь не походило, цвет его - был цветом запекшийся крови. Солнце? Луна? Едва ли что-нибудь согласилось светить этому месту.

Может, я именно так и представлял себе преисподнею, но мой маленький разум не смог бы прочувствовать всю колоссальность, узкие рамки моей фантазии никогда бы не смогли вообразить такие размеры. Чувствовал себя тараканом, выглянувшем с балкона небоскреба. А я ведь раньше был уверен, что не боялся высоты!

- Мм-мама! Нам туда? Э-э, нет, пусти меняя-я-а-а-а...

Я начал яростно вырываться в железных ручищах, бес только хмыкнул.

- Не заставляй меня жалеть о том, что я для тебя сделал. Не будь как остальные... Ну... пожалуйста...

Я вздохнул.

- Ну не могу я не быть как другие, я человек, и мне также ведом страх. Я цепляюсь, и буду цепляться за свою жизнь, какой бы отвратительной, мерзкой и грешной она ни была!

Бес взглянул на меня с неподдельным интересом, или я принял за него презрение?

- Послушай, как бы то ни было, кем бы ты ни был - живым, мертвым, нам просто необходимо туда, потому что если ты и сможешь сделать что-то, то только там. И она, та, из-за которой ты здесь, тоже там.

Я мрачно кивнул, и бес разжал свои руки-тиски.

Медленно подойдя к краю, я увидел тоненький мостик, кукольные досочки и перильца едва мне по колено, он уходил прямо в черную стену башни.

Да, она там, где же ей быть? И я действительно полез сюда из-за нее. На что я надеялся? На то, что мне удастся узнать, что она здесь и умереть? Старушка очень уж жаждет меня заполучить! Я ведь до сих пор жив! И не там - на земле, а здесь... Я полез сюда, наверное, потому что мне захотелось умереть как-то более извращенно... А, может, я хотел заглушить свое горе, хотел вернуть себе хоть какую-то часть надежды. Я не знаю, любил ли кто нибудь так, как я, смог бы я сам, вернись время назад, снова полезть сюда за ней? Зависть. Людская зависть разлучила нас. Бог записал ее в смертные грехи и правильно сделал, я только сейчас понял, почему. Нам завидовали, мы жили, душа в душу, мы пережили все. Если есть в мире именно твоя половинка, то моей была она - моя Настя. И поэтому я разбивал в кровь пальцы и бился головой о стену, как законченный псих, не в силах ничем помочь ей, умирающей в больнице. Мне сказали, что она никогда больше не увидит свет и не услышит слова моей не умирающей любви. Я тогда спрашивал себя - почему ее, а не меня?! Почему я не на ее месте? Я с легкостью отдал бы за нее все, как прежде отдал ей свое сердце.

Я постепенно окунался в воспоминания - они помогали ровно шагать по мостику, и не смотреть вниз, возвращение памяти отдавалось странным удивлением. Через два месяца бесконечных бессонных ночей, бесполезно пролитых слез и неустанных, напрасных молитв, в больницу, где я практически поселился, пришла одна женщина. Я тогда боялся глядеть на себя в зеркало, мое лицо осунулось, я зарос и похудел, веки опухли, а мешки под глазами, казалось, не сойдут уже никогда. Я сидел часами, днями, неделями вглядываясь в лицо любимой, надеясь заметить там хоть какие-то проблески жизни. Друзья давно потеряли надежду оторвать меня от ее кровати, я жил только тем, что они приносили мне поесть. Мне казалось, душа покинула ее тело, я и сам не знал, как же я был прав! Аппараты, какие-то трубки, датчики, поддерживали жизнь ее прекрасного тела. Каштановые волосы, такие роскошные, были коротко острижены, глаза с пушистыми мягкими ресницами, были закрыты. Высокий лоб, который она смешно морщила, смеясь, сейчас не был затронут ни одной складочкой-морщинкой, губы, которые я так любил целовать, красивые и нежные, побелели. Я так и сидел, держа ее холодную руку, когда пришла та женщина. Она начала говорить о том, что это ее рук дело, что-то о загрызшей ее совести, и все что я вижу сейчас - это лишь верхушка айсберга. Она просила прощения, говорила, как она виновата перед нами обоими. А мне не было до нее и до ее совести никакого дела. Тогда она сказала, что моя любимая сейчас в аду. И я вздрогнул и впервые поднял на нее глаза. Она была старой и какой-то больной. Волосы на висках были седыми, лицо вспахали глубокие морщины. Черные глаза поражали своей проницательностью и страхом. Страхом, что поселился в них давным-давно, но только сейчас получившем настоящую свободу. Когда я после узнал, что ей было 32 года, я был просто в ужасе. Она-то и вернула меня к жизни, я сам не понимал, как же глубоко я зарылся в свою боль, отгородившись ею от всего мира, сказав, что есть возможность вернуть Настю. Теперь я добрую половину дня проводил у нее, она рассказала мне все о себе. Ей нужно было покаяться, выговорится, мне выслушать и понять. Она знала, что ничто теперь не может спасти ее от адских мучений, но ей хотелось исправить хоть какое-то зло, которое она причинила людям. Может, она надеялась, что тогда у нее будет шанс. Да, она была ведьмой. Да такой, что ее силы боялись все, кто занимался черным ремеслом и столкнулся с ней. Но теперь она испугалась. Она действительно испугалась того, что сотворила с моей Настей, ей захотелось искупить вину хотя бы перед нами. Она что-то говорила о чистом человеке, который может пойти туда, откуда не возвращаются, откуда нет дороги и спасти человеческую душу, околдованную ведьмой. Чистым и безгрешным я себя не считал, да и плевать мне было на все эти пустые и страшные слова - у меня есть шанс спасти любимую, так почему мы все еще медлим? Жизнь уходила из ее тела пока еще медленно, но все же верно. Ведьма знала, что делать, она была хранительницей древних ритуалов, ей в наследство достались переписанные раз на двадцать ужасные черные книги. Она собрала своих подруг, но только одна из них согласилась помочь ей в исполнении обряда, да еще и дочь не отказала матери. Ответ же держала лишь она сама. Перед ритуалом они долго готовились, провоняли квартиру какими-то травами, вынесли все, что могло легко воспламениться, я тоже готовился, но по-своему - в пивнушке с водкой и соленым огурцом. Как все происходило, я отчетливо вспомнить не могу, они даже вроде и обрадовались, что я пришел на рогах, меня же мутило и ужасно хотелось блевать. Они скакали, что-то кричали, я помню лишь, имя Дьявола и какой-то Малефы, и вот, оказался здесь.

И вновь я спрашиваю себя - на что я надеялся? Те мгновения, с тех пор как я попал сюда, до того мгновения как встретился со смертью и взглянул ей в глаза, теперь казались мне раем. Бес впереди меня чувствовал, наверное, что я испытываю, так как неопределенно хмыкал и качал головой, как бы говоря: "Нда, влип ты парень по самые помидоры...".

- Я сам этого хотел, - сказал вдруг неожиданно я.

Бес оглянулся, мостик опасно пошатнулся. Я присел, и мои колени мелко-мелко задрожали. Невероятным усилием воли я заставил себя не смотреть вниз.

- Эдак, мы общаться будем, не раскрывая рта, так сказать не вербально, ты понимаешь меня, я чувствую тебя...

- Хоть несколько минут от твоей болтовни отдохну...

Бес шутливо двинул меня в бок, так, что мостик яростно зашатался, заскрипели деревянные досочки.

- Давай потасовки устраивать на том берегу, а то здесь для моего коронного броска через плечо не развернуться...

- Ловлю на слове! Кстати, у меня хороший удар правой, тебя, дохляк, здорово по стене размажет. Суккубы долго твои остатки слизывать будут. Знаешь чем эти девочки питаются?

- Предпочту оставаться в неведенье.

Мне пришла вдруг в голову мысль, что вот оно счастье - неведенье, не знать, не заталкивать воспоминания поглубже, каждый раз стискивая покрепче зубы, а просто отрезать их. Хоп! И ничего не знаешь! И ни за кем никуда лезть не надо, не надо страдать ни от какой любви!

Бес впереди отрицательно покачал головой:

- Тебе еще многое надо узнать, дубинушка ты моя. Туп ты все еще непроходимо.

- То есть как? Это с чего это я - дубина?

- А с того, что ты не убежишь от себя. Тебе не убежать, не скрыться от проблем, тебе придется их решать. Поверь мне, я живу несравнимо дольше твоего, чего я только не нагляделся! Какие только психи мне не встречались! Но ты - уникальный! Пошли, мой греш... Эмм... Как звать-то тебя?

- А... эм... Паша, - я подумал, что поздненько-то для знакомства. Но называть ему меня как-то надо?

- Мы никогда не спрашивали ваших имен и не называли своих. Вы для нас все такие же полуразумные варвары - дрова для топки, которые еще совсем недавно махали перед рожами друг друга дубинами, а теперь бомбы сыпете. Умнее вы не стали, поверь, только тупеете с каждым веком. А мы... Знаешь сколько мы собирали свой и ваш опыт, сколько знаний о вас мы накопили?!

- Ну почему же мы тупее-то? Мы много чего достигли!

- Ну-ка, ну-ка, чего это вы там достигли? Чего достигли-то? Погубили планету? Истощили ресурсы? Ай, какие молодцы! Ладно, об этом не будем, об экологии у вас не заботятся даже экологи, все заняты толщиною кошельков. А, да, вы создали республиканский и демократический строи, и вы думаете, что они имеют мало общего с тем же деспотизмом. Знаешь, те, кто находился внизу, от этого лучше жить не стали. В мире как были голодные, так и остались. А, гордитесь своими компьютерами? Своей наикрутейшей техникой? Вы создавали технику как орудия убийства, или чтобы стать примером для подражания, чтобы стать первым. Ладно, не об этом речь. Речь-то о душевном росте. Но вы намного хуже первых, первые хоть на людей похожи были, вы же - звери. Думаешь, во времена, скажем цезаря, или во время первых Романовых, кому-нибудь пришло бы в голову, нажравшись до белых чертиков, почикать жену ножиком просто так, для профилактики? Вы изобрели рэкет и бандитов этих, которых по частям до Ворот доносят - норовистые такие. А ваши наркотики, сигареты, выпивка... Из-за алкоголя Бог потопил вас как котят, но Ной все таки взял рецептик, ослушался. Из-за алкоголя начинались многие грехопадения. Нет места пьющим в раю. Ты же пьешь?... Пьешь!...

- Иногда же только, и не колюсь я и не курю.

- Но курил?

- Ну, да!

- Я ведь попробовал травки по молодости?

- Ннну-у-у... Бы-ы-ыло такое дело...

- Вы изобретаете лекарства, одно дороже другого, вы отнимаете жизнь так же легко, как и дарите ее. Думаешь, Адам хоть раз за жизнь чихнул? Грех тянет за собою грех, зло - зло, чем более жестокими вы становились, чем больше мельчали ваши души, тем хуже вам приходилось. Ваша планета может досыта накормить и одеть всех, но на деле оказывается как? У одних - дом - полная чаша, другие на завтрак затягивают потуже ремень. Одни платят за благополучие других своей кровью, богачам же плевать на тех, благодаря которым они так живут. Они не знают меры, они не могут остановиться. Это жадность. Зависть чужому благополучию. Они грешат, но думаешь, хоть половина из них признает это? Это чванство и гордость - смертные грехи. Никто не согласится с тем, что оброс грехами по самую макушку, пока его основательно не поджарят черти. Вспомни заповеди и прикинь хотя бы примерно, сколько у вас грешников? Знаешь, ловцы наши - те, что записывают грехи в книги грехопадений, чуть ли со счету не сбиваются. "Человечество сошло с ума", - говорят они. И вы еще хотите, чтобы Бог любил вас? Да нужны вы ему, как прошлогодний снег! Осточертели вы ему, он давно на вас рукой махнул. Ибо бесполезно уже.

- А что Он сделал, чтобы мы любили Его?

Бес опешил и просто врос в мостик.

- Он создал вас...

- И вышвырнул на погибель из рая, подло подсунув свое чертово дерево?

- Постой, постой, что ты такое городишь?...

- Зачем он отнимает у нас самое чистое, что есть в нас, он что - ХОЧЕТ, чтобы мы страдали и грешили из-за этого?

- Ну-ка, подробней, - бес явно заинтересовался. А я не знал куда себя и деть, я впервые говорил так о Боге.

- Я просил Его вернуть мою любимую, Он наверняка видел, как я молился Ему, он видел, как я чуть не угробил себя, потеряв единственное, чем по настоящему дорожил!

- Ах, вот ты о чем! А ты хотя бы знаешь все его заповеди?

- Нет.

- Ну, я думаю, о соблюдении и говорить нечего. Ты прочел библию и знаешь хотя бы пару молитв?

- Нет.

- Ты крещен?

- Нет!

- Ну а чего ты хочешь! Вы только и можете, что просить! У Бога, у Дьявола, не даст один, попросим у другого! Боже дай то, Боже дай се, Боже я перестану верить, если ты не дашь. Да о чем я с тобою говорю, так и проповедником каким заделаюсь. Основную мысль ты же понял?

- Ну, да.

- И не в библии даже дело, хоть там и вранье большей частью, библия - это символ, символ вашей веры, символ того, что вы любите его, что будете добровольно и самозабвенно лизать ему жопу как преданные собачки, он ведь ЭТОГО хочет.

- Фу.

Бес хохотнул.

- Не один ты такой, всякое здесь про него говорили, и ты самых разных мнений еще наслушаешься. Бог! Он проще пареной репы, люби, не убей, не укради. Сам он, конечно, заповеди не нарушал ну ни разу! Он из вас делает рабов-мазохистов, сам-то он конечно свят, как тумбочка. А Люцифер, мой Повелитель другой, не такой как угодливые ангелы, хоть и много имен у Него, второе имя Ему - Свобода! Он первым проникся отвращением к такому рабству и попытался уйти, но без шума не получилось. Бог не был безгрешен сам и не смог сотворить безгрешные создания. Подумай над этим. Но Люцифер - не зло. Вы, люди, свалили на Него свои грехи, вы смешали Его прекрасное и чистое имя - Утренняя Звезда с грязью, вы сделали Его злом! Зло, это не Он, зло - это ВЫ, и когда ты поймешь ЭТО, ты поймешь все.

- Скажи, а ты любишь его - Люцифера, - произнося Его имя, я даже запнулся, опасаясь неизвестно чего.

- Да, - не раздумывая, ответил бес, - но и нет. Я люблю его, как зло и нет, как добро и я не могу описать тебе, что я испытываю к нему, я сам этого не пойму. Но люблю. Люблю Его в себе, и нет - себя в Нем. Хотя само слово любовь здесь немного неточно. Уважение, почитание, страх. Он как улыбнется - пиши пропало, кому-то хана. Ему ведь понравилось делать Богу гадости.

- А смерть? Она кто? И почему вы так ее боитесь?

- Значит, заметил, да? - он улыбнулся, - Повелитель сам дал такое страшное обличие, той, что приходит за душами. И, понимаешь, если в мое сердце воткнуть нож, отрубить мне голову, сжечь, я не умру, я восстановлюсь. А ее коса разрубит нити моей жизни навсегда, меня уже не вернуть, потому что у меня нет души, - последнее было сказано как-то грустно, и я немедленно спросил:

- А ты хотел бы ее иметь? - и тут же закрыл рот руками, съежившись, ожидая удара.

Но бес только улыбнулся:

- Пожалуй, нет. Что я потеряю? Подобие вечной жизни у меня есть, а существовать, как эти грешники, не надеясь умереть, я желанием не горю. Я ведь не буду паинькой. А любовь вполне заменяет секс.

- Ты просто не любил!

- Глядя на тебя, и не хочу. Пожалуй, я скажу тебе свое имя. Зови меня - Велия, но если будешь жаловаться на меня чертям, называть мое имя кому попало или говорить, что у тебя от меня внебрачный ребенок, то берегись!

В его глазах сверкнуло озорство.

- О, а меня уже немного тошнит, да и недомогание какое-то...

Впервые мы смеялись вместе.

- Ну, это я, конечно же, шутил, - сказал Велия, - Юмор здесь тоже черный.

Странная у меня завязывалась дружба.

- Смотри, не взболтни, а то меня враз засмеют..., - он заговорщески подмигнул.

- У нас это начиналось совместным распитием спиртных напитков, заканчивалось мордобоем, а наутро, после мировой - так не разлей вода.

- И никакого пуда соли не надо.

- Точно! Чтобы узнать друг друга, надо вместе хряпнуть!

Так мы и болтали всю дорогу до башни, я поразился глубине его познаний, он действительно знал о нас все! С его памятью, способностями - у нас да в физику, да в Эйнштейны! И удивительно было общаться с умным собеседником, которого не распирало от гордости от осознания своей учености, он ни разу не намекнул на то, как умен он, или как недалек я, с ним было легко и интересно, он стал общаться со мной на равных. Какова же истинная острота его ума?!! Может, он, и сам едва понимал это. Может, никто и никогда не говорил ему этого! Никто не сказал, и не скажет ему и слова доброты, искренней, без примеси лести и подхалимства. Его работа - раздавать пинки, а ведь так, наверное, хочется нормального общения.

 

* * *

 

Глава 3

Как я прошел по этому проклятому Первому кругу, я сейчас просто не представляю. Самые мои ужасные предположения об его пытках и измывательствах над человеческой душой не шли ни в какое сравнение с тем, что на самом деле здесь происходило, и что черти здесь делали с людьми. Все эти дурацкие муки на раскаленной сковороде вызывали просто панический смех, поражая своей наивностью. Описывать все, что я увидел у меня нет совершенно никакого желания, мне противен даже уголок моей памяти, где запечатлелись эти ужасающие картины. Заточение заживо в глухом металлическом гробу, раскаленном докрасна и кишевшем насекомыми скарабеями, что начинали по малюсенькому кусочку откусывать от страдальца мясо, проедавших его глаза, пробираясь в мозг, копошащихся там с омерзительным пощелкиванием, въедавшихся под кожу, прогрызающих там ходы, было самым безобидным из всех. Мученик чуть ли не плавал в собственном зеленоватом липком гное и кипевшей от жара коричневой крови. При этом пара чертей остервенело молотила по ящику кувалдами, в их лапах казавшихся зубочистками, порождая внутри ящика многократно усиливающийся звон, от которого даже у меня, смотрящего на ЭТО с большого расстояния, отвратительно гудело в ушах и немилосердно болела голова. Но я мог говорить, что это противно, что это ужасно, но все таки я смотрел. Я не отворачивался, я не мог не смотреть, во мне было любопытство, ужас, злорадство и... Да, я не ошибся - жажда зрелищ, та что толкала всяких римских императоров устраивать гладиаторские бои.

- Какой же я ублюдок, - я не удивлялся этому, не восклицал в сердцах, просто констатировал факт.

Велия же ничего не ответил, я знал, что сейчас та разница, что уловил он между мной и остальными, таяла прямо на глазах. Ведь я был всего лишь человеком... Всего лишь! Как много или как мало значит это слово? Человеческая жизнь бесценна или не стоит ломаного гроша? Человек - враг всему живому, или друг природы? Человек - это микроб - паразитирующий на теле Вселенной, или это звучит гордо?

То, что делали ЭТИ люди, могло вызвать отвращение ко всему виду, я же смотрел на них и радовался, ох как радовался, что не я там. Мы прошли мимо кровавой оргии людей и чертей, подробности которой никогда не изгладились из моей памяти. Слов, хоть как-то охарактеризовавших увиденное просто не существовало в том языке, на котором я говорил. Нужен был другой язык, язык Боли. По страданиям мучеников можно было составить целую Азбуку Боли.

Велия увлекал меня все дальше, мы проходили по Первому кругу, в котором огромные пыточные залы сменяли друг друга, но смотреть я больше не мог. Ноги подкашивались я чувствовал какую-то слабость. Меня тошнило от запаха чертей и гниющих трупов. Я умоляюще взглянул на Велию, он кивнул головой:

- Уже скоро.

Мы шли как бы по спирали, сужающейся, как у улитки к центру, мимо, как в кошмарном сне проносились чудовищные истязательства, до такой степени изощренные, что я подивился изобретательности дьявола.

- Это не Он придумал, это все - ненависть ВАШЕГО разума. Это все вы изобретали.

- Мы, я думаю, вполне заслужили это, смотри, как кидаются друг на друга эти грешники! Словно голодные шакалы на падаль.

Какое сравнение! Я говорил тебе, что здесь раскрывается истина, тебе становится понятна настоящая природа твоей души, мотивы твоих поступков, не те, что ты внушал себе, а те, что тебе удавалось скрыть даже от себя... Ты не видел матерей, что при жизни отдали бы за детей свои жизни, а здесь исступленно пинали их изуродованные пытками, искалеченные тела, потому что на время этого были свободны от боли. Здесь все друг другу враги, даже среди нас. Думаешь, почему у нас у всех один начальник, почему у нас нет никаких классов, никаких подчиненных, никаких иерархических отношений? Перед Ним, конечно, спину гнуть ты будешь, но попробуй, заставь это делать перед кем-то другим! Да я ему скорее шею бы свернул, и засунул в кипящее масло, чем слушался приказов наглеца. Кроме Люцифера мы не подчиняемся никому. Ни у одного из нас нет друзей. Есть коллеги, напарники, как мы по-современному стали называться, но другом я не могу назвать никого. Дружбы не существует и не как понятия, а как определения. Дружбу, как говорится, люди придумали, чтобы деньги занимать, или чтоб было кому поплакаться в жилетку, но никак не наоборот.

- Да неправда это! Дружба не имеет рамок!...

- Ты не слушал меня, когда я говорил, что знаю о вас все? Отдал бы ты за друга месячную зарплату?

- Да, конечно!!!

- Отдал бы машину?

- Да, легко!

- А свою мать?... молчишь? Вот тебе и рамки. Дружба на чем-то всегда заканчивается, приятель. Вон... того видишь?

- Ну.

- Он нарушил клятву, данную другу, у него были другие грешки, но склонило Чашу ЭТО. Бог всегда говорил - не клянись. И ты не клянись, и даже здесь. Нет, не так, здесь - тем более. Вот прелюбодейки, себя за деньги продавали, тоже, между прочим, работа. Но тогда давайте и грузчиков к нам, они тоже телом торгуют! Что такое грех, ты можешь сказать? Бог думает, что может. Эх! - в сердцах вскрикнул бес, что я аж подпрыгнул, - Удовольствие - вот ЭТО грех. В любом виде. Секс, вино или просто приятный отдых. Жизнь человеку дается не для удовольствий, удовольствия этот чудик обещает в раю. Он хочет, чтобы вы и, страдая, корчась в мучительной боли или исходя пятнадцатым потом от изнурительной работы, говорили, как вы любите Его, и были благодарны, за то, что Он дал вам такую жизнь. А вот это - знаешь кто?

- Ну откуда ж.

- Это те, кто к ведьмам со злом обращался. Приворот, порча, или еще чего. Все это есть у вас, знаешь ли... Зря многие не верят. А может и не зря, им так жить спокойней.

- Чтобы одолеть врага, нужно его знать.

- Не все этого хотят, пойми.

- А ведьмы что же? Нас, вон, тухлятиной забросали, они что - не мучаются?

- А что, завидно стало? Те, что являются душами людскими - мучаются, только их мы не увидим здесь. Им - Пятый и выше, а те, что тебя чуть камнями не забили не отличаются по происхождению от меня, их Он создал.

Какой-то старичок-мученик вдруг взвыл тоненьким голосом, тыча в меня жирненьким пальчиком. Десяток черных морд чертей, повернулись в нашу сторону.

- Ты не бойся их, пока до Начальника не доберемся - не тронут тебя. Старушки беречься надо, она капризная, иногда и на Правила плюет...

Я посмотрел на Велию и он понял мой невысказанный вопрос:

- Правила - это то, что Он нам говорит.

- А на Втором круге то же самое?

- Ну, естественно, нет! Пора бы и самому соображать! - что-то Велия вновь становился тем безымянным бесом, провожавшим меня в ад в самом начале, - Но я не люблю выше подниматься, - сказал он более мягко и как бы примирительно, - Противно мне...

- Мы, да? Противны?

Он с грустью посмотрел мне в глаза.

- Да.

И добавил:

- Знаешь, как черви, мерзкие, склизкие, зеленые и тошнотворно ядовитые. Тупые и ко всему еще живучие, как собаки, созерцать - неприятно, давить - противно.

- Нда..., - я не знал, что ответить, меня потрясло такое определение, хоть и сказанное бесом. Ну вот, опять я нас разделяю!

Мы дошли до следующего поворота, и я заметил троицу, что явно шла за нами. Две красивые, потрясающие девушки в легких полупрозрачных одеждах, и стройный, восхитительный мужчина, голый по пояс, в облегающих брюках. Единственным их отличием от людей были маленькие рожки на лбу. Мужчина как-то странно улыбался, взгляд был лукавым. Фиалковые глаза девушек звали и манили к себе, от одного их вида тело мое пришло в полную боевую готовность, совершенно меня не слушаясь. Я попытался сбросить наваждение и вновь взять контроль в свои руки, но понял, что это...

- Бесполезно, - с улыбкой сказал бес, - Может тебя обрадует, если я скажу, что чувствую то же самое. Это суккубы... Да перестань ты башкой вертеть, я все равно тебе этого не позволю!

Я испустил вздох, который, к моему ужасу, получился больше похожим на стон.

Велия ворчал:

- И инкуб чего-то с ними притащился за компанию... Они никогда не занимались ЭТИМ с живыми, им интересно.

Я внезапно занервничал:

- А почему ОН на меня ТАК смотрит?! Почему он ТАК улыбается?!!!

- Ну, хочешь, я пойду ему глаз выбью, будет по другому смотреть?

- Не надо.

- Тогда идем, хватит пялиться, вспомни лучше уродцев.

Это помогло. Это действительно помогло, и я пошел за Велией, оторвав глаза от ненасытных бестий.

- Мы почти пришли.

Вскоре мы остановились у невзрачной серой двери. Велия обернулся:

- Кстати, ты думал, что ты видел ад? Нет, дружок, ад только начинается.

И толкнул эту дверь.

Я непроизвольно сжался, оттого, что могло быть за этой дверью, но в прямоугольном просвете я увидел город, самый обычный город, в котором однообразные пятиэтажные "хрущевки", чередовались с панельными высотками, узкие грязные улочки, где с асфальтовым покрытием, где мощеные разбитой плиткой, редкие фонари. Странно было только, находится в городе под высоким каменным потолком и видеть на фоне убогости окраины красивые высокие стеклянные здания в центре. Этот дикий винегрет архитектуры и вопиющая дисгармония распространялась и на население - кого только не было на улицах! Тем не менее, здесь было намного лучше, чем там, и если бы не давящее ощущение незаконченности и в то же время перебора, то можно было привыкнуть и к каменному потолку. Ну, подумаешь - город под крышей, не так уж это и страшно...

- Нам в ратушу.

Я вспомнил для чего мы здесь, и куда направляемся, привычный уже страх снова кольнул в сердце, которое засобиралось в пятки.

- Он чччто, ттам?

- Нет, ну что ты! Там мы только будем аудиенции испрашивать. К Нему же очередь такая, что еще и не пробьешься...

- Ой, как хорошо!...

- Эх, Паша!... Поверь мне на слово - глупее тебя я еще никого не видел... Не нужно тянуть резину, порваться может, тем более забыл что ли, что старушка на подходе?

- Будто других дел у нее нет...

- Она ходит по земле во времени и в пространстве, там она успеет, не волнуйся, а здесь просто нет ни того, ни другого.

- Для меня еще много здесь непонятного, Велия. Я не понимаю... да, фактически я ничего здесь не понимаю! Ты уж на меня за это не сердись, я очень хотел бы все понять. У меня очень много вопросов, но я боюсь тебе их задать, потому что боюсь ответов. Может, я выражаюсь несколько туманно...

- Ничуть. Я понял. Пусть все будет постепенно, я не стану требовать от тебя так много сразу.

- Может быть, ты и переоценил меня, но, черт возьми, не врубаюсь я, как существовать в этом чертовом месте!

- А так же, как и все. Пошли же, наконец.

Мы сделали пару шагов, и я заметил зарешеченный слив для воды. Странно, откуда здесь будет идти дождь? Меня одолело любопытство, и я подошел к нему и нагнулся, вглядываясь в бездонную черноту. Во мраке что-то шевелилось, раздавался неясный шум и копошение, я наклонился сильнее и увидел... лица. Тысячи людей были набиты там, как в автобусе в час пик, как сельди в бочке, если к людям применимо такое сравнение, они были повсюду, насколько хватало глаз. Люди дружно взвыли, охрипшими голосами, увидев меня, замахали почерневшими гниющими руками, кто-то попытался плюнуть в меня, желтый комочек слюны не долетел всего сантиметров пятьдесят, и я отпрянул. Их воющие раззявленные рты были похожи на помойные ямы, вонь, накатившая волной, ударила в нос, закружилась голова. Горло сдавило удушье, стало трудно вдохнуть, желудок пару раз протестующе подпрыгнул, и я, опустившись на колени, сотрясаемый желудочными спазмами извергнул жалкое содержимое на пыльный асфальт. Казалось, в горле бушевал пожар, оно горело, как никогда раньше. Наконец я вытер губы рукавом и встал. Велия был абсолютно серьезен, только уголки глаз выдавали, как его это повеселило. Но я не осуждал его. Сколько же там этих людей? Тысячи? Десятки тысяч? А, может, сотни?

- Всего лишь четыре миллиарда двадцать пять миллионов восемьсот двадцать тысяч четыреста три атеиста. Накопилось вот, - уже как-то виновато произнес он, - Повелитель так и не решил, что с ними делать, вот пока туда и сваливает. Черти, проходя мимо, плеснут на них чего еденького, а больше они никого здесь не волнуют.

- Брр! Лучше уж там, - я кивнул на дверь, - Чем так...

- Да не скажи, это - кому как. Забыл про мужика, которому двести восемь раз меняли...

- Да помню я! - я все никак не мог прийти в себя.

И мы, не сговариваясь, просто молча пошли вперед.

Каких только существ мы не нагляделись по дороге! От маленьких и злобных, вылупивших на нас свои ядовито желтые глаза, до таких огромных, что могли поспорить размерами даже с чертями.

Бес опять пустился в подробные описания:

- Это асуры, - он указал на сборище каких-то зубастых колобков, подпрыгивающих, как мячики, - Смотри какие у них зубы, падальщики и мусорщики, они заменяют подметание улиц, но их любимая пища - кости, которые они размалывают своими зубами. Это ганы - мелкие и сварливые настолько, что подойти к ним близко и не услышать богохульства, подробные описания сексуальных отношений всех твоих родственников, о которых они узнают из твоей памяти, просто невозможно. Еще они любят мелкие пакости. Это гаруды - отвратительные и мерзкие змеюки - тронь такую хоть пальцем - можешь заказывать гроб, - они Его любимицы. Это ифрит, редко их здесь можно увидеть, вы их еще зовете джинами, с которыми они на самом деле не имеют ничего общего, я не говорил тебе, что ифриты любят мальчиков?...

Мы шли достаточно долго, возможно, путь предстоял еще более длинный, и, когда я увидел трамвайные пути, мне пришла в голову вполне понятная идея:

- Велия, а почему бы нам не...

Он усмехнулся в лучших демонических традициях и бросил:

- А вот этого не советую.

Машины встречались здесь редко, но Велия сказал, что в центре они чуть ли не друг по другу ездят, что, впрочем, мы скоро увидим.

На нас смотрели. Нас провожали взглядами. Какие-то сердитые качки, увешанные дубинками, с руками в кастетах, нищие, выпрашивающие милостыню у сильных и отнимающие у слабых, девушки, жуткого облика, раскрашенные как клоуны, хватающие клиентов сами, но подойти к нам никто не пытался. Бесов и чертей здесь было мало и никто не смел тронуть кого-то из них. Я невольно придвигался к бесу, смутно осознавая какую-то гордость.

Мелькали какие-то магазины, салоны большей частью для служителей ада. Таблички гласили, что ваши клыки после заточки будут резать металл, как бумагу, что, пожевав именно этот тип жвачки, от вас будет смердить так, что хуже не придумаешь, что лучшую кислоту в мире выпускает все-таки компания "Ожог", а все остальное - фуфло. Но люди на улицах тоже были и довольно много самой разношерстной толпы - кто был одет в неопределенного цвета тряпье, кто щеголял по последней земной моде.

- Что это? - спросил я, - Это на ад-то не похоже...

Бес, как всегда, начал терпеливо объяснять:

- Эти люди мучаются более тонко, Паша, физические пытки для них не годятся, многие их перестали бояться. Большинство здесь уже несколько тысяч лет, они повидали и Шестой и даже Седьмой круги, пытать их стало неинтересно. Город-то только один на все круги. Вон, видишь мужика в кафе, который все жрет и жрет?

Я поискал глазами, но не сразу даже нашел того, на которого указывал бес. Он был таким толстым, что Велиева подружка уместилась бы в нем раза три. Он ел торопливо, постоянно оглядываясь, и с такой скоростью работал мощными челюстями, что мне стало дурно. Крошки сыпались на жирное брюхо, он собирал и вместе с дорожной пылью запихивал в рот снова.

- Он все никак не может наесться, но не спрашивай меня, почему его кара - вечный аппетит, я этого не знаю, могу только сказать, что он бегает по всем своим знакомым, да и по всем незнакомым, клянчит, унижается, выпрашивая денег на еду, а потом идет в дешевое кафе и начинает ЖРАТЬ. Полгорода уже объел, работать даже нормально не может, иногда ворвется в столовую, схватит булку, запихает в рот и жует, стараясь скорее проглотить, пока его колотят вышибалы. Смотри, как под ним стулья прогибаются, знаешь, сколько этот колобок стульев поломал?

- Отвратительно.

- Ага, - устало сказал Велия.

Наконец мы подошли к низкому красивому зданию, фасад которого украшали стройные мертвые сосны. Фонтан в виде огромного черного быка с какими-то перебоями выхаркивал кровь, при этом внутри него раздавались какие-то жуткие булькающие звуки.

Мы вошли в здание, но внутри ничего особенно пугающего не было. Слева, под окнами, стоял ряд деревянных лакированных скамеечек, справа - ряд окошечек, с сидящими за ними женщинами. Угол высокой залы украшал двухметровый, замысловато переплетший свои стебли, кактус. Под ногами была отдраенная до блеска серая плитка, с потолка свешивалась массивная хрустальная люстра. Бес, оставив меня на скамье, сунув папку с анкетой, в которой было не меньше тридцати страниц, исчез, сказав, что скоро вернется с моими документами.

Я помнил теперь себя и, не задумываясь, заполнил поля: "Полное имя", "Год смерти" и подобные им, но с остальной частью пришлось повозиться. Вопросов было очень много, и откровенно глупых и достаточно серьезных, которые, наверное, имели своей целью выяснить, зачем мне понадобилась аудиенция, и сколько времени мне потребуется. Особенно строго было с загрязнением воздуха на Девятом кругу, или этаже, как отмечалось это место в анкете, не собираюсь ли я пердеть, блевать и если моя кара - постоянный понос, мне там делать нечего и мне стоит обратится к посреднику, все вопросы решая через него. Просто кошмар!

Пока я возился с анкетой, вернулся бес с увесистым мешком за плечами и поставил его на пол.

- Твои документы, - улыбнулся он, видя мое ошарашенное лицо.

Я застонал.

- Это еще не все, я зашел посмотреть, как у тебя с анкетой, мне еще на таможню, там нужна справка, что ты не покидал круга, затем с полиции, что не приводился, с вытрезвителей, с психиатрических клиник, и тому подобных заведений. Чтобы собрать все эти справки тебе бы потребовалось лет десять, не меньше, уж будь уверен. Люди, работающие здесь... Впрочем, еще наслушаешься. Вот здесь распишись...

Я поставил подпись, не глядя.

- Когда закончишь анкету, попробуешь сдать ее вон в то окошко. Я пошел.

- То есть, как это - "попробуешь?", - крикнул я вслед, но опоздал, бес скрылся за дверью.

С трудом я заполнил оставшуюся часть анкеты, и подошел, наконец, к вожделенному окошку приемщицы, на которое указал Велия. За прозрачным стеклом сидела такая уродливая женщина, что хуже просто не придумаешь, по всему лицу рассыпались бородавки.

- Вот, - я протянул анкету.

- Что это "вот"! Что ты мне воткаешь-то, козел?!

- Извините, я не хотел...

- То-то же! Тоже мне "извините"! Давай сюда, что там у тебя за гадость? Так... Вы у нас кто?

- Павел Валентинович...

- Во, дурак, а! Ты мне справку давай, справку. Ну, че глазами лупаешь? Повторить по буквам?

- Документы бес забрал, - я надеялся, что упоминание беса возымеет какое-то действие, но напрасно.

- Вот иди и ищи его, меня это не волнует. Смотрите-ка, бес у него забрал, а! Меня не волнует, что ты кому отдал, и что у тебя кто забрал! Во сказала, а! - она оскалилась, обнажив нечищеные зубы.

И чего она так взвилась? Я угрюмо вернулся к окнам и сел на скамейку.

Женщина не унималась:

- Нет, ну, надо же, а! Вечно на других все валят. Сами работать НЕ ХОТЯТ, НЕТ!!! А я здесь на государственной службе работаю, МЕЖДУ ПРОЧИМ! - почти кричала она.

- Ну, что вам от меня надо? - умоляюще спросил я. Ох, и зря же я это сказал!

- Мне надо?! ЭТО МНЕ-ТО НАДО!!! Да это тебе говнюк ушастый от меня надо! Ишь ты! Поди, еще чего от меня захочешь, похотливый пердун, волосатый маньяк! Выродок! И как тебя земля носит, разбойника! Чем же родители твои занимались, когда тебя воспитывать надо было?! Экси...ги...ци...бици... эксгугукубуцы... Эксгибиционист! О, как сказала! Сейчас вот возьму охрану позову, они тебя враз отсюда вышвырнут, убийцу, душегуба такого! Туша ты сволочная, верблюд педальный, еще получишь у меня! Я тебе покажу, как раки зимуют! Захотел он чего! И глазищи сумасшедшие! Точно псих недоделанный!

Я зевнул. За окном проезжала какая-то телега, груженная железной клеткой, внезапно приковавшая мое внимание. Телегу волокли, впряженные в нее здоровенные толстые циклопы. Единственный глаз на фоне вполне человеческого облика, выглядел как-то жутко. Пояса страшилищ были обвязаны золотистыми юбками из цельных прямоугольных пластин, похожих на металлические. Они мелодично звенели, когда эти шкафы переставляли свои слоновьи ноги. Я снова взглянул на клетку, а там... А там... А там!!! И я сломя голову выскочил за дверь, под ликующий вопль уродины, пулей пролетел мимо кровавого фонтана, отхаркнувшего еще порцию своего красного продукта, и, протолкнувшись между циклопами, повис на железных прутьях.

- Настя! Настенька!!! Настюша! - глаза вдруг наполнились слезами, но я был счастлив, что, наконец, увидел ее и, в то же время я понимал, что не могу ничем ей помочь.

Она внезапно вскочила, каштановые волосы разметались по худым плечам, в голубых глазах - испуг, удивление, недоумение и, наконец, узнавание, мы слились с ней в горячем поцелуе за секунду до того, как меня резко швырнули на землю. Я хотел подняться, но огромная лапища одного из, кажется четырех циклопов, наступила мне на грудь.

- Ты - кто? - его голос был низким и похожим на голос машины.

- Пофол ф сопу, - сдавленно прохрипел я, пытаясь выбраться из под его ноги. Было очень трудно дышать.

- Пойдешь с нами.

Другой голос, практически точно такой же возразил:

- Дохлый. Много работать не сможет.

- Сколько выжмем, - был ответ.

Четверо циклопов ловко подхватили меня и растянули на деревянной телеге, немного подвинув клетку, освободив, таким образом, место. Я же нашел глазами Настю и, когда мне заломили руки, прикручивая к бортам, я смотрел только на нее. В ее глазах было - "люблю". Она думала, что я тоже умер, но я-то был жив! Впрочем, сейчас это было неважно, мы вместе - это главное. Она думала, что и она умерла. Но теперь - все неважно, я смотрел на нее, а она на меня, нам не нужны были слова. И, только заметив, что рядом прикручивают Велию, видимо, бросившегося мне на помощь, а в воздухе кружатся клочки моих бумаг, я вышел из любовного оцепенения.

- Ты что? - сказал я и вдруг взвыл от боли, поняв, как эти сволочи туго затянули узлы.

- Да, как всегда, - бес пожал плечами, если бы смог, - Тебя спасал. Только против них у меня не было ни одного шанса. А ты-то на кой черт сюда ломанулся?!

Мои губы затрепетали, в глазах опять стояли слезы, но на ней раз отнюдь не счастья:

- Настя...

- Она... она здесь, у них?! Хм... Ну, поздравляю. Знаешь, куда мы с тобой влипли? Хочешь, я скажу, а? Или опять будешь башкой вертеть - "неведенье - это счастье"?! - подражая моему голосу, передразнил он.

- Я не хотел...

- Нда..., - сказал он уже спокойней, - Формально мне и винить тебя не в чем. Это, приятель, дэвы... Порождения злой мысли и они, можно сказать, в родстве с циклопами, только, пожалуй, еще тупее. Они охотятся на девушек. Страшненьких, хорошеньких - любых. Они их насилуют. Да, жду уже, жду я твоего вопроса, НАС они насиловать не будут, это не ифриты. И не смотри на меня замученным котенком, ты сам виноват. Мы у них будем на шахтах пахать, как проклятые чертовы папы карлы. Знаешь ли ты, да ни хрена ты не знаешь, от них еще никто не смог сбежать! Они и чертей с такой же легкостью ловят, как бесов, только от демонов предпочитают держаться подальше, и не только потому, что Он демонов защищает, они и сами дают им просраться. Ты сдохнешь... Да почти сразу же, а я... а я там надо-о-олго задержусь. Пока не свалюсь в дыру какую, и не застряну там, на хрен, а старушка об этом пронюхает! Но что-то я злюсь, - он тяжело вздохнул, заскрипели веревки, - Прости. Надо же, я извиняюсь... А Настю твою им потому и отдали, что она трижды, поверишь нет, ТРИЖДЫ от чертей сбегала, любовь к тебе ее гнала, никак не иначе. От них же сбежать уже будет невозможно. Никто не знает почему, никто от них не возвращался...

Потом мы молча ехали и ехали, я тихо постанывал от боли, Настя легла в своей клетке так, что смогла дотянуться до моей руки. Лицо же беса было непроницаемым, и я подумал, способен ли он вообще испытывать боль? Небо над нами сменилось дважды, с каменного на пурпурное и, наконец, на какое-то земляное. В середине пути я начал извиваться, пытаясь дотянуться до проклятых веревок хоть зубами, я полчаса вертелся, перечисляя всех одноглазых родственников циклопов чуть ли не поименно, из глаз ручьями хлестали слезы, я испытывал зверскую боль, потом все онемело и мне стало все равно. Я ехал умирать.

Все тело задеревенело настолько, что когда меня отвязали, я был похож на бревно. Нас втащили в огромную пещеру, беса волокли целых четыре циклопа, он пытался подрыгаться, но скорее от скуки, мне было видно, насколько это бесполезно. Они все делали молча под монотонное пыхтение и мелодичный звон юбок. Эти козлы, несмотря на большие размеры и видимую неповоротливость, были дьявольски ловки.

За двери у них сходили огромные камни, которые, по всей видимости, смогли бы сдвинуть с места только они сами.

Клетку они унесли куда-то вверх по какой-то из многочисленных лестниц, ответвляющихся от главного зала, бережно, как реликвию. Подонки, дотроньтесь только!

Меня сунули в холодный каменный мешок с единственным тусклым фонарем под потолком, который вроде и светил, но ничего не освещал. Было тихо, как на кладбище, но даже через стены было слышно, как где-то в лабиринте пещер и коридоров кричит Велия, выражаясь так, что у самого тертого боцмана свернулись бы уши. От его криков, полных безжалостной боли и невыносимой предельной муки, у меня сжималось сердце. Вскоре крики сменились на отчаянные стоны, потом все стихло. Наконец его втолкнули ко мне в камеру, он тяжело упал на камень и захрипел. Я ужаснулся и подполз к нему, движения отдавались болью. Таким я его еще никогда не видел, он едва смог повернуть голову, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. В его синих глазах была не боль пережитого, а забота обо мне.

- УБЛЮДКИ! - заорал я в тишину.

Что они с ним сделали?! Я бормотал что-то ему, наверное, в попытке успокоить, дать понять, что я рядом, я не слышал себя, весь ужас ситуации начал ощутимо давить на мое сознание.

Я уложил Велию поудобнее, потратив целую пропасть усилий - он был очень тяжел, а у меня невыносимо болели конечности. Наконец, я положил его рогатую голову к себе на плечо, думая, что так будет и мягче и удобней. Руки мои стали липкими, что я заметил только сейчас. Это... Это же кровь!

- О, черт!

Велия с трудом разомкнул губы:

- Не накликай...

Так мы и сидели, пока я не заснул.

Внезапно со скрежетом отворилась дверь и свет ламп ударил в глаза. Я сонно заморгал, с ужасом припоминая последние события, мне захотелось в сон. "Не бойся", - успокаивал я себя: "Скоро ты заснешь... Лишь бы это произошло быстро...". Фигура, прорисовывающаяся в дребезжащем свете, была явно человеческой. Сюда по комплекции - мужчина, постоял там, затем, внезапно, сделал полушажок вперед, будто вглядываясь внимательней, и бросил дэвам, стоящим за его спиной:

- Обоих ко мне. Без вопросов. И мадам вчерашнюю, буйную, тоже.

- Мое сердце подпрыгнуло метра на полтора. Буйная! Это вполне было на нее похоже!

И нас опять потащили, на сей раз под руки, по лестницам куда-то вверх. Выше уже не было затхлого запаха, здесь пахло свежей землей.

Я косился на беса, не подававшего признаков жизни, за ним тянулся шлейф черной крови, он сам был весь заляпан ею. Если глазами я был с Велией, то сердцем и мыслями с Настей, как она там?

Вскоре нас внесли в просторное и светлое помещение, из окон которого... на нас смотрел веселенький пейзажик - зеленая долина, залитая мягким солнечным светом. Надо же! Как же я давно не видел тебя, милое солнышко, уже, наверное, тысячу лет! Ну, прощай! Я, наверное, никогда больше тебя не увижу...

Зал, в котором мы очутились, был убран по последней земной моде - мягкие кресла, десертный столик, резной красивый сервант, хрусталь, торшеры, даже кадка с пальмой. Смущал в обстановке только диван - раздолбанный, с покосившимися ножками и торчавшими наружу пружинами.

Мы же истерзанные, окровавленные были усажены в эти самые кресла. Приволокли и Настю, она яростно брыкалась, пытаясь дотянуться до чего-нибудь дэвьего зубами, но, увидев меня, успокоилась и сама села в кресло.

За дэвами вошел и тот человек, обращаясь к ним, он зло процедил:

- Убирайтесь все! Вон ОТСЕДОВА!!!

Дэвы поспешно исполнили приказ.

Бес в кресле очнулся и застонал. Я сжал кулаки и вперил взгляд, добавляя в него всю ярость, на которую был способен, в этого человека. Ничего особенного в нем не было, передо мной был самый обычный сорокалетний мужчина, у которого были седеющие волосы и какие-то добрые карие глаза.

- Не узнаешь меня? А я тебя сразу узнал! Как только увидел! Я... Это... Управляющий здесь... Золотишко, вот, добываем...

- Кто ты?

- Я тот, которого ты спас тогда, перед рекой. Это сильно повлияло на меня, и дело не в том, что меня бы затоптали, дело в том, что я поверил. Что добро - всегда будет с людьми, куда бы они ни попали. Добро будет всегда, никакие Ады не сломят нас! Добро всегда будет с нами, будет в нас, поскольку мы - от Бога! Я хотел вернуть долг, простите, что вам пришлось пережить все это, мне слишком поздно сказали. Я провожу вас к выходу и запрягу пару сильных дэвов в телегу, они вас до города в два счета домчат!

Краем глаза я видел, как у Велии медленно отваливалась челюсть, и выпучивались глаза.

- Спасибо...

- Нет, ребята, это вам спасибо! Вы трое самая ненормальная, или я бы сказал - самая нормальная троица здесь. Настоящая дружба... И настоящая любовь! Не говорите ничего, я все про вас знаю, слухи разносятся быстро. ЭЙ, ОСТОЛОПЫ! - взревел он так, что мы все, и даже Велия, подпрыгнули.

В комнату горохом высыпало с десяток дэвов.

- Двое из вас отвезут моих друзей, - сказано это было с какой-то гордостью, - моих друзей в город. И поторопитесь, а то этому бесу скоро станет хуже.

Уже расположившись в тележке, влекомой дэвами через пустыню, на которую я помнится, смотрел с таким страхом, я, обнимая свою Настю и потирая синие запястья, смотрел, как Велия постепенно приходит в себя.

- Велия ты как?

- Ты заботишься обо мне, человек? Вот уж не думал я, что когда нибудь настанет такой день. Я действительно недооценивал тебя. Павел, в том месте мы не можем восстанавливаться, они это используют. И я, наконец, понял, что такое боль. Язык боли удивителен, это уже не какая-нибудь Азбука, какое у тебя в мыслях было удачное сравнение, а целый Словарь. Удивителен и ужасен этот язык, своим простым написанием и сложностью восприятия. Но больше всего я был удивлен тобой, Паша.

Во мне взбулькнула гордость, но я быстро одернул себя. Я просто ничтожный человечек...

- А меня этот тип удивляет... Устроился роскошно, дэвов видал как гоняет? На солнце каждый день, поди, смотрит...

- Солнце - это иллюзия, чем дольше он смотрит, тем более затхлым и удушливым ему кажется воздух пещеры, а если ты вспомнишь, что все здесь несут кару, то поймешь, почему он так гоняет дэвов. О, Боже! - он с хохотом воздел руки, - Боже! БОЖЕ! Ты видел его диван?!! - он начал смеяться и долго не мог остановиться.

- Похоже ты снова с нами.

- Точно!

Едва мы въехали в башню, и небо сменилось во второй раз, дэвы встали. Но, оказалось, причиной остановки была донельзя странная процессия. Четверо сгусткошипов-демонов, огромная, восемь метров в диаметре, зубастая туша на толстой цепи, "Молох", - шепнул бес, и витающие в воздухе полупрозрачные призрачные белые тени, "Баньши", - подсказал мне Велия так же тихо.

- Это Его личная свита, - с почтением добавил он.

Я легонько сжал Настину руку, подумав, что шипы-то я им пообломаю, только с молохом придется повозиться, как властный и низкий Голос произнес:

- Ты хотел меня видеть. Иди с ними. Один.

И все. А что теперь будет с Настей и с Велией Он мне сказать ни разу не хочет?! Бес утвердительно кивнул:

- Иди, это для тебя - единственный выбор, о ней я позабочусь.

Я медленно поднялся, но той дрожи в коленках почему-то не было. Я совершенно не боялся. Я повернулся к Насте, долго и страстно поцеловал ее, будто собираясь на войну, и сказал:

- Я вернусь за тобой.

По ее щеке вниз скользнула слеза:

- Я буду ждать...

И я пошел к ним, демоны тут же встали вокруг меня, окружив со всех сторон своими шипами, и сунься я сейчас в сторону - ульдык был бы моментальный, баньши вдруг пронзительно завизжали, разрывая мои барабанные перепонки, и все исчезло. Я обнаружил, что нахожусь на верхнем ярусе башни, совершенно пустом, лишенном каких либо перегородок. Высокая крыша просто парила в воздухе, мне захотелось сжаться, в полной уверенности, что конструкция сейчас рухнет мне на голову, но я остался стоять. Здесь вполне можно было устраивать гонки Париж-Дакар, если бы не огромный трон, прямо в центре, сложенный из людских черепов. Отсюда открывался потрясающий вид на плюющиеся лавой скалы, я подумал, какой же черной и изобретательной фантазией надо обладать, чтобы измыслить эти ломаные вулканы, эти пропасти, которые предлагались моим глазам! Спиной я почувствовал взгляд и обернулся. ОН стоял прямо за мной метрах в десяти. Человеческий торс, звериная морда, мощные рога, ничего особо любопытного, кроме красного, кажущегося живой кровью плаща, застилающего ярус до самых краев и глаза. В них была ненависть, но не ко мне, а к моей сущности, части Бога во мне. Огонь жил на Его плечах, распуская диковинные алые цветы, огонь тек в Его жилах, он был Его кровью, Его пищей, Его жизнью. Его улыбка заставила меня на миг забыть все, что я знаю, я понял - никто лучше Люцифера не умел говорить на языке Боли. Азбуки и Словари остались в прошлом, передо мной была Энциклопедия Боли. Он знал о ней все, знал, как чувствовать ее, как причинить ее.

- Ты сам пришел в мою обитель, сам отдал себя в мои руки, теперь ты мой навеки! - голос Его был низким, необычно приятным, даже завораживающим, но угрожающим, если возможно такое совмещение.

Мне, наверное, следовало сейчас смертельно испугаться, броситься там к его ногам, просить пощады... Но я не боялся. Мне показалось, что я видел Его много раз, Он был таким знакомым...

- Это так, Павел. Никто лучше тебя не подметил этого. Ты видел меня, всякий раз совершая зло, я был с тобой, я вел тебя к своей темной стороне, как вел миллионы других. Но не я, а ты совершал свое маленькое зло, когда настанет время, я буду карать тебя за это.

Я вдруг вспомнил слова Велии, что Люциферу понравилось делать Богу гадости, и тут же Он заговорил снова:

- Ты веришь лживым словам старого беса? Ты даже назвал его другом. Знаешь ли ты, сколько раз он солгал тебе? А ты хотя бы можешь предположить, что ты подписал? Он был уверен, что ты сделаешь это, не глядя, - с нажимом на последнюю фразу сказал Он.

- А мне это не важно, Дьявол. Он говорил, что у дружбы есть рамки, но он наплевал на все рамки, пытаясь спасти меня в очередной раз. И перед тобой я вновь назову его своим другом.

- Только называй меня - Люцифер, я же не зову тебя низменным червем, - в Его словах, в Его голосе, казалось не осталось никаких эмоций, Он просто говорил, и я понял, как Он был одинок. Я с ужасом подумал, в кого бы превратился я, если бы долгие тысячелетия все люди на земле списывали на меня свои грехи и неудачи, смешивали бы мое имя с грязью, пугали мной детей, покрывали меня позором. Когда не осталось бы ни единого существа, способного полюбить меня, не пытающегося льстивыми речами и готовностью служить, выпрашивать силу, богатства или власть. Если бы я был окружен подхалимами-обманщиками, ненавидимый всеми, кто может мыслить... Потому-то бесы и не могу сказать любят они Его или нет, если в тебе нет любви к себе, не будет ее и в том, что ты творишь, может это в той же степени относится и к Богу? Что говорилось в одной из заповедей - "Возлюби ближнего, как самого себя". Вот оно - как самого себя.

Я и глазом не моргнул, но все же не заметил превращения демона в стройного чуть сутулого юношу с печальными глазами. Темные кудри ниспадали на плечи, лицо было бледным и поразительно красивым. Высокий чистый лоб, прямой нос, тонкие губы. Одет он был в глухое серое платье, подол которого волнами спускался на босые ноги.

Он небрежно опустился в свой трон.

- Устал я от тебя, Паша. Мне не удалось ни напугать, ни обмануть, ни совратить тебя, о, как я устал! Ты видишь меня таким, каким я был создан, никто, кроме демонов, бывших когда-то ангелами не знает моего настоящего облика. Я почти забыл его.

- Прошу тебя, Люцифер, - мне удалось сглотнуть, - Помоги мне снова все забыть и делай со мной все, что хочешь.

Сейчас Он действительно был похож на ангела, такой печальный и изящный, Ему и вправду было, за что нас всех ненавидеть.

- А как можно любить людей, когда ненависть стала смыслом их жизни, видишь, что со мной сделала эта Царица? Раскаяние - для вас просто слово, одно из многих, пока вы не стоите перед лицом своей смерти. Вы не считаете своих грехов. Вы не считаете свои мысли грехами. В чистилище судят не поступки, а душу, судят как раз ваши мысли. Как можно любить людей, когда единственное дело, которое вы считаете нужным - приобретение собственного благополучия? Как можно думать только о себе? Я долго не мог этого понять. Я устрашался вашим деяниям, люди, ты удивишься, а я ведь ангел. Думаешь, что стоит для меня пытать сто тысяч лет человеческую душу, а я просто ангел. Я никого не предавал, я любил свободу, я хотел научить всех, хотел поделиться своей радостью! Бог посчитал иначе, он был слишком горд собой, что он есть такой. Как можно любить людей, когда вы созданы по образу и подобию Его, и так же как Он умеете ненавидеть? И я ненавижу вас не меньше, чем Его. Но я не могу быть абсолютным злом, я - Несущий Свет, как посмели вы, как посмел Бог втоптать меня в грязь, я ведь тоже любил Его! Я стал копить злобу и ненависть, вынашивать, как мать дитя под сердцем, и я стал тем, за кого вы меня считали, вы делали меня злом, что ж, я стал злом. Ты попросил меня помочь тебе забыть все, о, если бы я знал как это сделать! Я сам бы хотел этого. Ты видел огонь во мне, он терзает меня уже много веков, но к этому я давно привык, я не смог бы уже без него. Я не смог привыкнуть лишь к атмосфере ненависти, витающей повсюду, если бы я забыл все, моя боль не была бы такой тяжкой. Не думай, что я становлюсь хорошим, я просто хотел быть свободным.

- Но, пытая людей, ты сам порождаешь зло вокруг себя...

- Ты так и не понял... Все, что ты видишь здесь - твое воображение, ты ТАК представляешь себе ад. Сам же ад всегда в тебе, вот здесь, - Он изящным жестом указал на голову, - Нет никакого рая, нет людей всю жизнь желавшим только добра, здесь бы они вспомнили только свои добрые дела, а любая недобрая мысль мучила бы их страшнее любых якобы физических пыток. Те, кто проходит из мира живых сюда, лишается памяти, как и наоборот, те, которых Бог выпускает на землю. В чистилище вам напоминают ваши дела, и их тяжесть давит на вас здесь, многократно утяжелившись. Мною. Ты попал сюда беспамятным, как назвал тебя мой бес, ты сумел тайком протащить сюда то, что не удавалось доселе никому, ты протащил сюда нечто, что делает людей похожими на Бога, делает подобными Ему. Это твоя любовь. Знаешь суть любви? Ты начинаешь любить, когда остывают чувства к тебе, ты перестаешь любить, когда кто-то воспылает чем-то похожим к тебе, но твое чувство иное. Любовь не смотря ни на что, ни на кого, не зависимо ни от чего! Ты перевернул все мои правила, ты просто перешагнул через них, ты притащил в обитель Тьмы, прямо в Адское логово, в Преисподнюю свою чистую как ярость Бога любовь! Уходи! Уходи прочь от меня, пожалевший меня, и забирай с собой свою женщину, человек, нет - Человек. Только не забывай, что я - ангел, наверное, это поможет мне...

* * *

Ну, вроде, эпилог...

Мы прощались с Велией там, где я впервые осознал, что попал в ад. Теперь я понял, чего я хочу в своей жизни, я знал, как я хочу этого добиться. И я надеялся, что смогу делать добро просто так, не гонясь за благодарностью и другими благами. Нити же заклятия, сковывающие Настину душу лопнули, что стоило Ему разорвать их? Он давно не делал никому добра. Я все думал, смог бы Бог сделать то же для меня? Велия всю дорогу был каким-то грустным, и я не знал, когда придет время, увижу ли я снова его, встречающего меня. И какими будут стены - высокими и светлыми или такими, какими они выглядели сейчас - это зависело только от меня.

- Ну, дорогой, ты самый странный тип, которого мне доводилось видеть. Но я рад, что встретил тебя. Разбередил ты Ему сердце...

- Велия, за стеной отчуждения и злобы не укрыться, ненавистью не защититься от собственного прошлого, от своих ошибок, Он давно знал это, но Он не хотел в это верить...

- Ты знаешь, все грешники прощены им на некоторое время, он пока не решил на какое, они ходят по аду, изучают руки и ноги, они радуются. И мне кажется, что Он тоже улыбается, но не так как обычно, ты, наверное, видел, а по-другому. Что же ты с ним сделал? Что ты сделал с нами? Я ведь тоже хочу так улыбаться.

И он улыбнулся. Затем стиснул меня в объятиях, а мои ноги внезапно оторвались от земли.

- И мне нравится улыбаться... Прощай... Друг!

И я, уже поднимаясь куда-то вверх, с наворачивающимися на глаза слезами, прошептал:

- Друг, прощай!

* * *

Я очутился в своей квартире и уже через пятнадцать минут ворвался в больницу. Навстречу мне выскочил радостно вопящий доктор, в съехавшем набок колпаке.

- Вам сообщили?! Она очнулась! Чудо!!! Бог услышал наши молитвы! Нно... что с вами?..., - я, наверняка, выглядел еще ужасней, чем когда сидел у Настиной кровати. Избитый, с кровоподтеками на щеке, куда ударил меня бес, и царапинами, с синими от тех веревок руками, весь всклокоченный, зато, как псих, бодрый и полный оптимизма.

- Поверьте, доктор, Бог здесь ни при чем. Она в той же палате?

Доктор посмотрел на меня как на буйнопомешанного, но выражение лица быстро сменилось на радость, так она была велика, он почти выкрикнул:

- Да! Это чудо! Просто чудо!

Минуту спустя мы с Настей страстно целовались.

- Не могу поверить, что ты сделал это.

- В этом нет моей заслуги, - я улыбнулся, - Это все Он. И ты - любовь моя!

По ее щекам снова текли слезы.

- Ты поймешь меня, если я сейчас уйду, мне нужно закончить одно дело?

- Да, конечно, иди!

- Ты самая лучшая женщина, что есть на всем белом свете!

Она улыбнулась.

Через некоторое время я стоял и смотрел на разинутый от удивления рот ведьмы и на ее глаза, постепенно выползающие на лоб. За это время она еще сильнее постарела, я вполне мог понять, как она убивалась, опасаясь кары за свои дела.

Мы немного поговорили о том, о сем, на кухне за чаем, не сговариваясь, мы пока не касались этой темы, знакомой нам обоим.

Наконец, я произнес.

- Это было весьма поучительное путешествие, я много узнал о жизни и смерти, но я бы соврал, сказав, что теперь знаю все. Еще многому надо учиться.

- Да, жизнь коротка...

В ее голосе была грустная нотка.

- Напротив, она вечна. Знаешь, Кое-Кто шепнул мне перед моим отбытием на ушко, что был бы рад пригласить, именно пригласить ведьму столь великой силы и огромной преданности, не свернувшей с пути до конца, и помочь переделать Его скромную обитель, скрасив существование.

- Да? - ведьма просияла и сразу помолодела лет на двадцать.

Я был счастлив.

 

К О Н Е Ц

 

Иллюстрации

ЧЕРТ
Черт

* * *

ДЭВ
Дэв

 

© - Aur'el.
Размещено на сайте с разрешения автора.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Реклама

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+