Первый круг

Она шла через весь дом почти десять минут, - она никогда бы не подумала, что блоки так огромны. Узкие коридоры тянулись бесконечно, но то и дело приходилось спускаться и подниматься на лифтах, потому что двери были заколочены. Ограниченность пространства. Если бежать, - то только прямо, ударяясь всем телом в тяжелые двери... Но они заперты.

По крайней мере, они спасали ее от людей. В ее жизни было так много людей... Не было только жизни. И еще того, одного человека, который давал ей надежду на существование этой самой жизни. А теперь с ней только...

"... Мама и бесконечные люди в белом, доктора с внимательными глазами безумцев, пытающиеся ей помочь... В их мире все люди делились на психов и психиатров, но ОНА никогда не была частью их чокнутого и весьма печального мира. Они не знали и никогда не поверили бы в то, что в мире существует Чудовище, превратившее этот самый мир в незримый Лабиринт, - в незримый, пока ты не вошел в него и не оказался в самом его сердце... Ей не поможет никто, кроме: быть может, ее самой и тех, кто знает о Лабиринте..."

Их мало... Не прощенные, никогда не возьмутся за руки и не увидят света. Что если ОН был последним из них?..

Тяжело существовать, когда все звучит вразрез с тем, что ты чувствуешь. Тогда тебя окружает одна только тишина. Но и она сама по себе лезет в уши, раздражая все больше.

И по ту сторону Лабиринта ей и тем, немногим, знающим о его существовании, никто не позволят орать, громить, лежать на полу бок о бок и тянуть одну на двоих сигарету, глядя в темнеющее небо и тихо переговариваясь. Она прекрасно знала: то, чего они хотят, слишком грязно для рая и слишком хорошо для ада. Лабиринт же просто не терпит этого. Совершенно.

Ядерные грибы. Много ядерных грибов.

Говорят, один человек повторил сто восемьдесят тысяч раз "Я хочу умереть", и за ним пришли.

Однажды явились и за ней и позвали с собой, потому что она тоже очень просила, чтобы ей позволили увидеть Лабиринт. Может быть, тогда она бы знала, как ей спастись и спасти ЕГО. Их было двое, два молчаливых монаха, желавших когда-то построить Царство Божие на земле. Они ехали вниз в лифте дорогого отеля "Риц", и на вопрос о боге, она сказала, что пока она будет в бою, небеса могут подождать. Потому что все равно никто и ничто не может уничтожить бессмертную душу, пронизывающую своим сознанием все тело, даже бог, даже...

... и выдох со странным акцентом: "Satane".

И это совсем не было само убеждением, чтобы было легче, нет. Она прекрасно понимала, что помимо Первого Круга - Лабиринта, ее Лабиринта, - есть еще Лабиринты-Первые Круги; у немногих, но есть. И есть Вторые, Третьи, Четвертые... Это был плохой знак для бессмертных душ. Но само по себе бессмертие давало возможность выбраться оттуда. Пусть даже через бесконечное число попыток...

Она видела город в низине, черный, сияющий огнями. С того места, откуда она смотрела, он выглядел как огромное железное чудовище. И все в нем было величественно и сильно. Она знала, чувствовала нутром, что там полно массивных цепей, тяжелых ворот, зубцов и башен, решеток, рудников, на которых работают вечные узники. Но среди них - особенные. Те, которые иногда говорят с ней без вранья. Она знает: их мало перед дверьми, которые высотой до небес и тяжело открываются на блоках и цепях. Их мало... Они освещены живым огнем. Темно-красное небо изгибается над ними.

Она видела и зубастые скалы, и скелеты черных деревьев. Пригород... Но ей сказали, что только Город-Лабиринт правит всем. И хотя ее не подпустили к нему близко, она была поражена грандиозностью построек.

И теперь ей все хуже... Это еще не депрессия, но ее жестокие предшественники, когда ты ничего не можешь сделать и только боль и... непонимание того, что происходит, заставляют тебя молча ходить туда-сюда в поисках чего-то, что никак не может сложиться в конкретный образ... Она чувствует страх... тревогу. Постоянно что-то заставляет ее впадать в первые моменты истерики, когда ты еще только повергнут в шок, дикий безмолвный шок.

Она сидит, забившись в угол, но ощущает беспокойство. Она идет и слышит звук собственных шагов, потому что больше никаких звуков не осталось.

Она идет по странным длинным коридорам. На потолке - длинная череда ламп, некоторые из которых не горят. Двери, двери... Молчаливые люди. Шатаясь, она хватает одного из них. "Помогите мне..." Но что-то происходит, они не слышат ее. Ни один из них. Она убыстряет шаг, налетая на этих людей, лиц которых не видно из-за плохого освещения. "Кто-нибудь, помогите мне...!" Она уже бежит. В ушах стоит странный звон, - по ком звонит колокол..? - и шлепанье собственных босых ног по линолеуму. Она толкает всех, кто попадается ей, ныряет во все проходы. Она не понимает, что происходит. А потом, внезапно, осознает, что...

... стоит ей приложить чуть больше усилий, и она пройдет сквозь этих людей...

... и их лиц не видно не из-за нехватки света, а потому что они закрыты повязками...

... и эти коридоры никогда не кончатся, потому что они должны вместить всех людей несчастной планетки.

Потому что это - морг.

И она только что умерла. Она убила себя для всех, кто жив. Они никогда не услышат ее, потому что она мертва. А они живы. Она мертва. А они живы. ОНА МЕРТВА, А ОНИ ЖИВЫ!!!!

Она слышит странный звук, - какое-то сводящее с ума равномерное звонкое постукивание. Можно развести руками эти стеклянные створки или увидеть прямо сквозь них, как там, в освещенном мертвенным голубоватым светом зале, санитары, словно в замедленной съемке, перекидывают маленький белый шарик через ее заледенелое тело. Пинг-понг со смертью...

Она прижимается к стене и ее колотит дрожь. Боль, пот, тошнота... она видит, что тени вытянулись и стали темнее и больше. Двери открываются, но сквозь них не видно солнечного света. Ее охватывает паника, потому что она так пуста...

Она так пуста!!! Цели больше нет...

Она говорит себе: "Встань на подоконник и внимательно посмотри на То, Что Внизу: сможешь быстро достать это???..."

Ночь была темна словно боль, и сейчас она может вспомнить только клетку асфальта далеко внизу: о, если бы они только знали, как прекрасно все то, что уходит в перспективу, в бесконечность... Это был самый верхний этаж, и путь до асфальта был зажат между двумя стенами. Коридор. Коридор - клаустрофобия... Она захотела пройти по этому коридору и со всего маху вылететь в бесконечное, кишащее пламенем, пространство.

Перила были слишком высоки для нее...

Она вернулась на площадку перед лифтами и сползла по стене на пол. Свет горел только где-то высоко наверху... Она разглядывала бетонные конструкции подъезда и железные решетки перил. Лестницы... Вот он - Лабиринт. Фрагмент тех снов, по которым она бежит... Как бы найти те места, где можно пройти сквозь стены?.. Как она боится и ненавидит, боится и ненавидит ночные постройки!!! Она запрокинула голову, ткнувшись затылком в угол... Плечами и спиной она ощущала эти стены, то, как они касаются ее, врастают в нее... Загибаются вокруг нее...

И сначала казалось, что в темном подъезде глухо и черно, как в самом черном кошмаре, но потом, когда привыкла к этой тьме, она увидела, что она имеет формы и даже можно различить цвета. Тусклые зеленые стены, черные надписи на них, оранжевый отблеск окна, который движется по потолку, если мимо проезжает машина. Позже всего пришли звуки... Утробные голоса квартир, повороты ключей, шаркающие шаги. Звуки города... Транспорт. Отходящий от остановки троллейбус... И, наконец, постукивание где-то глубоко в подвале, мерное и гулкое, как биение сердца.

Все, что происходило, было на уровне души и энергии.

Полоска снега, наметенного с улицы через щель в неплотно закрытом окне. Она набрала его в руку, сжимая, делая из него ледышку, швырнула ее в стену и снежный ком разлетелся сотнями брызг. Ничего не случилось. А вернее - случилось все - и ничего. Все смешалось в одно сплошное пластилиновое месиво, которое она заглотила.

Когда-то у нее были друзья, самые лучшие на свете. Она может утешиться хотя бы этим. Тем, что они БЫЛИ у нее... Она сама прогнала их, она не станет отрицать. Они еще шли к ней, но она упорно отступала на шаг назад и полосовала их лезвиями по лицам и телам, чтоб они бежали прочь, ненавидя ее. И если б у нее не был залеплен рот, она бы сказала им, почему она все это делает, но вынуждена молчать, чтоб не раскрыть тайну, которую она поклялась хранить.

И она боялась. Да, боялась. Теней и темноты, и движения в темноте... Потому что ей снились кошмары, и она знает точно, ее купили, украли. Она продала душу, она не сберегла ее. Когда она рисовала в своем сне кресты - нормальные кресты, - чтобы спастись, они не получались у нее, а получались перевернутые, потому что она забыла, как выглядят нормальные кресты. И она выла. Да, она стонала и извивалась на кровати. И кричала, кричала. С ней не было никого.

... Тени в подъезде. Тени. Ее предупреждали, нельзя допускать, чтобы реальность слилась со сном. "... Когда идешь по темным переулкам, а они из твоих снов. Тебя как будто кто-то подключает в этот момент ко сну. И все здесь такое знакомое. Знаешь, где спрятались все твари. Даже тени те же. И это уже не сон вовсе, а жизнь..."

Кто-то подошел к ней извне... Во мраке что-то начало шевелиться и... это не она погасила свет. Он выключился сам.

Нужно открыть глаза, проснуться. Но просыпаться некуда. Это реальность. Все рушилось прямо на глазах. Это одно - видеть сцены апокалипсиса по видео, действительно, ужасные, уносящие самым диким образом миллиарды жизней, и совсем другое - видеть их прямо перед собой. Они, может, и не кровавы для других, но она же видит, как прямо под ногами расходится ледяная почва, высвобождая не видимую никому, кроме нее, катастрофу...

Беда появилась недавно, совсем недавно. И так неожиданно, что, похоже, ей даже не совсем удалось понять, что же произошло.

Ночь... ночь - вот и все, что она понимала.

"Как хорошо, когда есть в жизни цель... правда?.."

Она медленно кивнула. Было время, когда и ей казалось, что жизнь - дерьмо и жить не стоит, пока не появился ОН. Некто, не имеющий ни имени, ни тела, ни судьбы. Нет, он был человеком, но в ее плоскости создания образов, он всегда перетекал из системы бытия в подсистему сознания. Там они, не зависимо от удаленности и отсутствия лиц и тел, могли быть вместе. Два подгнивших изнутри, больных и усталых дерева...

Он тоже знал, ЧТО такое Лабиринт и ЧТО он творит с людьми. И, хотя ОН так и не смог до конца понять ее войну и вникнуть в ее "Я", у нее все равно не было никого дороже ЕГО. Иногда она говорила с НИМ по утрам, перед тем как выйти из дома, и это было спасением. Она шла, было еще темно и тихо-тихо. Оранжевый свет от фонарей отражался от снега и создавал иллюзию хорошей освещенности. Она видела, что окна домов темны и на улице ни души, и это вызывало в ней ощущение необычайного покоя. Она шла по снегу, по которому до нее еще никто не ходил, и вела ЕГО за собой. Она была рядом с НИМ всегда, но подходила совсем близко только пока ОН спал. Может быть, поэтому ОН никогда не мог заметить ее присутствия...

Внезапно все переменилось. Из всех утренних птиц ей стало слышно только воронье. На своем пути она видела их целыми полчищами. Они сидят темными взъерошенными пятнами на всех черных скелетах деревьев, и их крик преследовал ее даже в помещениях. Отвратительные твари... Она боялась их, но приказывала себе не смотреть в их сторону.

Она знала, что это было первое пророчество ЕГО гибели.

Это убивало и ее, потому что ОН был единственным существом, которому она поверила. Поверила, когда ОН сказал, что всегда будет с ней, пока ей будет нужно. А ей было очень нужно. То, что происходило на этих километрах между ними, было выше ее понимания, но в любом случае, она знала наверняка, это было чище всего, чище самого белого небесного света. Это было самое лучшее, самое хорошее, что случилось с ней за всю жизнь. И, наверно, она была очень плохим человеком, раз любила ЕГО сильнее, чем бога... Она всегда впускала ЕГО в свой разрушенный до основания храм. Они вместе были гарантией друг другу, что завтра, они не воткнут себе в вену иглу и не прыгнут с крыши.

А теперь... Малыш сломался. И к ней вернулся страх... За НЕГО. За себя. Она так и не смогла понять, что же произошло. Может быть, ОН все же пытался восстановить свою тягу к жизни, злость и азарт, сожранные Лабиринтом, но у него просто не хватило нервов... Она не знала. Никто не знал.

... Балконная дверь со звоном распахнулась, и ей стало холодно. Под курткой у нее ничего не было, кроме тонкой майки, под джинсами - голые ноги. Обнаженные озябшие щиколотки торчали из ботинок, - закатанные джинсы были слишком коротки, чтобы их закрыть, - а сами ботинки казались не по размеру большими и тяжелыми на голых ступнях.

К звуку работающего лифта прибавилось завывание ветра на балконах блоков. У нее больше не было сил спасаться от холода, предпринимать что-то - вставать и закрывать грязную ржавую створку или кутаться в своей куртке, согревая руки неровным дыханием. И она тихо заплакала, так, что никто бы даже и не заметил - только, может быть, обратил бы внимание, как осунулось ее лицо.

Она не спасла ЕГО. Малыш сломался. Она не успела... не успела. А ОН так и не понял, ЧТО ОН для нее значил. Так и не понял, что в ее разбитом, разворованном храме кроме него больше никого не осталось. А она... Она никогда не видела ЕГО таким усталым, как в эти последние дни. ОН всегда был одинок, но горд, не подпускал ее так близко к своей боли, зато пил из ее боли сполна.

Теперь ЕГО нет.

Она превратилась в марионетку, не очень ладно скроенную куклу, у которой суставы сцеплены колечками, которые не фиксируются. Пока ее держишь за ниточки, кажется, что она стоит и стоит прочно. Но стоит отпустить, она превратиться в горсть ненужных деревяшек. ОН был последней ниточкой. Там, где она теперь сидела, было так холодно - и внутри, и снаружи, у всех дома и в телах. И тела уже были не тела, - а заледеневшие обломки фонарей... Бесконечные стены сжали ее и повели за собой, и уже никто не смог бы сказать наверняка, была ли она в тот момент нормальной, или обезумела от горя... Ей всегда говорили, что она сильная. "Давай, ты же умная, сил хватит, как-нибудь выкрутишься..." - вот так твердили ей внимательные глаза врачей и тех, кого прогнала... Но она устала выкручиваться, и было сказано ею: "Если малыш сломается, сломаюсь и я. Если сломается ОН, сломаюсь и я... Сломаюсь и я..."

Она взглянула снова на плитку асфальта внизу. Кажется, до нее с трудом доходило, что с ней твориться. Просто ей было очень холодно, легкие сводило от сдерживаемых слез, которых все равно было недостаточно, чтобы ОН оказался здесь, к тому же она не знала, к какому богу ей взывать, потому что вера умерла. Она чувствовала копошение и пульсацию легочных пузырьков, которые уже собирались вырваться наружу через глотку, выдрать с корнем бронхи вперемежку с кровью и плеврой и ползти на любой знак утешения. Она просто хотела помочь им выбраться наружу, разбив грудь о плитку асфальта, чтобы стало легче.

Она не заслуживала прощения, - в ней ютились только злоба, ненависть и боль. И внезапно ей вспомнились строки не то молитвы, не то просто крика несчастного существа, прочитанные давным-давно в христианской литературе, еще до того, как в ее жизни появился Лабиринт:

"Что такого я сделала?

Я никого не убила, не уничтожила, хотя могла бы - в порыве ярости или обезумев от страха...

... Я говорю себе, - что за чушь вечно стараться стать лучше!..

... Я не терзала человеческой плоти, но терзала чужие души жестокими словами...

... Я старалась быть бесчувственной... к собственной боли...

... "Но" я не стану отрицать ее "боль" - уж слишком велика будет потеря...

... Я - боль, я теряю себя, я не заслуживаю любви, я - просто дрянь. Кто захочет остаться со мной? Была бы моя воля, я бы и сама себя бросила, и тогда мне стало бы легче...

... От нее "боли" не освободит никакой благородный поступок, никакой низкий поступок не заглушит во мне этого чувства...

... Скажи мне, наконец: "Ты заслужила худшего, ты - действительно отвратительна..."

Было ли это приемлемо к ней? Маленькая девочка со злым лицом в радужном сиянии. И теперь уже, как она ни пыталась отвернуться, взгляд ее притягивал путь от балкона вниз. Нет, это ей показалось, что перила неприступны, - не обязательно ведь перекидывать через них ноги...

Она взялась озябшими пальцами за бетон, покрытый ледяной коркой, оперлась об него грудью, нагнулась. Голова была тяжелее всего тела, и ей больше не пришлось ничего делать...

Там, внизу, кипел и орал на сто, вроде бы женских, но совершенно не человеческих голосов, Второй Круг. Лабиринт всегда делился с ним своими жертвами, потому что граница между Кругами хрупка и преодолима при помощи одного только небьющегося сердца.

Второй Круг всегда был здесь. Он стоял за спиной и твердил постоянно злым шепотом, чтобы не услышали другие люди: "Сегодня - хороший день, чтобы тебе сдохнуть... Сука..."

 

К О Н Е Ц

 

© - Кайя at 20.07.1998.
Размещено на сайте с разрешения автора.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Реклама

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+