Однажды весной

Вечер был необычайно тихий, безветренный, в воздухе пахло какой-то романтикой и тайной. Большие кучевые облака, подсвеченные легкими красками клонящегося к закату солнца, словно огромные пушистые барашки лениво плыли над городом.

Весеннее тепло в первый раз коснулось этой ночи и на набережную широкой неспешной реки начали выходить первые парочки.

Почки еще не распустились, но трава уже зеленела вовсю, администратор небольшого кафе решил, что несколько столиков сегодня можно впервые вынести на улицу.

За одним из них тихо праздновала свое хорошее настроение небольшая нешумная компания, сегодня им было хорошо и к одинокой бутылке водки, хоть и открытой для них официантом, притрагиваться молодые люди не спешили, непринужденно болтая друг с другом, обходясь прохладным пивом.

Только один человек не чувствовал себя очень комфортно, эта девушка к окончанию рабочей недели устала и ей хотелось домой.

- Я хочу домой, можно я пойду, а?, - Таня ко всему прочему натерла мозоль новыми туфлями, что в первый раз одела именно в этот теплый вечер и у нее начинала болеть голова.

- Погоди, посидим немного, а потом все вместе проводим? Да же ребята?

- Ага. Такой вечер хороший, тепло так, да и уютно здесь, - Василий встал, ему нужно было по нужде, но почувствовал вдруг, что теряет равновесие.

- Наржался уже что-ли, - буркнула Татьяна.

- Так! Юпитеру больше не наливать, - брякнул Володя одну старую избитую шутку.

Но Василий не чувствовал, что он пьян, он чувствовал... что его ноги отрываются от земли, твердая опора уходит из под ног, и он взмывает в воздух!

Сначала плавно, затем чуть быстрее он взлетал над людьми и деревьями под дружное "ах" его друзей.

- Так... Ребята... Я вижу то же, что и вы?, - Володя, вытаращившись смотрел на Василия, который кружил уже на высоте пятого этажа.

Молодые люди с таким неподдельным изумлением провожали летуна глазами, что ответа вообщем-то и не требовалось, они даже не заметили, что и сами стали плавно взлетать в воздух. Вместе со стульями и столиком, с которого на землю полетели пластиковые стаканчики.

Только грохот опрокинувшейся бутылки и вскрик Марины, на которую выплеснулась бо'льшая часть ее содержимого вывели их из состояния оцепенения.

Реакция Димы спасла остатки жидкости, несмотря на то, что они поднялись примерно на метр от земли. Они почувствовали то же, что и Василий - неведомую страшную силу, которой невозможно было сопротивляться, которая и поднимала их вверх. Под ногами полегла трава, мелкие камешки, ветки, бычки, мусор - все смело с асфальта и стало поднимать в воздух вместе с ними.

- Привет космическим скитальцам, - крикнул им Василий, мотая головой и пытаясь избавиться от странного нарастающего гула в ушах.

Казалось, что он попал в некий очень слабый необычный смерч и сейчас медленно вращался на расстоянии пяти метров от его центра. И он сам и те, кто поднимался следом, слышали такой шум, что никто не смог разобрать ни слова.

Володе удалось поймать свою девушку Таню за руку и притянуть к себе, но их постоянно раскидывало в стороны, в конце концов, им пришлось разжать руки.

Столик, ничуть не имзменив своего положения вместе с вновь упавшей бутылкой расположился как раз в этом месте и всех участников небольшой вечеринки начало вращать вокруг него.

Вслед за ними в смерч втащило официанта, который недосчитавшись одного столика, выбежал из здания кафе. Девушка прогуливающаяся по аллее с бульдогом, толстый господин в очках и с чемоданом, тоже оказались во власти неведомой стихии.

Несколько зевак присоединились к ним, кто-то даже пытался цепляться за ветки густых деревьев, но им только ободрало руки, все растущая толпа внизу сразу отхлынула назад. Попавшие в вихрь кричали им что-то наперебой, просили о помощи, но никто ничего не мог понять, хотя кажется двое человек побежали домой за веревкой, люди вызвали пожарную, скорую помощь и милицию. Какая-то бабулька из особо впечатлительных, упала в обморок и ее вместе с заботливым внуком также подняло странным вихрем.

Девушка тщетно пыталась облагоразумить своего питомца-бульдога, он рычал, в глазах его стоял неописуемый страх, казалось, что он вот-вот потеряет контроль и попросту откусит удерживающие его хрупкие руки.

На место происшествия вскоре приехали репортеры сначала шестого канала, потом десятого. Из уазиков они начали выгружать аппаратуру.

Центр вихря немного относило вверх и в сторону вместе со всем, что он зацепил, многие решили про себя, что как только они окажутся над водой - можно будет попробовать опустится пониже и нырнуть. В ушах у людей стоял такой шум, что начинала зверски болеть голова.

Но когда они оказались над водой все попытки вырваться из вихря были невозможны из-за набирающего мощь вращения и жесткой силы, что что также непомерно росла.

Деревья скрипели, их ветви тоже затягивало в вихрь, но вырвать даже самое молодое пока не могло. Зато поднялось очень много пыли и земли, от чего многие начали чихать и кашлять, плюясь.

Давняя вражда не дала репортерам спокойно делать свою работу, каждый канал претендовал на эксклюзивное право показа этого материала, слово за слово они начали спорить так горячо, что не заметили, как стоящая неподалеку осветительная аппаратура начала плавно подниматься в воздух.

Диктора шестого канала, Леночку, стоявшую поодаль и в споры предпочитающую не вмешиваться, вдруг потащило к краю набережной.

Все кто бросился к ней на помощь незамедлительно взлетели и, набирая неплохую скорость устремились к центру кольца, где покачивался пластмассовый столик.

- Ух ты!, - послушались выкрики из толпы зевак.

- Клёво!, - заорал кто-то.

- Ха-ха, я тоже так хочу!

Какой-то молодой человек разбежался и, сделав смелое, но совершенно безобразно исполненное сальто с парапета, взлетел так же, как и остальные.

Смеясь и кувыркаясь в воздухе, он представил себя бетменом, и даже пытался отталкиваться от воздуха ногами, чтобы набрать еще большую скорость.

Некоторые также решили испытать на себе прелесть полета и еще три человека отделились от толпы и, прыгнув с парапета, оказывались во власти неведомого воздушного водоворота.

Милиция немедленно начала расставлять оцепление.

Двадцать подростков сгрудившись на почтительном расстоянии от оцепления, откровенно высмеивали как милиционеров, так и несчастных летунов.

Кто-то из зевак также хихикал, ситуация была презабавная.

Но если этим людям было пока весело, то тем, кто кружился уже полчаса, было уже скорее плохо. Некоторым даже слишком.

Слово напуганы - была слишком мягким для того, чтобы описать обуревавшие их чувства.

Василию очень хотелось бы отлить, и каким-то странным образом такое вращение подгоняло это его желание к его непосредственной реализации. У него появились вполне обоснованные опасения, что делать это придется прямо в штаны, как бы дико это ни звучало.

Танечка тихо плакала, она и так хотела домой, а теперь даже от остатков терпения не осталось ни следа. Василий с ужасом отметил для себя, что она уже успела сделать то, что он так сильно пытался сдерживать. Облегчения это не принесло совершенно никакого, только страх чего-то неотвратимого закрался в самое сердце.

Володю рвало, он, согнувшись и покраснев от натуги, исторгал из себя только что выпитое пиво и остатки соленой рыбы. На застывших от страха глазах людей все это тоже принялось кружится вместе с ними.

Молодому человеку, первому прыгнувшему с парапета, летать, похоже, поднадоело. Бетмену тоже иногда необходимо отдыхать. Но все его попытки вылететь из круга и нырнуть в реку заканчивались полным провалом.

У кого оставалось хоть немного сил на сарказм - усмехнулись, каждый из "стареньких" уже раз по двести пытался сделать это.

Им что-то кричали снизу, но вихрь относило в сторону, и каждый думал о том, что будет, если они окажутся над берегом и он прекратится, высота пятнадцатого этажа уже вызывала вполне реальный страх. С такой высоты и об воду можно разбиться насмерть.

Но вихрь прекращаться не думал. Мало того, он еще и зацепил группу праздно прогуливающихся людей с другого берега.

Ко всему прочему людям стало казаться, что диаметр кольца стал больше. Оно росло.

Все узнали из чего состоял обед Леночки, а вскоре после этого еще двух девушек, которым не посчастливилось собрать то, от чего избавилась дикторша шестого канала.

Насекомых ранней весной хоть и было немного, но они доставляли немало хлопот, жучки и мелкие мошки так и норовили влететь в глаза, уши и рот, и некоторые даже перестали от них отмахиваться, но когда вращение стало заметно чуть больше, послышались крики и нарастающие беспокойные возгласы - весь прочий мусор стал не просто доставлять некоторые неудобства.

Хуже всего были птицы, крысы и кошки, последние с диким мявом и вздыбленной шерстью норовили вцепиться хоть во что-то, птицы же все время пытались лететь, не желая вращаться, все время налетая на людей и в страхе шарахаясь от них.

Сила кольца, наконец, добралась до милицейского оцепления и только тогда многие зеваки бросились врассыпную, отбежав на большее расстояние.

Кольцо все росло, набирало мощь, вращение стало для людей просто непосильным, оно поднимало в воздух все больше людей и предметов.

И вскоре уже тысячи людей кувыркаясь, сталкиваясь друг с другом получая ушибы и даже переломы кружились в чудовищном вихре, гудящем от напряжения в множество разных звуков, что вырывались из глоток людей. Сосуды на их телах лопались от натуги, кровь фонтаном вылетала из раздутых ноздрей, неестественные позы в которых их заставляло находится сумасшедшее вращение, ломали кости и вырывали сухожилия.

Они блевали собственными слезами, соплями и кровью, гнилая удушливая жидкость вместе с иными отходами организма принималась вращаться вместе с ними в этом адском кольце, образуя однородную массу едко-коричневого цвета.

Только столик в самом центре едва покачивался, лениво перекатывалась на белоснежной скатерти опрокинутая бутылка.

Они уже не кричали, в плотной полужидкой массе едва можно было дышать, каждый уже сполна наглотался и чужих и своих собственных испражнений, но крики этой муки почти разрывали их изнутри.

Давно уже никому не было смешно. Самые прозорливые и самые трусливые уже убрались с набережной, кто бежал домой с растущим в геометрической прогрессии сосущим страхом в груди, кто с маленьким зародышем безумия в разуме спешно заливал увиденное большим количеством спиртного, кто собирал пожитки собираясь немедленно уезжать из проклятого города.

Вскоре в огромных пробках на выездах стояли вереницы машин, автобусов, грузовиков, метались в панике люди, хватая и теряя множество сумок, чемоданов, корзин, пакетов, детей. Пытаясь в безликой толпе пробраться сквозь ужасное нечто, состоящее из машин, людей, чемоданов, иногда пытаясь найти друг-друга, в панике, отчаянии выкрикивая сотни, тысячи имен, просьб, приказов, угроз и теряя близких в этой массе навсегда, они лезли друг по другу не замечая, не видя почти ничего кроме отчаянно долбящего сжиженного ужаса пульсирующего в выпученных безумных глазах.

В кольцо тем временем засасывало все больше и больше, оно росло так быстро, что могло тягаться со средней скоростью пешехода.

Многие бросали все, что есть и просто бежали с осоловелыми криками о помощи, воззваниями к Богу, Иисусу, Яхве, Господу, Всевышнему, Аллаху, всем по отдельности и всем сразу. Только один единственный старик в черном балахоне с белесыми пронзительными слепыми глазами и обезображенным лицом ходил в этой толпе, постоянно выкрикивая:

- Страшный суд! Покайтесь перед страшным судом! Покайтесь, люди!

Кто-то действительно опускался на колени и принимался молится, за секунды до того, как Кольцо смерти сметало их, поднимая в воздух, где уже в абсолютном танце смерти кружились обрывки и куски человеческих тел, обломки тех же машин, даже уже части крыш зданий, кирпичи и деревья, иногда сломанные, иногда вырванные с корнем. Кольцо набирало силу и очень быстро.

Черный ужас летел над кольцом вместе с рваными облаками, тяжелый медный воздух давил собой жалкие остатки, превращая людей в жидкий мясной бульон.

Оно поднималось, постепенно расправляло свои бесцветные крылья над миром, раскрывая руки в губительных объятиях, под ним оставалась только безжизненная пустыня, голый мир, не описанный в стихах ни одного поэта, в нем не оставалось ничего, ни строений, ни людей, ни единой живой клетки, ни желаний, ни мыслей, ни силы, ни души, ни пространства, только серые равнины, недоступные даже богам, которые никто никогда не называл никак.

Со звуком, похожим на вздорный женский крик "а-а-а-а-а-а-А-А-А-А-А-А-а-а-а-а-а..." начали лопаться души.

Не имело уже никакого значения, кто кем был, сколько имел денег, какое место занимал в социальном строе булькающего гноем общества, не важно как кого звали, кто о чем думал, кто чем жил, о чем мечтал и что умел, был ли счастлив или убит горем, страдал ли, плакал, смеялся, любил или ненавидел. Не имело значения больше уже ничего, прочел человек ли тысячи книг, или так и не коснулся в жизни ни одной, шел ли по жизни напролом или надеялся, что Бог за него решает все, имел ли цель или жил не живя, а существуя.

Тысячи лопающихся душ наполнили пространство внутри кольца сплошным многомерным звуком, и его можно было почувствовать в самых дальних уголках Вселенной, последние крики умирающей гибнущей энергии жизни вознеслись над стонущим миром, прощаясь со своим существованием навсегда.

Кольцо надвигалось убийственно быстро, все, что было живо, кольцо захватывало не щадя, не слушая воплей, не внимая мольбам. В нем была только бесцветная смерть.

Оно все росло, уже совершенно бешено крутились колоссальные крылья его, все более жадным становились они, все чудовищней размах.

И когда вопящий в предсмертной агонии Мир полностью скрылся за ним, он отвел свой взгляд.

Он наблюдал.

Все это время.

И теперь все было кончено.

Он не мог вмешаться, да и не хотел.

Пусть.

Пусть это закончится так.

Тогда, быть может, Он увидит.

Ему было жаль этих людей.

Не потому что их души одна за другой принимали свою смерть.

А потому что их Бог был слеп.

Его Путь ничего им не дал.

И теперь он, отверженный, мог торжествовать свою победу.

Да, это Он отверг его за то, что он дал людям Тьму, умение чувствовать ее и видеть ее прекрасный, ни с чем не сравнимый свет, дал им другой Путь. Он отверг его за то, что позволил некоторым встать за его спиной, нет, легионом эта жалкая горстка назваться, конечно, не могла, но он был рад, что остались хоть они.

Он не смеялся, хотя это было смешно. Тень боли и кручины не коснулась его, хотя это было чудовищно. И любовь Его не вошла в него, как когда-то, ведь эта грязная любовь Его была к Самому Себе. И он не испытывал к Нему больше ничего, хотя, наверное, и можно было, он просто смотрел на Него, смотрел на Того, кто дал людям жизнь, на Того, кто пытался вести их к своему лживому свету, по вине Которого из их рода не осталось никого, кроме тех, что ушли во Тьму.

Он смотрел на Того, Кто до сих пор ждал.

Хотя в кольце не осталось больше душ Он ждал, но ни одна так и не поднялась к Нему, Он не смог привести к себе никого, этот лживый Путь не дал ничего, кроме жестокой, безжалостной смерти их гнилых и падших душ.

Ангелы подле Него плакали, не скрывая больше своей скорби, вселенная содрогалась от их стонов, наполненных болью, но и они не волновали его.

Единственное, что сейчас захватило все его внимание, то из-за чего все это обретало смысл, тот самый, которого он ждал всю Вечность и даже больше - только одна единственная капля влаги, чистая и, похоже, искренняя слеза всепоглощающей муки Бога, стекающая по Его щеке, что подрагивала в ожидании, готовясь к одному - смыть навсегда грязь этого мира вместе с остатками Ушедшего в бездушную бездну времени и пространств.

 

К О Н Е Ц

 

© - Aur'el.
Размещено на сайте с разрешения автора.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Реклама

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+