Мертвец

Шел мертвец по черному лесу, спотыкался о корни. Видел он этих окаменевших змиев, жадные щупальца деревьев, но не помнил, что нужно просто переступать через их извивающиеся тела. Падал он на черные листья, которые пыталась, но не могла принять земля, изнывающая от тяжкой болезни. Прилип такой лист к щеке его, словно пиявка, но не нашел ни капли горячей крови.

День прогонял ночь, ночь пожирала день, а мертвец все брел по узкой лесной тропе, временами поднимая голову к небу, чтобы спросить: "Где ты, моя любимая?". "Где ты, моя любимая?" - передразнивала его тощая ворона, тоже мертвая наполовину. Скакала она по черным веткам в поисках поживы, обтрясала пахнущую гнилью росу и не понимала, куда это подевались жемчужины птичьих яиц в уютных гнездах.

Видел мертвец ворону, и не помнил, что это за потрепанное существо, которое глядит на него парой волчьих ягод. Однако, он не был в обиде, когда дождь мутных, как его детство, капель обрушивался сверху. Капли оставляли мокрые следы на его бледном лице, но он не поднял руки, чтобы стереть их.

Солнце украдкой слизывало эту распадавшуюся влагу, а мертвец смотрел на небесный круг, не понимая, зачем он висит там, среди облаков, похожих на лебединые перья. "Где ты, моя ненаглядная?" - шептали землистые губы. "Где ты, моя ненаглядная?" - скрипели пораженные проказой деревья, что познали когда-то гнев творца-неудачника.

Вышел мертвец на опушку и понял, что та, которую мучительно ищет он, только что была здесь. Это она плела венки, не срывая цветов, и бросала, потому что последний цветок был хорош и так. Это она пила из ручья и уронила туда яшмовые бусы, которые рассыпались, затерявшись среди гальки, а старая ива по локоть опустила в воду свои зеленые руки, чтобы собрать изворотливые бусинки и нанизать вновь.

Это она подарила солнечным лучам тепло своих ладоней, потому что была слишком бедна, чтобы все его держать при себе. Услышал мертвец странный звук, похожий на колокольчик, и не мог вспомнить, бывало ли с ним такое раньше. "Птицы заливаются, - шепнул ветер. Рассыпают серебро ее голоса"...

"Где ты, моя долгожданная?" - повторил мертвец и побрел по следам ее, в надежде догнать ускользающее время. Шел он мимо полей, куда бросала она смешливые зерна, бессмертные, как слова мудреца, и мельницы махали ему вслед, удивляясь про себя, что же это понадобилось мертвецу на земле. Проходил он зеленые рощицы, где листья играли тенями ее шагов, но они пугались и сразу бросали свои танцы, чтобы начать их вновь, когда он исчезал за поворотом.

Вечер уже пронесся бесшумно по горячим дорогам на своем свирепом мохнатом скакуне, когда вошел мертвец в маленький городок. Двери в таверну были распахнуты, и увидел он людей с разгоряченными красными лицами. Громко смеялись они чему-то и жадно глотали кислое вино, кидая кости под стол, где подбирал их черный пес с перебитой лапой. Долго-долго стоял мертвец, вспоминая, что же делают эти странные люди в обшарпанном домике, похожем на старую жабу, пока не окликнули его.

- Эй, оборванец, проваливай отсюда, а то ты своей бледной рожей мне всех посетителей распугаешь. Ты небось еще и больной...

В дверях стояла хозяйка заведения в грязном чепце, вытирая руки о передник. Была она похожа на булку, уже тронутую плесенью, и мертвец пожалел ее, не стал говорить правду. Та, которую любил он, обронила искру на просевшую крышу, и вспыхнет скоро таверна погребальным костром для не в меру упившейся хозяйки.

- Мертвым не страшны болезни, - только ответил он.

- Ну тогда и подавно катись отсюда. Деньги у тебя епископ забрал, плащ воры могильные прихватили. Иди, давай, вон там церковь стоит, может, кто помолится за душу твою грешную.

- С чего же ты решила, женщина, что грешник я?

- А с того, что праведники тихо в земле спят, а по дорогам ночным только разбойники окаянные шатаются... Иди, иди отсюда...

И побрел мертвец дальше, пытаясь прогнать от себя страшное видение таверны в огне, но знал он, что все так должно и быть, ибо еще никто не превзошел его возлюбленную в жестокости и в милосердии. Хозяйка даже не проснется. Будет огонь шептать ей свою всепожирающую колыбельную, а душа ее поднимется ввысь, чтобы, наконец, узнать, что райские кущи - это миф.

Миновал мертвец городское кладбище, и никак не мог вспомнить, зачем поставили на землю эти замшелые камни - они же давят ей на грудь... И здесь побывала та, которая смеется цветами, потому что за оградой было пусто.

Всех увела она с этого места скорби, неизвестно зачем устроенного людьми. Белый шиповник заполонит его, укроет стыдливые щеки могильных плит. "Как ты справедлива, любимая" - прошептал мертвец, и сверчок свистнул ему в ответ.

Зашел он в церковь и увидел - она забыла пучок молодых колосьев на скамье, а где-то под сводами прятались ее голубиные вздохи. Священник поднялся с колен от алтаря. Он не испугался и даже не удивился, когда попросил мертвец его благословения.

- Благословен будь, сыне, во имя Господа! Пусть закончится твой земной путь с миром. Очнись и увидишь - она ждет тебя!

Молча склонил голову мертвец. Приляжет отдохнуть священник на свежескошенную траву, и услышит, как напевает кудрявая девочка, которая несет ему молоко. Но не она подаст ему чашу, а та, что плачет яблоневой смолой. Хотел мертвец поведать ему об этом, но вдруг понял, что он и так уже все знает. Слишком частым гостем была она в его церкви, не гостем даже, а полновластным хозяином. Она ничего не имела против деревянной фигуры Христа, потемневшей от времени - на ее плечах замечательно обосновались воробьи, а у священника рука не поднималась разорить гнездо. Так и селились болтливые непоседливые пичуги год за годом. Разрастется городок, люди построят новый каменный собор, и церковный служка, морщась и чихая, вынесет деревянную фигуру во двор, чтобы предать ее огню, а воробьи переберутся на яблоню, пока такую тонкую и стройную...

- Где ты, моя любимая? - протянул мертвец и двинулся дальше, оставив позади призрак вспыхнувшего гнезда.

Ноги его месили грязь и кровь, что лилась и лилась на эту землю, собиралась в алые лужицы, и не разобрать было, где она своя, а где вражья. Здесь рождались в крови и умирали, захлебываясь ею. Она текла по лезвиям мечей и мрамору алтаря, ее источали образа и боевые знамена, и липкими были руки палача, как и роскошное одеяние кардинала.

И никак не мог понять мертвец, почему не видят люди, что стоит их городишко на костях, почему не чувствуют тяжелого запаха. Но так и не вспомнил он, как зовется великий страх людской...

- Где ты, моя ясноглазая?

- Девочку ищем? Какую тебе - черненькую или рыженькую? - у крайнего дома стоял цыган с посеченным оспой лицом. Он прислонился к стене, как уродливая горгулья, взирающая презрительно на белый свет ястребиными глазами.

Долго молчал мертвец. Какие же у нее волосы? Черные, как ночное небо... Рыжие, как осеннее солнце... Светлые, как спелое зерно...

- Ты немой что ли? Или все равно? Смотри, не пожалеешь - кожа у них бархатная, как у настоящих леди, руки нежные, а губки...

- Не кради серую кобылу с огненными глазами, - глухо процедил мертвец.

- Ч...чего? - цыган вдруг побледнел и стал похож на пойманного хорька.

- Не кради серую кобылу. Это смерть твоя! - повторил мертвец. У него в ушах звенело от криков. Выжгут цыгану глаза каленым железом и бросят на потеху свирепым охотничьим псам, которым все равно - человек ли, зверь... Льется, капает кровь на землю, смеются огненные глаза. Веселее танцуй, паяц, а то Господу на небесах скучно!

- Откуда тебе знать, где смерть моя? Ты свою-то видел?

"Мама, мама, где ты? Пить дай...". Но не мать, а та, другая, имени которой он не помнил, поила его своими слезами. Она ушла от него с предсмертным хрипом коня и вернулась, когда все было уже кончено.

- Я видел, как умирают за храм...

Но он стоял один на городской улочке. Закладывало уши от криков и смеха, так похожего на лошадиное ржанье. Прыгали псы, как захмелевшие акробаты. Пой, птичка, пой, весели преисподнюю своими трелями!

Шел мертвец всю ночь и удивлялся, как неутомима она. Каждому новому листочку оставила она свой поцелуй, кинула горсть прозрачных бусин в паучьи хоромы, приняла роды у волчицы. У края дороги сидела лягушка, явно гордясь своей шитой бисером кожицей. Она проводила необычного путника взглядом и прыгнула в траву, чтобы рассказать подругам диво дивное, как шел мертвец за солнцем.

- Как юна ты, моя светозарная!

- И как стара, словно радужный мост...

Повернул мертвец голову и увидел, что нагнал менестреля, который полжизни провел в дороге, потому что был оруженосцем у ветра, и возлюбленным той, что носит плащ из небесных лоскутков. И не почувствовал мертвец ревности, ибо уже давно простил ей все.

Впервые было сокрыто от него то, что стояло дальше по течению времени, и радость наполнила его сердце, и боль вернулась вместе с нею. Глухо заныла грудь, и раскаленным клыком шевельнулся наконечник стрелы, подарок нечестивого короля.

"Мама, мама, где ты? Здесь темно, я хочу домой. Выведи меня, мама, лес вокруг, он мертвый... Ветки черные, листья черные, как ладони повешенных, тишь вокруг!".

"А ты спи, мой мальчик, спи... Ты проснешься и вновь увидишь солнце. Только быстро беги, а то не догонишь невесту свою...".

Лошади храпели, прядая ушами, а они напряженно всматривались в обманчивую паутину листьев, ожидая атаки, которой не последовало. Страх был так велик, что просто расстреляли их из арбалетов, и никто не стал хоронить воинов преступного ордена, которые смеялись над усилиями святой церкви удержать свою паству от дьявольских соблазнов.

И скатывалась кровь на примятую траву, прожигая ее насквозь, а чертополох звенел, как церковные колокола. Играй, играй, невидимый звонарь, свою отходную по славному ордену, а то что-то заспались в Риме, разжирели...

"Не плачь, мама! Я стану великим воином, и люди будут почтительно склоняться перед тобой...".

"Не воином ты станешь, а колдуном проклятым, как все они! Сатане продашься и будешь невинные души губить. Не дай мне, боже, дожить до такого позора!". Но никто не услышал ее отчаянных молитв.

Не удивился он, когда увидел вокруг черный лес своих детских снов, потому что уже знал, что нет ни беззаботных райских садов, ни пылающих рек ада. И восстал мертвый, будто живой, ибо тосковал по любимой своей... Но все же спросил он менестреля, вечно хмельного, как перекатиполе:

- Что стало с братьями моими?

- Твои братья теперь далеко отсюда. Всходя на костер, магистр проклял короля и род его до последнего колена... Но не о том хотел ты знать. Ведь ты идешь уже много дней и не можешь соединиться с ней, чтобы обрести покой. Кажется тебе, что вот-вот нагонишь, но она ускользает снова...

- Я готов идти вечность!

- Зачем? Скажи лучше, что будет, когда вы встретитесь?

- Он поцелует меня, и мы больше не расстанемся. Моя кровь побежит в ее жилах, плоть моя станет плотью ее детей, а дух мой понесет по свету песни о том, как ушел великий магистр, не выдав ее тайн, и тысячи колесниц подхватят мое дыхание, и сердце мое будет биться в такт грохоту копыт.

- Но ты даже не помнишь ее имени!

Небо окрасилось в красный цвет, и мертвец опустил глаза, видя ее смущение. Медленно поднимался багровый диск, непутевое дитя любви и ненависти, одевая все в алые шелка, на которых не было крови. Взъерошенная ворона опустилась на ветку, с изумлением оглядывая свой новый наряд. И тут мертвец вспомнил - солнце... Первые лучи согрели его, рассевая туман.

Принял мертвец нежный поцелуй возлюбленной своей и улыбнулся, как тогда, в далеком детстве.

- Она всегда была рядом с тобой. Назови имя - и путь будет завершен.

Посмотрел он в лицо той, что ждала его без страха и сомнения, весело подмигнул разбойнице-вороне, которая так и не нашла своих жемчужин.

- Имя ей - жизнь, - расхохоталась она хлопаньем птичьих крыльев, и тут мертвец рассыпался прахом...

 

К О Н Е Ц

 

© - Silentium Aye (silentium_aye[at]mail[dot]ru).
Размещено на сайте с разрешения автора.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Реклама

Рейтинг@Mail.ru

 

© Dominus & Co. at XXXIII-XLXIII A.S.
 18+